Сергей Синякин
Обратная сторона добра: повести.
Волгоград: Издательство «ПринТерра-Дизайн», 2005. — 408 с.
(Фантастический проект).
Содержание:
И поверг ангел серп – с.3-142
Монах на краю земли – с.143-204
Феникс – с.205-280
Ловля рыбы в реке лета: Альтернативное повествование – с.281-407.
1.13 — created by Mezinskiy
Лесом пахло.
Лесом и дождем.
Сиротин постоял на крыльце, докуривая сигарету. Было уже темно, но в небесах бродили странные всполохи, словно где-то за низко нависающими тучами жгли огромный костер.
Снова заморосил мелкий пронизывающий дождь.
Сиротин торопливо погасил сигарету и шагнул в дом. Сенцы встретили его теплом жилья.
Он нащупал дверь в комнату и вошел.
Мальчишки, составив на полу табуретки, играли в пассажирский поезд. Володька был за проводника, а Сашка изображал из себя важного пассажира, он постоянно интересовался, когда поезд придет в Москву.
Жена что-то шила, сидя за столом.
Она только подняла на мужа взгляд и вновь уткнулась в свое рукоделие.
— Зарево какое, — сказал Сиротин. — Быть грозе.
— Можно подумать, мало лило, — пробормотала от стола жена.
Сиротин посидел немного, рассеянно полистал книгу. Читать не хотелось. Он подошел к телевизору и взял программку. Как на грех, и по телевизору ничего интересного не было.
— Почта сегодня была? — громко поинтересовался Сиротин у жены.
— А ты что, писем ждешь? — удивилась та невнятно, она склонилась над выкройкой, и в зубах у нее был зажат карандаш.
— Да журнал должен был прийти, — с досадой сказал Сиротин.
— Не было сегодня никакого журнала, — вытащив карандаш изо рта, сказала жена.
За окнами громыхнуло. И здорово громыхнуло — снаряды на фронте, наверное, тише рвались.
— Ты бы дрова рубероидом накрыл, — сказала жена. — Замочит ведь, а еще полмесяца топить, не меньше.
Сиротин посидел немного, не испытывая желания мокнуть под дождем, но потом рассудил, что жена все-таки права.
Накинув старенький плащ, он вышел в сенцы.
Дождь прекратился, только слышно было, как по водостоку журчит вода, с плеском падая в бочку.
Сиротин вышел на улицу.
Небо было в обложных тучах. Темные, с редкими извилистыми и более светлыми прожилками, тучи прижимали к земле. Обычно, когда начинается гроза, становится легче дышать. Сейчас этого ощущения не было. Навалившись на поселок, тучи выдавливали с его улиц воздух.
Сиротин торопливо накрыл поленницу кусками рубероида, придавил его от ветра кирпичами и совсем уже собрался вернуться в дом, когда легкие движения в небесах привлекли его внимание.
Тучи словно были подсвечены невидимой луной, они были серо-черными с мутными молочными разводами и чем-то походили на потрескавшуюся от сухости землю. Сейчас в этих молочных местах тучи расходились, но светлее от этого не становилось. Более того, прямо в зените что-то непонятно рябило, потом эта рябь обратилась в правильные темные клетки, клетки эти посыпались вниз и стали похожи на осыпающуюся рыбью чешую, только чешуя казалась всегда безопасной, а от этого опадания черных клеток веяло неведомой угрозой.
Сиротин ощутил, как его захватывает волна паники, но даже побежать он не успел, не то что вбежать в дом, захлопнув за собой двери. Черные клетки закружились в жутком стремительном водовороте.
Медленно они наливались неотвратимой краснотой.
Сиротин с ужасом смотрел, как красно-черный вихрь спускается на поселок, но что-либо предпринять он уже не успел, так и стоял, завороженно глядя, как центр поселка превращается в пылающий ад. Спустя несколько мгновений завитки губительного пламени коснулись и его дома...
Стиг Юханссон и его подруга Гизетта возвращались домой с дискотеки.
Сегодняшняя дискотека Юханссону не понравилась, потому что Гизетта слишком уж вертела хвостом перед городскими пижонами. Дело чуть не закончилось дракой, слава Богу, что сам Стиг был нехилого телосложения и вполне мог за себя постоять. Порубили бы эти дохляки лес в бригаде Бреннера, быть может, тогда и у них бы на руках были мышцы, а не пакеты, наполненные скисшимся молоком!
Тем не менее Стиг на Гизетту был зол, и девушка это чувствовала, поэтому пыталась разговорить приятеля, только ее безмятежный щебет еще больше раздражал парня. Нельзя было вести себя как ни в чем не бывало! Стравить парней, чтобы они из-за тебя передрались, а потом идти и делать вид, что ничего особенного не произошло? Порядочные девушки так не поступают. Стиг недовольно сопел, поглядывая на подругу, и думал, что напрасно он решил жениться на ней. С такими решениями торопиться никогда нельзя. Ты думаешь, что все уже знаешь о своей избраннице, но всего один ее поступок — и ты понимаешь, что ничего не знаешь о ней, как, впрочем, и обо всем женском роде.
Гизетта висла на руке Стига, прижимаясь к ней мягкой грудью, соски которой Стиг чувствовал даже под грубой майкой, она говорила Юханссону разные утешительные слова, а он шел рядом и думал, что отец был прав и в таком важном вопросе, как брак, торопиться не стоит. Поспешишь — и через некоторое время ты уже станешь похожим на северного лапландского оленя. Или на лося, которому трудно носить свои тяжелые рога. Ветреная жена всегда к беспутству
— Стиг! — капризным голосом сказала Гизетта. — Перестань дуться! Я же ничего особенного не сделала!
Юханссон вздохнул.
Нет, он решительно не мог сердиться на Гизетту.
Некоторое время они стояли обнявшись.
Небо было звездным, над головой выгнулся ковш Большой Медведицы, ближе к северу повисла Кассиопея, но Стигу Юханссону было не до звездных красот. Станет ли разглядывать звездное небо молодой здоровый парень, к которому жмется такая девушка, как Гизетта? Конечно же он найдет себе более достойное занятие.
— Ты не сердишься? — промурлыкала девушка. — Честное слово, Стиг, я не хотела. Кто же мог подумать, что эти дураки все воспримут всерьез?
Она потянулась к губам Юханссона, но парень не успел ей ответить.
— Ой, Стиг! — воскликнула Гизетта. — Что это? Смотри, как красиво!
Над Беле, высвещая ночные дома, кружился серебряный вихрь.
Небо над городком оставалось по-прежнему звездным, и оттого казалось, что вихрь рождается ниоткуда. Медленно кружась в завораживающем хороводе, небольшие серебряные квадратики падали на город, образуя над домами светящийся купол.
— Красиво, — повторила Гизетта, тесно прижимаясь к парню.
И в это время красота закончилась и начался ужас. Стиг увидел, как вспыхивают дома. Выбрасывающие листья деревья никак не могли гореть, но они горели, горели восковыми церковными свечами. Зарево горящего города поднималось все выше, оно уже затмевало серебряный водоворот, продолжавший вращаться над участком земли, где только что располагался город, насчитывавший двести тысяч жителей.
Стиг и Гизетта, вцепившись друг в друга руками, оцепенело смотрели на этот кошмар.
— Стиг, — сказала девушка. — Мне страшно!
Темное небо над городом заколыхалось, словно в высоте разом взмахнули крыльями сотни драконов, закончивших свое разрушительное дело.
Легкий порыв ветра жарко дохнул в потрясенные лица влюбленных.
Вахта уже заканчивалась.
Ральф Обрильер, француз канадского происхождения, второй помощник капитана на сухогрузе «Морской кентавр», уже представлял себе, как зайдет в свою каюту, примет душ и завалится спать. Все-таки выдерживать по двенадцать часов ему было уже трудновато. Возраст давал о себе знать. Возраст... Это то, что надо было не замечать. Как и не обращать внимания на недомогания.
В его возрасте уже довольно трудновато найти себе другую работу. Обрильеру было сорок шесть лет, и двадцать шесть из них он провел на кораблях, что называется, от простого матроса дошел до помощника капитана. Незвездная, но вполне достойная карьера.
Ральф Обрильер ждал окончания смены, радуясь спокойному морю.
Вести корабль в шторм значительно труднее, даже несмотря на то что сейчас морякам на помощь пришли различные штучки вроде электронного навигационного оборудования
Море было спокойным, хотя над ним и нависали темные кучевые облака, скрывающие за собой звезды. Впрочем, две звезды — сигнальные огни на мачте — плыли над морем, следуя курсу корабля.
Обрильер зевнул и подумал, не попросить ли матроса принести ему чашечку кофе, ведь до конца вахты было еще более часа, и признаки надвигающейся сонливости могли только помешать.
— Сэр, — сказал матрос. — Там, на море, творится что-то странное.
— Появился «Летучий Голландец»? — хладнокровно спросил Обрильер.
Матрос шутки не принял.
— Сэр, — снова сказал он. — Вам бы все-таки взглянуть на это, сэр.
Судя по обращению, парень не так давно служил в армии, и Ральф Обрильер мог поклясться, что сержант у него был требовательный и въедливый, из тех, кто мать свою заставит на плацу строевым шагом вышагивать.
— Хорошо, — сказал Обрильер, надевая плащ. — Пойдем, посмотрим, что такого необычного ты увидел в этих волнах.
Тогда он еще даже не подозревал, как повезло их сухогрузу. А ему действительно невероятно повезло.
Слева по борту струилась серебряная метель.
Участок туч над этим сиянием напоминал бугристую черную плиту, изрезанную молочно-белыми прожилками. Плита была бесформенной, она незаметно переходила в обычные облака, и Обрильер даже затруднился бы сказать, какого она была размера и какую фигуру своим видом напоминала.
Кружащийся под ней серебряный вихрь, состоящий из множества клеточек, напоминающих конфетную фольгу, расширяющимся вниз конусом опекался на воду. Словно образовывал над водой огромный, достигающий зенита шатер, под которым вода была спокойной, как поверхность зеркала. Нет, это было бы похоже, но только в том случае, если бы вода под серебряным конусом не кипела! В небеса поднимались фонтаны пара от десятков тонн испарившейся воды. Странным образом пар этот удерживался под непонятно откуда возникшим поблескивающим куполом, теперь все это со стороны напоминало огромную перевернутую чашу; наполненную кипящим, но не выливающимся вниз молоком.
— Что это? — пробормотал Обрильер.
— Я хотел узнать это у вас, — сказал матросик и автоматически добавил. — Сэр.
Чудовищное видение пронеслось в полумиле от сухогруза, медленно обгоняя его.
Свечение постепенно гасло. Вскоре от всей жутковатой картины остался лишь фосфоресцирующий кипящий след на воде.
— Кажется, нам повезло, — растерянно сказал помощник капитана. — Было бы жутко, окажись мы под колпаком этой скороварки.
— А что это было? — на этот раз измученный любопытством матросик даже забыл добавить свою привычную приставку.
Ральф Обрильер хмыкнул.
— Как тебя зовут? — снисходительно спросил он.
— Макс Тревельян, сэр! — доложился тот, вытягиваясь, и Обрильер еще раз убедился, что в армии этому матросику служба сладкой не казалась.
— Сколько ты плаваешь?
— Первый год, сэр! — признался матрос.
— А я плаваю двадцать шестой, — признался второй помощник. — И пусть меня черти заберут, если я за эти двадцать шесть лет понял, что собой представляет океан. — Он подумал немного и добавил. — А тем более — небеса!
Камову не спалось.
Как всегда, в такие дни он чувствовал страх.
Он стоял на балконе и курил, не обращая внимания на ворчание жены, которая без него тоже не могла уснуть. Можно было бы заставить ее уснуть, но для этого надо подойти к постели, а бросать сигарету Сергей Петрович не хотел.
Камову было тридцать пять лет, то самое время, когда о человеке можно сказать определенно — сложилась ли его судьба, добился ли он в жизни каких либо успехов. Ничего определенного о своей жизни Камов сказать не мог.
Должность рядового хирурга в травматологическом пункте поликлиники нельзя было назвать крупным жизненным успехом. Остальное было как у всех — семья, квартира, дача у черта на куличках, в меру потрепанная иномарка, которую Камов искренне благодарил за то, что она все-таки ездила,
Это была одна сторона жизни.
Однако была и вторая сторона, о которой Камов ни с кем не разговаривал. Дело было совсем не в каких-то неожиданных способностях, которые Камов в себе открыл. В конце концов, способности к гипнозу случаются у каждою, главное — обнаружить их в себе, а потом развивать. Цыганки этим даром пользуются интуитивно, Камов же, обнаружив у себя этот странный дар, попытался ею научно обосновать. Хорошего из того ничего не вышло. За семь лет занятий он немного узнал о себе, но не более того, дар оставался все таким же необъяснимым.
Впервые Сергей Петрович Камов ощутил эту неожиданную способность на дежурстве. В тот вечер он принимал молодого парня, сломавшею себе руку при падении с дебаркадера. Они были в процедурной, когда в приемной комнате послышались торопливые шаги, невнятные восклицания медсестры Верочки и нетерпеливый хрипловатый голос человека, который просил ее успокоиться.
В процедурную вошел молодой небритый кавказец, чье занятие угадывалось с первою взгляда. Со второго взгляда любой бы убедился в том, что первое впечатление все таки самое правильное. Здесь не стоило смотреть и второй раз — в руке у кавказца поблескивал воронью пистолет, и насколько Камов мог судить по своему небольшому опыту, полученному на военных сборах, пистолетик этот был отнюдь не газовым, а тем более не игрушечным.
— Доктор, — повелительно сказал кавказец. — Бросай этого мудака. Дело есть.
Парень, которому Камов менял перевязку, со страхом смотрел на вошедшею.
Сергей Петрович, не поднимая головы, закончил перевязку, подошел к умывальнику и тщательно вымыл руки. Вытирая пальцы о салфетку, он спросил, не глядя на налетчика:
— Ты адресом не ошибся, генацвале? У нас здесь больница, отделение «Альфа-банка» череп квартал.
— Брат ранен, — сказал кавказец. — Посмотри, что с ним. Живо, я сказал! Чего стоишь? Умрет брат, я здесь всю больницу перестреляю. Храбрый, да?
Камов вышел.
В приемной на стуле со стонами покачивался другой кавказец. Батник его пропитался кровью, но Камов профессионально отмстил, что пуля попала в верхнюю треть предплечья, а следовательно, особой угрозы жизни пациента нет.
Пока он обрабатывал рану, второй кавказец бессмысленно метался рядом с топчаном, на котором стонал брат, и постоянно спрашивал по-грузински:
— Тебе больно, Дато? Потерпи, дорогой! Сейчас врач сделает все, что надо, поедем домой, отлежишься... Бардзуния крепкие, что им какая-то пулька! Потерпи!
Камов грузинский язык немного знал, не зря же он два года служил в одном подразделении с кавказцами, а потом во время кутаисского землетрясения почти год отработал в команде спасателей Министерства чрезвычайных ситуаций.
— Слушай, — тоже по-грузински сказал Камов. — Ты бы не отсвечивал! Сядь, убери пистолет и сиди спокойно. Отвлекаешь.
Сказал и тут же пожалел об этом. Нельзя было показывать знание грузинского языка, если бандит называл свою фамилию и имя брата. Нельзя.
Заканчивал перевязку бандита Камов уже с какой-то обреченностью.
Закончит и встал у окна, глядя на брата раненого бандита.
— Нехорошо, — сказал тот. — Нехорошо, доктор. Лучше бы тебе нашего языка не знать. Сам виноват.
Видно было, что инстинкт самосохранения борется в грузине с чувством благодарности за удаление пули из плеча брата. Тут и гадать не стоило, ясно было, что инстинкт все-таки победит. Волкам несвойственна благодарность, они только рвут, чтобы остаться в живых самим. Камов расслабился. Удивительно, но страха не было.
Было только сожаление о неудачном дежурстве.
А потом на смену сожалению пришло чувство невероятной уверенности в себе. Пришла Сила.
— Убери пистолет! — приказал Камов.
Кавказец неуверенно повиновался. Видно было, что он недоумевает. Сила захлестывала Камова.
— Возьми брата! — сказал Камов.
Кавказец покорно склонился над братом, помог ему встать и, покачиваясь под тяжестью бессильного тела, вывел его в приемную. Медсестра Верочка со страхом смотрела на бандитов. Других людей в приемной не было.
— Слушай меня, — властно сказал Камов по-грузински. — Сейчас вы с братом сядете в машину и поедете в милицию. Там ты сдашь свой пистолет и расскажешь все, что с вами случилось. Ты понял меня?
— Я понял, брат, — с какой-то обреченностью сказал грузин. — Я поеду в милицию, сдам пистолет и скажу, что мы убили Зураба. И Жореса мы тоже застрелили. Я все понял, брат!
Камов и Верочка сидели молча и ждали, когда во дворе травмпункта заработает двигатель машины. Машина отъехала.
Верочка села за стол, уткнула лицо в ладони и зарыдала.
Камов почувствовал, как уходит из него Сила. Он сделал несколько шагов по кабинету. Ноги подламывались. В голове была звенящая пустота.
Через полчаса пришел мужчина с обширным ушибом голеностопа. Оказав ему помощь, Камов почувствовал себя совсем разбитым. Он сел на расшатанный посетителями стул, откинулся на спинку и, молча, слушал, как в процедурной шмыгает носом и всхлипывает медсестра. Успокаивать ее не было сил.
А потом позвонил телефон.
Звонили из милиции. Дежурный рассказал, что двое кавказцев, один из которых был раненый, пришли в милицию, сдали оружие и признались в совершенном двойном убийстве. Еще они сказали, что в милицию их послал доктор из больницы на улице Ангарской. Дежурный хотел знать, действительно ли все обстояло именно так? — Камов подтвердил.
— Это каким же манером вы их сдаться заставили? — восхитился дежурный.
— Так вот получилось, — неопределенно сказал Камов и даже обрадовался, что после благодарностей дежурный у него не стал ничего допытываться, а положил трубку.
Уже ночью, когда Камов и Верочка неудобно лежали на медицинском топчане, отдыхая от воровской любви, Верочка придвинулась и зашептала ему на ухо:
— А как ты это сделал, Камов? Почему они тебя послушались?
— Не знаю, — откровенно сказал он. В то время он и сам не сообразил, что именно с ним происходит. Сказал и почувствовал, как неведомая Сила лениво шевельнулась на самом дне его души.
Только много позже он научился вызывать эту Силу по желанию.
В самом начале он злоупотреблял ею. Например, спокойно внушал контролеру в скоростном трамвае или троллейбусе, что у него проездной билет. Или сыну внушал, что тому необходимо учиться, и не просто учиться, а учиться хорошо. Жене внушал разные глупости, с любопытством наблюдая, что из этого получится. Да мало ли что может придумать человек, ощутивший у себя наличие такого дара?
Однако свобода продолжалась недолго. Постепенно Камов начал замечать, что самочувствие его зависит от поступков. Дар настойчиво гнул свое. Если дар использовался глупо, на мелкие и недостойные поступки, начинала зудеть спина. Однажды Камов воспользовался Силой, чтобы бесплатно взять в магазине бутылку коньяка. Друг у него приехал, а в доме, как на грех, ничего не было выпить. Экспроприация коньяка из магазина прошла удачно, но все закончилось жуткой головной болью, словно Сила мстила ее обладателю за недостойный поступок.
Но это были еще цветики.
Камов совершенствовал свой дар и одновременно менялся сам. Пришло время бессонных ночей. Беспокойство не давало Камову уснуть, оно заставляло его бродить по темной квартире, зажигать свет на кухне и пить чай. В такие минуты Камов чувствовал отчаяние. Он еще не понимал его причин, но постепенно, сопоставляя свои приступы с происходящим в мире, начал приходить в ужас. Землетрясение в Индии обусловило приступ гипертонии, наводнение в Китае отозвалось в Камове жесточайшим расстройством желудка, новый виток лихорадки Эбола в Африке принес ему недельную головную боль, от которой не спасали никакие болеутолители. В иные дни Камова лихорадило, и это значило, что зародившийся в Южной Атлантике тайфун благополучно добирался до берегов Америки.
Возможно, Камов все это выдумывал, только уж больно все совпадало. Разумеется, что своими догадками Сергей Петрович ни с кем не делился. Сегодня ты врач-хирург, уважаемый на работе и любимый дома человек, а только заикнись, что извержение вулкана на острове Суматра заставило тебя хромать целую неделю, ты и опомниться не успеешь, как станешь бесправным обитателем семнадцатой больницы, где все недомогания лечат болезненными уколами серы.
Сейчас, стоя на балконе и глядя в начинающие сереть небеса, Сергей Петрович безуспешно пытался понять причины своего беспокойства. При этом он хорошо сознавал, что уже утром, когда он откроет газету, причины этого беспокойства станут ясны.
В мире опять что-то произошло Но что именно, трудно было понять, — сердце у Камова болело впервые.
В Карелию они добирались самолетом.
Армейский транспортник бережно донес их до Красной Долины, где располагался аэродром ВВС, а от Красной Долины до Рябово было рукой подать. Собственно эти два поселка почти смыкались, и живописная дорога к Рябово шла вдоль обширного озера, чьи берега покрывали высокие стройные сосны.
Худяков ехал в эту командировку без особого желания.
У директора он пытался отговориться серией подготовленных экспериментов, которые пора было ставить. Директор смотрел сквозь него.
— Вы закончили, Андрей Александрович, — сказал он, когда вихрь доводов Худякова стих. — Вот и хорошо. Вы атмосферщик, ваше присутствие в комиссии просто необходимо. Этого требуют соображения государственной безопасности. В конце концов, я так решил. Этого достаточно?
— Недостаточно, — дерзко сказал Худяков. — Если вы решили распоряжаться моим временем...
Директор перебил его взмахом руки.
— Можете не продолжать, — сказал он. — Все ваши отговорки я уже слышал. Но вы все-таки поедете. Подробности того, что там произошло, вы узнаете в дороге.
Господи! Да что там могло произойти, в этом Рябове, которое местные жители из карелов называли не иначе как Куолемаярви? «Дорогое правительство, каждый вечер в лесу близ нашего поселка падают неопознанные летающие объекты, — написал какой-нибудь идиот. Надо, чтобы компетентные специалисты расследовали природу этих объектов. Обломок одного из них прилагаю к своему письму». Попало это куда-то наверх, большой человек решил дать этим сигналам ход, вся все и завертелось. Модно это слало после Ахтубинска. Но там-то случай был нерядовой, а тут окажется, что обломки являются частями метеозондов или геодезических ракет, которые здесь изобильно запускают. Уж на что Петрозаводское чудо по косточкам разобрали, доказали, что инопланетяне к этому никакого отношения не имеют! И все равно находится идиот, который этих публикаций не читал по причине своей малограмотности, а запуск с Плисецкого космодрома по-прежнему воспринимает как необъявленный визит космических атлантов, которых вконец одолела ностальгия по своей прежней Родине.
Машину трясло на карельском бездорожье.
Временная база находилась в полукилометре от поселка Рябово. Высокие деревья скрывали поселок из виду. Еще более Худякова удивила маскировка базы. «Кунги», большие палатки, несколько сборных фанерных домиков — все было запрятано под огромные маскировочные сети, имитирующие листву. На расчищенной просеке располагался автопарк, в нем удивляло наличие нескольких реактивных установок с характерными рамами и необычных бронетранспортеров с круглыми башенками, из которых выглядывали знакомые Худякову стволы мощных лазеров. Еще бы они не были Андрею Александровичу знакомы. Сам ведь их проектировал и разрабатывал.
Подошел армейский полковник, извинился перед учеными за дорогу, словно именно он был виноват в ее рытвинах и ухабах, объявил десяти минутный перерыв, после которого господам ученым надо было явиться во-он в ту палатку, для размещения и получения инструктажа. То, что все взяли в свои руки военные, Худякову не поправилось. Знал он эти режимы секретности, когда гайку из редких сплавов с завода вывозят эшелоном из нескольких пустых вагонов, да еще в строго определенное время, чтобы вражеский спутник над территорией не пролетал. А весь цымус заключался в том, что редкою гайку эту везли на металлолом. На соседнем заводе ее в торжественной и полной секретности обстановке бросали в мартен, где плавился чугун.
Нет, явно здесь, под Рябово, сложилась нездоровая обстановка. Собрали известных ученых и заставили их, как рядовых командированных, сидеть на чемоданах, в ожидании бодрой команды «Подъем!». А главное, и это Худякова злило более всего, никто не торопился объяснить причины, по которым их здесь собрали. Неужели и в самом деле здесь НЛО упал, как это случилось три года назад под Ахтубинском? Ничем иным царивший здесь режим секретности объяснить было невозможно, и Андрей Александрович даже воспрянул духом.
Под Ахтубинском ему побывать не довелось, там был Левин, а вот штучки разные с этого неопознанного объекта в институте исследовали. И витые световоды из изотопа азота, который просто не имел права на существование, и «универсальный сжигатель», который на самом деле до такой степени уплотнял и нагревал воздух в весьма ограниченном пространстве, что этого не выдерживала даже броня Т-92, способная противостоять ядерному взрыву вблизи эпицентра.
Вновь появившийся полковник прервал размышления Худякова.
— Прошу, господа! — сказал полковник, показывая на палатку. — За вещи можете не беспокоиться, за ними присмотрят.
Среди ученых оказалось много лично знакомых Худякову людей, но поговорить с кем-то он так и не успел.
В палатке было довольно прилично. По крайней мере, сидеть на земле никто их не заставил. Заботливые солдатики уже заканчивали установку в палатке пластиковых кресел. Андрей Александрович хмыкнул в усы: и здесь армия была верна себе — все кресла были выкрашены в защитный цвет. Впереди, перед креслами уже стоял на шатких алюминиевых ножках низкий стол, который торопливо накрывали канцелярским зеленым сукном. Не хватало только, чтобы за сидящими поставили бюст президента и развернутое знамя подразделения!
Не успел Андрей Александрович об этом ехидно подумать, как знамя внесли. Правда обошлось без бюста президента.
В боковую дверь палатки вошел кто-то с большими звездами на погонах. Худяков не сразу его узнал, трудно было угадать в огрузневшем заматерелом генерале с мощным лысым черепом и выдающейся вперед челюстью кудрявого подполковника Лямина, с которым Худякову пришлось несколько лет проработать бок о бок при исследовании «аральской линзы». О сотрудничестве этом Худяков сохранил самые приятные воспоминания, потому что Сергей Степанович Лямин был человеком дела, никогда ничего не забывал, и не боялся взять на себя ответственность, а это, как вы сами понимаете, не каждый способен сделать.
Генерал грузно опустился в заботливо подставленное кресло. Вырос человек, усмешливо подумал Худяков, в былые-то времена он сам генералам стулья подставлял.
Генерал оглядел собравшихся, встретился взглядом с Худяковым и кивнул ему. Такими же кивками поприветствовал еще нескольких лично знакомых ему людей, потом бросил на стол несколько листов бумаги, скрепленных канцелярской булавкой, и кашлянул.
Гомон в палатке стих.
— Прошу извинить, что мы вас держали в неведении, — ровным голосом сказал генерал Лямин. — Некоторые из вас вполне справедливо возмущаются, я их понимаю. Но мы вынуждены действовать в обстановке особой секретности.
Он снова оглядел присутствующих, явно смущаясь достал из кармана кителя очки, водрузил их на нос и подтянул к себе листки бумаги.
— Значит, так... Вчера, то есть одиннадцатого апреля, в 22 часа 10 минут над Рябово наблюдалось непонятное свечение. Свечение это было отмечено дежурным персоналом базы ВВС в Красной Долине, постом оповещения в Малышево, наблюдателями с дальнего привода аэродрома ВВС в поселке Ключевом, который расположен на острове Лисьем. В то же время была утеряна связь с бомбардировщиком ИЛ-260, под управлением полковника Зотова, который выполнял оперативно-тактическое задание командования и в полете нес в числе прочего боезапаса две авиабомбы нового типа.
Принятыми мерами розыска бомбардировщик обнаружен не был, но поисковая команда, отправленная в район Рябово, доложила, что поселок перестал существовать. Не уцелело ни единого дома! Разумеется, жители поселка полностью погибли. По крайней мере, проведенными розыскными мероприятиями установить уцелевших жителей не удалось.
— И нас собрали здесь, чтобы мы своими научными заключениями прикрыли просчеты бравого командования? — насмешливо крикнули из задних рядов. — Угробили население своими новейшими бомбами, теперь ищете, за кого бы спрятаться, генерал?
Худяков заметил, как дернулась щека Лямина, и посочувствовал генералу. Сейчас он был назначен крайним, завидовать человеку, оказавшемуся в такой ситуации, было ни к чему. У сильного всегда бессильный виноват. Удивительным было то, что на эту незадачливую роль выбрали Лямина. Но, видимо, его армейскому начальству было виднее.
— Минуточку внимания, — густым ровные басом сказал Лямин. — Упреки потом. С вашего разрешения я продолжу. В шесть часов двадцать пять минут поисковой группой под командованием старшего лейтенанта Корнилова бомбардировщик был обнаружен. Он упал в бухте Ключевской в полутора километрах от берега. Паление на воду смягчило удар. Работающая в районе падения ИЛ-260 группа водолазов полтора часа назад подтвердила, что боезапас цел, в том числе и обе бомбы, которыми мы, по вашему утверждению, угробили жителей поселка Рябово.
— И серийные номера этих бомб, — перебил все тот же задиристый голос, — соответствуют номерам, которые были загружены в бомбардировщик перед вылетом?
— Совершенно верно, — генерал старался держаться спокойным. — Я бы просил не перебивать меня. Сами понимаете, что информацию легче усваивать, если ее не разбивают язвительными репликами. Я бы попросил, чтобы мне дали закончить мое выступление, после этого я охотно выслушаю все ваши вопросы, а по возможности даже постараюсь на них ответить.
Так вот... Сегодня в шведской прессе, это впрочем подхватили почти все газеты мира, у нас мы сумели этого избежать, появились сообщения, что аналогичное свечение наблюдалось над городом Беле. В результате город полностью разрушен, а его жители, скорее всего, погибли. Сейчас там работают спасательные команды, данные радиоперехватов надежды на благоприятный исход не внушают.
Далее... Спутниками засечены переговоры с берегом канадского сухогруза «Морской кентавр». Радиосообщение отправлено в 02 часа 17 минут вторым помощником капитана Ральфом Обрильером. В радиограмме Обрильер сообщает о непонятном волнении на море, сопровождавшемся кипением воды и ее интенсивным свечением. Световое пятно, по утверждению Обрильера, довольно быстро смещалось в сторону Северной Америки, обогнав сухогруз, идущий со скоростью двенадцать узлов в час. Согласно сообщению в районе прохождения объекта, вызывающего свечение, наблюдалась массовая гибель рыбы.
Сегодня мы получили фотографии районов Атлантики, где предположительно проходил неизвестный объект. Скоплений мертвой рыбы мы не обнаружили, но зафиксировано, что именно в этих районах резвится большое количество дельфинов и касаток — факт, который наводит на определенные размышления.
И наконец... — некоторое время генерал Лямин перебирал листки, потом поднял взгляд на сидящих в зале. Худяков внезапно увидел то, что скрывалось за бравым генеральским видом, — у Лямина было измученное лицо и угольно-черные мешки под глазами. — Сегодня получен радиоперехват, что аналогичная ситуация наблюдалась у канадцев. Там закрыт район Пайн-Пойнта. Судя по тому, что туда брошена регулярная канадская армия, а к американцам правительство Канады обратилось с просьбой оказать содействие спасателями, ситуация там развивалась аналогичным образом.
Он бросил бумаги на стол.
— Вот так-то, — сказал он примирительно. — Кто еще будет утверждать, что мы своими двумя бомбами ухитрились не только накрыть Рябово, но и сжечь Беле, Пайн-Пойнт, а заодно переглушить массу рыбы в Атлантике, чтобы накормить бедных и голодных касаток?
Ему никто не ответил.
— По всему вытекает, что мы имеем дело с летающим объектом неизвестного происхождения, который периодически опускается до критических высот, выжигая на земле все живое, — сказал генерал. — А вот что это такое, предстоит ответить нам с вами. Приказано разобраться и доложить.
— Замеры радиации в районе Рябово производились? — поинтересовался доктор Белавин, специалист в теории атомного ядра и внутриядерных процессов.
— Обижаете, Дмитрий Исакович, — сказал Лямин. — Это было сделано еще до того, как мы отправили в Рябово наших ребят. Неужели вы думаете, что мы могли бы бездумно рискнуть жизнями сотни военнослужащих?
— Я ничего не думаю, — с некоторым раздражением сказал Белавин. — Я хочу знать результат!
— Естественный фон, — коротко сказал Лямин. — Радиацией там и не пахнет.
— Не понимаю, — пожевал губами седовласый академик. Фамилии его Худяков не помнил. Он только знал, что этот человек представляет сельскохозяйственную академию имени Тимирязева. Зачем академик оказался в комиссии, Андрей Александрович не понимал. Похоже, что здесь приложил руку Лямин. У него еще с полковничьих чинов была привычка иметь под рукой любой инструмент, чтобы воспользоваться им, буде такая надобность. — Получается, что мы имеем дело с инопланетянами, я так понимаю происходящее?
В задних рядах обидно засмеялись.
Седовласый академик хмуро оглянулся на хихикающих молокососов, обеими руками поправил прическу и желчно сказал:
— У вас, значит, свое мнение, уважаемые? Поделились бы им со всеми. Мы ведь тугодумы, больше привыкли в землю смотреть. Мы ведь если в небо и смотрим, то только когда у бога дождя просим.
— Гипотез измышлять не будем, —: сказал генерал Лямин, явно цитируя кого-то из великих. — Будем строго опираться на факты. А для этого предлагаю вначале побывать в Рябово, пощупать все, как говорится, своими руками.
— Нас повезут? — величественно поинтересовался седовласый академик.
Лямин пожал плечами.
— Куда? — сказал он. — Тут только за лесок выйти. — И, предупреждая особо опасливых, сказал: — Только защиту, я извиняюсь, придется на всякий случай одеть всем.
Натягивая серебристый костюм, Худяков с огорчением думал, что ставший генералом Лямин все-таки изменился. И не в лучшую сторону. Появились замашки большого начальника. Просто у него получалось — разобраться и доложить. Разобраться и доложить. Словно выяснить, почему подразделения зимними портянками, или что у них там сейчас носят вместо портянок, не обеспечили. И кто конкретно был повинен. И сообщить, какие меры к виновному были приняты.
Андрей Александрович заранее представлял, что они в Рябово увидят. И от мыслей об этом его мутило. Поэтому он с некоторой неприязнью посмотрел на молодого физика, весело с прибауточками примеряющего свой костюм. Хоть бы соображал парень, куда их сейчас поведут!
Собственно поселка не было.
От него не осталось даже развалин. Так, немного пепла, который быстро разносился налетающими с разных сторон весенними ветрами.
Но если ничего не осталось от домов, то что могло остаться от людей?
Солдаты в серебристых костюмах напоминали инопланетян, высадившихся на незнакомую и оттого неизвестно чем угрожающую планету.
По указанию редких еще специалистов они собирали в полиэтиленовые пакеты остатки пепла, брали пробы грунта и воздуха, собирали образцы травы. Удивительное дело, но трава уцелела.
Клеменс пытался понять, что же произошло в поселке, если дома и люди исчезли, а неистребимая трава, редкими клочками выбивающаяся из еще мерзлой земли, даже не пострадала. Словно Господь покарал Аврору и его жителей за неведомые, но тяжкие грехи, но не тронул других своих творений. Кое-где над травой вилась какая-то мошкара, и это было тем более удивительно, что сезон для комаров и гнуса еще не наступил. Зима была затяжной, и, хотя весна началась удивительно рано, холод еще не отпускал почву, а неяркое весеннее солнце было слишком нежарко и не могло прогнать мерзлоту прочь. На глубине метра земля все еще была скована льдом, поэтому даже буру подавалась с большим трудом.
Отсутствие развалин и трупов несколько облегчало работу и вместе с тем наполняло души спасателей, которым оказалось некого спасать, мистическим ужасом. Трудно было даже ходить в одиночку или показывать пустоте спину. Казалось, что каждое движение спасателей сторожит неведомое чудовище, которое только ждет случая, чтобы утащить расслабившегося или зазевавшегося.
— Хотел бы я знать, что здесь произошло. — рядом с Клеменсом сел командовавший солдатами капитал Мур. Голос его из-за натянутой маски казался приглушенным.
— Для этого надо было оказаться здесь утром, — метало сказал Клеменс. — Тогда бы ты знал отгадку, да вот беда, тебе было бы некому ее рассказать.
— Может это все-таки русские? — осторожно спросил Мур.
— Если бы такая штука была у русских, они бы не стали тратить ее на маленький и никому не нужный поселок. Шарахнули бы по Вашингтону или в крайнем случае по Форту Нокс, где у нас хранится золотой запас. Пустили бы нас по миру с голой задницей, как мечтал поступить с ними сенатор Стивенс. А тратить такую мощь на захудалый поселок, чтобы сразу же потерять все свои преимущества... Нет, Роджер, это не русские.
— А вдруг это просто предупреждение? — возразил капитан. — Мы ведь тоже в сорок пятом не стали бомбить джапам Токио. Мы просто показали им свою мощь и снесли подчистую два провинциальных города. Может, и русские нас просто запугивают.
Клеменс вздохнул.
— Тогда бы они объявили, что это их рук дело, — объяснил он. — Понимаешь, Роджер, запугивание имеет смысл, если точно известно, кто запугивает, кого запугивает и для чего именно он это делает. Это как в рэкете — имеет ли смысл пугать владельца прачечной, если ему предварительно не объяснят, кому и за что он должен платить деньги? Какие слухи о комиссии?
— Обещают скоро быть, — сообщил капитан.
Сквозь маску были видны его воспаленные глаза.
— Ты бы еще раз проверил местность на радиоактивность. — сказал Мур. — Знаешь, как оно бывает, — ничего нет и вдруг — нате вам! А мне еще тридцати нет. Зачем моим яйцам лишние неприятности?
— Можешь не волноваться. — успокоил его Клеменс. — У меня стоят автоматы, они делают замеры каждый час. Если бы зафонило, давно бы взвыла сирена. Но сирены нет. Это значит, что ты можешь болтать яйцами где угодно, импотенция тебе не грозит.
— Сколько жителей было в городке?
— Около пяти тысяч. — сказал капитан. — В основном лесорубы и сельскохозяйственные рабочие. Край у нас дикий, особых предприятий, где обычно трудятся особо одаренные, нет. Может, потому правительственная комиссия и не торопится. Особенно после того, как мы сообщили, что в поселке не уцелело ни одного дома. Раз людей все равно спасти нельзя, то куда торопиться?
Он заворочался, шурша серебристой негорючей тканью защитного костюма, сипло вздохнул, так, что стало слышно движение клапанов в маске, и спросил:
— А как ты думаешь, Стив? Что здесь все-таки произошло?
— Трудно сказать, — признался Клеменс. — Ты знаешь, Роджер, причин здесь может быть сколько угодно— от нападения инопланетян до выброса горючего газа из недр земли. Представляешь, земля вздохнула, а в это время кто-то закурил или плита у кого-нибудь в доме работала, да мало ли что могло служиться? Зажигание в машине заискрило! И все. Был поселок, в котором жило пять тысяч душ, осталось пять тысяч душ без поселка и тел. Мы можем только гадать.
— Сэр, — к ним подошел рослый военнослужащий в таком же серебристом одеянии. — Вертолеты на подходе, сэр! Вас вызывают на площадку, чтобы вы сразу же ввели всех прилетевших в курс дела.
— Передаете, что я уже иду, — отозвался Мур. — Не хочешь ли пойти со мной, Стив? Сейчас меня окружит столько начальников и яйцеголовых, что не мудрено будет потеряться. Мне кажется, ты быстрее и доступнее объяснишь, что всем предстоит увидеть.
Клеменс поднялся.
— В самом деле, — пробормотал он. — На этом кладбище я себя чувствую не слишком хорошо. У меня постоянное и стойкое ощущение, что здесь за мною следит не один десяток глаз.
И они неторопливо пошли на бывшую окраину поселка, от которой оставалось ровное поле, предназначенное для посадки почтовых и легких транспортных самолетов.
Там, где поле заканчивалось, начинались леса.
Настроение у всех было подавленным.
Никто по командировочному обычаю из чемодана бутылки не достал, хотя сомневаться не стоило, любой из попавших в комиссию что-то припас.
Слишком явственно каждый видел гаревую пропалину между зеленых сосен, и эта черная пропалина совсем недавно — еще вчера! — была поселком, который населяли люди.
После осмотра места, где еще вчера располагался поселок, все занимались своим делом.
А какое дело могло быть в лесу у специалиста по атмосфере? Воздух здесь был чистый, ничего особенного визуально не наблюдалось, а распечатки со спутников наблюдения, заказанные Худяковым, еще не поступили, потому что спутниковую антенну только разворачивали, и вся эта рутинная неразбериха обещала затянуться на два или три часа.
Худяков конфиденциально посидел с генералом Ляминым.
Они встретились так, словно и не прощались. Словно между предыдущей встречей и этой не пролегло долгих восемь лет.
— Такие дела, Андрей, — сказал усталый генерал. — Чувствую, что вляпались мы в какое-то дерьмо. Помяни мое слово, это атака!
— Атака? — поднял брови Худяков.
— Именно, дружище. Идет атака на Землю. Разведка закончилась. Знаешь, я иногда об этом задумывался. Какого черта им сновать у нас, чего они вынюхивали? Не открою тебе военной тайны, но над Северной Америкой они за тридцать лет потеряли одиннадцать аппаратов. Шесть из них потерпели аварии, но пять-то сбито в результате прямых атак! Над Союзом они потеряли восемь кораблей, еще два — когда Россия от остальных республик суверенитет провозгласила, еще один нам из Таджикистана доставили — доблестные пограничники постарались. По агентурным данным Китай разжился на четыре аппарата, на один — Израиль, еще на два — Япония. Два сбито над Африкой, причем один из них, смех да и только, наш комплекс сбил, еще в шестидесятые годы мы его снегурочкам поставили!
Остальные данные не слишком достоверны, но прикинь — тридцать один корабль! А если прессе поверить да с пятидесятых годов все посчитать, ведь цифры потерь к сотне приблизятся! Это, Андрей Александрович, не исследовательские миссии выполнялись, разведка шла полным ходом, на потери внимания никто не обращал. И вот они свою разведку закончили. Что дальше? А дальше — вторжение. Это пробные вылеты, ты представь, что будет, когда они к массированным налетам перейдут!
Генерал махнул рукой,
— А меня наверх дергают, — недовольно сказал он. Каждый час кто-то из президентской команды на связь выходит, не поймешь, кто у них за программу отвечает, а кто по-обывательски любопытствует. Я им говорю — определитесь, граждане начальники, мы ведь под двумя нулями работаем, меня же потом за утечку информации раком поставят. Обижаются: ты, Лямин, нас что же, за шпионов считаешь? Да мы Родине служим не щадя здоровья и тушек! Ну, я приловчился, теперь их всех в Совбез посылаю, пусть они у Галкина интересуются. — Генерал помотал головой и раздраженно закончил. — В Совбез — это еще по-божески, моя воля, я бы их всех послал, так послал, они бы обратной дороги не нашли!
А теперь мне страшно. Если это вторжение, что мы им можем противопоставить? У американцев худо-бедно зонтик наполовину скроен, а у нас «Космосы» перестали запускать, шесть рентгеновских лазеров на боевых орбитах осталось!
Если они поселки походя жгут, то что же дальше будет? Доложил соображения в Генеральный штаб, там сидят пердуны, еще чеченскими орденами звенят, они ведь в положение дел не въезжают, им разговоры о технической оснащенности как нож у горла. Только заикнись, мямлят, что правительство денег не выделяет, садятся перед тобой с калькуляторами, куда там торговым бухгалтерам!
Лямин прошелся по комнате. Он занимал фанерный домик со всеми удобствами, в два других, к неудовольствию военных чинов, поселили ученых, из тех кто постарше, молодым, в том числе и Худякову, пришлось обживать пятидесятиместную палатку, где военные никелированные кровати, взятые невесть с какого склада НЗ, были установлены в два яруса, и тут надо было только молиться, чтобы спящий наверху коллега энурезом не страдал!
Повернувшись к Худякову, генерал горячо сказал:
— Знаешь, как я все оборудование под Рябово доставал? Два склада НЗ ограбил, а остальное — хорошо, что я с военпредами на заводах связей не терял, — они мне и притащили. Некоторая техника вообще в единичных экземплярах существует, пришлось и представителей заводов в группу обслуживания включать. Без них ведь на этих приборах никто работать не сможет. Помнишь, о чем мы тогда на острове говорили? Разруха всегда сидит в головах, как физического явления разрухи просто не существует. Надо, чтобы каждый добросовестно делал свое дело. Вот тогда мы будем жить, как другие живут. И что же за это время изменилось? Да ни черта не изменилось, даже кое в чем хуже стало.
В дверь комнаты постучали, и вошел молодой еще капитан.
Капитан покосился на Худякова и доложил Лямину:
— Товарищ генерал, срочная конфиденциальная информация из Генерального штаба.
— Докладывай, — сказал Лямин и, увидев смущенное лицо капитана, недовольно проворчал: — При нем можно. Этот человек, капитан, к таким секретам допущен, что любое сообщение из Генерального штаба детской игрой покажется. Докладывай, что там еще стряслось?
— В районе Д-4 горит тайга, — доложил капитан. — Перед этим отмечено странное свечение. По всем признакам это все тот же самый объект.
Лямин жестом отпустил капитана, тяжело сел на стул и посмотрел мрачно Худякову в глаза.
— Вот так, братец, — сказал он. — Бьют нас наотмашь. И никакого противоядия от этого нет.
— Не знаю, — с сомнением сказал Андрей Александрович. — По-моему, ты, Сережа, телегу вперед коня ставишь. Не факт, что это пришельцы, совсем не факт. Какого черта нм на нас нападать? Если бы это были пришельцы, я думаю, что первоначально какие-нибудь ультиматумы были, требования выдвигались. А так, какой смысл? Слушай, глобус здесь можно найти?
Если надо, пошлю сейчас ком-нибудь в Красную Долину, пусть из школы привезут, — пробурчал Лямин, но внезапно сообразил, что задумал Худяков, и сходу эту задумку одобрил.
— Только зачем же глобус, — сказал он. — У нас все как у больших. Сейчас вызову спецов, они нам с тобой все быстренько на компьютере смоделируют. Мм и без глобуса обойдемся!
— На глобусе выйдет нагляднее, — сказал Андрей Александрович.
Лямин вызвал адъютанта и дал ему соответствующие распоряжения.
— Хорошо быть генералом, — иронично позавидовал Худяков. — Всегда найдется, кому сбегать и принести, стульчик под задницу подставить...
Генерал вздохнул.
— Хорошо-то хорошо, — нарочито окая, сказал он. — Только я бы, будь моя воля, лучше бы в полковниках отсиделся. Чем меньше звезды, тем меньше спрос.
— Кстати о звездах, — спохватился он и выволок из-под кровати чемодан. — У меня тут армянский старший лейтенант завалялся. Выпьем? Все-таки праздник сегодня!
— Какой еще праздник? — Худяков задумался.
— Да День космонавтики, чудак! — напомнил генерал, ловко открывая бутылку и наполняя маленькие позолоченные стопки. — А мы с тобой, хоть и в космос и не летали, к звездам все же имеем самое непосредственное отношение.
Димедрол, наконец, взял свое.
Некоторое время Камов лежал, глядя в белеющий при свете уличного фонаря потолок, и считал баранов. Бараны выходили чинно, попарно, глядя на Камова коричневыми тоскливыми глазами, им самим хотелось спать, поэтому Камов казался им мучителем, бесцельно издевающимся над беззащитными животными.
Постепенно Камов начал проваливаться в колеблющийся полумрак. Бараны начали с веселым блеяньем разбегаться. А Камов уже падал, падал в открывающуюся перед ним бездну, которая одновременно пугала и притягивала.
Бездна не была черной. Она была многоцветной. Оранжевые, красные, голубые, изумрудные жгуты, извиваясь, окружали Камова, плыли вокруг него, овивали его голое тело, смешивались, меняя цвет и очертания. Это не было страшно, скорее эти разноцветные жгуты вызывали чувство восхищения и восторга.
И они давали Силу.
Камов купался в них, с прикосновениями жгутов приходило ощущение всемогущества.
Разноцветные жгуты были нематериальны и вместе с тем осязаемы, они казались Камову живыми существами, которые своими движениями, своей неистовой пляской пытались донести до него что-то важное, но Камов не мог их понять. И тогда приходило сожаление.
Разноцветные жгуты овили его и понесли над землей.
Камов оказался на мрачном каменистом острове. Вокруг были бурые скалы и несвежий снег. Над этим мрачным пейзажем рыхло висели ноздреватые бурые лучи, сквозь рваные просветы туч робко пробивался солнечный свет. Камову было неуютно в этом нежилом мире, он не мог взять в толк, зачем живые жгуты принесли его сюда.
В это время внизу среди нагромождения бесформенных серо-коричневых валунов зажегся цветок костра. Лепестки его дрожали, пытаясь осветить мир.
Костер все разгорался. Из него вырвался яркий луч, устремился в затянутые тучами небеса, пронзил эти тучи, поднимаясь на немыслимую высоту, где среди голубого пространства крутились уже знакомые Камову разноцветные смерчи, которые возникали и таяли, рождались и исчезали, и все это было похоже на растворяющийся в кипятке сахар —длинные нити обрывались, короткие удлинялись, все они смешивались между собой, устремляясь навстречу пришедшему с земли лучу, овивали его, делая мощнее и ярче.
Камов видел, как луч, отразившись от скопления разноцветных жгутов, понесся над землей, касаясь его, и там, где луч касался земли, среди мрачной пустоты песка и глины вставали леса, поднимались, радуя белоснежностью зданий, прекрасные города, растекались озера.
А жгуты снова заплясали вокруг Камова, и он вдруг увидел, что сам превращается в такой же жгут редкостного и пронзительного голубого цвета. Переполненный энергией и желанием жить он помчался в самый центр сплетения разноцветных нитей. Сопровождаемый ими, смешиваясь с их красками, Камов поднимался все выше и выше, туш, где среди черного пространства кипел, косматясь в разные стороны лучами, огненный шар. С приближением к этому жаркому клубку Камова охватывало чувство покоя и удовлетворения, словно он вновь возвращался в уютное материнское лоно.
Проснувшись, Камов долго ощущал тоску и горечь.
Привычная квартира казалась незнакомой и нежилой, где-то по углам ее копошились странные уродливые существа, издававшие непонятные звуки, явно обращаясь к нему, Камову, который еще не был человеком, но перестал быть разноцветным живым лучом.
Осознавать происходящее пришлось очень долго.
— Камов, — сказало существо, приближаясь к нему. — Ты собираешься вставать? На работу ведь опоздаешь!
— Уже встаю, — сказал Камов и поднялся, чтобы вступить в серость безрадостного и ненужного дня.
Бреясь в ванной комнате, он разглядывал свое незнакомое лицо, вспоминал свои странные сны, и все казалось ему, что вот-вот, еще небольшое усилие — и он постигнет истину.
Чужой!
Он был чужим здесь.
Чужим?
Он даже перестал бриться. «Глупости. Я помню своих родителей. Я помню детство. У меня есть жена и двое детей. Вот так, наверное, и сходят с ума. Потом я начну воображать себя инопланетянином. Потом начну кричать об этом на каждом углу. Меня упрячут в сумасшедший дом, и вся эта история с обретением Силы придет к своему логическому завершению».
Трясясь в троллейбусе по дороге на работу, Камов пытался анализировать свой сон, но это было все равно, как если бы он попытался оценивать работу художника-абстракциониста. В любой такой работе Камов видел только нагромождения цветовых пятен, не более того. Правда тут надо было честно признаться, иное случайное смешение цветов и оттенков на холсте выглядело очень удачно и будоражило воображение.
Стив Клеменс среди такого количества знаменитостей чувствовал себя неловко.
Надо сказать, что собрались в лагере профессионалы — времени зря не тратили, уже через полчаса вертолеты с образцами, которые собрали военные, поднялись в воздух. Одни ушел в Мак-Грат, где развернулась армейская полевая лаборатория, впрочем, технически оснащенная так, что многие университеты могли только позавидовать ее оборудованию. Второй вертолет ушел в Анкоридж, где уже образцы ждал самолет, чтобы доставить их в центр химической промышленности Денвер и дальше в Нью-Йорк и Беркли, где их ожидали профессионалы высочайшего класса, способные выжать из пепла или куска земли все тайны, которые они могли сохранить.
На выгоревшей пустоши, где некогда располагался поселок, серебрились многочисленные защитные костюмы: одна группа замеряла по точкам атмосферное давление и брала дополнительные пробы воздуха, другие, пользуясь портативной буровой, делали скважины и проводили замеры магнитного поля земли на разных глубинах. Следующая группа, вооружившись приборами радиационной и химической разведки, вела планомерную проверку местности. Потрескивали наушники дозиметров, попискивали, мигая зелеными огоньками, газосигнализаторы, но в целом показания приборов были довольно утешительными. Еще одна многочисленная группа отправилась на вертолетах в ближайшие поселения опрашивать их жителей. НАСА и Центр стратегических исследований обещали в ближайшее время подвесить над районом, где произошла трагедия, хорошо оснащенный спутник, но для перевода одного из многочисленных «Стартрайдентов» требовалось время, необходимое для перерасчета и коррекции орбиты спутника, и это огорчало многих — терялась информация,
Клеменса и капитана Мура поблагодарили за предпринятые ими действия на месте трагедии, сразу же после беседы с учеными ими всецело завладели умники из ЦСИ и ФБР, Особенно старались фэбээровцы в этой ситуации, воображавшие себя Малдерами из знаменитого старого сериала «Х-файлы», который предприимчивые телевизионщики не замедлили выпустить на экран уже вечером после случившегося и гнали серии одну за другой, перемежая ими репортажи с Аляски и рассуждения ученых. К месту катастрофы телевизионщиков, разумеется, никто не подпустил, поэтому помои на армию и политиков с экранов телевизоров лились широкой и свободной рекой, обыватель просто обязан был пребывать в ужасе оттого, кого он выбрал для управления страной, и оттого, кого он содержит на свои кровные денежки.
Если верить телевидению, вторжение инопланетян уже началось.
Прогремело выступление второго помощника сухогруза «Морской кентавр» Ральфа Обрильера. Стив Клеменс даже не предполагал, сколько телевизионщики заплатили за интервью этому невысокому черноусому канадскому французу, но живописал тот довольно ярко, как над сухогрузом зависла большая летающая тарелка, из нее вытянулся светящийся конус, и только мастерство Ральфа и сохраняемое им хладнокровие помогло спасти сухогруз от неминуемой гибели. Смертельный и таинственный луч прошел рядом с бортом сухогруза, и Ральф своими глазами видел, как кипит вода и из глубин всплывают вареные треска и мокрель. К счасью, летающая тарелка не повторила своего нападения,
а унеслась по направлению к Северной Америке. Ральф Обрильер, опасаясь, что тарелка может повторить нападения на скше, немедленно сообщил о происшествии береговой охран. И был прав, тарелка уже напала на Пайр-Пойнт, и это был не последний ее агрессивный выпад — вызов был брошен и могущественному соседу Канады, где для нападения тарелка избрала рабочий поселок в тайге.
— Эти инопланетяне просто трусы, — сказал Ральф Обрильер. — Они не рискуют нападать на защищенные районы наших стран, знают и понимают, что получат отпор со стороны армии. Они нападают на беззащитных! Но мы уничтожим захватчиков, и не просто уничтожим, мы выйдем в открытый космос, доберемся до их планеты и покажем, что земляне не пешки в большой космической игре!
Подлодка «Морской черт», находившаяся на дежурстве в Атлантике, сообщала об изменениях температуры воды в верхних слоях, об огромных количествах мертвой рыбы, ставшей пищей для многочисленных касаток и акул, появившихся в районе исследований.
Телевизионная империя Мэрдока, как всегда, опередила конкурентов и провела прямой репортаж из канадского городка Пайн-Пойнта, вернее места, где располагался город Пайн-Пойнт, а сейчас была черная проплешина в две мили. Аналогичную передачу компания Мэрдока организовала из Швеции, где пострадал город Беле. В какую сумму это обошлось Мэрдоку, никто не знал, но рейтинг его каналов неимоверно повысился, а стоимость рекламного времени в прайм-тайм и в целом на каналах наверняка покрыла убытки.
— Они нас держат за дураков, — раздраженно сказал Клеменс, выключая телевизор.
Капитан Мур, сдавший командование вашингтонским шишкам, сидел в кресле, небрежно закинув ноги на стол. В руке у него был стакан с апельсиновым соком, и если капитан добавил туда немного виски, то только для того, чтобы теплое пойло хоть немного напоминало коктейль.Сейчас, освободившись из серебристого скафандра, он выглядел браво и молодцевато. Было ему около сорока. Внешне капитан Мур немного напоминал своего знаменитого тезку из Голливуда в период его актерского расцвета, разве что мужественности в облике капитана Мура было побольше.
Стив Клеменс рядом с ним выглядел обыденно — круглое и полное бледное лицо, короткий ежик начавших седеть волос, очки, выдающие принадлежность к интеллигентам, да и яйцеобразный животик, которого не мог спрятать просторный пиджак, внешность Клеменса улучшить не мог.
— А мне кажется, все так и обстоит, сказал он, — Стив, открой глаза! Здесь даже в отдалении нет газовых месторождений, И еще — какой должна быть температура в эпицентре взрыва, чтобы все обратилось и пепел? Заметь, в пепел, а не в головешки! Ты смотрел фильм «День вторжения»? Там у инопланетян были такие штучки, которые все превращали в дым, Паф! —- и вместо человека бледное облачко плывет. Очень похоже!
Глядя на разворачивающуюся истерию, Клеменс начинал испытывать недоверие к происходящему. Тридцать пять ему было — время, когда уже перестают верить в Санта-Клауса и фей. Где прячет лист умный человек? Он его прячет в лесу, среди такой же листвы.
Сам Стив Клеменс рассматривал несколько возможных вариантов.
Военная агрессия со стороны инопланетян в эти варианты не входила, именно потому что о ней так вопили газеты. Воинственному французу канадского происхождения Стив тоже не верил, даже внешне этот француз походил на человека, который забывает об истине, едва рядом зашелестят долларами.
Принцип Оккама требовал отсекать лишние сущности, но если их отсечь, то картина получалась безрадостная и становилась понятной надоедливость агентов ФБР — не истину они некали, котором бродила где-то рядом, а внимательно отслеживали тех, кто на эту истину мог случайно наткнуться.
Вполне могло сочиться так, что уничтожившее города чудовище вылупилось в военных лабораториях. И тут не было разницы, кому принадлежала лаборатория — американцам, русским, японцам или китайцам. Остальных Клеменс не брал во внимание — технологии не те. Впрочем авторство русских тоже было сомнительным. Россия никак не могла опомниться от экономического кризиса начала века, и хотя в последнее время наблюдались определенные успехи, отток мозгов из страны давал о себе знать. Правда русские и раньше удивляли мир — с помощью кувалды и японской матери они не раз совершали такие прорывы, что остальным приходилось очень долго догонять их, затрачивая на это сумасшедшие деньги. Но концы не срастались — вряд ли грехи русских покрывались бы с таким усердием и размахом. Вместе с тем тревожил тот факт, что у русских, судя по отсутствию сообщений, было все в порядке.
Так что вполне возможно, что пакостил миру американский черт. Тогда становились понятными усилия, которые затрачивались на искажение реальной картины происходящего, да и действия старины Мэрдока обретали ясность: одно дело — разбрасываться своими деньгами, и совсем другое — тратить деньги налогоплательщиков. С согласия государства, разумеется. Логичными были действия государства и в том случае, если согрешили союзники.
Вторым возможным вариантом Клеменс считал экологическую катастрофу. Чем-то невероятным это не выглядело — природу люди изгадили до неузнаваемости. Средняя температура Земли ежегодно повышается на два с половиной градуса. В земной коре появляются неучтенные разломы. Вот один такой разлом и образовался почти по шестидесятой параллели. Вот только русские снова не вписывались в эту картину. Но, в конце концов, кто сказал, что разлом может пройти по всему земному шару, а главное — отсутствие информации об экологических катастрофах у русских никак не говорило об их отсутствии, вполне вероятным было отсутствие таких сообщений по соображениям секретности.
Клеменс полагал, что никак нельзя сбрасывать со счетов и возможность техногенной катастрофы. Где-то в небо поднялось облако испарившегося азота, газ этот смешался с фреоном, скопившимся в верхних слоях атмосферы, сюда же добавился дым из многочисленных труб, все это соединилось с продуктами жизнедеятельности какого-нибудь химического комбината, — такая гремучая смесь могла получиться! Она не только поселки выжигать может, она человечество способна на тот свет поротно{1} отправить!
Конечно, тут еще можно было поспорить, что же это за химическое соединение, которое уничтожает людей и созданное их руками, но не трогает травы, не трогает окружающего городок леса. Но на этот вопрос можно было ответить лишь после дополнительных исследований, после получения результатов из лабораторий, куда были отправлены образцы.
— Роджер, — сказал Стив Клеменс. — Ты еще допущен к столу? Мне нужна информация.
— Стив, откуда ты свалился? — удивился капитан. — Нас теперь и близко ни к чему не подпустят. Всем заправляет этот хмырь из столицы, как его... Балтер. И в помощниках у него два цербера из ФБР. Там только глаз откроешь, а они уже напрягаются — не пора ли тебе его выбить?
Он немного помолчал, потом с интересом спросил:
— Информацию какого рода ты хотел бы получить, Стив?
— Где еще произошло нечто подобное, — сказал Клеменс. — Обрати внимание — Беле, район Атлантики, Пайн-Пойнт, Аврора — все происшествия, о которых мы уже знаем, произошли аккурат на шестидесятой параллели. Плюс-минус градус. Ты веришь в случайности? Я — нет. Случайность всегда частное проявление закономерности, встав в общий ряд, она перестает быть сама собой и поддастся анализу и обобщениям.
— В таком случае тебе надо лишь потерпеть, — подумав, сказал капитан Мур и снова потянулся за стаканом. — Мне кажется, что отсутствие такой информации объяснима всего лишь коротким периодом времени. Интересно, Стив, нас собираются сегодня кормить? Я бы пошел пообедать, так ведь некуда!
Обед начался около двух часов дня.
Все присутствующие были закреплены строго за определенными столиками, и это деление конечно же не обошлось без компетентных служб. Ну скажите, кто еще может поделить людей так, что физики сидели с физиками, биологи с биологами, химики с химиками, генетики с почвоведами, и только сами сотрудники ФБР и не менее могущественного ЦСИ сидели там, где им хотелось. Не иначе чтобы контролировать разговоры остальных.
Уже к концу обеда вошел армейский полковник. Полковник казался возбужденным, даже шевроны на его куртке нервно дергались.
— Господа! — объявил он на всю столовую. — У русских зарегистрировано два района, которые также пострадали аналогично поселку Аврора!
Вы улыбнетесь, но Клеменс почувствовал облегчение.
Похоже, русские были ни при чем. Теперь бы еще получить координаты этих районов...
Он уже допивал сок, когда неожиданная мысль едва не заставила его подавиться. Принцип Оккама — отсекай лишние сущности. Но если их отсечь... Что, если Земля стала объектом агрессии со стороны инопланетян?
— Глобус, конечно, надежнее, — с дружеской усмешкой сказал генерал Лямин. — Пожалуй, выглядит убедительнее, чем на компьютере, тут ты, дружище, прав.
Они сидели за столом, разглядывая разноцветный глобус. На глобусе выделялись красные флажочки, которые Худяков смастерил из кусочков цветной бумаги и канцелярских булавок.
— За что я люблю наших специалистов, — продолжил генерал, — так это за то, что они ничего особого не требуют, подручными средствами стараются обходиться. Помнишь, как Малышев фокус «аральской линзы» замерял? Другим бы черт знает что потребовалось, а этот карманным фонариком и транспортиром обошелся. Вот и у тебя — бумажки раскрасил фломастером, треугольничков из них нарезал, а гляди, как наглядно получилось!
Выходило более чем наглядно.
Первый флажок Худяков воткнул в Карелии. Рябово на глобусе, разумеется, обозначено не было, но определить, где следовало воткнуть флажок, оказалось не так уж и сложно. Беле на глобусе был обозначен, как и Пайн-Пойнт, немного сложнее было определить координаты происшествия в Атлантике, чуть менее сложней выяснить, какой участок глобуса соответствовал Авроре. Пространство за Аляской оставалось без флажков, но это было следствием отсутствия информации — неизвестно, что могло происходить в малонаселенных районах Сибири и Якутии! Зато пожар тайги около Байкита в общую картину вписывался хорошо.
— Смотри, — показывал он. — Вот так объект двигался. Судя по пораженным участкам можно сказать, что разрушительная способность объекта явно импульсивного характера. Либо объект тратит свою энергию и затем некоторое время подзаряжается, либо точечные разрушения вызваны тем, что он то снижается до порога поражения, то вновь уходит в верхние слои атмосферы. Можно смело сказать, что объект воздействия находится в атмосфере. Передвижение объекта с такими же характеристиками в земной среде было бы затруднительно из-за различной геологии проходимых участков. Теперь мы можем посчитать, на каких участках земной поверхности объект проявлял свое разрушительное действие, и мы можем сказать, каким участкам опасность грозит в дальнейшем. Хорошо бы получить более полные данные. Не верится, что все началось именно в Карелии. Я понимаю, военные картину не отслеживают, но может, метеорологи могут помочь? У них наблюдателей...
— Уже обращались, — сказал Лямин. — Ничего они нам подсказать не смогли.
— Хреново, — легкая тень легла на лицо Худякова, но тут же Андрей Александрович просиял. — Слу-ушай, — сказал он. — А если обратиться к любителям? Я помню, у энтузиастов, которые наблюдения за неопознанными летающими объектами устраивали, у них данные со всей страны концентрировались. Один раз, они мне крепко помогли, когда мы северными сияниями занимались. Прикажи, генерал, из этого может быть толк, точно тебе говорю! Заодно военных потряси, особенно о тех случаях, когда что-то визуально наблюдалось, а радары это «что-то» не фиксировали. Военные очень такие вещи не любят, не нравится им, когда начальство их за идиотов считает, вот они обычно о таких фактах и помалкивают. Ты, самое главное, если информация пойдет, время точное фиксируй.
— Шлюху учи за щеку брать, — в разрез интеллигентному и умному разговору двух образованных людей мрачно сказал генерал Лямин. — А то я этого не понимаю!
С интересом оглядев Андрея Александровича, генерал хмыкнул:
— Ишь, сообразительный какой! Что же ты с линзой тогда не разобрался?
Да, «аральская линза» оказалась современной физике не по зубам. До сих пор, наверное, стоит огороженная колючей проволокой, и российские парнишки ее охраняют. Вряд ли ее Туркмен-баши отдали, не тот случай, господа, не тот случай! Худяков вспомнил серый и унылый остров Барса-Кельмес, два ряда колючей проволоки, тоскливых от безделья прапорщиков и офицериков с синими погонами и петлицами, сразу выдающих их принадлежность к определенному роду войск, бетонную ограду, отгораживающую «линзу» от окружающего мира, шестидесятиметровые вышки рядом с ней, соединенные мостиком, с которого велись наблюдения, и покачал головой. Но промолчал.
— А мысль хорошая, — сказал Лямин. — Только, братец, нет у нас времени, помяни мое слово, нас куда раньше прижмут. Приказано как? Разобраться и доложить. А теперь сам прикинь: сколько у нас в Рябово проживало? Под тысячу. А если еще в каком-нибудь населенном пункте подобное случится? Тут нам, братец, разбираться никто времени не даст, сразу доклада требовать будут. И будем мы в ситуации того самого армянина из анекдота: вроде и не в интересном положении, а все равно раком.
Мне, честно говоря, где-то наплевать, что там в Швеции и Северной Америке происходит, мы ведь за наше российское дерьмо отвечать будем, Андрюша. И будь уверен — по полной программе ответим, станут нас за наше незнание розгами стегать по голой жопе в назидание другим. А потому я и буду стоять на своем: агрессия инопланетян — и точка. Может, я и ошибаюсь, только лучше перетянуть, чем недотянуть.
Пусть наверху почухаются и все ресурсы в один кулак стянут тогда мы с происходящим и справимся.
— Ты, Сергей Степанович, неправильно говоришь, — мрачно сообщил генералу Худяков. — Сразу видно, что ты всю жизнь на служебных машинах ездил, своей никогда не имел. Перетянуть ничем не лучше, чем недотянуть. Если гайку или шпильку перетянешь, на ней, генерал, резьба летит. Не знаю я, как у нас со временем, но насчет информации дополнительной ты попытайся выяснить. Про свежую информацию я уже не говорю, пусть твои программисты ее сразу после получения в расчеты вносят. Но тогда мы получим ответ на вопрос — где и когда будет новый Армагеддон, а я бы хотел понять, откуда он начался.
— Начался откуда-то, — неопределенно сказал генерал.
— Слушай, Сергей Степанович, — спросил Худяков медленно и даже очки снял, чтобы стекла протереть. Не то чтобы он стеснялся генералу в глаза глядеть, просто вопрос был достаточно щекотливым. — А мы в начале века ничего не теряли?
— Ты о чем? — непонимающе спросил генерал.
— Ну, время такое было, — вильнул взглядом Худяков. — Если мы тогда оружейных складов в Карабулаке недосчитались, а из хранившегося там НЗ наших ребят с девяносто пятого почитай почти десять лет лупили, то не было ли у нас необъявленных потерь в космосе? Я помню, одно время мы в космос специализированные спутники выводили, да и станция «Мир» только по бумагам мирной считалась, на деле-то ведь боевая космическая станция «Алмаз» это была, и оснастили ее соответствующим образом. Может, новинку какую из виду выпустили, махнули на нее по причине развала рукой, а теперь она о себе напомнила. Такого не может быть?
Лямин покачал головой и постучал себя по лбу.
- Фи-изик! — презрительно сказал он. — Тогда машинок с такими характеристиками просто быть не могло. Нет, этот вариант сразу отпадает, хоть и заманчив он: объясняет странную орбиту и периодичность действия, лазеру ведь тоже время нужно для подзарядки... Впрочем, я запрошу Главкома Военно-Космических, для порядка конечно, пусть потом нам отмываться помогает. Сразу ему веры никакой не будет, помнится еще людям, что мы делали ракеты и в этой области, как и в балете, были впереди планеты всей.
— А я смотрю, ты прямо политиком стал, — прищурился Худяков. — Снимешь погоны, можешь сразу в Госдуму двигать, там таким предусмотрительным всегда место найдется.
— Накаркаешь! — с усмешкой предупредил Лямин. — В такой ситуации погоны и снимать не придется, — сорвут другим в назидание.
Плавно запиликал сотовый телефон генерала.
Лямин приложил его к уху, и по мере того, как он его слушал, выражение генеральского лица на глазах менялось: насмешливый прищур глаз исчез, складки у губ стали резче, а морщины — заметнее, словно за эти секунды разговора Сергей Степанович стремительно исхудал.
Положив трубку, он остановившимся взглядом смотрел на товарища. Худяков его не торопил. Похоже, новость, услышанная генералом, была очень неприятной. Такой неприятной, что ее и слышать не стоило.
Но пришлось.
— Североуральск, — подавленно сообщил генерал.
Море вгрызалось здесь в берег широкой бухтой. Сейчас море все еще было сковано льдом, и торосы напоминали обломанные клыки, делающие бухту похожей на пасть сказочного зверя.
Здание администрации Амбарчика было низеньким, но устойчивым, собрано оно было из железобетонных панелей, которые привезли с материка. Сюда все везли с материка кроме мяса — это было бы совсем глупо, хватало своих оленей и красной рыбы с икрой: в начале августа, когда начинался нерест, вода Омолона и впадающих в него речушек кипела от рыбы. Местные запасались этой рыбой впрок, а жадные приезжие браконьеры даже ухитрялись на ней зарабатывать большие деньги, хотя икру можно было вывезти лишь самолетами через единственный аэропорт в Угольных Копях, где милиции не стоило большого труда пресечь преступный бизнес. А вот не пресекала.
Администрацию найти было легко не только по внешнему облику здания. Здание это еще отличалось наличием российского флага, который трепали все ветра. Под воздействием ветров цвета на флаге поблекли, и в тихие дни он больше напоминал разноцветную тряпицу, вывешенную хозяйкой яранги в период большой уборки.
Помьяе Петров, волею случая перешедший из оленеводов в районную бюрократию, сидел за стареньким шатким столом и курил трубку. Не нравилась Помьяе его новая работа. Олешек с претензиями к тебе подступать не станет, он понимает, что Помьяе — ягель взять неоткуда и мочой он все стадо не угостит. А люди вели себя куда хуже и неразумнее олешков, они каждый день приходили к нему с просьбами и жалобами, людям многое требовалось. Для того чтобы их удовлетворить, он, Помьяе, должен быть богом. А разве он бог? Если бы он был богом, он бы сделал так, чтобы пароходы с продовольствием приходили не раз в году, а куда чаще. Сколько было уже депутатов от Чукотки, которые обещали осчастливить местных жителей? Много их было, только все они были хозяева своему слову — до выборов щедро давали обещания, а сразу после выборов забирали обратно. Один только свое слово сдержал — обещал жителям «огненную воду» и пригнал в Певек и Амбарчик два парохода со спиртом, даже на запреты не посмотрел, потом пришлось солдатским командам по всей Чукотке на вертолетах летать и спирт у жителей изымать. И правильно сделали, северному человеку спирт пить нельзя, он сразу неразумным становится и силу теряет. Нельзя ему спирт, он за спирт готов свой ум отдать. И правильно сделали, что этого человека из депутатов выгнали и под суд отдали. Только Помьяе сомневался, что этого большого человека сильно накажут. Тот, кто может два парохода спирта на Чукотку отправить, много денег имеет. А как по телевизору часто говорят? Сажают тех, кто ворует редко и мало, а кто ворует часто и много, их сажать нельзя, на них экономика держится.
Сейчас Помьяе ждал местных руководителей, чтобы совещание с ними провести. До начала навигации времени было еще много, а припасов оставалось мало, и надо было очень хорошо думать, как это все правильно разделить, чтобы люди в обиде не были и хватило всем. Впору было шамана на совещание приглашать, только ведь, если честно говорить, тут и шаман не помог бы. Шаман простой человек — он может оттепель вызвать, ясные дни навести, рыбу в устье приманить, ну еще кое-что по мелочам, а на чудеса и шаман не способен. Чудеса может только районный начальник творить, а значит он, Помьяе.
Помьяе посмотрел в окно, увидел, как по улице бежит упряжка оленей, и сразу догадался, кто едет. Такие олени были только у Никиты Алимова из их совхоза. Вообще-то совхозов уже давно не было, вместо них были товарищества, но все местные упрямо продолжали называть их совхозами. Трудно отказаться от того, что въелось в тебя, как жир тюленя, трудно менять привычки.
Никита Алимов спешил.
— Что-то случилось, — сказал себе Помьяе и с тревогой в душе пошел навстречу оленеводу.
Он не ошибся.
Никита Алимов был так встревожен, что вошел и даже кухлянку и пимы не оббил.
— Помьяе, — сказал он. — Беда.
Олени пропасть не могут. Одного оленя могут загрызть волки, может случиться падеж, и тогда по тундре в местах откочевки будут лежать коричнево-белые холмики, из которых медленно, как трава, прорастут однажды острые черепа с оленьими рогами. Шкуры бросать нехозяйственно, но и брать шкуры больных животных никак нельзя, шкура больного оленя может заразить других оленей, а если болезнь перекинется на людей, так ведь это совсем плохо.
А тут Зингасин со своими стадами пропал, долго не подавал о себе весточки. Встревоженный председатель приказал Никите найти Зингасина и спросить, почему он не дает о себе знать и по рации не отзывается, зря что ли ему эту рацию дали и аккумуляторы для дополнительного питания?
Только Никита, как ни ездил, ни стада не видел, ни яранги Зингасина, одни следы, что олени шли.
А потом он вспомнил долину вверх по течению Омолона, там Зингасин часто кочевал. Но и в долине было пусто, да и сама долина выглядела странно — будто в ней лес горел, хотя каждому, кто там кочевал, известно, что никакого леса там нет, только ягель под снегом.
И Помьяе понял, что совещание придется отложить, а нужно ему вертолет выпрашивать у геологов. Искать надо было Зингасина, только Помьяе, хоть и не был шаманом и в будущее заглядывать не мог, твердо уже знал, что ни стада, ни яранги Зингасина, ни его пастухов они уже никогда больше не увидят.
В последний аргиш пошли!
Североуральск зацепило краем.
Пострадали северная окраина города и центр, южная окраина уцелела, и это было страшнее всего — ужасы, которые пережил город, испытать досталось живым.
Нет, не в том плане, что трупы свозить на единственное в городе кладбище пришлось. Кладбище располагалось на юге, обширное место, туда при желании весь город можно было отвезти.
Но в том-то и дело, что хоронить некого было!
Все события, связанные со смертью, по сути своей невероятны. Кто-то однажды сказал, что смерть — это самое страшное и удивительное приключение, которое достанется испытать каждому.
Черно-серебряный вихрь видели все уцелевшие жители Североуральска. Более того, им любовались, еще не подозревая, какой ад разразится в несколько последующих минут.
Когда вспыхнули и начали плавиться железобетонные дома на северной стороне, в это никто не поверил. Были даже счастливчики, которые на машинах успели вырваться из разверзнувшегося ада — половина машины уцелела, а вторая половина... Еще хуже дело обстояло с трамваями, которые ходили по городу с северной стороны на южную. Каждый может представить, что там произошло. Очевидцы вспоминать происходившее не хотели. Да и о везении можно было говорить лишь условно, скажи человеку, который в этот день потерял дом, семью, что ему повезло. Язык отсохнет это сказать!
Силы МЧС на фоне всего этого как-то потерялись, да и что их было, сил этих, они были рассчитаны на единичные чрезвычайные происшествия, а не на то, что происходило в городе.
По городу ходили сумасшедшие.
Крик стоял на улицах.
А в переполненных больницах творилось такое, что не дай бог человеку однажды увидеть — закаменеешь раз и на всю жизнь.
Деталей никто не вспоминал.
Или просто не мог вспомнить.
— Что? Что вам хочется услышать? — нервно кричал мощный плечистый человек в спортивном костюме. Одна половина лица у него была нездорового красного цвета, вторая до такой же нездоровой белизны бледной. — Как жена с детьми на заднем сиденье моего «Москвича» остались? Да идите вы все! — и он начинал долго и грязно ругаться, но его можно, а главное нужно было понимать, — не у каждого прямо на глазах гибнет семья! Ну кто бы узнал в этом двухцветном истеричном мужике столп обороны североуральской хоккейной команды и сборной России Ивана Игумного, прославившегося своим невероятным хладнокровием и добродушной покладистостью.
По центральной утице Североуральска бегал босой бородатый человек. Время от времени он останавливался, задирал бороду в небеса, грозил серым облакам кулаком, чтобы через несколько секунд снова сорваться в свой бесконечный бег. Сумасшедшего поймали; он отчаянно вырывался и даже пробовал по-детски беззащитно кусаться, а потом, когда ему сделали успокаивающий укол, сел на начавший подтаивать грязный снег и заплакал. Его подняли под руки и повели в машину скорой помощи. Больница до катастрофы находилась в северной части города, теперь ее не было. Под больницу отдали мало приспособленное для этих целей здание интерната.
Лишившиеся жилья размещались в спортивных залах школ, куда машинами привозил матрасы и байковые одеяла. Еще труднее было наладить регулярное питание людей.
— Господи! Прости нас грешных! — молился в церкви известный всему городу священник пятидесяти летний отец Константин. На него смотрели непонимающе — он просил прощение у того, кому самому было впору извиняться перед людьми.
По подъездам домов южной части города ходили странные, аккуратно одетые люди, протягивали тем, кто открывал двери, дешевенькие молитвенники и, ласково покачивая головой, говорили о Страшном суде, необходимости покаяния и божьей справедливости.
Красноглазые от постоянного недосыпания милиционеры ходили по улицам, самоубийства в эти страшные дни стали обыденным делом, на них уже даже и не выезжали, просили сразу звонить в морг, где ударно вкалывала бригада легендарного Чеботаря.
Прилетевшие транспортным рейсом представители комиссии генерала Лямина вылетели обратно в этот же день. В Североуральске, как и в Рябово, исследовать было нечего. Там, где прошел огненный смерч, оставался лишь закопченный снег.
А людского горя многие из них уже насмотрелись два года назад, когда город Тюмень обрушился в карстовые пустоты, из которых так неосмотрительно и безвозвратно была выбрана нефть. Беседовать с очевидцами, когда практически в каждой семье было горе, казалось им просто кощунством.
В тот же вечер Худяков воткнул в глобус еще две булавки — одну на место бывшего Североуральска, вторую близ реки Омолон, там, где пропал со своим стадом ненецкий пастух Зингасин. Но этим сутки не завершились: ближе к полуночи бумажную плоть глобуса уколола еще одна булавка. Флажок закраснелся намного севернее и одновременно западнее Омолона. Еще одна царапина осталась в районе Северной Земли, там, где находился в охотничьей заимке метеопост, который не отвечал на вызовы с одиннадцатого апреля.
Странное ощущение не давало Камову покоя.
Словно бы над ним самим нависла какая-то угроза, но в чем эта угроза заключалась, он понять не мог. Три раза опасность приближалась к нему, но через некоторое время ощущение ее уходило куда-то. Словно коршун над головой парил.
Закрыв глаза, Камов видел пламя. Только пламя, больше ничего.
Ночами к нему приходил все тот же сон: разноцветные жгуты окружали его со всех сторон, он парил в воздухе, поддерживаемый этими жгутами, а где-то впереди светился яркий круг. Камов смотрел с высоты на землю и видел, что вся она состоит из все тех же жгутов, которые, тесно переплетаясь между собой, образовывали холмы и реки, деревья и дома, даже редкие люди, которых он иногда видел в своих странных снах, они тоже были разноцветными и имели длинные тонкие жгутики. У одних они уходили в небеса, у других стелились по земле. И вот что было странным, вроде бы цвета, из которых состояли человеческие фигурки, были одни и те же, одни фигурки казались ему темными, другие же напротив — выделялись яркостью и свежестью. Трава бывает такая яркая и сочная после дождя. Темные фигурки казались блеклыми и словно покрытыми сероватым налетом.
Иногда он видел странное черное тело, которое медленно приближалось к нему. Тело было бесформенным, как амебы, которых они разглядывали в микроскоп еще в школе, и именно от этого бесформенного темного тела исходило ощущение угрозы.
Когда это тело появлялось, разноцветные жгутики, которые держали Камова в воздухе, начинали подталкивать его в сторону этого темного уродства, словно требовали, чтобы он схватился с ним в поединке. Черное тело было врагом жгутиков. Там, где оно проходило, жгутики теряли свои цвета, превращаясь в тоненькие полупрозрачные струйки, внешне напоминающие дым над угасающим костром.
Сергей Петрович просыпался в испарине, долго лежал, глядя в потолок, потом выходил на балкон и закуривал, отлично зная, что жена его утреннего курения никогда не одобрит. Она у него тоже была врачом, и в своей практике всегда делила человеческие поступки на вредные здоровью и полезные ему. Также свято верила в то, что один грамм никотина убивает лошадь. «Сережа, — говорила жена. — Ты бы лучше академика Чазова почитал. Знаешь, почему он так долго жил? Потому что не курил никогда. Лучше в день выпить тридцать граммов водки, чем выкурить сигарету». Некоторое время Камов старался следовать академику Чазову, но — потом он это дело бросил — в хорошей компании и под хорошую закусь тридцатью граммами обойтись было невозможно, а пить в одиночестве Сергей Петрович просто не умел.
Последнее время Сергей Петрович часто задумывался над философскими проблемами добра и зла. Ясно было, что мир живет неправильно, что многое можно было бы в нем изменить к лучшему, и Камов знал, что надо делать, только возможности такой не имел. Если бы в его силах было сделать мир счастливым! Мечты мечты, где ваша сладость... Иногда Камову хотелось стать всесильным, наподобие Бога. Тогда бы он вылечил человечество от всех его болезней, сделал бы так, чтобы люди стали счастливыми и не вредили бы друг другу, как они это делали сейчас. Уничтожить болезни, преступность, вылечить человеческую зависть и жадность, ведь Камов не сомневался, что это такое же вирусное заболевание, как грипп или СПИД.
Все нарастающее беспокойство и несбыточные мечты не давали Камову спать. В последние дни тревога усиливалась, и если верить предчувствиям, людям вновь грозили неприятности, причем эти неприятности были такими, что могли покончить с цивилизацией в ее нынешнем понимании. Откуда у него была такая уверенность, Камов не знал.
Идя на работу, Камов брал газеты и внимательно просматривал их, пытаясь найти причину своего беспокойства. В «Комсомольской правде» за тринадцатое апреля он, наконец, прочел о неопознанном летающем объекте, странным образом уничтожившем шведский городок Беле и поселки в Северной Америке. Статья заканчивалась вопросом журналиста власти предержащим: а не было ли подобных фактов в России? Ведь если такие факты имели место, то угроза нависла не над далеким и потому безразличным нам Зарубежьем, она нависла надо всем миром. Отложив газету, Сергей Петрович долго смотрел в окно троллейбуса на знакомо проплывающие пейзажи, всем своим разумом понимая, что это именно то, чего он опасался.
Теперь было главным понять, какое отношение это происшествие имело к нему, Сергею Петровичу Камову, а главное — сообразить, что ему делать дальше.
И тут ранее таившаяся Сила дала о себе знать.
Стив Клеменс щелкнул мышью и завороженно уставился на мерцающий экран, где высвечивались стилизованные полушария Земли в сетке параллелей и меридианов. Красной линией, движущейся вдоль параллелей, был маршрут НЛО.
Начинался он у русского поселка в Карелии и именно оттуда принимался огибать земной шарик по незамысловатой спиральной орбите, которая медленно смещалась к экватору.
Машина справилась с поставленной задачей — по нескольким имеющимся точкам она рассчитала дальнейший путь НЛО, а по выявленной периодике пиков активности определила возможные участки земной поверхности, которые подвергнутся губительному воздействию неопознанного летающего объекта в ближайшее время. Русским с их обширной территорией было несладко, несколько термоударов приходились на густонаселенную Европу, но чужие беды Клеменса пока не волновали, равно как и удары, приходящиеся на Атлантику и Тихий океан.
В конце концов, пусть болит голова у русских и французов. Похоже, англичанам несказанно повезло, их острова оказывались на пути НЛО в момент затухания активности, и британцам особых бед появление НЛО не обещало. Повезло и немцам — очередной пик активности НЛО приходился на западные области Польши.
Но доставалось и Соединенным Штатам. И как доставалось!
Если верить компьютеру, то при сохраняющемся равномерном суточном смещении НЛО на три с половиной градуса первый удар по территории Штатов приходился на район Нью-Йорка, второй — на городСолт-Лейк-Сити, возможно, конечно, что Солт-Лейк-Сити повезет и удар обрушится на расположенное западнее Большое Соленое озеро, но это было слабым утешением — основной удар ожидался на Нью-Йорк уже двадцатого апреля, через семь дней. Неделя казалась Клеменсу не слишком достаточным сроком, чтобы что-либо предпринять для защиты города. Он вдруг представил панику, которую вызовет среди американцев его сообщение, и мрачно ухмыльнулся — суматоха в Содоме и Гоморре была ничто в сравнении с тем, что предстояло пережить Америке.
Разве что НЛО изменит маршрут или пики активности изменят свою частотность — только это могло спасти Нью-Йорк, но именно в это Стив Клеменс не особенно верил — станции космического наблюдения зафиксировали уже двенадцать очагов поражения и эти очаги свидетельствовали о стабильном поведении объекта.
Что это был за объект, Стив Клеменс не знал. Уже тот факт, что объект находился в атмосфере и двигался на высоте двадцать два километра, напрочь опровергал его космическое происхождение. Он никак не мог быть взбесившимся спутником русских или самих американцев, спутники на такой высоте не летают, нет пока таких материалов, что выдерживали бы полетную температуру объекта, не изобрели их еще. Не могло это быть и космическим телом. Космические тела себя так не ведут, они падают на землю. А вот версия об инопланетном искусственном происхождении НЛО сюда вполне даже вписывалась. Но в то, что зловредные инопланетяне хотят уничтожить жизнь на Земле, Стив Клеменс не верил.
Сам доктор Стив Клеменс думал совсем иначе. В свое время он много размышлял над возможностью космической инвазии и даже посвятил этой проблеме пару фантастических романов, которые неплохо раскупались и даже позволили Стиву Клеменсу побывать в Европе в качестве любознательного туриста. Клеменс отвергал саму возможность, что в космосе будут разворачиваться битвы звездолетов, сталкиваться миры, понадобится пехота. Все будет происходить совершенно иначе, думал Клеменс, отталкиваясь от истории военной техники и теории боя. Перенос в космос обычной войны невозможен. Глупо думать, что межзвездные корабли будут гоняться друг за другом в тщетных попытках взаимоуничтожения. Достаточно представить себе скорости этих кораблей, знать основы квантовой физики, на которой зиждется перемещение этих кораблей в космическом пространстве, как сразу станет ясной вся нелепость механического переноса опыта земных войн в межзвездное пространство.
Но если перенос опыта земных войн в космос невозможен, то чем же разумные существа будут уничтожать себе подобных в космосе? Вопрос этот казался Клеменсу далеко не праздным, ибо будущее человечества находится среди звезд, в противном случае само существование человечества становится бессмысленным. А если так, то надо знать, чем тебя могут встретить твои братья по разуму.
Во-первых, считал Клеменс, обязательно появится космогонистическое или астрофизическое оружие. Сюда будут входить воздействия разного рода на центральное светило системы, населенной расой неприятеля, вплоть до его разрушения или погашения. Затем, это управляемые космические тела среднего диаметра, направленные в сторону заселенных неприятелем планет. Технически осуществить это будет довольно несложно — достаточно оснастить малое космическое тело (МКТ) простейшими реактивными движителями для вывода тела на необходимую траекторию. Все остальное сделает МКТ, и можно утверждать, что военный эффект в результате его столкновения с планетой врага будет намного больше, нежели бомбардировка этой планеты кораблями Военно-Космических сил. Сюда же следует отнести мероприятия по изменению орбиты чужой планеты с целью сделать планету непригодной для жизни. Такое оружие можно применять, если война будет вестись на уничтожение, и в планете врага нет жизненной необходимости. Но если погашение чужого светила или превращение его в красный карлик или черную дыру требует от цивилизации агрессора определенной энерговооруженности, то в остальных случаях энерговооруженность цивилизации, ведущей военные действия, можно свести к минимуму.
Перспективным казалось Клеменсу использование искусственных точек мощного рентгеновского излучения. Создать такие точки технически просто, рассуждал он, обнаруживаются они не сразу и могут нанести противнику значительный ущерб, если облучению подвергнутся большие территории, заселенные врагом. Не стоило обращать большого внимания на тот факт, что атаке подвергнется в основном мирное население, не имеющее средств обнаружения рентгеновского излучения. Цель, а в данном случае им имелась в виду победа над противником, оправдывает любые средства.
Активно могло применяться противником геофизическое оружие. Например, стоит уничтожить озоновый слой над Землей, как все мы погибнем, если не в считанные дни, то в считанные недели уж наверняка. Применить это оружие легко, ведь даже при наличии соответствующих технологий обнаружение чужого спутника небольших размеров будет делом очень непростым, в то время как боевому спутнику на проведение карательной операции много времени не потребуется — достаточно будет ввести в чужую атмосферу реагент, создающий условия, не приемлемые для жизни.
Мощная искусственная ионизация атмосферы сделает невозможным связь и тем нарушит координацию действий противника, направленных на связывание действий агрессора. Кроме того, в самом скором времени она отрицательно скажется на живых организмах, а это и есть решение проблемы неприятеля в том виде, как она ставится перед руководителями, ведущими военные действия.
Простыми операциями можно активизировать тектонические процессы в глубинах планеты, что приведет к соответствующим последствиям: мощным землетрясениям, наводнениям, провалам земной коры, — и будет в плане материальных затрат куда дешевле, чем посылать для этих целей боевой крейсер. Землетрясения в Ашхабаде и Ташкенте разрушили эти города до основания, примерно то же самое произошло в Мексике и сотнях других городов. Ущерб, причиненный мощным цунами, по своему эффекту далеко превышает тот, который мог бы причинить налет сотен бомбардировщиков. Из этого нетрудно было подсчитать необходимую энерговооруженность корабля, который смог бы нанести планете неприятеля аналогичный ущерб.
Весьма эффективным средством звездной войны Клеменсу казалось биологическое оружие. Вирусы и микроорганизмы очень легко доставить к планете врага в небольших капсулах-спутниках, которые обеспечат доставку или планомерный разброс биологического оружия над вражеской планетой. При этом последствия применения биологического оружия станут эффективными в силу тайности своего применения. Достаточно подобрать вид биологического оружия надлежащим образом — и малый инкубационный период, а также тайфунное протекание болезни сделают ее фатальной. Идеальным Клеменс считал тот случай, когда биологический инкубатор будет находиться на корабле-матке, который будет периодически приближаться к планете врага, засеивая ее микроорганизмом, вызывающим необходимое заболевание. Указанный корабль-матку легко автоматизировать, в этом случае врагу будет очень трудно обвинить цивилизацию, применяющую биологическое оружие, в геноциде враждебной расы.
Клеменс учитывал, что даже при минимальном уровне развития генетики очень несложно вывести вирус, вызывающий смертельное заболевание для врага, и совершенно безопасный для цивилизации, которая его применит. Результатом станет легкая и быстрая колонизация планеты и переоборудование ее для нужд захватнической расы.
Успешным средством ведения боевых действий, по мнению доктора Стива Клеменса, могла стать военная ботаника. Доставка на планету противника семян активных растений, способных заглушить формы флоры, существующие на его родной планете, — это одна из сторон применения военной ботаники. Второй стороной медали являлось внесение генных изменений в уже произрастающие формы флоры, для того чтобы сделать ее непригодной для использования расой врага. Неожиданная ядовитость привычных злаков, вызревание растений, выделяющих вещества, опасные для жизни и здоровья расы противника, окажутся намного более эффективным средством, нежели боевой бластер. Бластером можно убить тысячи, мука, приготовленная из внезапно ставших ядовитыми злаков, причинит значительно больший ущерб — счет потерь противником живой силы пойдет уже на миллионы единиц.
Военная ботаника, считал Стивен Клеменс, способна сделать ядовитой саму среду обитания потенциального противника. Прежде чем тот сообразит, в чем дело, степи и луга зарастут ядовитой травой, начнут исторгать свой яд в атмосферу деревья, кусты будут поджидать свои жертвы в темноте, и наступит день, когда враг не сможет вести борьбу с окружающей его флорой, а это будет означать его окончательное и неизбежное поражение.
Любопытными казались ему возможности использования в военных целях деструктивной микрокибернетики. Использование нанотехнологий для уничтожения объектов противника и, прежде всего, населенных планет становится довольно простым делом, если учесть, что микрокибернетические системы (МКС) в процессе разрушения объекта воссоздают сами себя или что-то совершенно новое, и тем многократно и в геометрической прогрессии увеличивают мощь разрушения. Достаточно снять ограничения на разрушаемый материал, как из помощников в мирном труде мы получаем агрессивные создания, которые выполняют поставленную перед ними задачу все более стремительными темпами. Единственная проблема расы, решившейся на применение МКС в военных целях на просторах галактики, — это вопрос обуздания их разрушительной деятельности. Если процесс станет неуправляемым, МКС похоронят обе цивилизации, затеявшие войну, а в отдаленной перспективе переработают в свои подобия всю Вселенную.
Использование обычных видов вооружения Клеменс считал возможным и целесообразным лишь в локальных военных конфликтах, не имеющих особого значения в войне. Такие конфликты могли существовать лишь для того, чтобы поднять дух ведущей войну расы, чтобы создать героев расы как пример к подражанию для всех остальных обывателей, и в первую очередь, конечно же, молодежи.
Рассматриваемые им перспективы упирались в одно: что, если потенциальный противник будет таким же безжалостным и жестоким? В этом случае все рассмотренные выше положительные аспекты применения эффективных видов вооружения будут на стороне противника. Это означает двустороннюю войну на взаимное уничтожение. Победителем окажется еще неизвестная нам третья сторона, которая, подобно китайским обезьянам, будет наблюдать за схваткой с вершины горы.
И тогда Стив Клеменс почувствовал успокоенность. Одно осознание, что победителем в битве станет сторонний наблюдатель, делало бессмысленными любые военные действия среди звезд и создавало предпосылки для установления если не дружественных отношений, то хотя бы делового сотрудничества двух равноправных партнеров. Стив Клеменс пришел к выводу, что любая война имеет лишь экономические предпосылки, всякие иные не приемлемы, ибо подобные конфликты, как правило, затяжные и являются весьма дорогостоящим удовольствием. Все упирается, прежде всего, в энерговооруженность расы, именно объем производимой и потребляемой расой энергии указывает на ее способность вести войну. Поэтому война может быть только следствием и результатом борьбы рас за источники энергии. Но стоит ли тратить имеющуюся у тебя энергию, чтобы сохранять сомнительную перспективу обрести ее новые источники?
Сейчас Стив Клеменс начал понимать, что его расчеты могли оказаться ошибочными. Уничтожающий города и веси объект мог оказаться кораблем пришельцев, которые начали войну, не прочитав его романов. На экран компьютера смотреть больше не хотелось.
Клеменс поднялся, сиял очки и спрятал их в футляр. Положил футляр во внутренний карман куртки. Таким образом он всегда сосредоточивался. Для того чтобы сосредоточиться, нужна методичность.
Выключив компьютер, доктор Стивен Клеменс принял решение.
Достав из бара пузатую бутылку виски, он набрал номер телефона капитана Мура.
— Роджер, ты где? — спросил он.
— Где я могу быть? — с легким раздражением сказал капитан, — У себя.
— Дождись меня, — попросил доктор Клеменс. — Я хочу выпить.
— Есть повод? — удивился капитан.
— Повод есть, — признался Клеменс. — И довольно неприятный, Роджер. Мы с тобой выпьем за упокой Нью-Йорка.
Андрей Александрович Худяков воткнул в глобус последний флажок и теперь сидел перед глобусом, уныло подперев щеки обеими руками.
Последний флажок он воткнул в Муромскую область, где текла река с детским названием Сережа. Сообщений оттуда не было, но ориентированные соответствующим образом спутники уже тогда засекли неопознанный летающий объект, ползущий над поверхностью земли. Определенной формы он не имел, темное пятно, постоянно меняющее свои очертания, — вот как он выглядел по сообщениям, полученным спутниками.
И что там говорить, более всего он напоминал инопланетный космический корабль, который наносил точечные удары по территории чужой планеты. И этой чужой планетой была Земля. Страшно было подумать, что он уже натворил и что еще натворит!
Компьютер давал безрадостную картину. В первый раз Худяков пожалел, что его родина столь протяженна по своим размерам. Каждый третий удар приходился на территорию России.
Особого труда не составило определить его последующие цели. Разворачивая в атмосфере выверенную спираль, неопознанный летающий объект наносил удары наугад, но в густозаселенных районах почти каждый такой удар приносил смерть тысячам людей. Ядерная бомба многократного использования! И не надо было утешать себя тем, что после этих ударов в местах, что подверглись нападению, радиации не наблюдалось. Слишком слабым было это утешение. Как там в анекдоте? «Больной перед смертью потел? — Потел, доктор. — Это хорошо, это очень хорошо!»
Спираль, что развертывалась в будущее, выглядела безрадостно. Нет, расчеты показывали, что уберечь людей от этой напасти было довольно просто — достаточно было переместить их из района, подвергавшегося атаке, в более безопасное место, которое легко поддавалось расчетам.
Судя по методичности и периодичности по Земле бил автомат. Но не было никакой гарантии, что не объявится еще одна боевая машина, у которой будет самостоятельный маршрут, в конце концов, таких автоматов могло быть несколько, а задействовали пока один, и он сейчас вел разведку боем, а его создатели таились где-нибудь в открытом космосе, наблюдая за реакцией землян.
Зазвонил телефон.
— Отметь еще одну точку, — сказал генерал Лямин.
— Нынешнюю или прошлую? — уныло спросил Худяков.
— Десятое апреля, — сказал генерал. — Южная оконечность острова Большой Ляховский, пролив Дмитрия Лаптева. Отметь время, оно довольно точно зафиксировано. Девятнадцать часов двадцать две минуты.
Он помолчал, потом с явным смущением в голосе спросил:
— Ну, и к каким выводам ты приходишь, Андрей Александрович?
— Похоже, ты прав, — сообщил Худяков. — Более всего это напоминает космический корабль, который идет по спирали и периодически расстреливает Землю из неизвестного орудия. Смущает, что этот боевой корабль инопланетян находится в плотных слоях атмосферы, а с другой стороны, что нам известно об их технологиях? Ну и цели, конечно же. Неразумно тратить боекомплект на мелкие и незначительные цели. Если это инопланетяне, не один год наблюдавшие нашу жизнь, то атаку они могли бы построить более эффективным способом.
— А если мы оба правы? — возразил генерал. — Я прав в том, что это космический корабль, а ты прав в том, что это взбесившаяся техника? Тогда логика происходящего обретает определенную стройность, Андрей. Не так ли?
Такая мысль Худякову в голову не приходила.
Некоторое время он обдумывал ее, потом сказал:
— Я подумаю.
— Думай-думай, — сказал генерал. — За то нам всем и деньги платят. Ты уже видел, что получается? Часа через два мне дадут распечатку по всем будущим целям. Особенно на территории России. Слава Богу, что мы уже можем сказать где, пусть даже пока и не знаем кто.
— Не знаю, — с сомнением сказал Андрей Александрович. — Возможно, что на этот вопрос мы ответа никогда не узнаем, даже если у нас на это будет время.
— Ты думаешь, вопрос стоит так остро? — встревожился генерал Лямин. — Людей мы теперь сможем вытащить — зона поражения не так уж и велика, а что касается материальных ресурсов, да черт с ними, с материальными ресурсами! Было бы кому строить и для кого строить!
Слышно было, как шумно он дышит в трубку.
— Ладно, — сказал Лямин. — Ты готовься, здесь останется небольшая группа, а вся комиссия перебирается в Архангельск. Во-первых, там пока безопасно, а во-вторых, мы тут прикидывали, ты даже представить не можешь, Петербургу здорово повезло, — он понизил голос и тихонько добавил: — А Сосновому Бору не слишком.
И Худяков понял, где ему в глобус придется воткнуть еще один флажок. А еще ему стало понятно, почему для флажков он подсознательно выбрал красный цвет.
Господи! Если бы ему кто-нибудь сказал, что в мире будет происходить подобное, Худяков счел бы собеседника безумцем. И еще его удивляло, что никто даже не пробует сопротивляться этому самому неопознанному летающему объекту. Что, в мире техники нет? Американцы сидят и ждут, когда нападению подвергнутся их крупнейшие города. Правительство не чешется, только и знает что вызывать генерала Лямина с двумя-тремя седовласыми академиками на доклады. А академики, между прочим, уже в таких годах, что скоро начнут вновь в детские машинки играть. Старческое слабоумие — это вам не легенда о лысом слоне.
И самое главное, что было непонятно Худякову, так это то, что ученые разных государств совсем не торопились объединиться против подступающей угрозы. Впрочем ничего непонятного здесь и не было. Это только дураки кричат о независимости науки от политики и о башне из слоновой кости, в которой эта самая наука должна жить. В действительности наука тоже идет в кильватере политики. А что вы хотели? Четвертая мировая война, пусть и холодная, шла полным ходом. Американцы разрабатывали и монтировали свой зонтик, который якобы предназначался для защиты от несанкционированных пусков ракет, а на деле рушил все договоренности об ограничении ракетно-ядерных вооружений. Китайцы пользовались свободой и независимостью, в какие-либо договоренности с кем бы то ни было входить не спешили и, не обращая внимания на международную грызню, последовательно совершенствовали свои «Великие китайские походы». Очень даже неплохая ракета у них получилась, уже выводит на орбиту грузы до ста тонн. А вот у России денег на прежние космические программы не было. Так ведь и она под крики о необходимости разоружения вывела на орбиту несколько спутников «Космос» с боевыми рентгеновскими лазерами на борту и разбросала на постоянной орбите целую сеть плазменных пушек. Города ими, конечно, не уничтожить, а баллистическую ракету запросто, только расчеты давай!
Да и страны Европейского Содружества никому уступать не собирались, свою самостоятельную и, кстати, очень оригинальную систему «Мираж» последнее время разрабатывали.
Только Худяков чувствовал, пришло время все эти наработки и системы на общее благо обратить. Только кто бы его послушал? Не президент США или России, и даже не Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций!
С этими унылыми мыслями Андрей Александрович изготовил еще один красный флажок и начал искать место, куда его воткнуть. Пролив Дмитрия Лаптева... Где-то он должен быть в Северном Ледовитом океане, а вот сразу его найти Худяков не мог. В конце концов, он физиком был, а не географом. Поэтому он сначала нашел пролив Лонга, потом Медвежьи острова, и так методично вращая глобус перед собой, нашел вначале остров Большой Ляховский, а чуть ниже его этот чертов пролив.
Воткнув флажок, Андрей Александрович еще немного повернул его по часовой стрелке и обнаружил, что внимательно рассматривает длинную колбаску Новой Земли.
Остров этот еще во времена, когда существовал союз нерушимый республик свободных, был облюбован ядерными физиками для своих опасных экспериментов. Тому способствовало немало причин. Остров со всех сторон омывался внутренними морями Северного Ледовитого океана, от материка его отделял пролив Карские Ворота, а самое главное, что располагался он неподалеку сразу от двух центров советской цивилизации — европейской части СССР и Урала. Поэтому доставлять туда необходимое оборудование было несравнимо легче, чем, скажем, до более безопасных, но и более далеких Северной Земли или Земли Франца-Иосифа. Да и режим секретности на Новой Земле было легче обеспечивать, рабочую силу в виде заключенных баржами можно было доставлять. А структура почвы острова позволяла в нем бурить скважины на достаточную глубину и рвать в них ядерные боеприпасы, совершенствуя таким образом свой арсенал. Первоначально даже без скважин обходились, подрыв боеприпасов осуществляли на большие высотах, поэтому иностранных разведчиков в этот загаженный район даже обещанием больших денег заманить было трудно, тут только советские и российские физики выживали, да такое неприхотливое животное, как зэка, который показал свою выживаемость и на открытых урановых разработках, и в зоне вечной мерзлоты, и на оймяконских золотых и алмазных приисках, где в зимнее время средняя температура достигала семидесяти градусов ниже ноля по Цельсию.
Именно на Новой Земле Никита Сергеевич Хрущев, бывший в начале шестидесятых годов Генеральным секретарем и Великим Кормчим тогда еще могучего государства, решил на страх проклятым империалистам взорвать самый крупный в истории физики ядерный боеприпас. И взорвал.
Уже тогда поговаривали о странных явлениях, начавшихся на острове после взрыва. Потом прошло два десятка лет, началась перестройка, поэтому народу стало не до ставившихся на острове экспериментов. Там даже постоянные группы перестали работать. Часть ядерщиков в поисках хлеба насущего подалась к проклятым империалистам, другая часть вообще переквалифицировалась в лоточников и коммивояжеров. Что же говорить о политиках, для которых центром Вселенной являлась Москва, а если говорить точнее, то и не вся Москва, а лишь два его здания, в которых делились бюджетные деньги — Кремль и дом, который построила Государственная Дума, чтобы было, где заседать.
И вот теперь Андрей Александрович Худяков с постепенно растущими подозрениями разглядывал удлиненный изогнутый остров. Были у него некоторые соображения, касающиеся человеческого бытия. Но этими соображениями он пока еще ни с кем не делился. Не хотелось ему, чтобы знакомые и коллеги, вспоминая о нем, с обязательным сожалением добавляли: «А ведь умный был человек... От большого ума с ним это и случилось!»
Тем не менее, поколебавшись, он все-таки набрал номер генерала Лямина.
— Слушаю, — недовольно сказал Лямин. Видно было, что он очень и очень занят. Генералы никогда не бывают свободными, такая уж у них нелегкая служба — выслушивать круглые сутки своих подчиненных и быть готовыми отчитаться перед начальством. Плох тот рядовой, кто не мечтает стать подчиненным, но совсем никудышен генерал, который ни разу не вспомнил с тоской о том славном и вольном времени, когда он был рядовым.
— Я вот тут подумал, Сергей Степанович, — сказал Худяков. — Генералы, они всегда все знают. Такая уж у них работа. Ты мне не подскажешь, ведутся ли у нас какие-нибудь работы на Новой Земле. О характере работ я тебя, заметь, не спрашиваю. Знать бы, что-то там происходит или нет?
Лямин хмыкнул.
— А вот на этот вопрос, — сказал он, — я тебе с удовольствием отвечу. И даже военной тайны никакой не раскрою. Конечно же, там работы идут, полным ходом идут. Ты что, о международной программе «Спасение» никогда не читал? Так об этом даже «гринписовцы» знают, они у берегов Новой Земли в прошлом году целую демонстрацию устроили. Одних яхт штук двадцать было, и все с дозиметрами. Вспомни, эти идиоты еще на льду девятикилометровый череп черной краской изобразили!
Вот тут бы Худякову и следовало стукнуть бы себя ладонью по лбу, поблагодарить генерала за напоминание, в самом деле, чего это он так запамятовал: был, был, скандальчик, череп еще полбеды, они же, эти самые защитники родной природы, помнится, и на берег высаживались, административные здания захватывали, только ОМОН их и сумел с острова выкинуть, да потом по решению ООН международные морские силы пришлось создавать — два русских авиакрейсера и три ледокола, американский авианосец, французский эсминец и английский плавучий госпиталь, чтобы было, где этих горе-мореплавателей лечить.
Но Андрей Александрович благодарить генерала не стал, он просто отключился и снова задумчиво уставился на глобус. Потому что вспомнил, в чем состоял проект «Спасение».
Худяков был не прав, меры военными принимались.
Слава Богу, есть еще порох в пороховницах и у американцев, и у русских. Остальных эта проблема пока еще не слишком касалась, в других странах пока больше средства массовой информации старались, желтая пресса истерию нагнетала. Как обычно, не обошлось без дамочек, зверски изнасилованных агрессивными пришельцами, как не обошлось и без фермеров, которым эти самые пришельцы посевы пожгли или скот потравили. Потерпевших с удовольствием показывали по телевизору. Насчет фермеров обольщаться не приходилось, жуликоватый вид их говорил сам за себя, таким легче свой урожай спалить, чем его вырастить, а потом еще и продать. А вот насчет дамочек, тут да, среди потерпевших очень даже миленькие экземпляры попадались. Причем, судя по тому как они охотно оголялись перед телекамерами и с расширенными глазами повествовали об учиненном над ними насилии, не дай бог пришельцу и в самом деле к ним в лапы попасть, живым он от этих искательниц приключений точно бы не вырвался.
Капитан Эдуард Гопкинс был типичным американцем. Ему было двадцать шесть лет, он закончил академию ВВС, увлекался бодибилдингом, отпуска любил проводить на Багамах, ему нравились блондинки, но своим вниманием Эдуард не обходил брюнеток и рыжих, если они были достаточно миленькими. Как истинный американец Гопкинс не курил и выпивал в меру. Раз в год он ездил на уик-энд к родителям в Денвер, четыре дня отпуска проводил в Лас-Вегасе, где ему пока не слишком везло. Телевидению он верил безоговорочно, поэтому пришельцев сразу же возненавидел. Если каждый пришелец будет выбирать и насиловать таких милых девчушек, то что останется крепким земным парням? Родина для Эдуарда была цвета американского флага, а вот весь остальной мир он воспринимал окрашенным в зелененький долларовый цвет. Поэтому у него и сомнений не возникало в правильности постановки боевой задачи. Тем более что капитан Гопкинс был пилотом «Стелс» нового поколения. Если старый был нашпигован автоматикой и электроникой до предела, то на новом-самолете электроника была доведена до предела возможного совершенствования, а управление производилось через бортовой компьютер, который непосредственно подключался к пилоту, и если не машина являлась продолжением человека, то человек уж точно был неотъемлемой, хотя и не важнейшей составной частью воздушного корабля, который внешним видом напоминал скорее странное гигантское насекомое, нежели привычную человеческому воображению птицу.
И вот два таких «насекомых» на скорости в 4С входили в район, куда подтягивался вероятный корабль пришельцев. С вооружением, которое было установлено на «Стелсах», ведомых Гопкинсом и его товарищем, можно было смело объявлять войну таким небольшим государствам, как Андорра, Лихтенштейн или, скажем, Норвегия.
Поэтому Гопкинс с нетерпением ждал встречи с неопознанным летающим объектом. Еще бы, всего-навсего один точный удар — и Гопкинс с товарищем превращались в национальных героев, которым будут рукоплескать Штаты и весь остальной мир. Слава — вот вершина жизни настоящего американца, за эту славу он, правда, не всегда готов отдать собственную жизнь, но запросто распоряжается чужими.
Полет в «Стелсе» ничем не похож на полет в обычном самолете. Пилот не видит окружающего пространства, оно напоминает о себе показаниями приборов и отраженными сигналами, а также командами со спутников и земли, с которыми летчик поддерживает связь.
Увидеть результаты своей атаки пилот может лишь на дисплее компьютера — вот появляется объект атаки, вот к нему устремляется ракета, выпущенная со «Стелса», два следа на дисплее постепенно сближаются, потом ракета настигает объект, и следы на экране гаснут, свидетельствуя о том, что выстрел был удачен.
Но в этот раз все было совсем по-другому.
Пространство квадрата, в который вошли «Стелсы», и на дисплее компьютера выглядело на редкость необычно: оно словно было все пронизано разноцветными капиллярами, которые, переплетаясь, образовывали необычные узоры. С востока в это пространство входило темное пятнышко, которое эти капилляры сминало, делая их бесцветными и неразличимыми. Казалось, что разноцветные жгутики борются со странным пятном, которое не обращало на их усилия ни малейшего внимания.
Гопкинс докладывал о происходящем на землю, совсем не заботясь о том, как его сообщения воспримут. Напарник молчал, молчанием своим соглашаясь со старшим боевой группы.
— «Кондор», — прервал Гопкинса повелительный голос с земли. — Приготовиться к атаке! Время атаки двадцать семь секунд! Спутники ведут объект! «Кондор-двадцать два» — огонь и немедленный уход в девяносто градусов вправо! «Кондор-двадцать три» — огонь и аналогичный уход влево. Время!
Собственно машину мог вести автомат. А тем более открывать огонь. Наличие в «Стелсах» пилотов было данью анахронизму. Гопкинс почувствовал, что машина легко вздрогнула, и на дисплее показалась траектория помчавшейся к НЛО ракеты, траектория смещалась относительно зеленой точки, которая означала самолет, — сразу после пуска ракеты истребитель начал рекомендованный с земли маневр. Синхронно с ним пошла влево другая зеленая точка, которая обозначала «Стеле» напарника. От этой точки по направлению к темному пятну росла прямая, по которой шла вторая ракета.
Траектории ракет коснулись темного пятнышка.
Против ожидания Гопкинса пятнышко не исчезло. Внезапно засияли единым оранжевым цветом разноцветные жгутики, пронизывающие экран. Засияли и исчезли.
Потом Гопкинс ощутил удар.
— Мать твою! — крикнул он, все еще продолжая играть в героя.
Прежде чем сознание его померкло, Гопкинс успел увидеть, как на чернеющем дисплее компьютера гаснет точка, которой был обозначен второй «Стеле».
— Генерал, похоже, наши истребители накрылись! — совсем не по уставу обратился один из системных администраторов базы ВВС к генералу Макклаю, командовавшему операцией. И опомнившись, извиняющимся тоном добавил: — Наши истребители исчезли с радаров, сэр! На запросы пилоты не отвечают. Сэр, похоже, нашим ребятам пришлось очень несладко!
Час спустя получивший аналогичную информацию командующий ВВС России генерал-лейтенант Конецкий устало покачал головой:
— Они наступают на те же грабли! Мы уже потеряли в бесплодных атаках семь «сухарей»! Или они понадеялись на свои хваленые «Стелсы»?
Еще два часа он оправдывался перед Президентом, который ласково укорял генерала в том, что он не бережет своих людей. «Разве вы не знаете, во что обходится государству обучение одного боевого летчика? — спрашивал Владимир Алексеевич, бережно осматривая кончик золотого пера «паркера». — Люди — вот наш капитал, Леонид Степанович. Лю-ди!» — и поднимал тонкий указательный палец, словно это генерал Конецкий отдал сутки назад приказ во что бы то ни стало уничтожить эту дрянь, что угрожает благополучию государства и россиян.
— Разве у нас мало ракет? — по-прежнему вкрадчиво поинтересовался Президент.
— А вы поинтересуйтесь у командующего ВКС, сколько ракет он уже извел! — грубовато посоветовал Конецкий и сам ощутил некоторую неловкость от допущенной им бестактности.
Рыбаки норвежского рыболовецкого судна даже не подозревали, свидетелями какой битвы они стали случайно. У рыбака что за жизнь? Вышел в море — забудь о земле. Плавание длится не один день, все скрашивает добрый стаканчик бренди после тяжелой смены и видеомагнитофон, запасы фильмов для которого делаются загодя еще до плавания. А перебирать трал — занятие не из легких. Кто не пробовал, пусть попробует сам. Тут уж не до романтики, не до летающих рыб, которые, спасаясь от прожорливых макрелей, прямо стаями взлетают в воздух. Некоторые и в самом деле падают на палубы, и тут оценка летучих рыб, прежде всего, тоже гастрономическая. А летучие рыбы вкусны, и мясо у них нежное, это вам подтвердят и любой бывалый рыбак, и гурман, который пробовал эту рыбу в ресторане.
Но сегодня рыбакам было не до этого.
Мало того что облака еще с утра казались свинцовыми, а ненастье вздымало волны, заставляя порой океан и небеса меняться местами. К этому норвежцы были уже привычны, не первый день на лов рыбы выходили.
Только вот чувствовалось в происходящем что-то потустороннее, заставлявшее порой совсем молодых парней испуганно креститься и поглядывать в тревоге на небо.
Небеса выглядели непривычно.
За серой низкой кисеей проглядывало свечение, иногда оно исчезало, потом становилось ярче, словно за облаками бушевал невиданный пожар.
Изредка доносились раскаты, будто герои Валгаллы нашли свой Рагнарек.
— Чертова погода! Говорил я, что не стоило так торопиться ставить трал, — проворчал капитан Сигурдссен, поглядывая на небо. — Что там по радио, Харлинг? Какую погоду нам обещали?
— Не знаю, как у них с погодой, — сказал помощник капитана, вошедший в рубку. Он был в темном мокром плаще, а короткую курчавую бороду можно было даже не отжимать, струйки воды и так бежали по крепкой жилистой шее. — Кажется, мы попали в хороший переплет, Гарольд.
— Судно у нас крепкое, — не согласился Сигурдссен. — Проскочим. Главное, не попасть в око тайфуна, а ведь именно это нам обещают. Я тебя правильно понял?
— Ты бы слышал, что говорят! — помощник капитана снял фуражку и повесил ее на крючок, рядом со своим креслом. Неторопливо он принялся расстегивать плащ, крепко и устойчиво расставив ноги в резиновых сапогах. — Говорят, что на нас напали пришельцы. Я послушал немного, вроде бы у русских и американцев уже разрушено несколько городов, да нашему соседу досталось — Беле выжгло начисто.
— Слушай их больше, — сплюнул капитан. — Если верить писакам, то шведы еще двадцать лет назад вымерли от СПИДа. А они живут и здравствуют. Этим журналистам только бы заработать, а там хоть треска икры не мечи! А вот с тайфуном нам не повезло, это я тебе точно говорю.
— Капитан, — вызвали по рации с кормы. — У нас неприятности. Одну лебедку заклинило!
— Какого черта я плачу деньги механикам?! — возмутился Сигурдссен. Обветренное с грубыми резкими чертами лицо его потемнело. — Где Шусман?
— Копается с лебедкой, — сказали по рации. — Мы пока остановили и вторую, но если это будет продолжаться еще полчаса, придется отрубать тросы, корма уже и так подвисает!
— Потерять трал?! — взревел Сигурдссен. — Да я вас всех отправлю за борт, чтобы вы вплавь подтягивали трал к судну. Ждите, я сейчас подойду!
Неторопливо надев фуражку, капитан повернулся к помощнику.
— Следи, чтобы рулевой держал курс, — приказал он. — Схожу на корму. Я надену твой плащ, Харлинг?
— Почему это мой? — не согласился помощник. — У тебя есть свой плащ!
— Да, — сказал Сигурдссен, снимая с крючка плащ помощника. — Но у меня он сухой, а у тебя уже мокрый.
К приходу капитана Шусман уже справился с задачей — лебедки заработали, с тяжелым надрывом вытягивая из морских глубин трал.
Капитан немного постоял, глядя за работой лебедок, для острастки погрозил кулаком разводящему руками механику Шусману и, придерживаясь за мокрые и скользкие леера, двинулся в обратный и небезопасный путь. Ветер посвистывал, накатывая на траулер волны, которые изредка достигали такой величины, что окатывали палубу корабля.
— Матерь Божия, — закричал кто-то с правого борта. — Да что же это? Смотрите! Смотрите!
Из рваных, низко нависающих туч вырвался огромный огненный шар, пронесся над траулером, прямо на глазах разваливаясь на куски, которые с шипящим воем рухнули в воду, на короткое время оставив за собой фонтаны воды.
— Еще одна! — закричал все тот же матрос.
Вторая огненная комета вывалилась из туч по левому борту, рассыпалась на несколько не менее ярких звезд и погасла среди волн.
И тогда стало видно, как, расталкивая в стороны тучи, гася яркое свечение, что вставало за тучами, движется на запад овальное черное тело. От одного взгляда на него по телу пробегал озноб.
Капитан Сигурдссен, который, как и полагается истинному моряку, не особо верил в Бога и всех святых, оторвал одну руку от мокрого холодного леера и истово перекрестился.
Кажется, по радио говорили истинную правду, и он видел сейчас спустившегося с неба врага. И еще — напрасно он надел плащ своего помощника, плохая это была примета, вот оно все и сбылось.
Камов увидел все словно бы наяву.
Он увидел два ярких зеленых жгута, которые стремительно двигались наперерез темному телу. Разноцветные жгутики, усеивающие пространство, всячески препятствовали черному телу, но расступались перед зелеными жгутами. Зеленые жгуты раздвоились, одни части, сохраняя зеленый, почти изумрудный цвет, метнулись в стороны, вторые — красного цвета — устремились к черному телу, вонзились в него и... погасли.
Сергей Петрович Камов ощутил боль.
Она пронизывала все его тело, разрывала его на части. Возникнув в голове, она стремительно захватывала все нервные окончания, делала бессильными руки и ноги, заставляла неметь позвоночник.
Потом боль переместилась в грудную клетку. Сердце стало невероятно большим, оно расширилось настолько, что едва не касалось ребер, ему было тяжело биться, и оно медленно замирало, потом начинало яростно стучать, чтобы в одно из мгновений вообще остановиться, а потом вновь забиться с удвоенной силой.
А потом пришла Сила.
Она оттеснила боль в сторону. Медленно заполняя все клеточки тела, Сила придавала уверенность Камову. Краем глаза он видел, как рассыпались многоцветными искрами окончившие свой стремительный бег зеленые жгуты, но они его больше не беспокоили. Этот черный овал впереди был враг. Теперь Камов понял, что пытались сказать ему разноцветные жгутики, из которых состояло все. Они пытались сказать ему, что этот темный овал, делающий их бесцветными, — враг. Более того, с этим врагом мог справиться только он, Камов, обладающий Силой.
Камов почувствовал, что летит навстречу темному телу. Казалось, оно это почувствовало. Робко вильнув, черное тело попыталось ускользнуть. И это ему удалось. После неудачной атаки Сергей Камов почувствовал неожиданную слабость. Видимо, его хватало пока только на одну попытку. Черное тело ощутило, что Камов не может больше нападать. Теперь оно само ринулось в атаку, а у Камова не было сил, чтобы устраниться от столкновения.
Вначале он ощутил озноб. Ощущение холода, оно охватывало его тело постепенно, такое чувство Камов испытывал лишь однажды, в детстве, попав в пургу и сломав лыжи. Бредя по колено в снегу по бескрайней целине, он ощущал холод и отчаяние. Мороз забирался под свитер и шапку, сушил пот и покусывал тело, через некоторое время Сергей притерпелся к нему, на смену отчаянию пришло безразличие, и наконец, наступило время, когда он лег на снег, чувствуя жаркую духоту. Хотелось освободиться от мокрой и холодной одежды, лечь и уснуть. И он бы, наверное, уснул, но что-то заставляло его упрямо открывать глаза, подниматься, опираясь на обломок лыжи, и снова идти по рыхлому снегу, разводя свободной рукой налетающие на него ледяные вихри.
Полтора месяца он пролежал в больнице, и все удивлялись, как он сумел пройти в метель почти двенадцать километров и не сбиться с пути.
Сейчас он ощущал почти то же самое, только на этот раз у него не было сил для сопротивления. И он бы погиб, если бы на помощь не пришли все те же разноцветные жгутики. Одни из них стали на пути черного пятна. Бесчисленно обесцвечиваясь, они держали заслон, в то время как волна иных уносила Камова прочь.
Он пришел в себя на медицинском топчане. На него встревоженно смотрела терапевт травмпункта Дина Васильевна и медсестра Верочка.
Камов пошевелился и тяжело сел. Голова была чужой. Где-то в глубине тела медленно растворялась боль.
— Что случилось? — тупо спросил Камов, держась за виски.
— Вам неожиданно стало плохо, — сказала Верочка. — Вы сидели на стуле, потом неожиданно упали на пол и скрючились. Вот так, — она наглядно показала, как он лежал. — Я испугалась и побежала за Диной Васильевной. Дина Васильевна сделала вам укол.
— Надо беречь себя, — Наставительно сказала терапевт и поджала губы. — Не мальчик уже, думать надо, как на свете живешь.
Видно было, что его отношения с Верочкой для Дины Васильевны секретом не были, более того, она эти отношения не одобряла. Дине Васильевне было сорок два года, всего на два года меньше, чем Камову, и она не понимала, как женатый мужчина может целых семь лет спать с молодой женщиной каждое дежурство, ничего не обещая ей и не делая выбора между этой молодой женщиной и своей семьей. Камова порой тоже удивляла эта странная ситуация, в которой жена его ничего не знала, а любовница ничего не требовала. Но эта ситуация его устраивала, честно говоря, он даже мало когда задумывался над ней.
Разумеется, его подменили. Болезнь врача — штука деликатная, разве может пациент испытывать доверие к врачу, если он сам нездоров?
Вечером он сидел на кухне, пил холодный чай, и с тоской думал, что дальше так не может продолжаться. Специальных познаний в психиатрии у Камова было немного, но, видимо, все-таки у него начиналось раздвоение личности, а все совпадения с происходящими в мире событиями были всего лишь случайностями. Иначе чем было объяснить, что на извержение вулкана в Мексике его организм реагировал, а извержения сопки Ключевской на Камчатке даже не замечал? Почему на подземные толчки свыше шести баллов его организм отзывался, а землетрясения до шести баллов попросту игнорировал?
Камов сидел на кухне, пил холодный чай и хладнокровно прикидывал, к кому из врачей-психиатров Царицына он может обратиться. Требовалось, чтобы этот врач его внимательно выслушал, чтобы он не распространялся среди коллег, что к нему обращался Камов, а главное, чтобы человек этот мог заступить ту грань, за которой заканчивается обыденность и рутина и, возможно, открывается путь к неизвестному еще, а потому и очень заманчивому рубежу.
Ядерная энергетика породила множество проблем, и одной из этих головных болей человечества стала проблема утилизации отходов ядерного производства энергии. Радиоактивные отходы постепенно начали скапливаться, и что с ними делать дальше, никто не знал. Для ядерных отходов стали делать специальные хранилища, но это не решало проблемы. Одно время пробовали затапливать отходы в океане, используя надежные бетонные саркофаги. Но и это ожидаемого облегчения не принесло: прошли десятилетия, и выяснилось, что бетонные саркофаги со временем разрушаются, а радиоактивные вещества, находившиеся в них, сохраняют свою токсичность, — ведь периоды полураспада радиоактивных элементов были различны, у некоторых счет шел на миллионы лет.
Было предложение выводить контейнеры с отходами в космическое пространство и направлять их в сторону Солнца, чтобы опасные отходы сгорели в его чудовищной топке. Но против этого метода решения проблемы было сразу два обстоятельства — во-первых, ненадежность космической техники, а во-вторых, отходы содержали радиоактивные элементы, которые могли понадобиться человечеству в будущем. Второе обстоятельство не слишком обращало на себя внимание, мало ли что и когда может понадобиться, если бы мы так думали о будущем, то, конечно же, не сжигали бы нефть и газ. Но первое обстоятельство откровенно пугало — трудно найти дурака, который бы по своей воле и охотно посыпал свою голову радиоактивным пеплом.
И тогда светлые головы из физиков-ядерщиков предложили еще один вариант. Он был прост: бурилась глубокая скважина, и туда закладывался контейнер с критической массой отходов. Под действием реакции распада ядерное горючее разогревалось, и дальше углубление скважины шло за счет этого разогрева. Огненно пульсирующие «капли» критических масс и объемов ядерного горючего плавили планету, опускаясь в ее недра под действием своей тяжести. Пульсация шла на предвзрывном режиме: масса расширялась — и реакция прекращалась, масса стягивалась — и реакция шла вновь.
Нашлись, правда, и трезвые головы, которые начали возражать, дескать, с какой стати эта энергия и несущие ее активные «капли» будут внедряться во все более плотную и тугоплавкую среду? Не выплеснет ли все содержимое контейнера по принципу наименьшего сопротивления на поверхность? А если выплеснет? Это ж Содом с Гоморрой сказкой покажутся, жители Хиросимы в третьи ряды мучеников оттеснятся!
Нет, взрыва не случится. Будет радиоактивное озеро расплавленной лавы диаметром в несколько километров. Достаточным будет испарение с поверхности этого озера «осколочных» элементов. А если этих озер образуется несколько десятков?
Но давно уже подмечено, что радостное ожидание выгоды отметает все разумные возражения. Уж больно заманчиво было разгрузить территории, занятые под опасные хранилища.
И МАГАТЭ, которое контролировало ядерную энергетику, спустя десятилетие после этого предложения, его все-таки приняло, и встал вопрос, где проводить пробное захоронение.
Выяснилось, что лучше Новой Земли для этих целей найти невозможно. Советские и позже русские физики там обитали с незапамятных времен, несколько десятилетий остров был полигоном для ядерных испытаний, и бурового оборудования там было более чем достаточно, а главное — на острове имелся первоклассный центр, позволяющий отслеживать подземные процессы в скважинах.
Первая капсула была торжественно заложена в две тысячи десятом году. И в этом же году остров стал местом паломничества «гринписовцев».
Честно говоря, Андрей Александрович Худяков разделял возникающие опасения по поводу будущего людей, если проект «Спасение» будет выполняться неукоснительно. Вместе с тем как ученого его всегда возмущала бесцеремонная шумиха, с которой «гринписовцы» протестовали против захоронения отходов. К тому времени «Гринпис» уже перестал быть свободным собранием свободно объединившихся людей — это была мощная бюрократическая организация со своими генералами, которые ставили перед подчиненными далеко идущие цели. «Гринпис» превратилась в политическую организацию, она рвалась к власти во многих странах, и было немало богатых людей, которые ставили на эту темную лошадку.
Впрочем, чего греха таить, когда «гринписовцы» полезли на штурм острова, зрелище было очень живописное — одетые, как пираты, они накатывали волна за волной, смяли голубые каски ооновцев, и все очень даже напоминало нашествие бандерлогов из старого американского мультфильма «Маугли». Но порядок у них был отменный — когда российский ОМОН вышиб их с острова, выяснилось, что ничего не украдено, ни один прибор не поврежден, даже электропитание от контрольного центра не отключалось. Бандерлоги не хотели взлетать на воздух вместе с островом, они даже инженеров от пультов не убрали.
Через три года стало ясно, что опасения были напрасны. Капсула опустилась на безопасную глубину и добавила свои элементы в общий круговорот Земли. В президиумах на международных совещаниях похлопали в ладоши, и МАГАТЭ заложило еще несколько скважин.
Худякову все это не нравилось. Вторгаться безрассудно в земные недра с активным атомом, по его мнению, было все равно что пытаться сделать больному операцию на сердце топором вместо лазерного скальпеля. Трудно было надеяться, что больной выживет.
Но Худяков боялся не этого. Земля была мощной системой-гомеостатом. Как всякий гомеостат, она обладала способностью восстанавливать нарушенное состояние равновесия. В том числе и путем устранения причины неравновесия. Тут у Земли могущества и возможностей было более чем предостаточно.
Она могла уничтожить человеческий род как биологический вид. Известно ведь, что общая биомасса на Земле составляет неизменную величину — если уходит один вид, то его место тут же занимают другие. Сделать она это могла различными новыми болезнями, наподобие СПИДа, лихорадки Эбола, вируса-«мясоеда», а также путем понижения сопротивления старым и апробированным болезням вроде чумы, оспы и туберкулеза, которые, к грустному удивлению Худякова, начали поднимать голову в начале двадцать первого века. Кроме того, механизм гомеостата мог спровоцировать войны между людьми, а в силу вооруженности последних в разрушительности этих войн Андрей Александрович не сомневался.
Земля могла уничтожить человечество путем сейсмического оживления земной коры — извержения вулканов, землетрясения, оползневые сели, цунами и тайфуны могли это сделать без труда, а для планеты было равнозначно подергиванию участком кожи, как это делает лошадь, когда отгоняет надоедливое насекомое.
Планета также могла защищаться, делая ядовитой свою фауну или флору. Массовые отравления вчера еще вполне съедобными продуктами делали эту часть гипотезы вполне вероятной.
И наконец, нельзя было сбрасывать со счетов возможность помощи. Убедившись в своей неспособности справиться с миллионами клещей, впившихся в ее плоть, планета позвала на помощь инопланетного доктора.
— Чушь! — выслушав Худякова, сказал доктор физико-математических наук Белавин и негодующе вздернул острый носик, готовый спорить. — Чушь, уважаемый! Если бы за нас принялся инопланетный доктор, то он не стал бы обращать внимание на маленькие метастазы, он бы сразу взялся за опухолевые узлы! Но в вашей гипотезе, уважаемый, я вижу огонек благородного безумия. Давно это придумали?
— Как вы категоричны, Дмитрий Исакович! — упрекнул оппонента Андрей Александрович. — Операции всегда предшествуют исследования. Вот и мы, мы сейчас сидим и прикидываем, как справиться с неведомым противником, а не кидаемся на него со скальпелем наперевес.
Белавин неопределенно хмыкнул, оттянул ворот свитера и с интересом посмотрел на собеседника.
— Кидаемся, дорогой мой, — успокоил он. — Еще как кидаемся! И мы, и американцы. Вы что, не в курсе последних событий? Наши уже дважды пытались сбить объект ракетами и потеряли несколько перехватчиков. Американцы попробовали атаковать его своими хвалеными «Стелсами» второго поколения. Только и эти скальпели мало помогли.
Правда, — он назидательно поднял палец. — После атаки «Стелсов» наш объект несколько замедлил скорость и изменил на несколько секунд вектор движения. Только пока еще трудно судить, является ли это результатом атаки или естественным маневром объекта!
— Но позвольте! — Худякова качнуло от неожиданной догадки. — Сама возможность этого маневра... Не говорит ли она о разумности объекта или существ, которые им управляют?
— Я не биолог, уважаемый, — сказал Белавин. — Но не кажется ли вам, что вы все усложняете? Реакция на обыкновенный раздражитель. Помнится, нам в институте показывали опыт — амеба медленно движется по своим простейшим делам, перед ней капают крупинку активного вещества, и что же? Амеба изменяет маршрут своего движения. Быть может, вы мне скажете, что она тоже осознает возникающую опасность?
Но в ваших безумных идеях есть определенные резоны.
Я теоретик и иногда задумываюсь о Мироздании. Вот смотрите, природа склонна противостоять энтропии. Она образует из составных атомные ядра и синтезирует их в звездных процессах, потом природа начинает стягивать вещество в звезды, образует планеты, потом в звездах и планетах происходит дифференциация веществ — плотные уходят в глубину, легкие остаются в коре и на поверхности. С возрастом упорядочиваются и успокаиваются внутризвездные и внутрипланетные процессы, начинается остывание и угасание, спектральный максимум излучений согласно закону смещения Винна переходит в инфракрасный диапазон... Впрочем, Андрей Александрович, я не собираюсь вам читать лекцию, это было бы крайне неразумно. Это я в порядке вступления, чтобы обосновать свои тезисы.
Так вот, я это к тому, что предлагаю вам задуматься, что принесла природе так называемая цивилизация, то есть мы с вами, которых вы так непочтительно назвали миллионами клещей, впившихся в шкуру нашей матушки Земли. И тут я с вами совершенно согласен.
Цивилизация делает все, чтобы сопротивление энтропийным процессам было минимальным. Мы приносим в мир распад и деление тяжелых ядер, разумеется, искусственным путем, мы создаем антиаккрекцию — космонавтику, с каждым годом эта антиаккрекция ускоряется. Начав с небольшого спутника мы постоянно наращиваем массу, направляемую с Земли.
А на земле мы строим здания, мосты, заводы — все то, что можно охарактеризовать как постепенное наращивание и увеличение диаметра планеты, то есть опять энтропийные процессы, которых природа избегает. Перенос русел рек, создание искусственных морей и гор — как все это вписывается в эти процессы и противоречит целям Природы! Вы со мной согласны, Андрей Александрович? Потом, мы постоянно увеличиваем число источников тепла, а это в свою очередь приводит к повышению средней температуры среды. Если до девятнадцатого века она носила очаговый характер, вроде костра первобытного охотника или аутодафе, зажженного неистовым Торквемадой, то в двадцатом веке средняя температура, которую дают источники тепла, созданные человеком, уже начинает влиять на климат планеты! А в области иных излучений? Тут нельзя не отметить, что мощности излучений постоянно возрастают. Если в начале века световые и волновые излучения можно было сравнить все с тем же костром, то теперь, согласитесь, вокруг нас бушует пожарище! И что интересно — мы ведь не собираемся останавливаться. Возьмите себя, Андрей Александрович, вам это и в голову не приходит. Вы работаете над очередным интересным проектом и ломаете над его возможными решениями голову, совсем не задумываясь, что действуете вопреки интересам Природы.
— И что же из сего проистекает? — спросил Худяков.
— Погодите, — нетерпеливо махнул рукой Белавин. — Еще один момент. Если посмотреть на живой мир, то тут Мироздание долгие миллионы лет трудилось, чтобы создать жизнь вообще и обеспечить к тому же ее разнообразие, кроме того, оно создало на земле «энергетический конденсат» в виде запасов нефти, газа, угля и других энергетиков. И тут у вселенной была своя цель. А у человека она прямо противоположна — еще не встав на ноги, мы принялись истреблять флору и фауну, на которые у природы ушло столько времени, мы принялись разрушать среду собственного обитания, гробить плодородные почвы, уничтожать запасы, сделанные природой только потому, что мы в своей гордыне решили, что все это предназначено для нас.
Не вытекает ли из сказанного, что это мы вирус, который нежданно для себя подхватила Земля. Но если мы безжалостный вирус, то, что же удивляться, что появились иммунные тела? Мироздание защищается от вредоносного скопища тварей, которое лишь именует себя разумным, на деле-то разума в нас ни на грош!
— Вам не страшно говорить эти слова? — спросил -Худяков.
— Почему же? — удивился Белавин.
— Вы сводите все наши чувства, страдания, усилия к процессу, который достоин простейших. Нет смысла в религиях, никому не нужны вековые чаяния о справедливости, любовь сводится к простому спариванию особей, все наши цели ошибочны... Не так?
— Не знаю, — пожал плечами доктор физико-математических наук. — Наверное, подобные высказывания бьют по человеческому самолюбию. Но человечество зарвалось! Появление антител, восстанавливающих статус-кво, показывает, что колония бактерий должна вести себя незаметнее, если хочет выжить, а еще лучше — войти в симбиозное сотрудничество с остальными культурами, которая выращивает Земля, а не противопоставлять себя им.
Худяков кивнул. Подумав, он потянулся к своему чемодану.
— Коньяк будете? — спросил он.
Белавин хмыкнул. Худяков отправился в ванную комнату и вернулся со стаканами. Генерал Лямин постарался, в центральной архангельской гостинице Худякову и Белавину достался нехудший номер. Номер этот был забронирован за игроками шведской сборной по хоккею с мячом, но ввиду происходящих событий чемпионат мира по этому виду спорта не состоялся.
— Вы молодец, — сказал Худяков, разливая коньяк. — Так академически и сухо объявить о начале конца света... Генералу вы свою теорию уже излагали?
— Лямину? — Белавин разглядывал стакан на просвет. — Нет, не рассказывал. Генералы любят факты, а не красивые теории. Для него плывущее в атмосфере иммунное тело всего лишь фактор, который угрожает безопасности России. И он будет стараться его уничтожить. Но я даже боюсь подумать, что такая возможность существует. Допустим, с ним мы справимся, но что мы станем делать, если на смену ему придет сразу несколько десятков таких уничтожителей? Нет, — он залпом выпил свой коньяк. — Для человечества будет спокойнее и надежней, если оно возьмется за ум и станет вести себя на Земле так, будто его и вовсе нет.
— И вы думаете, это возможно?
Белавин поморщился, переживая пряный ожог пищевода, и отрицательно мотнул головой.
— Господи, вы о чем? На земле шесть миллиардов человек и каждый хочет жить сытнее и благоустроеннее, чем он живет в настоящее время. Двенадцать миллиардов пар жадных и загребущих рук, разве кого-то могут убедить теории? Да идите вы с ними подальше. С этими теориями! Это ведь лозунг человечества, Андрей Александрович, — даждь нам днесь! Поэтому-то я так пессимистично настроен.
Трудно было представить себе, что происходило в мире.
Впрочем Стивен Клеменс даже не пытался это сделать. Радиостанции и телевидение захлебывались в истерике, попы гребли из паствы по полной программе, уходили на север секты, миллионы ждали Апокалипсиса и Страшного суда, как никогда начали пользоваться спросом Евангелия. Кто-то молился, кто-то торопился ярко прожить последние дни, кто-то лихорадочно искал пути решения самой важной проблемы, которая только стояла перед человеческой цивилизацией, — проблемы выживания вида.
Впервые чрезвычайное заседание ООН проходило не в Нью-Йорке, а в Гонконге. Совещание проходило на уровне глав государств, поэтому город напоминал разворошенный муравейник. Вероятно, в эти дни полицейских и тайных агентов различных стран в Гонконге было больше, чем местных жителей.
Естественно, что встал вопрос о применении ядерного оружия. На этом настаивал Китай, к этому склонялись Соединенные Штаты Америки, не особо протестовала против атомного удара по неведомому агрессору Россия. Страны Европейского Содружества одобряли позицию Китая.
Главные разногласия начинались в вопросах места атаки. Соединенные Штаты предлагали нанести удар над Сибирью. Места там незаселенные, особого ущерба фауне и флоре причинено не будет. Свою территорию Штаты считали чересчур заселенной и не желали подвергать опасности радиоактивного заражения. Но против Сибири протестовали русские и китайцы. По той же самой причине китайцы протестовали против удара над Тихим океаном, и тут их поддерживали японцы. Оставалась Атлантика, но тут уже начинали показывать свою несговорчивость европейские страны, за дружными возражениями их руководителей совсем не слышалось слабеньких голосов населения Гренландии и Исландии, но и они довольно уверенно вплетались в общий хор протестующих против удара над Атлантикой.
Ежедневно шли консультации. Представители арабского мира активно интриговали, ведь по сути именно от голосов стран Третьего мира зависело принятие окончательного решения. Именно поэтому эти страны пытались сорвать что-то выгодное для себя со старших северных братьев, которых угроза новых атак касалась непосредственно.
Клеменс все эти дни лихорадочно работал.
Собака лает, а караван идет. Пусть политики спорят до хрипоты и принимают решения, выполнять эти решения всегда предстоит ученым, поэтому именно они работали интенсивнее и напряженнее других. Если армия и чиновники обеспечивали безопасность населения, готовя подземные убежища и организовывая многомиллионные миграции населения из опасных мест, то перед учеными стояли совсем иные вопросы — прежде всего что это, и потом — как с этим бороться,
Энергооснащенность НЛО казалась невероятной. Похоже, что объект черпал энергию извне, подзаряжался от ионосферы. Вместе с тем механизм его нападений оставался непонятным. Анализ пепла показывал, что сгоревшие предметы подвергались термическому воздействию страшной силы, температура достигала нескольких тысяч градусов, больше чем была нагрета поверхность солнца. Но это не объясняло причин, по которым почва в эпицентре удара не плавилась, да что почва, Клеменс сам видел траву, которая продолжала жесткими пучками зеленеть на месте, где когда-то были парки и лужайки.
Закончив обработку данных, Клеменс ввел в компьютер исходные условия возможной ядерной атаки, пытаясь выяснить пределы, которые может выдержать НЛО в случае нахождения его в эпицентре взрыва.
Результаты ошеломили его.
Он все еще вглядывался в столбики цифр на дисплее, когда в его комнате появился капитан Мур. Роджер сел на постель, он удовлетворенно улыбался.
— Они договорились, — сказал он. — Русские сдались. Удар будет нанесен одновременно тремя сторонами над Якутией. Для падения еще остается более чем достаточно места. Если только будет чему падать. Удар нанесут одновременно китайцы, мы и русские. Единственно, что русские выторговали для себя, это право координировать ракетные удары. Я думаю, что уже завтра все будет кончено.
Мур откинулся на постели, расстегнул китель, счастливо и мечтательно улыбаясь в потолок.
— Не знаю, откуда они прилетели, — сказал он, — но мощности трех боеголовок им не выдержать. Скоро этим чудовищным тусовкам придет конец, можно будет отдохнуть. Я не высыпаюсь последнее время, этот Балтер повсюду таскает меня за собой, но каждый день мы неизменно возвращаемся сюда, на базу. Ты знаешь, Стив, у меня от рева вертолетных моторов уже звенит в ушах. Иногда я сам кажусь себе вертолетом...
Нащупав дистанционку, капитан включил телевизор.
Показывали эвакуацию Нью-Йорка. Бесконечные потоки легковых машин, трейлеров и грузовиков на бетонных автострадах сменялись показом полицейских, патрулирующих пустынные улицы города. По указанию правительства жители покидали город, оставляя дома и квартиры открытыми. Полицейские обыскивали дома, тщательно следя за тем, чтобы в городе не остались люди. Самим полицейским предстояло покинуть город в последнюю очередь.
Время от времени на крыши домов и уличные площади садились военные транспортные вертолеты, и в них грузили тех, кто отказывался покинуть город, не веря в его гибель.
Телевизионщики знали свое дело — кадры, рассказывающие об эвакуации населения, сменялись показом Статуи Свободы, которая сейчас выглядела одинокой и покинутой.
Все это сменялось кадрами районов, подвергнувшихся атаке НЛО. «Так будет выглядеть послезавтра великий город! — патетически восклицал диктор. — Так будет выглядеть Нью-Йорк, если завтра объединенные силы человечества не сумеют остановить агрессора!»
Между делом показывали записи интервью, которые давали очевидцы иных нападений НЛО. Чаще всего показывали многочисленные и воинственные заявления Обрильера. Бывший помощник капитана сухогруза уже освоился с ролью телевизионной звезды, он в поте лица своего зарабатывал хлеб насущный, поэтому каждое его заявление было бредовее и воинственней предыдущего. Теперь он уже рассказывал, как выглядели космические пришельцы, как они пытались убрать в Атлантике нежеланного для них свидетеля, гоняясь за Обрильером по всему сухогрузу, и только мужество и непоколебимая вера в себя помогли ему предупредить человечество о грозящей опасности.
— Старается парень, — неопределенно сказал капитан Мур. — В свое время я служил в Марокко, там о таких говорят так — «один умный верблюд не способен придать респектабельность стаду ишаков, но одного ишака достаточно, чтобы навсегда испортить респектабельность стада верблюдов».
Он сел и внимательно посмотрел на Клеменса.
— Ты чем-то обеспокоен?
Клеменс щелкнул мышью, заставляя цифры на дисплее застыть. Некоторое время он откашливался. Рот наполнился густой и вязкой слюной с металлическим привкусом, обычно такая слюна предшествует приступу тошноты.
— Роджер, — сказал Стив Клеменс. — Ты никогда не пробовал кормить рыбой аллигатора?
— Не приходилось, — сказал капитан. — Я же с Севера, а у нас такая дрянь на Севере не водится. А что, в этом есть что-то особенное? Я, например, кормил собак.
— У аллигатора есть одна особенность, — сказал Клеменс. — Его никогда не удается накормить досыта, даже предельно сытый, он все равно норовит отхватить кусочек повкуснее и пожирнее.
— Что ты хочешь сказать?
— Только то, что эти три заряда для нашего летающего аллигатора будут просто тремя кусками мяса, — объяснил Клеменс и с силой вытер лицо ладонями. — Он их проглотит и только облизнется. А потом снова, только еще более активно, начнет демонстрировать всем свой аппетит.
— Надо предупредить! — поднялся капитан.
— Сиди, Роджер, — печально усмехнулся Клеменс. — Информацию всем, кому она нужна, я уже разослал. Только наши генералы всегда больше верили атомной бомбе, нежели вот этому хитрому устройству, — он кивнул на компьютер. — И потом, мы все в цейтноте, поэтому попытка расстрелять НЛО неизбежна. Они ее предпримут, даже если на небесах появится архангел Гавриил или святая Дева Мария. Пусть все в конечном счете решают слова, на воображение военных все-таки большее воздействие оказывают бомбы.
АВАКСы были уже на месте, они курсировали надо льдами побережья, постоянно выходя на связь с землей. В районе Красноярска стыдливо раскрывали лепестки своих километровых чаш станции РЛЭС, которые по документам значились демонтированными, а на деле всего лишь законсервированными вот на такой крайний случай.
Начали работу китайские станции дальнего оповещения в Ланьчжоу и Гирине. Сейчас миру было не до хранения военных секретов, они раскрывались щедро — на кону стояло будущее человечества, поэтому за ценой никто не стоял.
В шахтах Капустина Яра, Аляски и Внутренней Монголии шли последние приготовления и стояла предстартовая суматоха. Стравливали излишки окислителя ступени ракет на стартовых комплексах, шла предстартовая проверка систем, еще раз уточнялось и синхронизировалось время запусков, ведь к цели все три ракеты должны были прийти одновременно.
АВАКСы и советские ТУ-266 вели цель. Они сопровождали ее на безопасном расстоянии и, тем не менее, не теряли из виду. НЛО шел над Аляской. Американской ракете предстояло догнать его над Якутией, китайская ракета шла наперерез цели, а русская — встречала НЛО. Суммарная мощность боеприпасов впечатляла, поэтому сообщение какого-то малоизвестного физика из Штатов никого не впечатлило, хотя уже начали поступать сообщения и от более известных людей, что некий Стивен Клеменс прав. Но эти сообщения тоже игнорировались в предстартовой лихорадке. Так охотник, охваченный азартом, стреляет в медведя из своего ружья, хотя отлично знает, что оба патрона в стволах снаряжены утиной дробью.
Осечек не случилось.
Государства, чьи действия подчинены единой цели, ошибок не допускают. Хочется доказать союзнику, пусть даже временному, что ты лучше и более готов к ведению боевых действий, чем он; если ты имеешь дело с потенциальным врагом, то от этого твое рвение только удваивается.
Первой стартовала американская ракета. Оставляя в небе инверсионный след, похожий на грубую штопку, она устремилась за НЛО. Спустя полторы минуты стартовала российская ракета. Китайским ракетчикам предстояло выжидать еще две минуты, но и это небольшое время показалось им бесконечностью. Поэтому, когда ракета все-таки пошла на перехват, они даже стали обниматься, радуясь, что все прошло хорошо и они не посрамили своей великой социалистической Родины перед проклятыми империалистами и изменниками делу рабочего класса.
Поражения цели все ожидали-с нетерпением.
И все-таки ослепительная вспышка, состоящая сразу из трех высотных ядерных взрывов, для всех оказалась неожиданной. Сразу после взрыва радары и чуткая аппаратура, установленная на самолетах, временно ослепли из-за перенасыщенности пространства излучением. Поэтому трудно было сказать, поразили ли ракеты цель или НЛО продолжил свой смертельный полет. Визуальному наблюдению мешала густая облачность и дым, смешавшийся с паром, образованным испарившимся снегом.
Минуты шли в напряженном ожидании, но когда стрелки приборов ожили, сразу на трех материках раздался вздох отчаяния, которому вторили вздохи разочарования всех остальных континентов.
Цель продолжала полет.
Более того, вырвавшись за пределы зоны поражения, НЛО обрел зловещую четкость и дальше двигался в сияющем ореоле, словно взрывы ядерных зарядов придали ему мощи. Впрочем, дело обстояло именно так — объект не только безболезненно поглотил невероятную по мощности энергию взрывов, он аккумулировал ее и теперь был готов использовать накопленную энергию в целях разрушения.
Малоизвестный американский ученый Стивен Клеменс оказался прав —тройной взрыв, способный уничтожить самый крупный город Земли, не оказал на НЛО какого-либо негативного воздействия. Более того, эти взрывы способствовали тому, что атаки НЛО на поверхность планеты стали значительно чаще, ведь теперь объекту не было нужды уходить вверх, чтобы подзарядиться от ионосферы.
И первыми в этом убедились русские.
Эвакуировать поселок, который подвергся атаке, но ранее по расчетам был в безопасности, никто уже не успел.
Целые районы Якутии были скрыты от наблюдения паром и дымом от стремительно разгорающихся сосновых лесов. И только богу было известно, что сейчас происходило в малолюдных поселках, до эвакуации которых дело так и не дошло. По крайней мере, Худяков не хотел об этом думать.
Он был одним из немногих, сразу и решительно поддержавших американского коллегу. И дело было даже не в расчетах, которые тот провел, а именно в тех безобразиях, к которым привела непродуманная атака.
— Гадили все вместе, — с отвращением сказал он, — а разгребать дерьмо, как обычно, придется нам. Эго как праздничный стол — пьют и едят все, а убирается хозяйка.
— Были бы перспективы, — с наигранной бодростью сказал генерал Лямин. — При хороших перспективах и грязная работа не в тягость, дорогой мой Андрей Александрович. Только вот боюсь, что с перспективами у нас плоховато.
Он помолчал, потом добавил.
—Ты бы видел, как у них эвакуация населения налажена. Это песня, Андрей Александрович. Строгие графики, четко распланировано, куда и как уходит очередная колонна, разбиты временные лагеря, которые обеспечиваются всем жизненно необходимым. У вертолетов и транспортных самолетов свои графики.
Помолчав, генерал уныло подытожил:
— А у нас, брат, как всегда. Запихиваем людей в детские лагеря, спят на полу, жрать нечего, так мало того, находятся сволочи, которые и в этой ситуации у людей последнее воруют! Представляешь, если хочешь жить в гостинице, надо такую взятку чиновникам дать! Стыдно порой становится! За страну стыдно, за людей!
— Стесняться будем потом, когда все закончится, — мрачно сказал Худяков. — Ты мне другое скажи, что теперь делать будем, когда наши бомбы эту дрянь не взяли?
— Капитулировать, — меланхолично сказал Лямин.
— А разве от нас кто-то требует капитуляции?—удивленно спросил Худяков. — Если это природное явление, в чем я все более и более убежден, то ваши настроения, генерал, становятся смешными. Капитулировать перед Природой? Да мы всю жизнь этим занимались. Сначала не ждали от нее милостей и брали все, что хотели, а когда она начинала огрызаться, сразу же капитулировали. Только не особо нам это помогало, верно?
За прошедшую неделю Сергей Петрович Камов стал умнее и понял, что к врачам обращаться бессмысленно. Сны продолжались, и они четко соответствовали происходящим в мире событиям. Камов ушел на больничный. Это было неудивительно, он осунулся и исхудал, глаза его запали, и в них появился нездоровый лихорадочный блеск. Все чаще болело сердце. После каждой атаки, в которой гибли люди, ему приходилось взбадривать себя. Сначала Камов спасался кодеином, потом, когда стало совсем плохо, он злоупотребил своей должностью, оформив рецепт на промедол. С приемом наркотика боль становилась глуше, и Камов обретал способность к рассуждениям.
Что-то происходило в мире, и этому противостоял он, Сергей Петрович Камов. Разноцветные жгутики составляли основу всего, и они были за Камова. Каждый раз, когда он предпринимал очередную безнадежную атаку, жгутики питали его Силой. К сожалению, Камов так и не научился правильно распоряжаться ею, поэтому странные ментальные схватки со странным черным телом обычно кончались его поражениями, и только счастливые случайности да отчаянная помощь разноцветных жгутиков помогали ему избегать гибели.
Сегодня он понял, что проигрыш будет неизбежным. Его противник в результате проведенной людьми атаки увеличил свою Силу, а у Камова она оставалась прежней, а следовательно, недостаточной для оказания достойного сопротивления.
Более того, после атомного удара над Якутией загадочный противник обрел большую мощь, Камов даже не сомневался, что Царицына НЛО не пропустит. Явно потеряв надежду разделаться с Камовым в ментальном поле, он теперь намеревался это сделать в реальном мире — уничтожить Камова вместе с его городом и живущими в нем людьми.
Только они знали — Камов и его неизвестный противник, — что победить Камов мог не здесь, а только в странном разноцветном мире, но вот потерпеть поражение он мог и там и здесь.
А Сергей Петрович так и не мог понять, что пытались ему рассказать разноцветные жгутики и что именно они собой представляли — что-то, рожденное его воображением, или реальное явление, которому пока еще не нашлось объяснения.
— Ты мне скажи, — обратился генерал Лямин к Худякову. — Ты же все это обдумывал? Ты с Дмитрием Исаковичем согласен? Или все-таки какие-то сомнения есть?
Только что он выслушал гипотезу Белавина и теперь сидел насупленный и сосредоточенный — ведь только от него зависело: докладывать это все выше, посчитать за бред или отнестись как к одной весьма экстравагантной гипотезе, которая существовать может, но к действительности имеет весьма и весьма отдаленное отношение.
Расставаться с привычной мыслью об инопланетном вторжении генералу Лямину явно не хотелось. На худой конец он мог согласиться, что удары по Земле наносила взбесившаяся техника, созданная в одной из развитых стран. Но углубляться в измышления господ ученых! Боже упаси! В их туманных рассуждениях таяли остатки здравого смысла. Если предположить, что над землей неслось первое иммунное тело, которым планета отреагировала на все многочисленные человеческие безобразия, то следовало воспринимать Землю как единый организм, может быть даже разумный. А с этими теориями можно было далеко пойти, и никто тебя даже останавливать не будет. Скажут только: «Тяжела, тяжела генеральская папаха! Неудивительно, что Лямин надорвался. Сколько лет около научных проблем!»
Посмотрев на ученых, Лямин чуть ли не просительно сказал:
— Вы не стесняйтесь, не стесняйтесь, выкладывайте свои соображения. Все-таки не зря говорят, что в спорах рождается истина.
— Зря, — сказал Худяков. — Я у какого-то писателя читал, что в спорах рождается только коллективное заблуждение. Очень верное замечание. Много истин родилось в споре академика Лысенко с генетиками? Все несогласные с академиком узнали, что такое лагеря, старика Мичурина записали в ученики Лысенко, а истина? А она где-то рядом. Нет, Сергей Степанович, истины не рождаются в спорах. Истины просто существуют, а умные головы их пытаются объяснить. Иногда это получается, но чаще все-таки попадают пальцем в небо.
— Значит, ты считаешь, что Дмитрий Исакович в нашем случае попал пальцем в небо? — явно обрадовался генерал.
— Ты меня не лови, — покачал головой Худяков. — Гипотеза как гипотеза. Сойдет за рабочую версию. Кое-что она объясняет, кое-что игнорирует. Но все-таки она лучше версии о вторжении инопланетян. Ты ведь военный, Сергей Степанович. Ну сам представь, поставили бы перед тобой задачу атаковать планету, которую ты сотню лет изучал. Ты ведь ее все уязвимые места знаешь. Как бы ты действовал?
Лямин пожал плечами. На полном и озабоченном лице его было написано, что военным он себя не считает. Его всегда обижало, что ученые к нему относились как к военному, а военные наоборот — не отделяли его от ученых, которыми он постоянно командовал. Сам Лямин считал себя администратором и организатором, от которого в немалой степени зависит, как будет решаться поставленная перед коллективом задача.
— Мужики, — снова сказал он. — Вы сами подумайте. Меня спрашивают, как справиться с этим дерьмом. Я им рублю — инопланетные, мол, захватчики. Тут всем все понятно, воевать надо. Военные свои арсеналы просматривают, политики экономические инструменты перебирают, наше бравое население запасается спичками, керосином и солью, ищет на чердаках дедовские примусы и вообще готовится жить в малокомфортных условиях переднего края. Теперь я прихожу наверх и докладываю, что ошибочка вышла. Доктор Белавин другую модель происходящего предлагает. Никакого вторжения нет, просто Земле-матушке мы надоели, вот она и решила почистить шкурку от паразитов. А эта штука, что в воздухе носится и поселки сжигает, к пришельцам отношения не имеет, это просто иммунное тело, созданное для этих целей Землей. Тут у всех челюсти отвисают, смотрят на меня в правительстве с полным непониманием, а я им для доступности объясняю, что это вроде как дуст для клопов. А как с этим телом бороться? — спрашивают меня. И тут я им по-военному прямо и твердо рублю, что единственный надежный способ защиты — завернуться в простыню и короткими перебежечками пробираться на ближайшее кладбище. Думаете, я не понимаю, если у этого вашего иммунного тела такая энергетика, то с ним нам никогда не справиться? Это выше наших технических возможностей. Я-то это понимаю, не дурак, хоть и генерал. А меня власти предержащие поймут? Знаете, что мне скажут?
— Догадываемся, — уступчиво сказал Худяков.
— Это хорошо, — вздохнул Лямин. — Вон и Дмитрий Исакович с большим пониманием смотрит. Соболезнует. И правильно делает. Только хочется все-таки знать, что дальше делать?
— Ладно, — Андрей Александрович хрустнул пальцами и сел, испытующе глядя ему в глаза. — Есть еще одна идейка. Только за смирительной рубашкой прошу не посылать, слушать меня спокойно и без нервных телодвижений. Не надо меня пугать, я и сам боюсь.
Белавин усмехнулся краешками губ.
Генерал Лямин утомленно откинулся в кресле.
— Давай, — сказал он. — Выкладывай свою теорию. Добивай старика.
Худяков подумал.
— Ты меня, Дмитрий Исакович, поправляй, если занесет, — предупредил он. — Ну, с Божьей помощью...
Вначале было Слово.
Собственно, если посмотреть на наш мир внимательней, то можно сказать, он состоит, прежде всего, из информации. Информация сопутствует каждому материальному объекту. Сами понимаете, вес, масса, объемы, состояние, заряженность, вкус, цвет и так далее, — каждый может дополнить, исходя из своей информированности. А если пойти дальше и представить, что кроме самой информации ничего и нет, а все, что вокруг нас существует, есть информация, информация и еще раз информация? Если мирообразующей частицей именно информация и является? Тогда логически вытекает, что должна быть единая информационная среда и информационные матрицы, которые позволяют информации группироваться тем или иным образом. Тут встают вопросы информационного бессмертия всего сущего, в том числе и человека, но сейчас не об этом речь. Мысль может быть бессмертной, а человек, разумеется, нет. Круговорот информации не позволяет.
Мы не знаем, что собой представляет информационная матрица Земли, но экспериментировали мы над ней безбожно и усердно. Мы насыщали окружающий нас мир информацией, которая природой не предусмотрена. Весь двадцатый век мы только и занимались тем, что совершенствовали средства передачи информации — от простейшего письма к радио и телеграфу, от радио и телеграфа — к компьютеру и мобильным телефонам, к спутниковой связи, наконец. Мощности нарастали лавинообразно, но также лавинообразно нарастали частоты в системах передачи и обработки информации — от длинных волн к средним, затем к коротким и УКВ, дециметровым, сантиметровым, миллиметровым и субмиллиметровым волнам, вот уже и о микролептонной передаче и обработке информации заговорили, а это уже совершенно новый уровень.
Одновременно шла технологическая контрреволюция, направленная на то, чтобы выбить человека из привычной среды обитания, привести его в какой-то новый и вместе с тем чуждый ему мир. Мы давно уже живем не так, как жили еще в девятнадцатом веке, этого ведь нельзя.
И вот наши успехи на технологическом и информационном поприще привели к одному — в информационной матрице начали появляться искажения. Режим нашего существования был таким, что эти искажения наслаивались и росли. Земля существовала по строго определенным правилам, обусловленным общим алгоритмом Вселенной, она просто не была рассчитана на наш технологический рывок. Где-то должна существовать та соломинка, которая обычно ломает хребет верблюду. Не буду утверждать, но мне кажется, что этой соломинкой оказался именно проект «Спасение». За последние годы мы захоронили столько искусственных радиоактивных элементов, которых в природе Земли просто не существовало, что информационная матрица дала сбой.
Но если это так, то сейчас в атмосфере Земли плывет не иммунное тело, не борец за чистоту и безопасность информации, в атмосфере Земли находится вирус, вызванный неправильной обработкой информации. И именно этот вирус доставляет нам сейчас такое беспокойство.
Андрей Александрович замолчал и обнаружил, что стоит у окна номера, которое выходило на улицу. За окном хаотично передвигались люди, сигналили автомобили и разноцветно сияли вывески реклам.
Он криво усмехнулся, посмотрел на Лямина и Белавина, которые напряженно смотрели на него, и коротко кивнул:
— У меня все. Благодарю за внимание.
Белавин откашлялся.
— Это называется — завернул! — сипло сказал он. — Только еще «божий след» не приплел. Это называется завернул! Давно думал?
— Давно, — вздохнул Худяков. — А вот оформилось в последние дни, после разговоров с тобой и когда я убедился, что все начинается, скорее всего, именно с Новой Земли. Ты, Дмитрий Исакович, глубоко прав — наша планета действительно очень устойчива к внешним воздействиям. А что противостоит искажению более всего? Информация, уважаемый, информация. Уж если что и существует в мире, так это информация. Ее можно овеществить, ее можно изменить, но суть ее не меняется — информация всегда остается информацией. Это та сторона Мироздания, к которой человечество еще только подбирается. Но заметь все-таки — как активно!
— Тебя вязать надо, — сказал Белавин. — И прятать от людей.
— Не поможет, — вздохнул Худяков. — Мысль не стоит на месте. Сегодня это пришло в голову мне, а завтра придет в голову многим. Сумасшедших домов и смирительных рубашек не хватит.
— Погодите, погодите, — запротестовал генерал Лямин. В расстегнутом кителе он стоял у стола, ловко вскрывая упаковку с ломтиками соленой горбуши. На столе уже стояла бутылка шведского «Абсолюта» и чернел ржаной хлеб, нарезанный крошечными ломтиками. — Я понимаю, что Дмитрий Исакович у нас грубый материалист и идея существования Бога, да еще подтвержденная таким неожиданным образом, ему претит. Тем не менее мне видится в сумасшедшей гипотезе Андрея Александровича здравое зерно.
Я не склонен отказываться от нее сразу и бесповоротно, — генерал ловко вскрыл баночку мидий, крупно нарезал колбасу и пригласил: — Прошу к столу!
Белавин, недовольно сопя и поблескивая стеклышками очков, сердито придвинулся к столу, взял свою рюмку, пряча ее в ладонях, чтобы коньяк немного согрелся.
— Лечить, лечить и еще раз лечить, — сказал он. — Надо же, утверждать, что информация образует материю. Да за эту мысль тебе попы памятники на всех континентах поставят, тебя при жизни святым провозгласят!
Лямин поднял свою рюмку.
— А мне эта мысль нравится, — сказал он. — Прежде всего, тем, что она дает надежду. Если мы даже не знаем, как можно подступиться к иммунному телу, то как бороться с вирусом, уничтожающим информацию, знает каждый мало-мальски приличный программист!
Он выпил, неторопливо закусил. За замедленным движением его челюстей ощущалась напряженная работа мыслей.
— Попробовать можно, — сказал Лямин. — Попытка, как говаривал куратор атомной программы Лаврентий Палыч Берия, не пытка, хотя и то и другое всегда служит постижению истины.
— Костра на Андрея Александровича нет, — мрачно сказал Белавин, сооружая себе бутерброд из черного хлеба, консервированных мидий и красного ломтика рыбы. — Еретик от теоретической физики. С такими учеными опомниться не успеешь, как молитвы начнешь читать во спасение души. Ваш Лаврентий Палыч был грубым материалистом, он с такими никогда не срабатывался.
На Стивена Клеменса свалилась неожиданная известность, однако ничего, кроме мелких неприятностей, эта известность не принесла.
Донимали репортеры. Они были назойливы, как гнус на Аляске, постоянно искали щели в защите Клеменса, но по счастью пока еще не находили их. Папарацци вели себя не менее нагло и бесцеремонно — они подняли его детские фотографии, начиная еще со школьного возраста, а теперь дежурили возле дома Клеменса в надежде сделать какой-нибудь сенсационный снимок, вроде того как Стив прощается утром с возлюбленной или полуодетым ходит по дому.
Телевизионные компании поступали более солидно — они присылали чек и короткое предложение об интервью. В интервью Клеменс всем отказывал, а чеки без сожаления отправлял обратно. Наверное, он все-таки не был стопроцентным американцем, раз неожиданный успех не кружил ему голову. Впрочем два или три интервью в газетах все-таки появилось, но Клеменс не имел к ним никакого отношения. Досужие газетчики подняли его старые статьи, скрупулезно выяснили все обстоятельства личной жизни Клеменса и довольно хитроумно использовали полученные знания в компилировании интервью. Судиться с этими наглецами Клеменс не стал. В конце концов, каждый зарабатывает на жизнь, как он умеет, особого вранья в опубликованных интервью не было, а доктору Клеменсу таскаться по судам не хотелось, у него забот и в своей лаборатории хватало.
Разложив весь процесс, принесший миру столько испытаний, на компьютере, Стивен Клеменс пришел к странному выводу: весь процесс прекрасно моделировался, более того, в этом смоделированном процессе НЛО вел себя подобно компьютерному вирусу.
Но если так, то поведение НЛО подчинялось правилам общего порядка, и можно было попытаться создать «иммунную систему», которая бы уничтожала «агрессора», распознавая его по сигнатуре — следу, который новоявленный вирус оставлял во внешней программе. А уж «хвост» за НЛО оставался такой, что вспоминать о нем было страшно.
Вот этим он сейчас и занимался по двадцать часов в сутки, оставляя на сон и отдых всего четыре часа. Газетчики и фотографы напрасно ждали доктора Стивена Клеменса на входе. Даже пищу ему приносил специально нанятый человек из ближайшего «Макдоналдса». Этого человека настырные журналисты не обходили своим вниманием, только что им мог рассказать этот рассыльный?' Что Клеменс работает? Но это журналисты знали и без рассыльного. Им было интересно узнать, над чем именно он работает, а рассыльный только вздыхал и рассказывал, что техники в доме мистера Клеменса много, очень много, но для чего она, он не знает. Лампочки светятся, на экранах столбики цифр, но что именно эти цифры обозначают, рассыльный, естественно, не знал, потому что со школы себя излишними знаниями не отягощал.
А Стивен раздумывал еще над одной проблемой. И проблема эта касалась доставки программы уничтожения в «вирус». Прежние методы войны тут не подходили, нужно было придумывать что-то новое, но как оно будет выглядеть, а тем более действовать, Стивен Клеменс решительно не предполагал.
Собственно, пока программа не было готова, думать над способами ее доставки было бесполезно. Чтобы знать, КАК доставить, надо хорошо понимать, ЧТО будет доставляться.
Стивен Клеменс был из поколения, которое родилось практически вместе с компьютерами. Кто бы мог подумать, что в конце восьмидесятых пятнадцатилетний Стив, который в BBS носил гордую кличку «Кондор», был одним из тех, кто вовсю тягался с корпорациями «AT&T» и «DellSouth», был одним из друзей знаменитой Атлантской троицы, лично знал хакера по кличке Жареный парень и печатал в хакерском журнале «Phrack» хвастливые и наглые статьи, подвергался преследованию Секретной службы и служб по задачам вторжения упомянутых выше корпораций, но оказался одним из немногочисленных хакеров, которые сумели отвертеться во время операции «Полуденный бес»? Тем не менее Клеменс был одним из тех, боролся за свободу киберпространства, был хакером цифрового подполья и, как многие из них, считал себя неуязвимым и стоящим по ту сторону добра и зла. Может быть, Клеменс, как и множество других знакомых и незнакомых ему хакеров, пополнил бы свое образование в одной из федеральных порем, но ему повезло — Стив Клеменс стал одним из активных участников BBS «Колодец», повзрослев, он нашел нечто лучшее, чем незаконные вторжения в чужие сета, — науку. Однако навыков он не потерял, поэтому Стивену Клеменсу не составило труда войти в святую святых корпорации «F-soft», образовавшейся на окраине империи Гейтса после очередного ее принудительного деления, и получить доступ к коллекции компьютерных вирусов этой компании, которая занималась разработкой антивирусных программ.
Пока компьютер сравнивал известные компьютерные вирусы с фактурой НЛО, Клеменс, зевая и поминутно закрывая красные от усталости глаза, читал фантастику. Ее он любил с детства, он даже посещал в свое время различные конвенции, а в колледже и университете даже редактировал фэнзины и публиковал в них критические заметки по поводу прочитанных книг. Фэнтези ему надоели еще в колледже, скучно было читать про драконов, эльфов, артефакты и про доблестных рыцарей, спасающих мир и прекрасную принцессу от сил Зла. Книги эти были скучны именно своими супергероями, которые имели прекрасную реакцию, большие бицепсы и двуручные мечи, но мозги у них напрочь отсутствовали. Там, где следовало подумать, они сразу же начинали рубить.
Больше другой литературы Клеменсу нравилась научная фантастика, которую писали Азимов, Хайнлайн, Бринн и многие другие. В их романах, по крайней мере, чувствовалось движение мысли. Может быть, именно поэтому он и избрал своим постоянным занятием теоретическую физику.
Компьютер время от времени восторженно попискивал, перелопачивая груды информации. Видно было, что работа машине нравилась, хоть и мозгов у него было не более чем у стрекозы или, на худой конец, уличного воробья.
Клеменс, потягивая холодный сок, который придавал бодрости, читал научную фантастику. Книгу он нашел в библиотеке старую, еще конца прошлого века. Тем не менее читалась она по-прежнему увлекательно, хотя некоторые реалии жизни в описываемом фантастами будущем вызывали только улыбку.
Улыбка эта сохранялась у него на лице и тогда, когда Стивен все-таки уснул. Книга скользнула на пол, испугав дремлющего рядом с компьютером персидского кота Арта. Кот недовольно мяукнул, выгнулся, посмотрел на спящего хозяина и с достоинством поточил когти о кожух системного блока. Обычно он этого не делал, боясь гнева хозяина, но сейчас, когда хозяин спал, Арт позволил себе кое-что лишнее — сев перед дисплеем, он лапой наступил на клавиатуру, заставляя маленькие черные тараканы, что бегали по экрану, двигаться еще стремительней.
Эти суетливые движения коту нравились, время от времени он даже пытался поймать черных тараканов, скользя лапой с выпущенными когтями по дисплею, только сделать это никак не удавалось — постоянно мешало какое-то препятствие, что возникало между тараканами и лапой.
Между прочим, если бы Исаак Ньютон лег отдыхать не под яблоней, а под вишней, он бы, скорее всего, закон всемирного тяготения не открыл, его открыл бы кто-то другой. И не вздумай Архимед именно в тот памятный день принять ванну, вполне вероятно, что кто-то другой бежал бы голым по городу, радостно горланя во все горло: «Эврика!» Да мало ли в истории случаев, когда открытия делались мимоходом? Стивен Клеменс смело мог бы разделить свое авторство с котом Артом, а персидский кот Арт — именоваться одним из спасителей человечества, пусть даже справедливость этого звания весьма спорна. Но поскольку истины не узнал никто, будет совершенно справедливым и тот факт, что поступок кота Арта остался никому неизвестным. И неудивительно — истинные герои всегда пребывают в тени. Причем они даже порой сами не подозревают о своем подвиге, в противном случае Арту было бы чем похвастать перед соседскими кошечками.
Как бы то ни было, но проснувшийся Стивен Клеменс был приятно обрадован, увидев на дисплее решение. При этом он даже не подозревал, что начальные условия были изменены хвостатым соавтором, в противном случае Клеменс обязательно схватился бы за голову и принялся все переделывать, не подозревая даже, что все его действия приводят к тому, что истина уходит все дальше и дальше в тень.
Говорят, что случайность не поддается какому-либо анализу, на то она и случайность. Но это неверно. Конечно же, случайность не обязательно дополнение и продолжение необходимости, но все-таки закономерность она обязательно содержит — закономерность случайности. И уже это дает возможность подвергнуть случайность математическому анализу.
Полученные результаты были не просто сенсационны, они переворачивали все сложившиеся представления о смертельно опасном теле, что двигалось в атмосфере Земли.
Неожиданно родилось решение о подаче информации к НЛО.
Клеменс раздумывал недолго. В конце концов, победителей не судят, судят побежденных. Игра стоила свеч, неизвестно было, что еще натворит этот непонятный объект, несущийся в атмосфере, а у него, Стивена Клеменса, была пусть небольшая и теоретическая, но все-таки возможность остановить его. После недолгих раздумий Клеменс решился. Когда-то усовершенствованная им программа принялась за поиск, цель которого была войти в компьютеры РЭЛС, осуществляющие контроль за движением НЛО, с тем чтобы одновременно с наблюдением понудить их передать в сторону НЛО необходимую для его уничтожения программу.
Через два часа Клеменс связался с руководителем программы Балтером. Балтер работал в Секретной службе президента Соединенных Штатов и, насколько Клеменс это знал из неофициальных источников, был неплохим компьютерщиком, прошедшим свою службу по вертикали — снизу доверху. Балтер неторопливо и внимательно выслушал физика, потом сказал:
— Так... Быть может, вы и не ошибаетесь, Стивен. Ваша версия почти совпадает с версией русских. Только они пока выхода не видят, а у вас он вроде намечается, док? Я немедленно доложу в Белый дом. Вам нужна помощь специалистов? Только скажите, вся Кремниевая Долина будет работать на вас.
— Что-нибудь случилось? — удивился Клеменс.
— Узнаю ученую братию, — насмешливо сказал в трубку Балтер. — Так вы действительно ничего еще не знаете?
— Неделю не выходил из дома, — признался Клеменс. — Работы было много. Так что произошло?
— Ошибка в расчетах, — сказал Балтер. — Похоже, мы своими руками увеличили его мощность на два или три порядка.
— Разве были еще атаки? — удивился Стивен Клеменс. — Неужели не хватило того, что произошло над Якутией?
— Каждый рвется в спасители человечества, — туманно сказал член Сената и руководитель программы НЛО Сэмюэль Балтер. — И не каждого удается остановить. В некоторых случаях может помочь только снайперская винтовка.
Намек Балтера был более чем прозрачен. Клеменс деликатно промолчал.
Балтер обладал не только острым языком, но еще и решительностью и необходимыми полномочиями, которыми пользовался жестко.
Стивен Клеменс закончил разговор и положил трубку. И в это время звуковой сигнал показал, что компьютер выполнил свое задание на все сто процентов и Клеменс сам попал в те самые нежданные спасители, по которым, более чем вероятно, и плакала снайперская винтовка. Не стоило лезть в благодетели всего человечества, если оно тебя об этом не просило. Но это был как раз такой случай, когда поправить ничего было невозможно. Кто же знал, что у военных была такая бедная фантазия, что компьютер Клеменса подобрал ключи к их машинам раньше, чем Клеменс осознал, что он натворил?
Полковник милиции Владимир Николаевич Тимаков, руководивший службой общественной безопасности Царицынской милиции и в силу того отвечавший за охрану общественного порядка при эвакуации населения, стоял на площади Жертв Революции и смотрел на необыкновенно пустую для этого времени Аллею Храбрецов и площадку у ЦУМа.
За спиной Тимакова стояло несколько автомашин, цепочка милиционеров еще стояла по периметру площади, где вытянулась колонна грузовиков, предназначенных для эвакуации личного состава. Автобусов на милиционеров уже не хватило, поэтому и пригнали грузовики, наскоро устроив в их кузовах деревянные скамейки.
К грузовикам подтягивались патрули, прочесывавшие центр города. Лишь изредка среди серых мундиров можно было увидеть людей в цивильном. Это были те, кто необдуманно задержался в городе и не хотел из него выезжать.
Вообще-то по расчетам НЛО должен был пройти через Ворошиловский район, зацепив центр только краем. Основной удар приходился на прилегающие к Волге улицы, захватывал Рай-гору и далее по нисходящей поселок имени Микояна. Однако последнее время направление движения НЛО несколько раз необъяснимо менялось, поэтому и было принято решение вывезти население города в сторону расположенного в семидесяти километрах районного центра Калач, где уже были разбиты палатки для временного лагеря.
Тимаков только представил себе толпы людей, крики, ссоры, обвинения, и ему стало жаль людей, которые поддерживали в этом лагере порядок. Впрочем сочувствовать надо было себе — через два часа Тимакову и его людям предстояло несколькими колоннами покинуть город и, соединившись у Нижнего Старца, проследовать на Калач.
Но сейчас он стоял на центральной площади города, смотрел на привычный ему пейзаж и даже не мог представить себе, что через несколько часов, возможно именно здесь, не будет зданий и деревьев, а вместо них останется угольно-черная проплешина. Тимакову было жаль города, но сделать что-либо было невозможно.
Он окинул взглядом собирающийся личный состав и поднес к губам микрофон рации, готовясь отдать команду об эвакуации, но в это время к нему подбежал офицер связи, который координировал из автомашины по рации действия подразделений МЧС, милиции и армии.
— Владимир Николаевич, — растерянно доложил он. — Из Ворошиловского района вышли на связь. У них там чрезвычайная ситуация!
— Что там у них случилось? — с некоторым раздражением спросил Тимаков.
В своем деле он был профессионалом, не один год занимался поддержанием общественного порядка на разного рода праздниках, которые, как правило, проходили без особых эксцессов, не в последнюю очередь, как считал Тимаков, из-за правильной организации работы милиции.
— Да попы там, в Казанском соборе, — сказал офицер. — Попы и часть верующих затеялись с богослужением. МЧС и автобусы подогнало, а попы отказываются. Богослужение у них, видите ли!
Тимаков посмотрел на часы. Времени было еще достаточно.
— Санин! — вызвал он по рации своего заместителя. — Подойди!
Майор Санин был молод, тридцати пяти ему не исполнилось, но службу знал хорошо, поэтому и по служебной лестнице двигался довольно быстро. Высокий и плечистый, Санин еще не располнел от кабинетной жизни и в движениях казался резковатым, потому и честь отдал с некоторой лихой молодцеватостью, присущей лишь строевикам. И форма у него была ладная, пригнанная, а сидела она на Санине как влитая, смотреть на человека хотелось, не чета он был оперативникам, которые и в форме все равно выглядели гражданскими людьми.
— Останешься за меня! — приказал полковник. — Готовь людей к эвакуации. Свяжись с руководством районных групп, проконтролируй, чтобы все выехали, а я пока в Казанский собор проеду, попов немного подгоню. Нашли время устраивать богослужения! Можно подумать, других забот нет!
Мчаться по пустому городу приятно, можно и не притормаживать, и на красный свет невыключенных светофоров внимание обращать незачем — все равно город пуст!
До Казанского собора от площади Жертв Революции доехали за семь минут.
Около собора, выложенного из красного кирпича и сияющего своими золотыми куполами, стояло несколько пустых автобусов, рядом с которыми толпились озабоченные милиционеры.
Начальства не было видно, в храме оно было, судя по всему с попами переговоры вело.
Тимаков выбрался из машины, одернул китель и, небрежно ответив на приветствие подтянувшихся милиционеров, прошел за оградку, выкрашенную голубой краской.
Двери собора были широко распахнуты, из здания доносился легкий нестройный гул голосов.
Богослужения совершаются в храмах. И это неслучайно — храм вырывает людей из обыденной обстановки, делая их обращение к Богу торжественным и праздничным. Храм обычно разделяется на три части — Святое Святых, святилище и притвор. Однако Тимаков ничего этого не знал, он, хотя и крестился в зрелом возрасте, полагал, что церковь для того и существует, чтобы люди в нем отправляли свои культовые надобности. По крайней мере, так было написано в соответствующих инструкциях и наставлениях, ко всему остальному включая Писание, полковник Тимаков был абсолютно равнодушен.
Навстречу ему вышел епископ Герман, который на протяжении последних двадцати пяти лег руководил Царицынской епархией. Епископ был в багряном с золотом саккосе, поверх был надет малый омфор из белой шерстяной ткани. На голове у Германа желтела митра, которая великолепием своим напоминала царскую корону, вместе с тем что-то в ней было от тернового венца.
В руке у Германа был посох. За ним растерянно топтался служка, который держал в руках трикарий.
Глядя на морщинистое личико Германа, которое напоминало темное круглое яблоко, трудно было представить себе, что еще пятнадцать лег назад Герман активно участвовал в жизни города, и слухи о нем ходили не только самые хорошие. Много нелицеприятного говорилось о деловых связях Германа с тогдашним начальником милиции Рвачевым, которые кончились тем, что в отношении генерала возбудили уголовное дело, а святые отцы города, как обычно, остались в стороне. Еще ходили слухи о девочках, посещавших Святомирской монастырь, но эти слухи так и не нашли никакого официального подтверждения, несмотря на тайные усилия прокуратуры, которая Германа не особо любила, а конфликты Германа с областным прокурором достигли такого накала, что епископ даже отлучил ярого атеиста, каковым являлся прокурор, от церкви.
Да мало ли что еще говорили о церковном руководстве Царицынской области! Полковник Тимаков с епископом был знаком поверхностно, на уровне «здравствуй и прощай», и руку он Герману, по примеру некоторых иных чиновников, лобызать не собирался.
— Добрый день, — сказал Тимаков. — В чем дело, господа? Вы не слышали об эвакуации?
— К сожалению, у нас моление, — неприязненно сказал епископ. — У вас свои дела, у церкви они — свои. Прикажите, пусть ваши воины покинут храм.
— Вы думаете, мы спокойно бросим вас на верную гибель? — набычился Тимаков. — Плохо вы о нас думаете, святой отец!
Как надо обращаться к епископу, Тимаков не знал, потому и полагал, что обращение «святой отец» будет достаточно достойным и разумным. — Плохого вы о нас мнения! Богослужение подождет, мы не можем оставить вас в эпицентре предполагаемого удара. А помолиться, если вы это считаете столь необходимым, можно и на территории временного лагеря. Думаю, в этих обстоятельствах Господь не обидится на то, что вы возносили свои молитвы не в совсем подходящих условиях. Вы же не хотите обречь свою паству на верную гибель?
Он взглянул на часы.
— В вашем распоряжении двадцать минут, — сказал он. — Ровно через двадцать минут все должны сидеть в автобусах. В противном случае, по автобусам вас всех рассадят насильно. Я ясно изложил свою мысль?
— Изыди! — с презрительной ненавистью прошипел епископ. — Изыди и не мешай людям обращаться к Богу!
Желания подчиняться тимаковским требованиям у епископа явно не наблюдалось. Похоже, старику самому надоело жить, но в одиночку ему помирать было скучно, вот он и сделал из смерти представление, на которое пригласил не только других священников, но и статистов верующих. Как заметил Тимаков, церковь была полна, и заполняли ее не только старушки из истово верующих «божьих одуванчиков», но и молодые люди. Некоторые женщины держали на руках малышей. На полковника все смотрели предосудительно, только вот непонятно было Тимакову, за что они его так осуждают — ведь что постройки, пусть они сгорят ясным пламенем, о людях шла речь, о спасении их, а эти спасаемые им люди вроде и не рады были этому спасению, напротив — даже недовольны им.
— Двадцать минут, — повторил Тимаков и вышел из храма.
Еще не обернувшись, он уже понял, что совершил непоправимую ошибку, которая могла ему стоить полковничьих погон. Нельзя было выходить из собора, надо было требовать, настаивать на своем. Двери собора за спиной полковника Тимакова медленно сомкнулись и, прежде чем полковник услышал лязг запоров, в храме снова послышался ропот, словно сам собор тихо и негромко вздохнул.
А потом послышалось протяжное пение. Красиво пели в храме, только красота эта восторга у Тимакова не вызывала. Он снова посмотрел на часы. По графику они уже должны были двигаться по направлению к Калачу, а тут возникало неодолимое препятствие. И уехать было невозможно — обвинят ведь, как пить дать, обвинят, что бросил в беде людей. И оставаться в эпицентре будущего удара было чревато.
Он постучал в дверь. За дверью протяжно и торжественно пели.
— Свяжись с Саниным, — приказал полковник водителю, с тревогой поглядывая в пасмурное небо. — Пусть выезжают на ростовскую трассу и ждут нас колонной в районе Марьяновки.
— Николаич, — чуть фамильярно, но вместе с тем уважительно сказал водитель. — А может, ну их на хрен? Ну хотят петь, так пусть поют. Им лафа — они перед своим богом предстанут. Нам-то за какие грехи мучиться?
— Разговорчики, — устало оборвал его Тимаков. Эх, водительские слова бы да богу в уши! Только не мог он так поступить, не мог! Инстинкт самосохранения разрывал полковника на две части. Одна из этих частей стремилась от собора в безопасное место, вторая наоборот — жалась к нему, ведь никто и никогда бы не простил Тимакову брошенных в беде людей.
Первый раз в жизни Владимир Николаевич проклял свою службу, которая поставила его в такое безвыходное положение.
Он вздохнул, подошел к тяжелым дверям и несколько раз гулко ударил в них кулаком. Никто не отозвался. За дверью продолжали петь.
Задул ветерок и с серых небес начал срываться мелкий холодный дождь. Тимаков снова посмотрел на часы, и ему показалось, что минутная стрелка ходит быстрее секундной. Надо было принимать какое-то решение, но здравые мысли в голову не лезли. Не ломать же, в конце концов, двери в храм! Такого кощунства ему никто и никогда не простит. Тут же полковник здраво заметил себе, что для того, чтобы ему не простили, надо было остаться в живых. А это с каждой минутой становилось все проблематичнее.
— Сволочи, — вслух сказал полковник Тимаков.
Сейчас доносящееся пение казалось ему заунывным и мрачным, а пустые улицы города, казалось, несли неведомую угрозу. Время от времени все усиливающийся ветер поднимал на пустыре перед собором пылевые вихри. В потоках закрученной пыли кружились также старые газеты и какие-то тряпки, которые мелкий и противный дождь никак не мог прибить к земле.
Тимаков почувствовал, что по щекам его бегут струйки, только никак не мог сообразить, что это — дождь? слезы? пот?
Полковник вздохнул и, с надеждой посмотрев на водителя, спросил:
— Что будем делать, Женя? Двери ломать? У тебя топор есть?
— А давайте со штабом свяжемся, — предложил водитель. — Доложим все как есть, пусть и решают!
К машине Тимакова подошел невысокий и худенький лейтенант Соломин.
— Товарищ полковник, — сказал он. — Ребята волнуются. Мы уже полчаса, как выехать из города должны.
— Всем ждать в автобусе, — тоскливо сказал Тимаков. — А ты доложи о ситуации в штаб, — повернулся он к водителю, уже понимая, что любое решение, принятое штабом ЧС, будет для него неприемлемым и запоздалым.
Вернувшись к дверям собора, он снова принялся стучать. И опять никто не отозвался. Тимакова охватила ярость. Как он сейчас ненавидел эту куклу, наряженную в красное с позолотой одеяние! Как он ее ненавидел!
—Товарищ полковник! — крикнул из машины водитель. — Вас!
— Тимаков на связи, — крикнул в трубку полковник.
— Тимаков? — зарокотал в трубке бас первого заместителя Управления внутренних дел. — Ты что, охренел? Какого черта ты возишься, пацанов под удар ставишь? Живо уводи их из города!
— Тут такая ситуация... — принялся докладывать Тимаков, но начальство оправданий не слушает, начальство разбираться не любит, особенно если приходится принимать решение, которое ему неизвестно во что выльется.
— Потом доложишь! — принял соломоново решение заместитель начальника УВД. — Быстро грузи людей, и сматывайтесь из города. Я тебя предупреждаю, ты лично за них отвечаешь!
Рация отключилась. Тимаков швырнул трубку на сиденье и беззвучно выругался, но облегчения это не принесло. Тогда он выругался вслух и сжал кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. Медленно он досчитал до десяти и подозвал Соломина.
— Значит так, Алексей, — впервые назвал он лейтенанта по имени. — Забирай людей и мою машину, догоняйте колонну. Автобус останется здесь.
— А как же вы, товарищ полковник? — неуверенно сказал Соломин.
— А я еще раз попробую достучаться до этих идиотов, — хмуро сказал Тимаков и, заметив, что подчиненный медлит, побагровел и рявкнул: — Выполнять приказ! Я кому сказал — живо!
Как красиво было внутри собора, как красиво!
Со стен на верующих смотрели строгие лики святых. Темнел у алтаря лик Казанской Божьей Матери, колыхались тени, и пахло пронзительно ладаном.
Одеяния у священников были красные с золотом, повсюду горели свечи, высвещающие лики святых, а хор голосов покорно шел за ведущим службу епископом Царицынским и Астраханским Германом. Епископ вел службу уверенно и торжественно, маленькое сморщенное личико его сейчас выглядело удивительно одухотворенным. А собственно, что происходило в соборе? Неужели люди предпочли вечное спасение той жизни, что они еще совсем недавно вели? Ничуть не бывало, люди спасали родной город. Герман сказал, что они спасут город молитвами, и люди старались.
Им было страшно, но они держались вместе. Епископ Герман сказал, что Бог им поможет, люди верили в это.
Были произнесены молитвы великомученику Георгию Победоносцу, Божьей Матери перед ее иконою Казанской, пелись псалмы, подобающие случаю, прочитана была молитва Иоанну Новгородскому во спасение града от варварского племени и огненного запаления.
Время шло, в окна стучали капельки дождя, и эти капельки походили на слезы, которые лили с небес святые и ангелы, и нельзя было сказать, услышал ли их молитвы Бог или все слова произнесены были напрасно.
Спеты были тропари и кондаки, молитва преподобному Макарию Унженскому и Желтоводскому, который прославился чудесами и крестил язычников и татар.
Беда приближалась, и чем ближе она была, тем громче и торжественней звучали распеваемые молитвы и тем тревожнее становилось людям, стоящим в соборе, — минует ли их град огненный с неба или молитвы были напрасными?
Епископ обходил паству, куря их ладаном. На маленьком сморщенном лице его была покорность судьбе и вера, что Бог их все-таки услышит.
А может, это только казалось верующим?
Ближе к двум часам дня тревожно загудели соборные колокола.
Ах, как они пели! Как они пели, черт бы их всех взял с этим собором! Некоторое время Тимаков еще пробовал достучаться до них, но потом бросил это занятие, сел на скамеечку около изгороди Казанского собора и закурил, глядя, как плывут низкие серые тучи над золотыми куполами с крестами, похожими на антенны.
На душе было ненастно.
Дождь прекратился, но небеса были похожи на серый мрамор, раскрашенный затейливыми молочными переплетениями просветов. Тимаков посмотрел на часы, и чувство ужаса снова колыхнулось в нем, рождая паническое стремление к бегству. Но полковник не пошевелился. Он был конченый человек. Сидеть и ждать — вот и все, что он мог сделать. Бегство было невозможным по одной единственной причине — жить с клеймом труса, оставившего людей на верную гибель, Тимаков никогда бы не смог, пусть даже сто или тысяча вышестоящих инстанций признают его поведение единственно верным в этой ситуации. По той же причине он и сейчас не мог уехать от церкви, где готовились к смерти люди. Раб обстоятельств — вот кто он был. И тут уже ничего не попишешь, надо было принимать все, как сложилось и этой жизни. Тимаков утешал себя тем, что жить в позоре несравненно сложнее, чем умереть из-за сложившихся обстоятельств. Ну что поделать, если карты выпали именно так и взяток ему не доставалось?
Посмотри сейчас на Тимакова подчиненные, они бы несказанно удивились. Полковник сидел на скамеечке, бросив рядом фуражку, китель его был расстегнут, как и рубашка, воротник которой впервые за долгие годы службы не стягивал галстук.
Владимир Николаевич снова посмотрел на часы, потом сделал это вновь, некоторое время внимательно и тоскливо наблюдал, как торопливо скачет по циферблату минутная стрелка, а потом, выплюнув сигарету, снял часы и с размаху ударил ими по кирпичной кладке собора. Этот неожиданный поступок принес ему временное облегчение.
Тимаков снова прислушался.
В соборе пели.
А над городом небо все темнело, тучи ползли так низко, что казалось, уже касались разлохмаченными ветром краями церковных куполов. Тимаков подошел к стене, поднял часы. Стекло, закрывавшее циферблат, вылетело, но часы продолжали ходить. Тимаков вернулся на скамейку, положил часы на колено и закурил, отсчитывая минуты, оставшиеся до неизбежного конца света в масштабах одного района. На секунду в душе колыхнулось сожаление об опрометчиво сделанном шаге, но Владимир Николаевич сумел с ним справиться. Все, что сейчас происходило, было обусловлено судьбой, неизбежным роком, сожаления были просто ни к чему. Вернись время к началу всей этой печальной истории с верующими, что заперлись в соборе, Тимаков вновь поступил бы так, как он это сделал в первый раз.
Судьба!
Он посмотрел в небо.
Волгу закрывали дома, поэтому заволжских лесов отсюда не было видно, и только накатывающийся на город мрак указывал, что конец стремительно приближался вместе с таинственным НЛО, заразой, поразившей мир, чем бы на самом деле он ни являлся. И плевать Тимакову было, что несущийся в небе объект мог оказаться порождением блудливого ума какого-нибудь земного гения. Просто было жаль, что жизнь кончается так неожиданно, что обрывается она именно в тот момент, когда представлялось, что все впереди, а Жар-птица удачи уже ощущалась в руках.
Полковник выбросил дымящийся окурок и закурил новую сигарету.
Небеса странно отвердели, они были похожи на необработанную мраморную глыбу дымчатого цвета. Казалось, что их сотрясает дрожь.
Тимаков закрыл глаза.
Красивое пение доносилось из собора.
Спустя несколько минут он открыл глаза и удивился, что еще жив. Некоторое время Тимаков тупо разглядывал окурок, лежащий в полуметре от него, потом нерешительно поднял глаза к небу и обнаружил, что рваных и тяжелых от воды туч над ним нет.
Небо синело над полковником, обещая ему долгую жизнь и удачливую службу. В воздухе стояли запахи зеленой листвы и прибитой дождем пыли. Радостно и оживленно чирикали на ветвях тополей, растущих в дворике Казанского собора, юркие и стремительные воробьи.
Он встал, ощутил в руке разбитые часы и пожалел о своей несдержанности. Часов было жалко.
И в это время двери собора открылись, и из сумрачного душного пространства повалили люди.
— Чудо! — радостно закричала полная пожилая женщина, спешащая впереди. — Чудо, братья и сестры! Господь спас нас и наш город!
— Мужики, — сказал генерал Лямин. — Кто из вас может объяснить, что над Царицыным произошло? Попы кричат о чуде, американец этот всему миру рассказывает, как он ухитрился передать антивирус через станции слежения... Кому верить?
Разговор этот происходил в ресторане «Полярная звезда», куда на радостях заскочили Лямин, Худяков и Белавин. Все было прямо по поговорке, дело закончилось, и теперь они гуляли. Застолье, правда, было скромным, но не количеством выпитого и съеденного объясняется праздник в душе!
— Да кто это знает, — хлопнул Андрей Александрович по плечу генерала. Лямин был в штатском, поэтому на них никто внимания не обращал — мало ли кто и по какому случаю гуляет в ресторане? Друзья давно не виделись! А что? Очень похоже было. — Не думай ты об этом, Сергей Степанович! Наливай!
Белавин казался более сдержанным.
— Это вечный спор, — сказал он, аккуратно разрезая на маленькие кусочки отбивную. — Попы будут кричать, что господь сотворил чудо, а они этому чуду способствовали своими молитвами, ученые будут утверждать, что на бога, конечно, надеяться можно, но уж лучше самому не оплошать. Благодарю, — прервался он, принимая от Худякова рюмку с коньяком. — Обстоятельства таковы, что верить можно и тем и другим. Но где истина? — он залпом выпил, пососал ломтик лимона и, слегка морщась, закончил. — А истина, как всегда, где-то рядом. Ведь мы не можем даже точно сказать, с чем же все-таки имело дело человечество. С космическим кораблем пришельцев? С созданием Земли, которой безумно надоела человеческая неразборчивость в средствах? А может, это все-таки был аппарат, созданный в одной из развитых стран, и только в последний момент, пусть и с запозданием, хозяину удалось его уничтожить? Возможно, что ответ на этот вопрос мы никогда не узнаем.
И все-таки мне страшно. Ведь все это в любой момент может повториться, но уже в куда больших масштабах! И куда тогда бежать?
— Кстати, — задумчиво сказал Худяков, подняв вилку. — Вполне вероятно, что к победе были причастны попы. Мы одно время проверяли молитвы и мантры на предмет энергетики. И представляете, у некоторых молитв энергетика просто чудовищная, особенно если по смыслу молитва направлена на обережение или защиту.
Белавин поморщился.
— Андрей Александрович! — укоризненно сказал он. — Вы-то куда? Вы же ученый! Как эти молитвы могли разрушить НЛО? Что послужило средством доставки информации к нему?
Худяков хмыкнул и налег на салат.
— А что? — сказал он, выдержав паузу. — Купола церкви могли послужить резонаторами, кресты оказаться передающими устройствами... Что мы знаем и что мы понимаем в чудесах?
— Андрей Александрович! — снова иронично протянул Белавин.
— Брэк, господа ученые! — развел генерал оппонентов по разным углам. — Так хорошо сидим, коньячок здесь неплохой, закусочка соответствует. Нужны ли эти споры? Я уяснил только одно: вы тоже ни черта не поняли, что же там произошло, и почему НЛО перестал атаковать землю. Но это не повод, чтобы сойтись в центре зала этого кабака на кулачках!
Он укоризненно покачал головой.
— Американец, конечно, молодец, — сказал он. — Только напрасно он себя воображает великим хакером. Как же, взлез бы он в наш Красноярский комплекс! Дали бы ему порезвиться в локальных сетях Камчатского КРО! Наши светлые головы долго гадали, что им делать с его программой. Решили, что хуже не будет. Все-таки не для себя человек старался и не на державу свою работал. И угадали ведь! — он неторопливо наполнил рюмки и поднял свою. — Ну, за то, что хорошо кончается.
Выпил, поморщился, потянулся за долькой лимона, глядя на собеседников блестящими радостными глазами.
— Между прочим, — сказал он. — Программу эту наши специалисты потом анализировали и нашли в ней шесть серьезных ошибок. Не могла она так воздействовать на НЛО, никак не могла! А я думаю, может, программа потому и воздействовала на него, что ошибки в ней содержались.
— Или молитвы подействовали, — в тон ему подхватил Худяков. — Миллионы ведь молились, генерал. Представляете, какое защитное поле было таким количеством индукторов сгенерировано?
Вольно расположившись в кресле за столом, он с легкой усмешкой прислушивался к песне, которую исполнял со сцены ресторанный ансамбль.
— грустно пел со сцены певец. Быстро все-таки эстрада сориентировалась, уже песни соответствующие народ запел!
— А хотите еще один вариант? — неожиданно сказал он. — Это было предупреждение. Всего-навсего предупреждение. Матушка Земля показала нам свою мощь, и сама привела все в равновесие. Она нам просто показала, как может наказать своих непослушных детишек. Погрозила пальчиком и сама отвела угрозу. А все остальное — простое совпадение.
— У меня идея попроще, — сказал Белавин, разглядывая янтарную жидкость в рюмке. — Был сбой. Никто никому ничего не собирался демонстрировать. Просто был сбой в программе воспроизводства. Меня часто интересовала одна вещь. Довольно странная вещь. Время от времени над землей проливаются невероятные ливни. В Боливии в 2005 году во время грозы из туч выпали миллионы лягушек, которые буквально заполонили город. Во Франции в последние три века неоднократно случались дожди из рыбы. Представляете, с небес вместо дождя падает морская рыба? В Индии наблюдали случай проливного ливня, в котором вместе с дождинками падали насекомые. Спрашивается, откуда они брались? Кое-кто утверждает, что это результат действия смерча. Прошелся над сушей или морем, засосал в воронку воду вместе с рыбинами или на суше насекомых и унес их в грозовые тучи. Только странно, как этот самый смерч ухитряется унести с земли один вид лягушек или насекомых? С рыбой еще можно понять — смерч, скажем, на косяк наткнулся. Только сомнительно, чтобы в этом пласте воды не было и другой рыбы. Так вот, а если предположить, что это никакая не избирательность смерча, а нечто иное? Скажем, сама Земля воспроизводит живых существ, чтобы поддерживать биологическое равновесие. Наращивает, так сказать, биомассу до необходимого объема. Происходит ошибка, и вместо того, чтобы войти в мир незаметно, животные, рыбы и насекомые падают с небес вместе с ливнями. И вот очередной сбой, только теперь уже совершенно иного характера, и появляется монстр-убийца, с которым человечество еще не сталкивалось. Возможно, это искажение реально существующего или существовавшего явления, а быть может, мы действительно загадили планету так, что она уже не может нормально функционировать, вот и создает монстров.
— Господа, — сказал генерал Лямин. — Не будем сегодня тратить время на споры. Давайте просто порадуемся, что все так благополучно закончилось. Могло быть гораздо хуже. Тогда бы мы сейчас сидели в каком-нибудь бункере и смотрели на пепелище, которое когда-то было поверхностью Земли. Нам повезло. И какая мне разница, молитвы ли помогли или вирус оказался нестойким, пусть хоть это пришельцы свой взбесившийся корабль сбили. Главное, что мы живем, что все нормально, вот главное!
Говорят, что в свете последних событий ООН намерена объявить всемирный день траура по погибшим. Может, хоть теперь наши политики задумаются и придут к выводу, что время разделенности людей прошло, и все наши земные проблемы надо решать сообща. Если это будет так, то этот Армагеддон стоило пережить. Только вот людей жалко.
К столику, за которым они сидели, подошла красивая молодая женщина.
— Не хотите потанцевать? — спросила она Лямина. — Я вас приглашаю на танец.
Сейчас генерал не казался таким усталым, как в карельском лагере, и оттого казался совсем молодым. Генерал улыбался.
— Красиво танцуют, — задумчиво сказал Белавин. — А я никогда не умел танцевать. Не научился.
— Научишься, — бездумно сказал Худяков, отводя взгляд от танцующих пар. — Теперь у нас есть время.
— Дай-то бог, — вздохнул Белавин и выпил коньяк. Морщась, он закончил: — Сколько времени у нас осталось, дорогой мой Андрей Александрович? Вот вроде бы ты убедительно доказал, что разрушитель начал свой путь от Новой Земли. И что? Захоронение ядерных отходов прекратилось? Так это временно, уверяю тебя. Немного времени пройдет и все начнется заново. Перестанут отходы вглубь земли загонять, что-то новое придумают. Я в последнее время недоверчивый стал, газеты внимательно просматриваю. Вот на Филиппинах вирус кантабус объявился, это сейчас он только собак косит, а завтра? С коровьим бешенством мы справились? Ни хрена мы с ним не справились, мы ведь причин его породивших так и не поняли. Обрадовались, что все заглохло, теперь только редкие вирусологи этой проблемой занимаются, и то спустя рукава. А технологическая революция продолжается. Это мы ее революцией называем, для планеты наша деятельность резко контрреволюционна. Что ж удивляемся, если время от времени она по законам военного времени пытается поставить нас к стенке?
Музыка стихла, и генерал Лямин, слегка запыхавшийся от танца, вернулся к столу.
— Что мрачные такие, мужики? — спросил он. — Радоваться надо!
— Хотелось бы радоваться, -— грустно усмехнулся Белавин. — Только нечему радоваться, генерал.
Он был прав.
И день был солнечным, и небо голубым, и была весна, только что радости было в том человеку, если на душе у него осень? Осень и грустные ожидания скорых неприятностей. Ведь давно уже подмечено и совершенно верно, что беда одна не приходит, если у тебя начались неприятности, то они будут продолжаться снова и снова, пока не кончится странная, полоса, которую умные люди называют сплошным невезением. Но это касается одного человека, а кто же может сказать, что. будет дальше, если эта полоса невезения наступила у всего человечества?
«Комната размером 4,5 метра длиной и 3,6 метра шириной, с окном в торцевой стене комнаты, обращенной на юг. Слева от двери тумбочка, на которой находится музыкальный центр «Айва», далее у стены висит ковер размером 2,5 на 3,0 метра со сложным рисунком коричневых и серых тонов. У стены стоит диван с рисунками бежевого цвета. У противоположной стены находится стенка светлых тонов, центральные части стенки со стеклянными дверцами. Между ними расположен телевизор «Горизонт», производства Республики Беларусь 2012 года выпуска.
Застекленные части стенки имеют полки, уставленные посудой. При осмотре полок и стоящей на ней посуды вещественных доказательств, проливающих свет на случившееся, не установлено.
В шкафу с левой стороны висит на вешалках одежда. Каких-либо вещественных доказательств, имеющих значение для дела, в ходе осмотра одежды не установлено. В правой стороне стенки расположен бар, где находятся различные документы и предметы. Вещественных доказательств по делу при осмотре вещей и документов не установлено. С места происшествия изъяты и приобщены к протоколу осмотра паспорт и военный билет на имя Камова Сергея Петровича, 1961 года рождения, проживающего в квартире по месту осмотра.
Осмотром дивана установлено, что покрытие дивана выполнено из новокордового гобелена светло-бежевого цвета с абстрактным рисунком. С правой стороны, в тридцати сантиметрах от валика дивана, на сиденье и спинке дивана имеются пятна сгоревшей ткани, имеющие следующие размеры; на спинке - ширина 1 метр 5 сантиметров и длина 70 сантиметров, на сиденье - ширина 92 сантиметра и длина 81 сантиметр. Рядом с диваном находятся домашние тапочки, имеющие видимые следы обугливания. На диване и на полу имеются 4 кучки пепла - две больших на диване и две поменьше на полу комнаты. С места происшествия изъяты и приобщены к протоколу осмотра от 23 апреля 2015 года: образцы обгоревшей ткани с дивана - 2, упакованы и уложены в полиэтиленовый пакет номер 1, образцы ткани с дивана - 2, упакованы и уложены в пакет номер 2, тапочки домашние из серого кожзаменителя - упакованы и уложены в пакет номер 3, образцы пепла - упакованы и уложены в пакет номер 4. Все пакеты опечатаны печатью прокуратуры номер 8 «Для пакетов» и скреплены подписями следователя и понятых. При изъятии произведено фотографирование места происшествия фотоаппаратом «Зенит-ЗВ» с объективом «Гелиос-97» на фотопленку чувствительностью 130 единиц. Фотографирование производилось при комнатном освещении лампочкой мощностью 100 ватт с применением лампы-вспышки».
«22 апреля 2015 года в 9 часов 00 минут я с детьми прибыла на эвакуационный пункт МЧС, расположенный на улице 7-я Гвардейская на территории рынка сельскохозяйственной продукции. Мой муж Камов Сергей Петрович эвакуироваться отказался и остался дома. Где он находился в момент проверки квартир работниками милиции, я не знаю, так как находилась на эвакуационном пункте. Причины, по которым мой муж отказался эвакуироваться, мне неизвестны. Накануне у нас с ним состоялся разговор, в котором он уведомил меня о своем решении. При этом он сказал следующее: «Аня, против Судьбы не пойдешь. Другого выхода нет - либо он, либо я. Не думай ничего, будет так, как решат они». Когда я вернулась, дверь в квартиру была закрыта изнутри. Сосед залез через балкон и открыл нам. В квартире странно пахло. Мы вошли в комнату, на диване увидели что-то черное, очертаниями оно напоминало человека. Дверь на балкон была открыта, и когда мы вошли, образовался сквозняк. От этого сквозняка черная фигура на диване рассыпалась. Обнаружив, что мужа дома нет, я поняла, что фигура на диване и была моим сгоревшим по неизвестной причине мужем.
После этого я вызвала милицию.
ВОПРОС: Вам знакомы эти серые домашние тапочки?
ОТВЕТ: Да, мне они хорошо знакомы. Это домашняя обувь мужа, который постоянно ходил в них в квартире.
ВОПРОС: Черная фигура, которую вы видели на диване, была похожа на вашего мужа?
ОТВЕТ: Теперь мне кажется, что очень похожа. Но сразу я этого не поняла.
ВОПРОС: У вашего мужа были враги, которые могли ему таким образом отомстить за что-нибудь?
ОТВЕТ: Врагов у моего мужа, насколько мне известно, не было. Он со всеми находился в ровных отношениях - если не дружеских, то очень товарищеских.
ВОПРОС: Ваш муж занимался какими-нибудь химическими или физическими опытами, которые могли повлечь за собой такие тяжелые последствия?
ОТВЕТ: Мой муж, Камов Сергей Петрович, был вообще далек от науки. После окончания института он занимался исключительно врачебной практикой.
ВОПРОС: Ваш муж был причастен к случаю, когда милиции сдались убийцы, которых он убедил это сделать. После этого случая в его адрес поступали какие-нибудь угрозы?
ОТВЕТ: Я о таких угрозах ничего не знаю. Муж мне о каких-либо угрозах ничего не говорил.
ВОПРОС: Чем вы можете объяснить слова мужа «либо он, либо я»? Что означали его слова, что «все будет так, как они решат»?
ОТВЕТ: Не знаю.
Он победил.
Победа досталась ему ценой земной жизни, но она стоила того. Она дала Ему свободу и практически неограниченные возможности. Он обрел наконец Силу, и эта Сила теперь бурлила и играла в Нем, заставляя стремительно парить в небесах. Он был всемогущ, и отовсюду к Нему стекалась информация. Это ее Он при жизни воспринимал как разноцветные и разноразмерные жгутики. Мир состоял из информации, и теперь она была подчинена Ему. Ради этой власти стоило биться насмерть.
Вступив в безнадежную битву с темным телом, Он все-таки надеялся на победу, хотя такая возможность была призрачной и почти невозможной. Сила темного тела была неизмеримо больше той, которой обладал Он.
Он всячески оттягивал мгновения прямого столкновения, пытался наносить удары издали, но темное тело упрямо, как взбунтовавшийся на корриде бык, стремилось на дистанцию прямого удара. Дважды эти удары проходили, и тогда Он испытывал боль и умирание, мир погружался в темноту, но сгустки информации вновь и вновь воскрешали Его.
Выныривая из забытья, Он с каждым разом убеждался, что темное тело приближается. Оно давило на Него своей ментальной мощью, превращало Его душу и ничто, сжигало обессиленное сознание, и когда уже казалось, что Он проиграл окончательно и бесповоротно, произошло чудо — в уже привычном Ему разноцветном переплетении мира вспыхнула радуга. Один конец этой радуги касался Его, другой жаляще пронзал темное тело. Он ощутил, как резко увеличивается Его Сила и как слабеет Его противник.
В последнем усилии темное тело мстительно сожгло Его физическое тело, но Он уже не чувствовал в этом теле нужды. Он освободился. Двумя ментальными ударами Он покончил с темным телом и поплыл над Землей, присматриваясь и привыкая. Он озирал свои владения, еще не сознавая, что пришел карать и миловать, но уже прекрасно понимая, что мир внизу не останется прежним.
Он был всемогущ. Разноцветные жгутики информации радостно льнули к Нему, и Он впитывал эту информацию, медленно осознавая мир, который Ему достался.
Там, внизу, жили несчастные существа, которые требовали немедленной помощи. Надо было накормить голодных, излечить больных, наказать жестоких и помочь добрым. Надо было многое сделать, чтобы существа, жившие на Земле, пришли в состояние гармонии с окружающим их миром. Предстояло много работы, но это совсем не пугало Его.
Он пришел сделать мир прекрасным. Прекратить войны, победить преступность, построить голубые города, о которых жившие внизу существа так долго и бес-плодно мечтали. Эти существа должны стать счастливыми. А если они этого почему-то не захотят, если они будут оставаться глупыми и эгоистичными, то Он их быть счастливыми просто заставит!
Исаия, 59-9
Все осталось позади — и мучительные долгие допросы, и наигранный гнев следователя Федюкова, и тоска полутемной мрачной камеры, где в дневное время по дурацкой тюремной инструкции нельзя было лежать и ходить из угла в угол, как этого требовали взвинченные неопределенностью нервы. Напоследок энкавэдэшник долго и мрачно размышлял, то глядя в потолок, то рисуя на чистом листе бумаге концентрические круги и непонятные зигзаги, потом вздохнул и хмуро спросил:
— Как собрался вести себя на суде? Честно скажи, Аркаша, как на духу выкладывай!
— Без утайки, гражданин следователь!
Следователь посопел.
— Так кто ты? — снова спросил он.
— Кадет, гражданин следователь! — без запинки отозвался Штерн.
Следователь махнул рукой.
— Ладно, — проворчал он. — Ты без официальностей. Я же сказал — по совести. Так кто ты?
— Кадет, — снова сказал Штерн.
— Это для меня ты — кадет, — хмуро сказал следователь. — А для суда?
— Кадет, конечно, — удивился Аркадий Наумович Штерн, бывший аэронавт ОСОАВИАХИМа, а ныне подследственный из Лефортовской спецтюрьмы. — Что же я — враг самому себе?
— Молодец. — Федюков поиграл карандашом, подвигал бровями, скучающе полистал пухлое дело. — А за что арестован?
— За распространение клеветнических измышлений, льющих воду на мельницу попов и религиозных фанатиков, — без запинки доложил Аркадий Наумович Штерн.
— Точно?
— Как в аптеке!
Следователь сжал мохнатую лапу, и карандаш с треском переломился на две неровные половинки. Штерн завороженно смотрел на обломки карандаша. Следователь усмехнулся.
— Вот так, Аркаша, — удовлетворенно сказал он. — И не дай Бог, если мне твое дело вернут на доследование.
— Вы же в Бога не верите! — не удержался подследственный. — Тоже, значит, льете воду на ту же самую мельницу религиозного фанатизма?
Федюков ухмыльнулся.
— Гад ты, Аркаша! — убежденно сказал он. — Классовый враг, пригревшийся на груди нашей молодой советской науки!
Следователь был в прекрасном настроении. Как говорится, кончил дело и гуляет, соответственным образом, смело.
— Чай пить будешь? — спросил он.
— Буду, — дерзко согласился Штерн. — С лимоном и бутербродами.
— Вот сволота! — грустно констатировал следователь. — Ты читал, что Ленин о таких, как ты, мракобесах писал?
— Никак нет! — отрапортовал Штерн, уже понявший за месяцы своего заключения, что со следователями не спорят и ничего им не доказывают. Следователи просто выполняют указания свыше, и любое противоречие задевает их нежную душу настолько, что они тут же пускают в ход свои пудовые кулаки. Штерн уже прошел через все испытания. Для следователя главное, чтобы все шло как по писаному. Разумеется, писанному ими самими.
Посидев в камере и пообщавшись с такими же бедолагами, ощутив мощь следственной машины на своих боках, Штерн понял, что правило не плевать против ветра было придумано умными людьми. Находились, правда, ретивые, которые пытались найти закон и справедливость. Однако уже через неделю и они покорно подписывали в кабинете следователя протоколы с самыми бредовыми показаниями, а в камере смущенно оправдывались стечением обстоятельств, застенчиво пряча в тень синяки и кровоподтеки на скулах. Штерн быстро усвоил правила игры, в которую оказался втянут против своей воли и в которой он был бессилен изменить установленные кем-то правила; осознав это, он протоколы следователя подписывал сразу, следя, однако, за тем, чтобы написанное Федюковым не могло повредить его товарищам.
Поведение подследственного пришлось Федюкову по душе. Не выделывается, гаденыш, адвоката не требует, в протоколах расписывается без нажима. Правильный подследственный. Экономит дорогое время работника госбезопасности. И на товарищей зря не клепает. Сам виноват, мол, сам и отвечу. Такому в мелочах и навстречу пойти не грех. Он пододвинул Аркадию Наумовичу обвинительное заключение, и Штерн, не читая и не выпендриваясь по поводу орфографических ошибок, без раздумий написал, что ознакомился с этим заключением и целиком с ним согласен. Следователь шумно вздохнул, спрятал дело в сейф и широким шестом пригласил Аркадия Наумовича к столу.
— Садись, — сказал он. — Чай будем пить... с бутербродами. А ты мне расскажешь про эту... про аэронавтику свою.
— А не боитесь, гражданин следователь? — усмехнулся Штерн. Федюков поднял брови, долго и подозрительно взирал на непонятно чему веселящегося подследственного, потом буркнул, тайно ожидая подвоха:
— А чего мне бояться?
— Меня же за занятия этой самой аэронавтикой арестовали, — сказал Штерн. — Выходит, вредная наука. Не боитесь, что и вас за ненужное любопытство привлекут?
Такого оборота Федюков не ожидал — он побагровел, надулся, но тут же багровость лица сменила мертвенная бледность, словно за спиной своего подследственного Федюков увидел саму Смерть или ее заместителя по исполнению приговоров.
— Вот и пои такую сволоту чаем, — буркнул Федюков. — Шуточки у тебя, как у Николая Ивановича Ежова. Садись, подлец, про Усыскина расскажешь! Это правда, что вам с ним сам Блюхер именные часы вручал?
Суда Аркадий Наумович Штерн ждал с особым нетерпением. Ночами он разучивал свою оправдательную речь, которая, как ему казалось, камня на камне не должна была оставить на доводах обвинения. В конце концов, есть неоспоримые научные данные, добытые героями науки! А против доказанных научных фактов, по мнению Аркадия Наумовича, идти было невозможно. Факты, уважаемый гражданин следователь, они и в Африке факты. Придется вам, товарищ Федюков, ответить за провокационное избиение научных кадров молодой Советской республики Да, Аркадий Наумович Штерн не академик Павлов, но и его вклад в науку не менее ценен, чем труды академика! И считаться с этим придется всем, и в первую очередь вашему вонючему ведомству. При социализме никому не позволено человека безвинного в тюрьму сажать, не царское беззаконное время! И славное имя Алексея Усыскина научная общественность вам марать не позволит. Да, не позволит! Пусть он, Штерн, молод, но как член ВЛКСМ он тоже верен заветам вождя мирового пролетариата и будет отстаивать свою научную правоту в самых высоких инстанциях, вплоть до Центрального Комитета партии. Да! Вплоть до Центрального Комитета!
Только напрасно Штерн разучивал эту самую свою речь. Не было никакого суда! Зря он готовился к схватке с государственными обвинителями, которых оставили в заблуждении отдельные нечестные научные руководители типа Мымрина и Авдея Поликарповича Гудименко. Аркадия Штерна долго держали с группой таких же унылых бедолаг в темном облупленном предбаннике. Каждый побывавший в зале, где отправлялось правосудие, выходил оттуда бледный и растерянный, и обозначенный ему срок в десять лет без права переписки или семь лет лагерей усиленного режима с последующим поражением в политических правах на пять лет вгонял оставшихся в предбаннике в животный страх и сомнения в собственной судьбе. Наконец пришло время и Аркадия Штерна.
За столом, канцелярски покрытым зеленым сукном, под большим портретом Сталина, сидели трое. В центре — невысокий лысый судья в полувоенном френче, по бокам его сидели двое военных, судя по звездам в петлицах — в немалых чинах. Судья обладал тихим, тонким и оттого противным голосом. Ворот френча был тесен судье, и он то и дело пытался оттянуть его пальцами, чтобы дышалось легче.
— Фамилия, имя, отчество, год рождения? — с одышкой спросил судья.
— Штерн Аркадий Наумович, восемнадцатого мая одна тысяча девятьсот пятнадцатого года, — сказал Штерн.
— Вы признаете себя виновным? — спросил судья, бегло проглядывая обвинительное заключение.
— Видите ли, гражданин судья... — промямлил Штерн.
— Достаточно, — махнул рукой судья и поочередно наклонился в обе стороны, совещаясь с военными. Совещание было кратким, после обмена мнениями троица пришла к согласию, и судья в гражданском встал, держа обеими руками листок синей бумаги, похожей на оберточную.
— Штерн Аркадий Наумович, — сказал он. — Вы признаны виновным в измышлении и распространении слухов религиозного характера, порочащих социалистический строй и советскую науку. На основании статьи пятьдесят седьмой прим десять трибунал приговаривает вас к пятнадцати годам лишения свободы с последующим поражением в политических правах сроком на три года. Вам ясен приговор?
— Но, гражданин следователь... — Штерн был изумлен и сломлен. Столь скорое судопроизводство так потрясло бывшего аэронавта, что он не находил слов. Впрочем, его оправдания не требовались никому. Военные проглядывали какие-то бумаги и на подсудимого внимания не обращали, в глазах гражданского была скука и пустота.
— Вам ясен приговор? — тонко переспросил судья, и голос его отрезвил Аркадия, готового протестовать и оправдываться. Говорить и спорить было бесполезно, механизм правосудия с лязгом провернулся, перемалывая его судьбу; решение, принятое сидящей за столом тройкой, было окончательным и бесповоротным. С большим успехом можно было оспаривать смену времен года. И Штерн смирился.
— Приговор мне ясен, гражданин судья, — потухшим голосом сказал он.
— Распишитесь, — сказал судья. — Здесь и еще вот здесь.
И Аркадий Штерн расписался за путевку в новую жизнь, которой ему предстояло жить пятнадцать лет, кажущихся отныне бесконечными и бессмысленными.
У «кума» было тепло и уютно. Лучше, чем в бараке. Опер Лагутин был опытным сотрудником, прошел не одну зону, заключенных знал, как знает скрипач свой музыкальный инструмент, поэтому на струнах нервов Аркадия Штерна играть не торопился — давал заключенному разомлеть в тепле и отвлечься от бытовых неурядиц. Чаю он не предлагал, да это и к лучшему было, подлянки, значит, за душой не держал и в стукачи вербовать не собирался. Да и зачем ему было нужно вербовать хитрожопого, как он сам говорил, еврея, девять лет отсидевшего по разным зонам и оттого образованного по тюремным меркам не хуже политкаторжанина царских времен. У него и без Штерна было кому стучать. И не простые зека постукивали, работали на него авторитетные в зоне люди, воры и те не гнушались отдать через «кума» свой долг Родине. И не потому, что патриотизм их заедал, как барачная вошь, а потому, что отказ работать на опера был чреват крупными неприятностями, приходящими к отказнику сразу после отказа. И такие это были неприятности, что с ними до конца срока дожить было очень проблематично. Но все-таки вызов к «куму» всегда грозит неприятностями, поэтому, даже разомлев от тепла, заключенный Аркадий Штерн ушки свои отмороженные держал на макушке и бдительности не терял. Оперуполномоченный капитан Лагутин неторопливо листал пухлое дело, и Штерн чутьем понял, что это не просто дело, это его личное дело, за время отсидки обросшее лагерными подробностями и деталями,
— Мне тут, понимаешь, дело твое на глаза попало, — задумчиво сказал «кум». — Признаться, я не понял, за что ж тебя все-таки посадили. Я понимаю, что за дело, у нас невиновных в тюрьму не сажают, но все-таки?
— В обвинительном заключении все сказано, — вздохнул Штерн. «Кум» даже не рассердился на неуставное обращение.
— Нет в твоем деле никакого обвинительного заключения, — сказал он. — Только постановление большой тройки, и все. Но не зря же тебя сам Ульрих судил... Кем ты до ареста был?
Аркадий грустно усмехнулся.
— Да я уж и подзабыл за девять-то лет, гражданин капитан, — сказал он. — Помню, вроде аэронавтикой занимался.
— На самолетах, значит, летал? — уточнил «кум».
— Летал... — Штерн уставился на жаркое алое нутро печки. Рассказывать о себе ему не хотелось. Да и не стоило, пожалуй. Он вспомнил мордастого следователя Федюкова и его слова: «Ты для себя главное запомни! Ты, подлюга, живешь, пока молчишь. А как хавало свое разинешь, так тебе сразу капец и настанет». Мудр был следователь Федюков, а вот не сообразил, что даже причастность к делу о клеветнических измышлениях аэронавта Штерна путем расследования этого дела чревата была бедой. Не сообразил и сгинул в этом же Экибастузском лагере, зарезан был уголовником, якобы за хромовые свои сапоги. Да на хрен урке были нужны его стоптанные хромачи, дали команду завалить, он и завалил без излишних размышлений. — Летал, гражданин капитан. Только не на самолетах, а на воздушных шарах.
— Эге, — сказал «кум». — Это вроде как у Жюль Верна? «Пять недель на воздушном шаре», да?
Оперуполномоченному Лагутину было лет двадцать семь, на четыре года меньше, чем в апреле исполнилось самому Штерну, но рядом с умудренным, обученным зоной Аркадием «кум» смотрелся любознательным и легко загорающимся пацаном, которому не давали покоя чужие тайны. Не знал оперуполномоченный или по молодости помнить не хотел одного из основных зоновских законов: меньше знаешь — дольше живешь. «Пять недель на воздушном шаре»... А девять лет не хочешь? Девять лет, не опускаясь на материки. И еще предстоит шесть лет лететь. В неизвестность.
— В постановлении непонятно написано, — сказал «кум». — Сказано, что осудили тебя за клеветнические измышления и распространение слухов религиозного характера, порочащих социалистический строй и советскую науку, значит. Все это хорошо, но ты мне расскажи, в чем эти твои клеветнические измышления выражались, какую хренотень ты, так сказать, порол, что тебя в лагерь упекли?
Штерн нарочито тупо посмотрел на оперуполномоченного.
— Я за эту самую хренотень уже девять лет отсидел, — сказал он. — И еще шесть сидеть. Вам простое любопытство удовлетворить, гражданин уполномоченный, а мне очередной довесок.
— Не будет тебе довеска, — веско сказал оперуполномоченный. — Я здесь хозяин, от меня зависит, кто свое досидит, а кто на новый срок пойдет.
— Был у меня такой следователь — Федюков, — вслух подумал заключенный Штерн. — Он на меня дело оформлял. И что же? В этом лагере я его и встретил. В прошлом году с заточкой в боку помер. А здоровый мужик был, толстомордый такой, здоровье в кулаки выпирало. Ну, как водится, ему в причине смерти туберкулез проставили.
— Ты меня не пугай, — сказал Лагутин. — Ты лучше скажи, за что тебя в зону посадили? Какой сказкой ты народ пугал?
— Никого я не пугал. Сказал, что сам видел, что товарищи видели, своего ничего не придумывал. Только партия сказала: вреден ты, Аркадий, молодой советской науке, опасен нашей стране. Но по молодости до конца изничтожать не стали — дали вот пятнадцать лет для исправления и понимания своих политических ошибок.
— Исправился? — усмехнулся оперуполномоченный.
— На полную катушку, — подтвердил заключенный. — До того исправился, что прошлого и поминать не хочу. Не было ничего. Померещилось.
— Значит, не желаешь со мной говорить по душам, — подвел итог разговора оперуполномоченный Лагутин и желваками задумчиво поиграл. — Ну, смотри, Штерн! Одного только не забудь: судьи твои далеко, а я — вот он. Ты со мной в молчанку играть вздумал, так ведь я ж и обидеться могу. Скажем, еще на червончик.
Штерн вздохнул.
— Эх, гражданин капитан, — сказал он горько. — Что мне червончик, если самые лучшие годы я за колючей проволокой повстречал?
— Ничего. — Оперуполномоченный наклонился над бумагами. — Ты и сейчас не стар. Тридцать три — возраст, как говорится, Христа. Самый расцвет человеческий. А ты помоложе Христа будешь.
— Отстал я от поезда, — сказал Штерн. — И от науки отстал. Теперь мне на воле только уголь кайлом рубить или бетон мешать.
— У нас все профессии почетны, — нахмурился для порядка оперуполномоченный.
— Это точно, — согласно качнул головой Аркадий Штерн. — Так я пойду, гражданин капитан?
— Погоди. — Оперуполномоченный, скрипя хромовыми щегольскими сапожками, подобрался к нему ближе, и Штерн увидел его блестящие от любопытства и близости неразгаданной тайны глаза. — Ты хоть намекни, в чем дело! Я понимаю — военная тайна, подписки о неразглашении давал, но я же не глупый мужик, ты намекни, я сам дойду до истины!
— Ладно, — сказал Штерн. — Я намекну. Только обещайте, что вы меня больше вызывать не будете. Вам же лучше, честное слово, вам самому спокойнее будет.
Оперуполномоченный кивнул.
— Раньше в учебнике географии картинка была, — задумчиво сказал Штерн. — Монах добрался до края земли, разбил небесную твердь и смотрит, что там внизу. Вот и вся военная тайна.
Глаза оперуполномоченного осмысленно заблестели.
— Я так понял, что вы с высоты что-то запретное увидели, — сказал он. — Дирижабли там военные или технику какую секретную, да болтать лишнее стали. Это я понимаю. Религиозная пропаганда-то здесь при чем?
— Вы приказали, я вам намекнул, — устало пожал плечами Штерн. — Можно я в барак пойду, гражданин капитан? У вас в оперчасти долго сидеть нельзя, за ссученного принять могут.
— Иди, — разрешил оперуполномоченный и задумчиво проводил Штерна взглядом. Капитан Лагутин так и остался в неведении об обстоятельствах, отправивших аэронавта Штерна в лагерь на долгие пятнадцать лет. Туман был в намеках Штерна, густой непроглядный туман. Может быть, это и было к лучшему — начнешь вглядываться, такое увидишь, что самому жить не захочется, а если и захочется — так не дадут.
Идти от теплого домика оперчасти до теплого вонючего барака через пронизываемый морозными ветрами пустырь — дело безрадостное и тяжелое. Зона была пустынна, только часовые на вышках, завязав шнурки шапок-ушанок под подбородком, бодро притопывали на своих вышках и время от времени освобождали из тепла ухо — не идет ли смена, не ползут ли по скрипучему снегу к колючей проволоке беглецы. И хотя время было совсем не для побегов, ведь бегут обычно весной, когда почки распускаются и ветер напоен соками жизни, все равно надо было проявлять разумную бдительность — если не в дело, то хотя бы начальство порадовать. В бараке было довольно шумно. Прибыли новенькие, и их разместили в бараке, где жил Штерн. А потому к их койкам началось сущее паломничество — не земляки ли, нет ли среди вновь прибывших знакомых, а то и — упаси Боже! — близких родственников.
У буржуйки сидел высокий плечистый грузин и рассказывал любопытствующим, среди которых крутились уже и те, кто подозревался в стукачестве, свою нехитрую историю. Грузин был мастером на буровой, и бурили они в Чечне сверхглубокую скважину. Только вот беда — достигли уже было запланированной отметки, а из скважины ударил фонтан. Но не нефти, а обычной соленой воды. «Тут нас и обвинили во вредительстве, — горячо закончил грузин. — Всю смену в одну ночь взяли, геологов арестовали. Полгода допрашивали. Все главарей заговора искали. Какой заговор? Нет, ты скажи, какой тут заговор может быть?! Ну, я понимаю, геологов арестовали. Это, может, и правильно, не знаешь науки, нечего нефть искать, все равно ничего не отыщешь! А нас-то за что? Нас зачем? Все спрашивали, кого я из летчиков знаю, с кем разговоры вел, про каких-то аэронавтов расспрашивали... — Грузин безнадежно махнул рукой. — Я сказал — никого не знаю. Чкалова знаю. Леваневского знаю. Байдукова с Громовым знаю. Больше никого не знаю. Мне в небеса смотреть некогда, я в землю смотрю. На небе нефти нет. Так они мне написали в постановлении — «за распространение религиозных слухов, порочащих социалистический строй, наносящих вред социалистической экономике и в целом всей советской стране»! Вах! Какие религиозные слухи? У нас в семье после деда никто в Бога не верил!»
— Вот за это и посадили! — строго сказал один из слушателей. — Верил бы в Бога, глядишь, он бы тебе и пособил!
Услышав последние слова грузина, Аркадий Штерн подобрался ближе.
— А на какую глубину бурили? — спросил он.
Грузин встретился глазами со Штерном, долго откашливался, потом спросил:
— Что, дорогой, тоже геологоразведчик?
— Да нет, — отвел глаза Штерн. — У меня профессия иная была, я вглубь не рвался, я наоборот — в выси...
— Летчик, значит? — нахмурился грузин.
— Почти, — кивнул Штерн.
Блатные пришли в барак неожиданно. По-хозяйски усевшись на корточки у стены, они некоторое время разводили рамсы со старостой, потом «шестерка», худой золотушного вида мужичок, подошел к нарам, на которых лежал вернувшийся со смены Штерн, небрежно ткнул Аркадия в бок:
— Слышь, фраер, сгреби мослы, тебя пахан кличет!
Штерн сел, чувствуя, как ломит все тело. Лицо покрывала испарина. «Заболел я, что ли?» — тупо подумал он, но прислушаться к организму подсыльной ему не дал.
— Хорош блажить, — снова сказал этот захезанный шнырь, который хотел казаться битым жохом. — Канай в угол, с тобой побазарить хотят!
В углу на корточках сидел старик в темно-синем гражданском костюме. Рядом с ним корячились на корточках два мордоворота, шеям которых было тесно в рубахах. Пальцы всех троих синели наколками. Лицо у старика было удивительно интеллигентным. Аркадий Наумович не удивился бы, увидь он этого человека в своем институте. Впрочем, в зоне он тоже ничему старался не удивляться. Здесь можно было увидеть бывшего профессора, тискающего ночами романы и охотно чешущего пятки уголовному авторитету, у которого имелась лишь одна извилина, да и та блатарю была нужна лишь для того, чтобы пистолет при грабеже не выронить. И наоборот, порой зона являла странные типы гордых людей, которых не могли сломить ни издевки тюремщиков, ни многодневное содержание в БУРах.
— Присаживайся, — мирно предложил старик. — Поговорить надо.
Штерн понимал, что старичок держит масть С такими надо говорить без выпендрежа, обидится старичок — и всхрапнуть не удастся, в любой камере достанут. Поэтому он покорно опустился на корточки, внимательно глядя на старика. Тому поведение «политического» пришлось по душе, даже усмешка легкая тронула его тонкие синие губы.
— Аркадий Наумович Штерн, — сказал старик. — Я правильно излагаю?
— Все верно, — сказал Штерн. — Как у опера в анкете. А как мне к вам обращаться?
Блатаря он знал, это был знаменитый Седой, питерский законник, согласно воровскому обычаю инспектирующий зону по приговору ленинградского суда, отвалившего вору три года за заказную кражу. Седой был из правильных бродяг, против установленных правил не шел, если вору положено время от времени садиться на зону, то он не гнал гамму, делал все, как предписывает принятый им воровской закон.
— Андреем Георгиевичем меня от рождения кличут, — сказал Седой. — А базар у меня к тебе будет вот какой, Аркадий Наумович. Ты на месте аварии стратостата «Север» был?
— Был, — сказал Штерн, чувствуя, что его немного лихорадит — то ли от температуры, то ли от неожиданного волнения.
— Должок с тебя, — сказал вор.
— За что? — Штерна качнуло. — Я, что ли, в той аварии виноват был?
— Это мне без нужды, — сказал Седой. — Здесь ты со своими начальниками определяйся. А вот платиновую звездочку, что ты с этого самого стратостата заныкал, придется отдать.
— Какую звездочку? — недоуменно спросил Аркадий. — Андрей Георгиевич, побойтесь Бога! Откуда на стратостате платина? Вы хоть представляете, как он устроен?
— Ты мне марку не гони, — сказал уголовник. — Я тебя на работу нанимать не собираюсь. Сказал — значит знаю! Это ты гапонам можешь гнать дуру, я в легавке не работаю, у меня подсчеты другие.
— Не было там никакой платины, — с отчаянием сказал Штерн. — Честное слово!
— Я ведь тебя на понт не беру, — сказал Седой. — А потому ты мне гусей не прогонишь. Мусоркам мозги пудрить будешь, мудила. Станешь чернуху лепить, найдутся дятлы очко тебе прочистить. Или мои ребята сыграют на три косточки. Тебе еще долго чалиться, потому я тебя не гоню, пораскинь шарами, можно ведь до звонка и не досидеть. А чтобы тебе лучше думалось... Митяй!
Один из громил торопливо вскочил на ноги, и, прежде чем Штерн привстал, тяжелый удар опрокинул его на пол барака и тяжелые «говнодавы» заходили по его бокам. Аркадий привычно скрючился под ударами, защищая уязвимые места, и не отбивался — понимал, что бьют для острастки.
— Будя, — совсем по-домашнему сказал старик. Сильные руки подняли Штерна на ноги. Ноги разъезжались, Аркадия Наумовича покачивало. Ему было больно, стыдно и обидно. Заключенные издалека наблюдали за происходящим. Никто не вмешивался.
— Вот так, Аркаша, — снова скривил в усмешке губы Седой. — Сроку тебе на раздумья пока даю два дня. А там посмотрим.
— Да если бы она и была, — сказал Штерн. — Что же, я ее с собой в зону бы приволок? Кто бы мне это позволил?
Седой, казалось, обрадовался.
— У меня с волей связь имеется. Нарисуешь схемку, ребята твою заначку найдут и мне брякнут. Тут у нас с тобой полное согласие и наступит. Но я тебе сразу скажу, не надейся мне динаму крутить. Я с тебя за все спрошу. Правильно, Митяй?
Громила уверенным поставленным ударом послал Аркадия на пол.
— Все в масть, Седой! — льстиво сказал он. — Тебя наколоть — глухой номер. Лучше сразу бушлат деревянный примерить.
— Два дня! — сказал Седой, и троица вразвалочку пошла на выход из барака. Штерн умылся, нервно громыхая носиком рукомойника. Били его умело. Тело ныло от ударов, но синяков на лице не было. Провожаемый взглядами других заключенных Аркадий вернулся на свое место и лег, глядя в потолок. Только этого ему не хватало! Похоже, что уголовнички слышали, как говорится, звон, да не знали, где он. Платиновая звезда! Если бы все не было так плохо, Штерн бы посмеялся. Но тут ему было не до смеха. Не поверят ведь сволочи, поставят на нож! Пойти и рассказать все оперу? Нет, это не выход. Тот, кто на Седого настучит, на этом свете не задержится. Обманывать их? Допустим, некоторое время они ему будут верить. А потом? Думать о последствиях обмана не хотелось. Неожиданная мысль обожгла сознание Штерна: а что, если Седой пришел не от себя? Вдруг его прислали оперативники? Господи! Из этой ситуации выхода вообще не было! Аркадий сел, охватывая руками голову, и застонал.
— Больно? — осторожно спросил сосед по нарам Дустан Кербабаев, туркмен из Богом забытого горного селения, осужденный за подготовку государственного контрреволюционного переворота. — Очень больно, Аркадий?
Штерн отрицательно помотал головой.
— Это ерунда, Дустан. Это просто семечки. Вот в тридцать седьмом меня мудохали, до сих пор вспоминать страшно. У Николая Ивановича были мастера, эти по сравнению с ними просто мандавошки.
— Что им от тебя надо? — спросил Кербабаев. — Ты их чем-нибудь обидел?
— Нет, — сказал тоскливо Штерн. — Ты не поймешь, Дустан.
Кербабаев не настаивал. На зоне в душу не лезут, у каждого хватает своих забот. Штерн не спал всю ночь, но так ничего и не придумал. К утру он уверился в том, что, если хочет остаться в живых, у него есть только один выход — побег. Первый день из отпущенных ему Седым был мрачен и сер. Облака были низкими и грозили вдавить обитателей зоны в землю.
Норму Аркадий в этот день не выполнил. Когда клеть подняла смену на поверхность, Штерн сразу же обратил внимание на необычное поведение охраны. Ежедневный обыск, который всегда проводился охранниками формально, сегодня был необычно тщательным.
Режимники, шманавшие заключенных, ругались нещадно. Еще больше суетились шныри из комитета общественной самообороны заключенных. Одного из них Штерн немного знал, поэтому, оказавшись рядом, негромко спросил:
— Что случилась, Вася? Побег?
Тот, опасливо глянув по сторонам, буркнул:
— Куда здесь бежать? Седого с его жиганами пришили.
Седого и его громил убили ночью прямо в бараке. Били заточкой — и били беспощадно. Тем удивительнее было, что никто из обитателей барака ничего не слышал. Даже дневальные, поддерживавшие ночью огонь в печках. Оперативники несколько дней таскали на допросы зэков. Десятка полтора особо непокорных были отправлены в барак усиленного режима, но поиски ничего не дали. Врагов у Седого было более чем достаточно, и у доброй половины были веские причины для того, чтобы пустить в ход заточки, а «шестерки» — ну что «шестерки», они и созданы для того, чтобы отвечать за грехи своего «пахана». Розыск, проведенный блатными, был более тщательным и жестким, но и он ничего не дал. Странное дело, о том, что Седой что-то предъявлял накануне убийства «политическому» Штерну, знали многие. Но в своих розысках его обошли и оперативники, и блатные. Даже вопросов никто не задавал. Видимо, и тем, и другим он казался мелкой сошкой, недостойной внимания, лагерной вошью, которая не может оказать сопротивления сильным мира сего.
В одну из бессонных ночей Аркадий Наумович Штерн рассказал все католическому священнику Олесю Войтыле, осужденному по делу карпатских «лесных братьев» к двадцати пяти годам лишения свободы. Священнику повезло, его осудили именно тогда, когда смертная казнь в Союзе была отменена. Сам ксендз видел в этом обстоятельстве знамение Божье: по его мнению, Бог хранил своих верных слуг. Штерн рассказал ему все без утайки. Священник слушал, хмуря густые брови, и не перебивал Аркадия. По его лицу не было видно, верит ли ксендз Штерну, или слушает его от ночной скуки. Впрочем, недавнее избиение Аркадия Наумовича священник видел своими глазами. Войтыла внимательно выслушал Штерна, потом осенил его крестным знамением и сказал:
— То Бог вам посылает испытание, пан Штерн. Не зря сказано: «Милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются. Истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес». Терпите, пан Штерн, вы один из знающих истину. Гонения пребудут, а вы приняли Его закон и положили слово Его в сердце свое. Придет час, и востребовано будет.
На стене висел большой черный динамик радио. По радио дребезжаще исполнялись различные марши, что, впрочем, было понятно — была десятая годовщина Победы и по улицам ходили толпы бывших фронтовиков. В этот день Штерн старался не выходить из дому. Не дай Бог, встретишь знакомого, начнутся обязательные вопросы: в каких войсках служил, на каком фронте воевал, где окончание войны застал? Не объяснишь же каждому, что всю войну вкалывал на Победу в Экибастузском исправительном лагере, уголек для домн рубил, чтобы броня у наших танков крепче была. Знакомый промолчит, только вот смотреть косо станет — мол, пока мы крови своей не жалели, ты, вражина, в лагере отсиживался, жизнь свою драгоценную берег. И не скажет — так обязательно подумает. Объясни ему, что писал заявление за заявлением, на фронт просился, кровью, так сказать, вину, которой не чувствовал, искупить, хоть в штрафном батальоне, хоть в любом партизанском отряде. И не твоя вина, что лагерное начальство на каждом заявлении отказ красным карандашом писало.
— Аркадий Наумович! — В комнату постучали.
— Войдите! — крикнул Штерн, и в комнату вошла активистка домового комитета Клавдия Васильевна, пережившая в Ленинграде блокаду, лично знакомая с академиком Орбели и поэтессой Берггольц, похоронившая в дни блокады всю свою многочисленную родню и чудом выжившая сама. Сколько лет уже прошло, а лицо ее все еще хранило острые сухие следы блокадного голода, и сама Инесса Абрамовна казалось невесомой; большеротая, темноволосая и темноглазая, с острым носом между морщинистых щек, она была похожа на грача или скворца, прилетевшего по весне обживать скворечник и еще не оправившегося от тягот перелета.
— Аркадий Наумович, — снова сказала она, по-птичьи наклонив голову и глядя на соседа по коммунальной квартире с нескрываемым подозрением. — Вас вызывают!
О соседе она знала мало. Знала, что он не воевал (и это было уже само по себе подозрительным), знала, что во время войны он сидел в лагере для политических (и это для Клавдии Васильевны было подозрительным вдвойне: по ее мнению, в трудное для страны время сидеть в лагере за политические убеждения мог только заклятый враг советской власти), знала, что друзей и товарищей у Штерна почти не было (это также вызывало подозрения, а приходившие к нему редкие знакомые вызывали у соседки приступы политической бдительности). Поэтому, получив сегодня от почтальона повестку, приглашающую Аркадия Наумовича на Большой Литейный в известное учреждение, Клавдия Васильевна вновь преисполнилась привычным недоверием к соседу.
— Вам повестка. Надеюсь, вы догадываетесь куда? — сказала она. — На завтра, к одиннадцати часам.
На свободе Аркадий Штерн был около полугода. Может быть, и не вышел бы он на свободу, только ему повезло. В начале пятидесятых начался процесс над врачами-вредителями, а у оперуполномоченного Лагутина, как на грех, жена оказалась кардиологом в лагерной больничке, а дядя ее вообще, оказывается, служил в «Кремлевке» и был чуть ли не правой рукой главного врача-вредителя Виноградова. Лагутина вместе с женой арестовали, полгода шло следствие, потом умер Сталин, и всех вредителей в одночасье выпустили, но, как в органах водится, Лагутин к прежнему месту службы уже не вернулся. Поэтому, когда срок Аркадия Наумовича Штерна истек, вредить ему было некому, и в начале декабря пятьдесят третьего он вышел на свободу с небольшим фибровым чемоданчиком, в котором легко уместились все его пожитки.
В Москве Штерна не прописали, но неожиданно легко прописали в Ленинграде, где на Васильевском острове в коммунальной квартире жила его тетя Эсфирь Николаевна Северцева, вдова знаменитого полярника, пережившая и мужа, убитого немецкой пулей под Синявино, и ленинградскую блокаду, и первые не менее голодные послевоенные годы. Эсфирь Наумовна племянника любила, но, к сожалению, умерла в начале пятьдесят четвертого, оставив Аркадию Штерну большую и просторную комнату, вещи из которой большей частью были проданы еще в блокаду.
В коммунальной квартире было три комнаты, принадлежащих разным хозяевам. В одной жил отставной армейский подполковник Николай Гаврилович Челюбеев, в другой — уже упомянутая Клавдия Васильевна. Некоторое время они объединенными силами принимали все мыслимые и немыслимые попытки избавиться от нежелательного наследника соседки. От повестки он ничего доброго не ждал. Выходит, что вспомнили о нем в этом самом известном учреждении! Когда Аркадий освобождался из лагеря, его вызвал в оперчасть высокий чин, причем не местный, а приезжий, явно москвич. В отличие от местных тюремщиков с делом Штерна он был знаком не понаслышке, поэтому сразу же взял, как говорится, быка за рога.
— Вы Усыскина хорошо знали? — сразу спросил он. — А Минтеева? Урядченко? Николаева?
За пятнадцать лет Штерн эти фамилии и забывать стал, а тут — на тебе! — напомнили. Словно бы и не было долгих лет в заключении, Штерн вдруг увидел изорванный стратостат и изуродованную гондолу, в иллюминаторах которой блестели толстые темные стекла. Полный Минтеев в свитере и длинной черной кожаной куртке стоял на коленях, заглядывая в гондолу, а Урядченко с Николаевым торопливо раскручивали гайки, чтобы открыть заклиненную дверь кабины, из которой им еще предстояло вынести безжизненные тела погибших.
— Ну? — снова требовательно спросил чин. Был он сытый, откормленный и чисто выбритый. Пахло от него «Шипром» и хорошим коньяком. Штерн рядом с ним смотрелся как смотрится колхозная корова рядом с единоличной: шелудивый был после чесотки, и плешь на голове его тоже не особо красила.
— Знал, — сказал Аркадий Штерн. — Как не знать, работали когда-то вместе.
— По ОСОАВИАХИМУ, значит? — уточнил чин. — И кто из вас на месте аварии был?
— Все четверо были, — хмуро сказал Штерн. — Все вместе подъехали. Одновременно. Вологодские власти нам тогда, если помните, полуторку выделили для поисковых мероприятий.
— Ну-ну, — кивнул чин. — Но ведь известную вам вещь с места аварии забрал кто-то один, так? И кто это был? Минтеев? Урядченко? Николаев? Или ее забрали вы?
— Я не забирал, — отказался Штерн. — Я в это время наружные датчики снимал. Сами знаете, как у нас бывает — наедет высокое местное начальство, натопчут, из любопытства все излапают, потом и смотреть нечего будет.
— Хорошо, — нетерпеливо мотнул головой чин. — Вы снимали датчики. А Урядченко с Николаевым, они что делали?
— А что можно было делать в той ситуации? — пожал плечами Штерн. — Люк раскручивали. Ребята в гондоле мертвыми были, а покойника через узкую дырку сразу не вытащишь.
— А Минтеев? — вел свой допрос москвич. — Он что делал?
— Да не помню я! — вспыхнул Штерн. — Пятнадцать лет назад это было, гражданин следователь! Пятнадцать лет! И все эти годы я здесь не мемуары писал, уголь вот этими руками рубил!
— Значит, Минтеев? — задумчиво переспросил он.
— Не знаю, — сказал Штерн. — И не желаю знать.
— Темните, — сказал москвич. — А с Палеем вы пооткровеннее были!
— Господи, — простонал Штерн. — О чем вы? С каким Палеем? Я и фамилии такой никогда не слыхал!
— С Абрамом Рувимовичем, — сказал гость из столицы. — С писателем, который вас в первый день расспрашивал обо всем.
— Господи-и, — вздохнул Штерн. — Да с нами тогда только что школьные учителя не беседовали! Разве всех упомнишь!
Московский чин встал из-за стола, заложив руки за спину, обошел вокруг сидящего на стуле заключенного, стал у Штерна за спиной и сказал:
— Дальнейшее содержание вас под стражей признано нецелесообразным. — Он сделал паузу, давая Штерну осознать произнесенное, потом наклонился к его уху и, брезгливо морщась, прошипел: — — Но если ты болтать не по делу будешь, мы тебя так упрячем, что ты сам себя не найдешь! Так что здоровье побереги!
— Какое здоровье? — печально усмехнулся Штерн. — Что оставалось, шахта отняла да зона прибрала, гражданин начальник… Вы мне одно скажите: неужели никто после нас не летал? Пусть в военных целях, пусть тайно, но ведь летали же, не могли не летать! На что мы вам сдались? Ведь наши знания устарели чуть ли не на два десятилетия, и то, что вы ищите, вон же оно все, над головой!
— Уголь, говоришь, рубил? — ухмыльнулся он неприятно. — Вот и руби. Остальное не твоего ума дело. Твое дело отвечать, когда спрашивают!
Через неделю его освободили. К тому времени Лаврентий Павлович Берия был уже арестован, а по слухам, и расстрелян. В колониях шли чистки, лагерному начальству в этой суматохе до заключенного Штерна дела не было. А обо всей этой истории, вследствие которой запретили аэронавтику и ее самых ярых последователей рассадили по лагерям, знали, видимо, только в Москве. В столице же вовсю шли аресты среди гэбистов. Взяли Абакумова, Рюмину ласты сплели; в такой обстановке о родственниках не вспомнишь, не то что о судьбе арестованных пятнадцать лет назад воздухоплавателей! И вот, оказалось, вспомнили.
Клавдия Васильевна еще шипела на кухне о некоторых, что приходят на все готовенькое и не в грош не ставят заслуженных людей, что военный голод пережили, против партии и правительства черных замыслов не держали и любимого всем народом вождя не хаяли. Вот выпустили преступников из тюрем, они сразу власть набрали, вождей не ценят, товарища Сталина оплевали своей вредительской слюной и вообще стараются опять всячески гадить пережившему войну народу. Аркадий Наумович посидел, задумчиво разглядывая повестку, потом встал, отломил кусок мякиша и принялся разминать его до густоты и вязкости пластилина. Достав из серванта спичечный коробок с изображением аэроплана на этикетке, Аркадий Наумович вытряхнул его содержимое на ладонь, и комната тут же осветилась нестерпимым голубым светом. Вмяв источник свечения в хлебный мякиш, Штерн спрятал шарик в ту же спичечную коробку и накрыл сверху спичками. И вовремя — из кухни уже приближались шаркающие шаги, дверь без стука отворилась, и заглянувшая в комнату Клавдия Васильевна испуганно спросила:
— Вы чего хулиганите, гражданин Штерн? Хотите квартиру спалить? Аркадий Наумович спрятал спичечную коробку среди нехитрых запасов во вместительном ящике серванта, повернулся к старухе и примирительно сказал:
— Да это не я, Клавдия Васильевна, это внизу "Аннушка" прошла. Погода сегодня влажная, провода и искрят!
В тот субботний день Аркадий Наумович долго бродил по аллеям Центрального парка, что на Елагином острове. Было уже довольно тепло, и почки на деревьях набухли, обещая в скором времени выбросить острые стрелы листьев.
Стоял редкий для Ленинграда ясный день, полный пронзительной синевы. Со взморья веяло соленой свежестью, которая заставляла Штерна кутаться в плащ. Господи! В парке было так хорошо, что совершенно не хотелось возвращаться в душную коммуналку.
Говорят, что некоторые люди предчувствуют неприятности. Это порой сберегает им массу нервных клеток, а иногда и жизнь. Годы, проведенные в зоне, где человеческая жизнь порой стоит не дороже пачки чая, а иногда отнимается просто из-за неудачной игры в карты, научили Штерна ощущать приближение этих самых неприятностей шкурой. Может быть, потому он, сам того не сознавая, сегодня никуда не спешил.
И только когда сумерки стали осязаемы и бурыми размытыми струйками поплыли над землей, а деревья начали сливаться в неровную зубчатую полосу, забором отделяющую землю от небес, он нехотя направился в сторону дома, время от времени останавливаясь, чтобы угадать в нарождающихся звездах знакомые созвездия. Предчувствия его не обманули.
Лана, внучка покойной Клавдии Васильевны, жившая в ее комнате второй год, открыла дверь на звонок и сразу же сообщила:
— А у вас гости, Аркадий Наумович.
Никаких гостей Штерн не ждал. Сердце заныло. Не зря ему сегодня не хотелось идти домой. Кого там еще принесло? Опять этого энкаведиста? Он даже не сразу вспомнил фамилию и звание подполковника Авруцкого, курировавшего его на Литейном, а когда вспомнил, то это уже было не нужно. Из комнаты Ланы с семейным альбомом в руках вышел не знакомый Штерну худощавый мужчина примерно его возраста, в хорошем костюме, белоснежной сорочке и со щеточкой рыжеватых усов на жестком лице.
— Ба-ба-ба, — улыбаясь, сказал он и передал Лане альбом. — А вот наконец и наш Аркадий Наумович!
— С кем имею честь? — сухо спросил Штерн.
— Ну что вы, Аркадий Наумович, — мужчина улыбался, а серые его глаза были сухи и внимательны. — Зачем же так сразу? Давайте познакомимся. Никольский Николай Николаевич, старший научный сотрудник НИИ атмосферных явлений. Вы — Аркадий Наумович Штерн, один из прославленных аэронавтов тридцатых. Сам фотографию видел — там Усыскин и Мамонтов, Минтеев, Урядченко, Хабибулин, Дроздов, Новиков. Весь цвет, вся слава советской аэронавтики!
Он сыпал именами, а сам незаметно для Ланы настойчиво подталкивал Штерна к дверям его комнаты, и растерявшийся от неожиданного визита Штерн покорно впустил гостя к себе в комнату.
— Скромно живете, — заметил Никольский, цепко оглядывая жилище. — Но уютно. И Ланочка у вас соседка замечательная, а уж Николай Гаврилович — сущий военный теоретик!
"Гляди ты! — хмыкнул про себя Штерн. — Он уже со всеми перезнакомился. Хитер хорек!"
Никольский меж тем уже бесцеремонно распоряжался в комнате. Достал из неведомо откуда взявшегося портфеля и поставил на стол бутылку коньяка, уложил в тетушкину хрустальную вазу румяные глянцевые яблоки и несколько мандаринов, умело вскрыл коробку московских шоколадных конфет. Никольский ловко открыл коньяк, разлил его по рюмкам и посмотрел на хозяина комнаты.
— Ну, за знакомство? — предложил он. Они выпили. Коньяк был терпким и отдавал шоколадом. Такой коньяк Аркадий Наумович в своей жизни пил только раз, после того, как полет Минтеева и Усыскина во время внезапно начавшегося урагана, о котором не предупредили, да и не могли предупредить метеорологи, закончился невероятной удачей. Профессор Тихомиров тогда привез прямо в ангар бутылку еще дореволюционного коньяка "Шустовский", которым они и отметили второй день рождения благополучно приземлившихся товарищей.
— А любопытство-то гложет? — подмигнул Штерну гость. — По глазам вижу, что снедает вас любопытство. Зачем ты ко мне, товарищ Никольский, пожаловал, что тебе надо от уставшего человека?
Штерн промолчал. Никольского молчание хозяина не смутило. Он снова разлил по рюмкам коньяк и поднял свою:
— За взаимопонимание! Выпили за взаимопонимание.
— Как вы меня нашли? — спросил Аркадий Наумович.
— Вы знаете, элементарно, — Никольский ловко очистил мандарин и бросил дольку в рот. — Мне попалась фотография, на обороте которой были ваши данные. Я и послал запросы в адресные бюро Москвы и Ленинграда. Минтеева я уже живым не застал, а с вами мне повезло.
— Так что же вы от меня хотите? — спросил Штерн.
— Взаимопонимания, — повторил Никольский. — Как я понимаю, ваша научная школа разгромлена, почти все отбыли сроки в тюрьме и в настоящее время от исследований отлучены. А наука не должна стоять на месте. Вашей группой в свое время были собраны ценнейшие научные данные, которые волей обстоятельств оказались под спудом и долгое время не были востребованы. Пришло время вернуться к ним. Наука нуждается в вашей помощи, Аркадий Наумович.
— Все, что мы обнаружили, имеется в отчетах, — пожал плечами Штерн. — Боюсь, не смогу быть вам полезным.
— С отчетами получается какая-то неразбериха, — доброжелательно улыбнулся Никольский. — Еще в тридцатых на них был наложен гриф секретности, а перед войной все отчеты были затребованы наркоматом государственной безопасности. Причем запрос подписал лично Лаврентий Павлович. Вы не находите, что подобные меры предосторожности излишни для обычных документов о состоянии атмосферы, атмосферном давлении и атмосферных явлениях?
— И какой же вы сделали вывод? — усмехнулся Штерн.
— Я пришел к выводу, что вашей группой было сделано серьезное научное открытие, которое имело оборонное значение. Тогда наложенные запреты могли быть оправданны. Война была на носу. Но сейчас другие времена, и ваше открытие должно стать достоянием научной общественности.
— Вот оно что! — Штерн покачал головой. — Лавры вам спать не дают! Мы, дорогой товарищ, за наши научные изыскания получили на полную катушку. А вам подавай результаты! Чем вы за них готовы заплатить?
— Вы имеете в виду деньги? — с легким презрением спросил Никольский. Штерн покачал головой.
— Что мне деньги? Вы даже не догадываетесь, чем вам это знание грозит. А если оно грозит вам отлучением от науки? Если единственной расплатой станет многолетнее заключение или даже смерть? Вы готовы надеть терновый венок мученика? Или рассчитывали, что получите данные нашей группы и с барабанным победным боем двинетесь по ступенькам научной карьеры? Никольский натужно улыбнулся.
— Вы утрируете, Аркадий Наумович, — сказал он. — Времена Ежова и Берии прошли. Вот уже генетические исследования разрешили, кибернетика постепенно перестает быть лженаукой… Прогресс неумолим. Почему вы считаете, что обнародование ваших открытий несет в себе опасность?
— Вы глупы и недальновидны, — сухо сказал Штерн. — Вам все рисуется в розовом свете. Мне искренне жаль, но нам с вами не о чем говорить. Дело не в том, что я не склонен вести беседу. Просто не хочется, чтобы в результате моей разговорчивости пострадали посторонние. Например — вы. Он встал.
Поднялся и Никольский.
— Я думал, что вы все еще остаетесь ученым, — с сухой обидчивостью сказал он. — Теперь я вижу, что ошибся. Вы не ученый. Вы трус. А скорее всего, вы просто деляга от науки. Теперь я более склонен верить тем, кто утверждал, что никакого открытия не было и вы извлекали из аэронавтики личную выгоду. До свидания, гражданин Штерн!
Выйти из комнаты он не успел. Белый от бешенства Штерн схватив его за галстук, намотал шелковую материю на кулак.
— Повтори, — прошипел он. — Повтори, что ты сейчас сказал, сволочь!
— Пустите! — Никольский побагровел, с хриплым свистом втягивая ртом воздух. — Вы меня задушите! Отпустите немедленно!
Штерн опомнился и отпустил галстук. Никольский трясущимися руками принялся приводить себя в порядок.
— Я имею в виду, что теперь более склонен доверять тем, кто рассказывал о том, как вы перевозили на воздушных шарах золото из Сибири, — сказал он. — Это больше похоже на истину, нежели мифические открытия. За открытия не сажают, сажают за преступления…
— Убирайтесь! — сказал Аркадий Наумович. — Забирайте свою паршивую бутылку, свои фрукты и конфеты. И чтоб духу вашего здесь не было! Никольский что-то зло пробормотал и выскользнул из комнаты. Аркадий Наумович схватил бутылку и конфеты, подскочил к входной двери и швырнул их вслед спускающемуся по лестнице Никольскому. Бутылка со звоном разбилась, конфеты разлетелись по лестничной площадке. Никольский втянул голову в плечи и стремительно скатился по ступеням.
— Что случилось, Аркадий Наумович? — тревожно спросила с кухни Лана.
— Вы поругались?
Штерн закрыл дверь и некоторое время стоял, прислонившись спиной к стене.
— Все нормально, — не открывая глаз, проговорил он. — Все хорошо. Если вам не трудно, Ланочка, принесите мне капли. Они на верхней полке серванта.
Что творилось сегодня в эфире, что творилось! Каждые полчаса торжественно и сурово, как в годы войны он объявлял о взятых городах и выигранных сражениях, диктор Левитан сообщал о запуске первого искусственного спутника Земли. "Бип-бип-бип! — звучали по радио сигналы летящего на огромной высоте спутника, вызывая зубовный скрежет капиталистических кругов, которые сами обещали запустить в космос ракету, да не сумели догнать страну Советов, делающую семимильные шаги в научном и экономическом развитии.
— Вы слышали, Аркадий Наумович! — постучала в дверь комнаты Штерна соседка Лана. — Наши спутник в космос запустили! Включите радио, Аркадий Наумович!
Штерн не испытывал никакого желания слушать по радио тиражированную многократно ложь, но сидеть за закрытой дверью было глупо. Не оставляли Штерна в покое специалисты по борьбе с носителями вражеской идеологии — то наблюдение негласно ведут, то на беседы вызывают, а то и подсылают своих агентов в качестве собеседников. Не то, чтобы Аркадий Наумович верил в причастность этой милой и симпатичной девушки к деятельности компетентных органов, но, как говорится, — береженого Бог бережет! В конце концов, в квартире могли просто установить какие-нибудь подслушивающие аппараты, техника-то за последние годы вон как далеко шагнула!
Аркадий Наумович отпер дверь, ласково улыбнулся девушке.
— Да слышал я уже, Ланочка, несколько раз слышал! — сказал он.
— Молодцы наши ученые, правда? — вспыхнула улыбкой девушка. — Представляете, летит среди звезд ракета и на весь мир сигналы подает!
Теперь, наверное, скоро и люди полетят! Ведь полетят, Аркадий Наумович?
— Непременно полетят! — заверил девушку Штерн. — Ланочка, можно вас попросить? Не забежите в аптеку? Мне вас так не хочется обременять, но что-то у меня сердчишко прихватывает, а капли уже почти кончились.
— Конечно, конечно! — девушка взяла деньги и умчалась на улицу. Аркадий Наумович с улыбой глянул ей вслед. Лана была полной противоположностью своей бабке. Молодость, молодость… Аркадий Наумович вдруг почувствовал жесточайшую обиду на весь мир. А ведь все могло быть иначе! Могла у него быть вот такая симпатичная жена, дети и даже внуки. Все-таки сорок два года. А вместо этого достался Экибастузский лагерь, выматывающая работа в забое, после которой невозможно отдохнуть в набитом людьми бараке.
Штерн подошел к зеркалу. В зеркале отразился мрачный лысый тип, нездоровой полнотой и землистостью лица напоминающий какого-то упыря. На вид этому типу можно было дать все пятьдесят пять лет или больше, но уж никак не сорок два. Аркадий Наумович лег на диван, закинул руки за голову и задумался. Он слышал, как сигналит таинственный "спутник" по соседскому радиоприемнику. Похоже было, что живший этажом выше Слонимский сделал звук на полную мощность и наслаждался триумфом советской науки.
Тогда, в мае тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года на Литейном его принял подполковник госбезопасности Авруцкий Валентин Николаевич. Это был интеллигентный тридцатипятилетний мужчина, ничем не напоминающий костоломов Ежова. Он был остроумен, начитан, ироничен и все время пытался загнать Штерна в хитрые ловушки.
Опять речь зашла об аварии, и снова работники госбезопасности пытались выяснить что-то, ничего не называя своими именами.
— И все-таки вы подумайте, — сказал Авруцкий. — Это нужно для блага государства. Вы же советский человек, Штерн. Согласен, с вами обошлись несправедливо. Время было такое! Согласен, с вами и сейчас обходятся несправедливо. Но вы поймите, идет холодная война и мы не имеем права проигрывать. Весь мир смотрит на нас! А тут вы со своей правдой. Нельзя допустить, чтобы ваши знания стали достоянием общественности. Это же контрреволюционный переворот общественного сознания! Неужели вы этого не понимаете?
— Не понимаю, — сказал Штерн. — Это же правда, а правда не может быть опасной.
— Ах, уж эта инфантильная вера интеллигентов во всемогущество правды! — усмехнулся подполковник Авруцкий, всплеснув руками. — Кому она нужна, ваша правда? Важнее правды чувство всеобщей безопасности, уверенность в завтрашнем дне! Что вам важнее: безопасность нашей страны или возможность прокукарекать на весь мир о том, что вы знаете? И ведь еще не факт, что вы во всем правы!
— О чем мы говорим? — спросил Штерн. — Ну, скажите, назовите предмет нашего спора, и тогда я, может быть, вам поверю.
— А вы провокатор! — нервно хмыкнул Авруцкий. — Нет, вашему будущему я не завидую. Вы знаете о судьбе Минтеева?
— Откуда, — пожал плечами Аркадий Наумович. — Нам запретили поддерживать какую-либо связь.
— Он умер в прошлом году, — внимательно следя за выражением глаз Штерна, сказал гэбешник. — У него был проведен тщательный обыск. Как вы думаете, что мы у него нашли?
— Я не специалист по обыскам.
— Ни-че-го, — проскандировал подполковник. — Совсем ничего. Ни научных записок, ни воспоминаний, ни каких-либо упоминаний о событиях тридцать шестого года. Совсем ничего!
— А чему удивляться, — усмехнулся Аркадий Наумович. — Я тоже стараюсь не вспоминать. И расчетов никаких не веду. Нас тогда очень серьезно напугали. На всю оставшуюся жизнь.
— Значит, у Минтеева ничего не было, — сказал Авруцкий. — И вас осталось трое.
— Никого не осталось, гражданин подполковник, — сказал печально Штерн. — Никого. Фактически нас нет. С того самого дня, когда оказалось, что наша правда никому не нужна, наша наука оказалась вредна для государства, а наши знания настолько опасны, что нас готовы были расстрелять.
— Не надо так трагично, — успокоил гэбист. — Судьба единицы ничто по сравнению с судьбами миллионов.
— Вы правы, — согласился Штерн. — Допустимо затоптать колос, спасая поле. Только вот как-то забывается, что это поле состоит именно из колосков.
— Ладно, — сказал Авруцкий. — Если вам станет легче, то я готов извиниться перед вами. С вами действительно были несправедливы. Но вы поймите, теперь у них атомная бомба, и у нас есть такая бомба. У них есть средства доставки этих бомб, и у нас они есть. Но нужно нечто такое, что будет у нас и не будет у них! Понимаете?
— Да, — сказал Штерн. — Сейчас они впереди, и мы спим беспокойно. Вам хочется, чтобы впереди были мы, пусть тогда не спят они! Вам не кажется, что у этой гонки никогда не будет победителя?
— Жаль, — сказал гэбист. — Очень жаль, что я вас не убедил, Аркадий Наумович. Но, может быть, существуют условия, при которых вы могли бы отдать нам искомое?
— К сожалению, у меня ничего нет, — сказал Штерн. — Но если бы даже я это имел, то вам пришлось бы сказать правду!
Подполковник закурил. Небрежным жестом перебросил пачку сигарет Штерну.
— Я не курю, — отказался Аркадий Наумович. — Бросил. Зона, знаете ли, очень к этому располагала.
— Вы мне симпатичны, — сказал подполковник Авруцкий. — Тем больше я сожалею о вашей дальнейшей судьбе. Браво, браво — ваша стойкость и приверженность идеалам заслуживают всяческого уважения. Но разве вы не поняли, что ваша правда никому не нужна и востребована будет не скоро. Если вообще будет когда-либо востребована… Но все-таки предположим! Предположим, что когда-нибудь запреты отпадут, и вы получите возможность выкрикивать свое сокровенное на всех площадях. Неужели вы думаете, что это что-то изменит? Мир и так разделен на верующих и неверующих. Верующих значительно больше. Предположим, что их количество удвоится, а неверующих почти не станет. Вы думаете, что это улучшит человеческую породу? Вы думаете, что в мире станет меньше горя? Если вы серьезно надеетесь на это, Аркадий Наумович, то, извините за резкость, вы непроходимый дурак и всем, что с вами произошло, обязаны лишь вашему характеру.
— Валентин Николаевич, — перебил хозяина кабинета Штерн, морщась от табачного дыма. — В силу положения я должен был покорно выслушивать ваши реприманды, но, честное слово, я никогда не желал ничего из того, что вы мне приписываете. Однако я убежден в одном: люди должны знать, что мир устроен так, а не иначе. И именно из знаний, а не навязанных лживых истин, люди должны делать свои выводы об этом устройстве. Казалось бы, чего проще — объявите все людям, пусть они сами делают выводы. Но вы боитесь. Боитесь, что мысли людей не будут совпадать с вашими установками. Страшно не то, что кто-то узнает правду об аэронавтике, страшно то, что они узнают ПРАВДУ!
— Вы сами говорите, что правду невозможно все время скрывать от всех, — сказал Авруцкий.
— Это не я сказал, — возразил Штерн. — Это американский президент Авраам Линкольн сказал. Можно все время дурачить часть народа, можно некоторое время дурачить весь народ, но никому и никогда не удастся дурачить все время весь народ.
— Им, конечно, виднее, — усмехнулся Авруцкий.
— Я не пойму одного, — сказал Штерн. — Ладно, нам запретили летать. Но природу-то вы не отменили? Неужели за все это время никто после нас не летал? Вы же умные люди, вы не могли запретить полеты вообще. Хотя бы тайно?
— Посылали, — легко согласился Авруцкий. — Но после вас прежних высот никто достичь не смог. Максимально — тридцать пять километров. Это не идет ни в какое сравнение с вашими достижениями. Такое ощущение, что вы были последними из летавших свободно. Остальных просто не допускают выше стратосферы! Почему мы ринулись обживать Север? Именно по этой причине, Аркадий Наумович! И что же? То, что вы называли Антарктикой, тоже недостижимо! Сплошные разломы и чистая вода. Послали Леваневского и потеряли его, пришлось все списывать на капризы природы. Потом ледокол "Малыгин". А тут еще итальянцы сунулись… Опять заговорили об экспедиции Андре. Помните, он отправился со Шпицбергена на своем "Орле"? А ведь это было еще в 1897 году!
Вспомнили Амундсена, американца Уилсона, наших Юмашова, Капицу и Данилина. Кстати, о вас на Западе тогда ходило тоже немало легенд. Вы были столь же популярны, как Соломон Андре, Нильс Стриндберг и Кнют Френкель. Вся эта шумиха, сами понимаете, была ни к чему. Поэтому и пришлось договариваться сначала с немцами, а потом с американцами, а всю Антарктику окружить запретами. Южные льды вообще объявили нейтральными. Такие вот дела! — Подполковник Авруцкий принялся разминать новую сигарету. — Понимаете теперь, почему вы благополучно досидели до конца срока? Вы думаете, что отделались бы от Седого, не будь с вами рядом Дустана Кербабаева? Прирезал бы вас в зоне Седой, если бы не Дустан. Вот кому памятник ставить надо — без приговора, по долгу службы рядом с вами весь срок отсидел. И Седого с его жиганами тоже тогда ночью он… — Авруцкий выпустил нервный пульсирующий клуб дыма. — Только не делайте удивленного лица. Контролируя вашу группу, мы одних германских шпионов полтора десятка арестовали, не говоря уж об англичанах и американцах! Одиннадцать бандгрупп ликвидировали…
В дверь постучали, вырвав Аркадия Наумовича из воспоминаний о прошлом.
— Аркадий Наумович! — звонко сказала за дверью Лана. — Я ваши капли принесла! Штерн торопливо открыл дверь.
— Вы ангел, Ланочка, — ласково сказал он. — Вы настоящий ангел-хранитель!
— Ну что вы, Аркадий Наумович! — девушка покраснела. — Это так старорежимно! Скажите, Аркадий Наумович, а почему вы безвылазно сидите дома?
Ведь это ужасно скучно, сидеть дома в такой солнечный и чудесный день!
— Наверное, — сказал Штерн. — Но я ведь уже старик, Ланочка. В мои годы люди больше предпочитают одиночество.
— В ваши годы! — девушка фыркнула. — Вы говорите так, будто вам восемьдесят! Кстати, вам звонили. Очень вежливый и обходительный мужчина. У него такое странное имя, будто он из какого-то древнего гордого рода. Вы знаете, он ведь так и представился, — девушка засмеялась. — Рюрик Ивнев. Сказал, что он — последний поэт.
Войдя в комнату, Аркадий Наумович сразу почувствовал неладное. Нет, внешне все было на месте и в комнате царил порядок, но в тоже время Штерна не отпускало сознание, что в помещении кто-то побывал. Он повесил пальто на вешалку, разулся и подошел к столу. На первый взгляд, все вещи на столе были на своих местах, но справочник по атмосферным течениям лежал не так, да и закладки слишком уж торчали из книги. В серванте кто-то поменял местами коробки с вермишелью и геркулесом. Утром он оставил крупу справа, теперь она лежала с левой стороны. Сердце лихорадочно забилось. Аркадий Наумович торопливо выдвинул коробку с мелочами. Спичечный коробок был тут. Он сдвинул спички. Хлебный мякиш в виде задорного колобка тоже был на месте, и Штерн успокоился. Видимо, искали записи, а их то он как раз и не вел.
Выпив большую чашку кофейного напитка "Ячменный", он окончательно пришел в себя. Господь с ними! Если не хотят оставить его в покое, то пусть наблюдают. Пусть выслеживают, пусть тайно роются в квартире, главное, что в голову к нему залезть не удастся. Техники такой нет.
Интересно, кто их впустил? Уж, конечно, не Лана. Скорее всего, этот отставной артиллерист Николай Гаврилович Челюбеев. Вызвали его, сказали, вы, мол, старый коммунист, враждебное окружение и все такое, соседом поинтересовались, потом тонко намекнули — надо, Коля, партия твоих услуг не забудет. Известное дело, Николай Гаврилович бдителен, сам бывший подполковник, в войну дезертиров к стенке ставил.
Штерн подозрительно оглядел комнату. Может, и устройства какие оставили. Будут теперь сутками слушать, как он на койке пружинами скрипит да вздыхает. А что это вы, Аркадий Наумович, вздыхаете так тяжело? Советская власть не нравится?… Он посидел, выпил еще чашку "Ячменного". Нет, это только у нас могут придумать изготовлять кофе из ячменя. Он еще немного посидел. Гм-м, нет, мысль ему, в принципе, нравилась. Может, это было не так уж и безопасно, но проказливый чертенок уже бодал его изнутри витыми рожками: позвони, ведь интересно, как они на это отреагируют. Будут небось невинность блюсти и ручками растерянно разводить. Ах, что вы, Аркадий Наумович, да мы-то здесь причем? Мы уж про вас и думать забыли. У нас и без вас забот полна пазуха. Или еще проще отреагируют. Скажут, чего тебе не нравится, морда уголовная? Обыск у тебя тайно провели? Так радуйся, что ничего запретного не обнаружили, иначе бы ты у нас уже давно в Лефортово камеру обживал! Неожиданная мысль заставила похолодеть. А если никто ничего не искал, если наоборот, что-то подложили? Аркадий Наумович принялся торопливо проверять все укромные уголки. Он переворошил все вещи в шкафу и на антресолях, даже в диван не поленился заглянуть, но, к счастью, ничего не нашел. И все же настроение было испорчено. Звонить уже никуда не хотелось. Хрен с ними. Пусть, если надо, слушают, пусть, если хотят, наблюдают. Может, лишний раз от уличных хулиганов спасут. У него в доме даже рентгеновских пленок с записями рок-н-ролла на костях нет. Не низкопоклонничает перед западом, не раболепствует перед проклятым капитализмом. Отсидел свое и успокоился. В ударники коммунистического труда не лезет, но и в последних рядах не отсиживается. Работает лаборантом в Институте неорганической химии. И все дурные мысли напрочь из головы выбросил. И все-таки непонятно было Штерну, кто и что у него в комнате искал. Он вышел в коридор и прошел на кухню. Николай Гаврилович Челюбеев прямо из кастрюли ел холодный суп. При этом он старчески чавкал, причмокивал и ронял капли супа на обшлага полосатой пижамы. Некоторое время Аркадий Наумович с тайной неприязнью смотрел на соседа. Взять бы его сейчас да приложить жирной мордой о стол и спросить: ну, паскудина, говори, кого ты ко мне в комнату впускал? Аркадий Наумович так живо представил себе эту картину, что увидел ужас в маленьких поросячьих глазках Челюбеева и даже стиснул пальцы в кулаки, сдерживаясь, чтобы не наделать глупостей.
— Николай Гаврилович, меня сегодня никто не спрашивал? — спросил он. Челюбеев перестал хлебать суп, поднял голову от кастрюльки.
— Что? — он осознал вопрос и отрицательно замотал головой. — Не, Аркадий Наумович, никого не было. Я бы видел, весь день дома находился.
Физиономия у него была самая искренняя, только вот головой мотал он, пожалуй, слишком энергично. Словно мозги пытался взболтать. Впрочем, откуда в голове у артиллерийского подполковника мозги? Кость там у него.
— И никто не спрашивал? — снова спросил Штерн. И опять скрябающие движения ложки по дну кастрюли прекратились.
— Нет, — подумав, сказал Челюбеев. — Даже и не звонил никто.
Челюбеев жевал, и глаза его смотрели куда-то в пустоту. "Очередной донос обдумывает", — решил Аркадий Наумович.
Неприязнь к соседу была так велика, что Штерн не выдержал. Одевшись, он вышел на улицу и позвонил из телефона-автомата. Ему повезло, трубку взял сам Авруцкий.
— Добрый день, Валентин Николаевич, — сказал он. — Штерн вас беспокоит. Не забыли еще?
— Что ж случилось, Аркадий Наумович? — с легкой иронией спросил подполковник. — Совесть замучила? Все-таки решили поделиться с государством своей находкой?
— Я же говорил: нет у меня ничего, — заявил Штерн. — Конечно, Валентин Николаевич, я понимаю, бывшему зэку веры нет. Тем более, что вы за ним не в один глаз смотрите. Но вы бы сказали своим людям, уж если роются в вещах в отсутствие хозяина, пусть хоть незаметно это делают. Соседа зачем-то во все посвятили!
— Погодите! Погодите! — неподдельно заволновался на другом конце провода собеседник. — Вы говорите, что у вас кто-то делал сегодня обыск? Не кладите трубку, — Авруцкий замолчал, и Аркадий Наумович понял, что подполковник с кем-то советуется, зажав микрофон ладонью. Наконец, он снова заговорил. — Вы где находитесь, Аркадий Наумович? В квартире?
— Нет, — признался Штерн. — Чего человека смущать? Все-таки гражданский долг выполнял. Я из автомата звоню, рядом с домом.
— Возвращайтесь в квартиру, — велел Авруцкий. — Я сейчас подъеду.
Странное дело, направляясь домой, Аркадий Наумович испытывал смущение и неловкость. Словно сделал что-то пакостное и непотребное. Все дело было в звонке, неожиданно понял он. Не надо было звонить. Этот звонок подполковнику Авруцкому выглядел точно просьба о помощи. Штерн уже понял, что гэбисты к обыску отношения не имели. Тогда что же получалось? Получалось, что комнату обыскивали уголовники, которые все-таки не оставили мысли овладеть мифической платиной. Или золотыми слитками, которые якобы перевозили контрабандно стратостатами с сибирских приисков. Третьего просто не могло быть. Когда Штерн открыл дверь, неловкость еще более усилилась. Потому что на кухне сидел, вытянув ноги, подполковник Авруцкий. Был он в элегантном сером костюме и командовал маленьким отрядом, сплошь состоящим из офицеров. Челюбеев сидел напротив подполковника. Он был багров и поминутно вытирал пот с лица большим носовым платком. При виде Штерна сосед побагровел еще больше и отвернулся, шумно сморкаясь в тот же платок.
— А вот и Аркадии Наумович Штерн, — сказал подполковник Авруцкий. — Возьмите лейтенанта и пройдите с ним в комнату, он там посмотрит, нет ли каких-нибудь сюрпризов.
Лейтенант долго бродил по комнате с небольшим черным железным ящиком, потом присел на корточки, заглядывая под стол и вытащил нечто, напоминающее винтовочный патрон.
— Нашел, Валентин Николаевич, — доложил он, выходя на кухню. — В раму стола был заложен.
Авруцкий небрежно осмотрел изъятое устройство, поставил его на стол.
— Оформите протоколом, — приказал он и повернулся к Челюбееву. — Ну что ж, Николай Гаврилович, одевайтесь. Сегодня мы будем беседовать у нас.
Челюбеев быстро бледнел.
— Так я ж говорю, — растерянно лепетал он. — Мне этот Никольский заявил, что он из вашей системы. Он мне и документ показывал…
Неловкое объяснение предназначалось скорее для соседа, чем для подполковника, и гэбист это понял.
— Одевайтесь! — поторопил он. — На Большом Литейном потолкуем. Лана сидела бледная и испуганная. Она, не читая, подписала протокол, оформленный лейтенантом. Другой офицер в это время опечатал комнату Николая Гавриловича.
— До завтра, Аркадий Наумович, — попрощался Авруцкий. — Как видите, это были не наши люди. Подумайте, если мы просто выжидаем, то другие ждать не хотят… Дверь за гэбистами и соседом затворилась. Аркадий Наумович остался наедине с девушкой.
— Да что же это такое делается? — всхлипнула Лана. "Ай да Никольский!" — подумал Штерн. — Сукин сын! Так это был он? Но зачем ему это было нужно? Что он пытался найти у меня? Мои записи? Но в наше время на эти записи может ставить только сумасшедший или тот, кто полностью лишен чувства самосохранения. А может, он искал мифическое сибирское золото?"
Ответа на вопросы не находилось, и он принялся утешать соседку, вглубине души чувствуя себя негодяем и проклиная за то, что не совладал с искушением позвонить Авруцкому. Отсидев пятнадцать лет в лагере, зная истории многих и многих заключенных, он не мог не считать свой звонок доносом, вследствие которого задержали и увезли пусть не очень хорошего, но ни в чем не повинного человека. Виноват был Никольский, это Штерн понимал, даже еще не представляя, кем Никольский на самом деле являлся — уголовником или шпионом. Зря позвонил Авруцкому. Ох, зря! Ну, обыскали комнату, все одно ведь ни черта не нашли. Гордыня взыграла в тебе, Аркаша, глупая и никому не нужная гордыня. Бесу самолюбия потрафить захотел!
Честно говоря, в этот апрельский день, выдавшийся на редкость синим и чистым, Аркадию Наумовичу Штерну хотелось повеситься. Начавшись с обыденной яичницы и стакана крепкого чая, день вдруг взорвался невозможностью, взбудоражив людей во всем мире сообщением ТАСС. "Сегодня, двенадцатого апреля одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года, — торжественным баритоном зачитывал диктор правительственное сообщение, — впервые в мире на космическом корабле "Восток" летчик-космонавт СССР майор Гагарин Юрий Алексеевич совершил облет земного шара и благополучно приземлился в заданном районе. Самочувствие летчика-космонавта СССР майора Гагарина хорошее".
В расположенной по соседству школе творилось невероятное. Занятия отменили, и детвора галдящими группками носилась по двору; кто-то принес во двор любительский телескоп, и от желающих посмотреть в него на небесную синеву не было отбоя. В горячке как-то упустили из виду, что полет Гагарина благополучно завершен, каждому хотелось увидеть в небе искорку ракеты, и у телескопа даже случилась маленькая потасовка. Потасовку прекратил прибежавший на крики физрук, который, к неудовольствию подростков, единолично завладел окуляром телескопа и долго обшаривал небеса в поисках металлической блестки.
Аркадий Наумович смотрел на все эти страсти из окна, внешне оставаясь спокойным, но душа его была переполнена бешенством и отчаянием. Однажды узаконенная ложь разрослась, перешагнула все видимые и невидимые барьеры и стала претендовать на звание правды.
В какой-то момент Штерну показалось, что он сошел с ума. Чтобы обрести утраченное душевное равновесие, он полез в сервант. Спичечный коробок был на месте, и под спичками по-прежнему лежал уже окаменевший кусочек хлебного мякиша. Аркадий Наумович торопливо принялся ковырять мякиш и успокоился только тогда, когда комнату залил ровный ясный чуть голубоватый свет. Удостоверившись, что все на месте, Штерн долго сидел на стуле, разглядывая голубое зарево, и опомнился только тогда, когда услышал громкие голоса запаниковавших соседей. Пугливо озираясь и кляня себя за беспечность, он спрятал источник свечения в свежий мякиш, уложил его в коробок и накрыл сверху спичками. Аркадию Наумовичу было искренне жаль обаятельного молодого человека, смотревшего сейчас на читателей с газетных полос всего мира. Ясное дело, что свою новую роль этот молодой человек играл не для собственного удовольствия и не по своей прихоти. Это был приказ партии, а приказы партии всегда выполняются, даже если для их осуществления надо положить жизнь. Собственно, ведь и многолетнее молчание самого Аркадия Наумовича Штерна было вызвано тем же приказом, подкрепленным соответствующей угрозой компетентных служб. "Так надо Родине", — говорила, партия, и они летели в небеса на ненадежных и смертельно опасных воздушных шарах и стратостатах. "Так нужно Родине!" — сказала партия, и они перестали летать и молчали, скрипя зубами, когда полеты в небесах на все тех же воздушных шарах и стратостатах предавали анафеме. Странное дело, всегда находился тот, кто знал лучше других, что именно нужно Родине в тех или иных обстоятельствах!
— звучал на волнах радиоприемников баритон знаменитого певца.
Возмущение требовало немедленного выхода, и Штерн не выдержал. Он выскочил в коридор, набрал номер телефона, по которому никогда не звонил и который тем не менее был словно высечен в его памяти, и стал ждать ответа. Номер этот был указан в поздравительной открытке, пришедшей Штерну четыре года назад. На открытке не было почтовых штемпелей, а почерк он узнал сразу. Трубку взял Урядченко. Они не виделись двадцать четыре года, последний раз случайно встретились во Владимирской тюрьме, но поговорить бдительные надзиратели так и не дали.
— Слышал? — поинтересовался Штерн, не представляясь. Осторожность была глупой, Урядченко даже хмыкнул в трубку.
— Не только я, — сказал он. — Весь мир слышал.
— Ложь, произнесенная громко и тысячекратно, более похожа на правду, чем правда, произнесенная однажды и шепотом, — сказал Штерн. — Кто же услышит шепот?
— А ты не шепчи, — посоветовал Урядченко. — Здоровее будешь! Глупо теперь шептать, сразу сумасшедшим объявят. Да и все это, может быть, не такое уж вранье. Я прикидывал. Не веришь? Просчитай сам, мозги, надеюсь, в зоне не отшибли?
— Просчитаю, — пообещал Штерн. — Ну, а как ты?
— Нормально, — кратко сказал Урядченко. — Женился. Пацан есть. Лешка. А ты как?
— Никак, — ответил Штерн. — Разве можно что-то начинать, если живешь под колпаком?… Про Сашку что-нибудь знаешь?
— Откуда? — удивился Урядченко. — Я ведь никого с тех пор не видел. Сначала, сам понимаешь, канал строили, а после в Сталинграде так и осел. Саша, как я слышал, к матери в деревню подался. Куда-то на Тамбовщину. Минтеев, говорят, сразу после освобождения умер. Еще в пятьдесят третьем.
— Это я знаю, — отозвался Штерн. — В пятьдесят четвертом на Литейном сообщили. — Ты мне вот что скажи: как теперь жить, когда все на голову поставлено?
В трубке посопели.
— Я тебе, Аркашка, так скажу, — наконец отозвался Урядченко. — Я больше ни во что не лезу. Сам пойми, у меня семья, пацан растет. Да и, собственно говоря, какая разница-то? Ну, скажем мы, что видели. Кому оно надо? Нам и так всю жизнь исковеркали. Если бы ты знал, что я в Ухтлаге пережил. Да о чем я — ты не меньше кругов прошел! Сколько той человеческой жизни нам осталось? И чтобы я все своими руками поломал? Ради чего? Кто они мне, эти ученые да попы, чтоб я за их благополучие своим расплачивался?
— А истина? — напомнил Штерн.
— А что истина? — удивился собеседник в далеком Сталинграде. — Я, дорогой мой Аркаша, не святой. Я человек простой и в пророки не рвался. Я свои Голгофы не выбирал, мне их судьба отмерила.
Урядченко замолчал. Связь была хорошая, и было слышно, как он покашливает на другом конце провода. Кашель такой Штерну был хорошо знаком — туберкулезник.
— Я тебя понял, — только чтобы не молчать, сказал Штерн.
— Вот и хорошо, что понял, — сдавленно превозмог кашель Урядченко. — Хочешь, бейся в запертые ворота. Но меня не трогай. Укатали Сивку уральские зоны. Они не попрощались.
Штерн не винил Урядченко ни в чем. Действительно, сколько жизни еще человеку осталось? Все правильно. Все так и должно быть. Законы сопротивления материала все еще в силе.
Он вернулся в комнату, лег на диван, забросил руки за голову и, уткнувшись взглядом в оранжевый абажур на потолке, принялся вспоминать прожитое. И по всем подсчетам выходило, что счастливой жизни у него было пять лет. Все остальное скомкано, взвихрено и рассеяно безжалостным временем, этим страшным оборотнем со спокойным лицом исторических трудов и учебников. В них было все приглажено до пристойности: монгольское иго — бедствие, Иван Грозный — жестокий, но справедливый царь, боровшийся за объединение русских земель, мучительные и смертоносные походы Петровских и Екатерининских полков — суть укрепление государства Российского. А до человеческих букашек, которых безжалостно давили высочайшими сапогами во имя высоких целей и идеалов, никому и дела нет — паши да сей, да пропивай свое в кабаках. Маленький незаметный муравей, чьим трудолюбием эта самая история и жила. Да что там далеко ходить, разве не были такими муравьями Витя Урядченко, умерший Минтеев, разбившиеся Усыскин, Морохин и Колокольцев или он сам, Аркадий Наумович Штерн, волею случая явившийся в мир, прикоснувшийся к тайне мироздания и проживший всю жизнь с кляпом во рту, не смеющий сказать правды, ибо эта правда по чьему-то высочайшему мнению была опасной, ведь она подрывала основы сложившихся знаний о мире и разрушала все материалистические представления человечества о Боге, мироздании и истинности науки?
"Просчитай". Кажется, так сказал Урядченко. Неужели он имел в виду, что при определенных условиях полет "Востока" был все-таки возможен? Экваториальный радиус земного круга равен… Память услужливо подсказала: "Шести тысячам тремстам семидесяти восьми и двум десятым километра". Следовательно, чтобы достичь полуокружности, атмосфера должна простираться до среднего радиуса земного круга и высота ее составит… Нет, все это должно было выглядеть несколько иначе. Аркадий Наумович сел за стол, быстро и уверенно начертил схему и совсем уж было углубился в расчеты, как в коридоре проснулся телефон. Телефон звонил настойчиво, и Штерн понял, что это звонок судьбы.
Санитары в психбольнице бывают разными, но добрых нет. У добрых не выдерживают нервы. В психиатрической больнице закрытого типа пациенты особые. Очень часто они попадают сюда за убийства. В казанской больнице длительное время лежал людоед Стрешнев, который все свободное время посвящал рассуждениям о вкусе человеческого мяса. По Стрешневу вкус мяса зависел от пола, возраста человека, времени года, когда был произведен забой (именно так он называл совершенные им убийства), профессиональных занятий жертвы до забоя и, собственно, способа забоя. Стрешнев потребовал себе общие тетради, в которых он начал писать диссертацию по экономике и увлеченно доказывал, что будущее за каннибализмом, что демографический рост заставит человечество перейти к этому высококалорийному и сравнительно дешевому продукту питания. В беседах с санитарами Стрешнев гордо именовал себя пионером каннибализма, становясь в ряд с первооткрывателям земли, а также учеными и космонавтами, совершившими первые полеты в космическую неизвестность. "Садисты! Скоты! — орал Стрешнев, уворачиваясь от шприца с нейролептиками. — Люди мне еще памятник поставят! Прогресс человечества начал я! А вы! — тыкал он указательным пальцем в санитаров. — Вас мне на блюде подадут! С маслиной во рту зажарят!" Ну, скажите на милость, кому из санитаров такая перспектива показалась бы заманчивой? Неудивительно, что они вкладывали все свое усердие в перевоспитание людоеда, но не путем лекций и чтения Библии, а куда более действенными методами.
Сейчас Стрешнева не было. Вездесущий Никита Сергеевич Хрущев поинтересовался судьбой садиста, который за неполные пять лет съел более двадцати человек, и, узнав, что тот признан невменяемым, устроил докторам разнос.
— Жрать он был вменяемым! —орал генсек на главного психиатра страны, топая небольшими ножками, обутыми в лакированные ботинки. — Двадцать человек схарчил! Да весь ЦК за тот же период всем своим составом меньше коров съел! Я тебя вместе с ним посажу, может, тогда проникнешься! Двадцать человек, а ему кашу в палату носят! Я не пойму, может, вы пидарасы? Может, сами тайком по ночам на городских улицах харчитесь?
Стрешнева срочно повезли на повторную экспертизу в институт имени Сербского, где со дня на день должны были признать его абсолютно вменяемым и подсудным.
— Бред какой-то! — воскликнул доктор медицинских наук Ващенко в узком кругу коллег. — Если он вменяем, то мы его диссертацию о питании на ВАКе должны рассматривать!
Справа от палаты Аркадия Наумовича было тихо. В палате справа жил Далай-лама. Он постоянно медитировал или путешествовал в астрале, поэтому стены камеры препятствием не служили. Вернувшись из очередного путешествия. Далай-лама, которого когда-то звали Рустамом Фаридовичем Амирхановым, рассказывал всем желающим, как выглядят жители Сатурна, какие листья у деревьев в Туманности Андромеды, чем завершилась война между Плеядами и Кассиопеей, куда все-таки стремится звезда Барнарда и когда Солнечной системы достигнет Звездная Орда, которая на своем пути беспощадно истребляет все живое. По Амирханову выходило, что тогда-то и следует ожидать уже не раз описанный Апокалипсис. Далай-лама Амирханов рассказывал, что в космическом пространстве есть невидимые глазу звезды, которые поглощают видимый свет. Люди про эти звезды еще не знают, они их откроют лет через десять — пятнадцать, но пользы от этого никакой не будет. Санитары и врачи слушали Амирханова с удовольствием, а Штерн его не любил и в глаза называл брехуном и глупцом.
Слева у него в соседях был Моцарт, в прежней жизни — Андрей Николаевич Жабин. О нем ходили противоречивые слухи, говорили даже, что когда-то он значился крупным партийным функционером, чуть ли не кандидатом в Политбюро ЦК КПСС, что было, конечно же, полной ерундой — кто ж будет лечить аппаратчика такого масштаба в провинциальной больнице, где даже "утку" санитары приносили в порядке живой очереди? Тем не менее в музыке Моцарт знал определенный толк, не расставался с двумя деревянными расписными ложками, которыми ловко настукивал любые мелодии. Лучше всего у него получался "Турецкий марш" собственного сочинения, который Моцарт предпочитал выстукивать на стриженых головах пациентов больницы. Честное слово, ему даже аплодировали санитары, а в праздничные дни номер непременно входил в программу концерта, который готовили больные для работников облздравотдела.
Обычно в концерте принимал участие силач Джамбатыров, задушивший председателя своего колхоза за приставания к дочери. Суд оказался перед неразрешимой дилеммой — или признать, что член партии может изнасиловать малолетнюю, или сделать вывод, что ничего подобного не было, а просто Джамбатыров сошел с ума и ответственности нести за свои неосознанные действия не может. В психбольнице силач на спор и просто так поднимал любого зрителя, жонглировал учебными гранатами из кабинета гражданской обороны, делал шпагат с сидящими у него на плечах санитарами и вообще демонстрировал чудеса силы. Джамбатырова в больнице любили. Врачи давно признали бы его излечившимся, но многочисленная татарская родня председателя еще не остыла от мстительных желаний, и Джамбатыров находился в больнице на положении расконвоированного, пилил дрова и выполнял иную работу, требующую умения и физической силы.
Были в больнице самые разнообразные люди, которые с уважением отнеслись к новому пациенту. Врачам Аркадий Наумович Штерн попытался объяснить, что никакой он не псих, а сидит, скорее, по политическим убеждениям. Выслушивая Аркадия Наумовича, врачи согласно кивали: годика два, ну, от силы три, и Аркадий Наумович сможет вернуться к своей диссертации. Вот тут как раз и товарищ полковник из Питера специально приехал, чтобы поинтересоваться здоровьем больного. Действительно, вслед за главврачом в палату вошел респектабельный и улыбающийся гэбист Валентин Николаевич Авруцкий, сел на шаткий стул, обдав Аркадия Наумовича терпкой волной "Шипра", улыбнулся ему, как старому знакомому, и нетерпеливо махнул рукой главврачу: дайте, мол, пообщаться со старым другом!
— Ну, здравствуйте, — он властно стиснул руку больного. — Как самочувствие, Аркадий Наумович? Я тут вам бананов с мандаринами привез, даже ананас удалось раздобыть, честное слово!
Тут у них пошел непонятный и ненужный разговор, в котором оба, как боксеры, уже не раз встречавшиеся на ринге и хорошо знающие силу друг друга, пританцовывали, закрываясь перчатками, имитировали атаки, но первый удар никто нанести не решался.
— Ну, рассказывайте, рассказывайте, — подбодрил полковник Авруцкий, решившийся на атаку. — Больше вам никто, не будет препятствовать. Здесь вы можете говорить всю правду. Расскажите людям, что Земля не круглая, а плоская, что стоит она на трех китах, что под нами бескрайний соленый океан, что небо над нами заключено в небесную твердь, о которую в тридцатые годы разбивались ваши воздушные шары и стратостаты. Рассказывайте! О том, что звезды — это странные вкрапления в небесный хрусталь, что Луна и Солнце движутся по небосклону по специальным рельсам, что туманности — это не скопления газа и не далекие галактики, а всего лишь небрежность ангелов, которые ленятся лишний раз протереть небесный свод сухой тряпкой. Что же вы молчите?
Штерн облизнул губы. Одутловатое и бледное лицо его казалось мертвым.
— Знаете, — сказал он, — я чувствую себя круглым идиотом. Я долго жил ожиданием, но никогда не думал, что возможен такой простой выход.
Авруцкий ухмыльнулся.
— Привыкайте, — посоветовал он. — Здесь, как я уже сказал, вы можете не грешить против истины. Да, вы совершенно правы — мы живем на поверхности плоской Земли. Да, наша Земля действительно стоит на трех китах, и никто никогда не летал в космос, потому что невозможно пробиться за небесную твердь. Вам стало легче оттого, что это знаете не только вы. Так что давайте — выкрикивайте истину.
— В сумасшедшем доме? — спросил Штерн.
— Это пока, — подбодрил гэбист. — Когда будет объявлено, что люди достигли Луны, вы можете кричать на всех перекрестках. С американцами мы уже договорились. Мы, разумеется, все подтвердим.
Но я хотел поговорить о другом. Где звезда, которую вы сняли с оболочки разбившегося стратостата? Мы долго играли в кошки-мышки, настало время поговорить по-мужски. Отдайте звезду, в ней нуждается государство. Ведь мы до сих пор не знаем, что это такое! А ведь ее исследования могут перевернуть все наши представления о физике пространства. Отдайте, Аркадий Наумович!
— У меня ее нет, — отрезал Штерн, по-детски скрестив пальцы за спиной. — И никогда не было. Может быть, у Минтеева?
— Минтеев умер, — напомнил Авруцкий.
— Да, ему повезло, — кивнул Аркадий Наумович. Глупое упрямство, — пожал плечами Авруцкий.
— А что было бы, если бы звезда попала в руки военных еще тогда? — глухо спросил Штерн.
— Возможно, мы спасли бы немало человеческих жизней, — уверенно сказал полковник. — Война с Гитлером была бы менее кровавой…
— Я в этом сомневаюсь, — вздохнул Штерн. — Но хочу вас спросить, что было бы с нами? Со мной, с Минтеевым, с Урядченко и Новиковым?… Что вы молчите, полковник? Кстати, я забыл вас поздравить…
— Мне нечего сказать, — нахмурился Авруцкий.
— Господи! — Штерн встал. — Вы по-прежнему рветесь спасать поле, не замечая, что под сапогами хрустят те же самые колоски!… Я могу вернуться в свою палату?
— Послушайте! — полковник схватил Штерна за рукав. — Поймите же: вас не выпустят, пока не получат звезду!
— А зачем мне выходить, — пожал плечами Аркадий Наумович. — Я дома, полковник. Я дома.
Некоторое время Авруцкий внимательно смотрел на него.
— Жаль, — коротко сказал он — Я был уполномочен сделать вам самые лестные предложения.
— Господи! — вздохнул Штерн. — Как вы мне все надоели: уголовники, ищущие несуществующие драгоценности, ученые, мечтающие въехать в рай на чужом горбу, прислужники властей, радеющие за благо всего человечества! Для того, чтобы достичь эфемерного всеобщего счастья, вы не задумываясь сломали жизнь мне, Минтееву, Новикову, Урядченко. И все потому, что добытая нами правда оказалась не нужна. Сколько жизней вы еще сломаете, прежде чем убедитесь, что всеобщее счастье недостижимо, а мы лишь пылинки на плоских дорогах мироздания и от чего-то более огромного нас отделяет небесная твердь. Я не знаю, есть ли там Бог, не знаю, кем и для чего создан наш мир, но почему-то уверен: он не создан для кровавых экспериментов и вашей тупости.
Когда-нибудь нашему Создателю станут скучны все человеческие художества, и тогда наступит конец. Не будет труб и второго пришествия, просто все три кита однажды взмахнут хвостами и… Мне страшно, полковник. Мы стоим на краю бездны, перед которой ничтожны все человеческие потуги и стремления. Вы слишком молоды и не помните старый учебник географии. А в учебнике том был удивительный рисунок — монах добрался до края света, пробил небесную твердь и высунул голову, желая увидеть, что кроется за нею. Что миру до вашего космического вранья? Мы все на краю, и настало время заглянуть, что там дальше?
Стояло бабье лето. В синем небе летели невесомые паутинки, в лесу повис густой грибной дух, и меж деревьев нагло краснели мухоморы. Листья на деревьях осень уже раскрасила, но трава оставалась зеленой и идти по лесу было одно удовольствие, если бы они сейчас не добирались к месту аварии стратостата. Надежд на то, что ребятам со стратостата "Север" повезло и в данный момент они коротают время у костра, практически не оставалось. По расчетам получалось, что стратостат унесло на немыслимую высоту. Скорее всего, заклинило клапаны, через которые стравливается газ. Если аппарат пробыл в стратосфере больше двух суток, то кислород у Усыскина и Морохина должен был кончиться значительно раньше. А судя по всему, стратостат болтался в небесах значительно дольше. Настроение у всех было подавленным. Позади осталась деревня Андронцево, состоящая из десятка бревенчатых домиков, облепивших косогор над узкой лесной речкой Синдошкой. Один из жителей, Николай Малков, и нашел в лесу упавший стратостат. Сначала ему показалось, что среди поломанных деревьев лежит серый кит, но, приблизившись, он увидел огромную полусдутую резиновую грушу, перетянутую многочисленными канатами. Ниже груши, врезавшись в землю, металлически поблескивал шар с круглыми окошками, заглянув в которые, крестьянин смутно различил неподвижных людей. Добравшись до райцентра, Малков сообщил о находке в поселковый Совет, оттуда позвонили в Вологду, а уж из Вологды весть добралась до Москвы. Спасибо военным, они дали самолет, на котором спасательная экспедиция вылетела в тот же день. Директор института предупредил, что с прессой, особенно с рабкорами, надо быть поосторожнее, но и без этих предупреждений с журналистами общаться было некогда. Сразу же после приземления спасатели на двух машинах отправились в Андронцево, а по прибытии, оставив радиста в доме Малкова, незамедлительно двинулись к месту катастрофы. Малков шел впереди. За спиной торчала двустволка. Он был высок, худ и бородат. Судя по его разговорчивости, Малкову нравилось находиться в центре внимания, он постоянно рассказывал, как обнаружил стратостат, дополняя каждый рассказ все новыми и новыми деталями.
Места здесь были болотистые, поэтому до места падения стратостата добирались довольно долго. Среди уже начавшей жухнуть зелени спело краснели ягоды. Малков ловко вел спасателей по едва заметным звериным тропкам, и даже удивительно, что он ни разу не сбился. К аппарату они вышли часам к четырем дня. Сначала пошел мелкий подлесок, потом за обширной поляной начался смешанный старый лес. Наполовину потерявший газ аппарат со стороны действительно напоминал диковинного кита, примявшего при своем падении молодые березки и елочки. Обрушившись с небес, резиновый баллон подавил много ягод, и мазки сока на его стенках казались кровавыми. Над местом аварии стратостата стояло неясное голубое сияние, однако было не до того — более всего группу интересовала судьба людей. Металлическая гондола с маленькими иллюминаторами наполовину зарылась в перегной. В кабине было темно, а толстые стекла не позволяли понять, что творится внутри. Лишь Малков уверял, что видит в гондоле две неподвижные фигуры. На стратостате действительно летели двое: Усыскин и Морохин. Охотник об этом знать не мог.
Минтеев осмотрел гондолу, поймал взгляд Штерна и выразительно провел ребром ладони по горлу. Штерн угрюмо кивнул. Урядченко и Новиков подготовили инструменты и принялись методично отвинчивать внешние гайки крепления люка. Работа была муторная, гайки прикипели и поддавались с огромным трудом, поэтому остальные получили возможность оглядеться.
— Лошади нужны, — озабоченно сказал Минтеев. — Иначе стратостат не вывезти.
— Достанем, — успокоил Штерн. — Закончим здесь, я сам в райсовет пойду. Помогут! Там ведь такие же советские люди!
— Ребят жалко, — вздохнул Минтеев. — Эко их угораздило!
— Мужиков поднять надо, — прикинул Штерн. — Без них не справимся.
— Я на тебя надеюсь, — сказал Минтеев. Николай Малков с горящими любопытством глазами обходил повисший на сломанных деревьях баллон.
— Слышь, ученый люд, — неожиданно сказал он из-за баллона. — А это что? Кто мне скажет, что это за хреновина такая? Ну просто пожар! Аж ослепнуть можно! Поспешив на голос, Штерн и Минтеев впервые увидели звезду.
На грубой металлизированной резине баллона горела ярко-голубая искра. От нее в стороны расходились многочисленные ореолы, и казалось, что со светом во все стороны изливается умиротворение. — Что это? — зачарованно спросил Минтеев и, увидев, что Штерн протянул к искринке руку, предупредил: — Не трогай, это может быть опасным.
— Добро не может быть опасным, — неизвестно почему сказал Аркадий, глядя, как переливается невероятный сказочный искрящийся бриллиант у него на ладони.
— Красотища какая, — пробормотал Николай Малков и присел на корточки, сворачивая самокрутку из листочка газеты. Но, видимо, курево ему самому в этот момент невероятности показалось неуместным; он задумчиво ссыпал табак в кисет, поднялся на ноги и заворожено склонился над раскрытой рукой Штерна, на которой тепло сияло чудо.
— Чисто солнышко! — задумчиво сказал он.
— Живой! — послышался радостный крик от гондолы, и все бросились на крик. Штерн тоже рванулся вперед, зажав радужное мерцание искорки в ладони. Урядченко и Новиков вытащили из гондолы обоих. Морохин был мертв, тело уже остыло. Усыскин, разбитая голова которого была обмотана разорванным рукавом белой исподней рубахи, сплошь покрытым бурыми высохшими пятнами, тяжело и трудно дышал. Лица обоих были в обширных синяках. Видать, ребятам в воздухе здорово досталось.
— Доктора! Доктора! — закричало сразу несколько голосов, и врач склонился над раненым.
— Ну что? — спросил Минтеев. — Как его состояние, доктор? Врач покачал головой. Лицо медика было непроницаемым. — Он в сознании, — сказал врач. Усыскин открыл глаза, и на губах появилось страдальческое подобие улыбки.
— Аркаша… Витек… — шелестящим шепотом сказал он. — Все-таки я вас дождался!
— Молчи! — приказал Минтеев. — Ты только молчи, Лешка. Потом все расскажешь!
— Ко-му? — в два вздоха прошептал Усыскин. — Ангелам на небесах?
— Все будет хорошо, — сказал Минтеев, но уверенности в его голосе не чувствовалось. Усыскин уловил это и снова попытался улыбнуться.
— Сей-час, — снова раздельно сказал он. — Важно… Очень… Он немного полежал с закрытыми глазами, потом поманил к себе Минтеева и Штерна.
— Важно… — снова прошептал он. — Сколько километров, не знаю… Тысяча или больше… Твердь… Куполом над землей. Купол от конденсации обледенел. Сосульки километровые… Напоролись на одну… стали падать… А тут… кислород попер…
Двадцать шесть процентов… озона по датчикам вылезло… мезосфера… но все равно непонятно… И понесло!…
Он еще немного помолчал, только по упрямым глазам его было видно, как силится он заговорить.
— Ты молчи, Леша, молчи! — снова сказал Минтеев.
— Киты… — сказал Усыскин. — Землетрясения… монах из учебника… думал сказка… для Солнца окна… и туннель… длинный такой… как в горах… — Усыскин хрипло вдохнул воздух и повторил: — Монах у края земли…
— А это? — Штерн раскрыл ладонь, и голубоватое зарево залило уже погружающийся в сумерки лес, высветило китообразную тушу стратостата, мелкими искорками заплясало на металле гондолы, на лицах окруживших раненого людей. Теплая искорка весело плясала на ладони Штерна.
Усыскин широко раскрытыми глазами посмотрел на переливающуюся искорку, трепетно дрожащую на ладони товарища, посветлел лицом и даже попытался потянуться к ней, но изломанное и обессилевшее тело не повиновалось человеческой воле.
— Звезда, — нежно и ласково, сказал Усыскин. — Звездочка… И умер.
Все кончилось для него, и все только начиналось для остальных. Были новые старты, и Минтеев со Штерном сами увидели гигантские многокилометровые сосульки льда, свисающие с радужного небесного свода, туннель, по которому двигалось, шевеля длинными извилистыми щупальцами протуберанцев, Солнце, странных крылатых существ, очищающих небесный свод от наледи, а однажды, когда Штерн, Минтеев и Урядченко поднялись на рекордную высоту, хрустящая чистота дня позволила им наблюдать фантастическую и чудовищную картину — гигантские плоские хвосты Левиафанов, на которых в первичном Праокеане покоился диск Земли. Но судьба их уже была решена невысоким усатым человеком с покатым низким лбом и тронутым оспинами лицом. Вождь долго сидел над отчетами, посасывая незажженную трубку, сосредоточенно думал, взвешивая факты и просчитывая последствия, потом прихлопнул бумаги короткопалой ладонью и поднял желтый тигриный взгляд на терпеливо ждущего его решения президента Академии Наук.
— Преждевременно, — глухо сказал он. — Это касается политики, а она девица консервативная. Мы не можем отказываться от материалистического взгляда на мир. Это замедлит индустриальное развитие страны. Государство важнее. Смелые люди, крепкие люди, мне искренне жаль их!
С утра за окном пели скворцы. Окна были заклеены от непогоды, но щебет скворцов все равно пробился в палату и разбудил Аркадия Наумовича Штерна. Если бы не решетки на окнах и не казенная меблировка палаты, все было бы как дома, на Васильевском острове. Только соседи здесь были другие, да санитары никак не вписывались в домашнюю обстановку. Держали Штерна в одиночке: видимо, таково было распоряжение начальства.
Замок двери заскрежетал, и в палату заглянул бородатый санитар по кличке Демон.
— Завтракать пора, — хмуро сообщил он. — Ты, Наумыч, не задерживайся, сегодня Дуремар дежурит, он любит, когда все по расписанию. Завтрак без разносолов. Овсянка, белый хлеб, чуть сладкий чай.
Больные ели не торопясь, вели беседы. Ходили слухи, что в больницу должен возвратиться людоед Стрешнев.
— Считаю, что мы должны выразить протест, — сказал создатель наркологического направления в искусстве Максим Петлюха. — Устроим митинг, врачи должны знать, что мы против его возвращения в больницу. Пусть едет лечиться в другую.
— Не надо перекладывать свою головную боль на других, — немедленно возразил механик-самоучка Кулибин. Он и за завтраком свободной рукой что-то мастерил из спичек, у которых санитары предусмотрительно обрезали серные головки. — Сегодня людоеда куда-то отправим, потом свободу печати объявим, а там и президентство на манер Америки вводить станем! Тут от Политбюро голова болит, а слово скажешь, сразу серу колют.
— Не ввязывайтесь в политику! — остерег его Максим Петлюха.
— Ввязывайся — не ввязывайся, а серу все равно колоть будут! — вполне здраво заметил Кулибин.
— Ты лучше нашего Коперника спроси! — заорал простой советский сумасшедший Андрей Андреевич Капустин. В больницу он попал за то, что обрил наголо свою жену, соседей, что было пока еще простым хулиганством, но затем попытался обрить председателя поселкового Совета. — Слышь, Коперник, ты-то как к Стрешневу относишься?
Штерн не сразу понял, что обращаются к нему.
— Сожрет паразит нас всех, —проворчал он хмуро. — Из Петлюхи столько можно отбивных настрогать…
Санитар Демон появился в столовой с ремнем.
— Ну? — многозначительно спросил он. — Кто у нас сегодня первый доброволец на уколы?
Больные замолчали, опасливо переглядываясь друг с другом: знаем мы эти уколы, после них два часа скрючившись лежишь…
— Пошли, Кулибин! — сказал Демон, взмахом руки ломая спичечную конструкцию.
— Почему я? Почему я? — заныл механик-самоучка. — Вон, Петлюху возьми, ему мозгов не надо, он весь в искусстве! Или Коперника, все равно днем звезд не видно!
— Пошли-пошли, — Демон лениво подтолкнул Кулибина к выходу.
— Это политическая месть, товарищи! — взвыл Кулибин. Вопли его стихли в коридоре. Некоторое время все сидели подавленные. В столовую заглянула санитарка Хмызочка, толстая наглая бабища сорока с лишним лет. Хмызочка дважды сидела в зоне за кражи, поэтому психов терпеть не могла, кроме Штерна, к которому относилась с сочувствием и иногда даже угощала домашним пирожком или яблоком. "Намаялся, страдалец, за пятнадцать-то долгих лет! — сочувственно говорила она, глядя, как Аркадий Наумович ест. — Ешь, кто тебе еще вкусненького принесет! Эти суки здорового заколоть могут, что ж о больных-то говорить!" Сегодня Хмызочка была в хорошем настроении, тряпкой ни на кого не замахивалась, а весело прикрикнула:
— Похавали, шизофреники? А ну, марш по палатам, сейчас Дуремар обход делать будет!
В палате Аркадий Наумович прилег было, но тут же вспомнил, что Дуремар беспорядка не любит и считает, что днем больные валяться в постели не должны, а должны заниматься трудотерапией. И вовремя он встал — в палату порывисто влетел врач в белом халате со своими клистирными трубками на груди — действительно, Дуремар, идущий по следам Буратино.
— Ну-с, Аркадий Наумович, как мы себя чувствуем? — спросил он. Боли головные не мучают? Язык покажите! Так! Смотрите на мой палец! Нижнюю губу втяните! Та-ак! Теперь верхнюю! Хорошо! Очень хорошо! До выздоровления далеко, но самочувствие улучшается! Школьную "Астрономию" читали? Это оч-чень хорошо читайте и дальше! — он подумал и объявил немыслимое: — С сегодняшнего дня без процедур, только прогулки!
Вот какой вышел удачный день. Штерна и Барановского, больного из соседней палаты, отправили на трудотерапию — пилить дрова для кухонной печи. Дрова оказались дрянные, сплошь изъеденная короедами труха, но настроение было великолепным, небеса голубыми, а золотой диск Солнца только прибавлял радости и сил.
— Не гони, — хрипел Барановский. — Для кого стараешься?
Барановский был мирным психом. По профессии — вокзальный вор. В больницу попал прямо с рабочего места в состоянии белой горячки и в первый же день долго гонялся за медсестрой с отнятым у нее шприцем, после чего неделю провел в ремнях и под присмотром Демона и Орангутана, которые быстро выбили из него дурь. Со дня на день его должны были перевести в следственный изолятор.
— Перекур! — объявил Барановский и демонстративно уселся на козлы. Штерн оставил его и подошел к сараю, у стены которого он обустроил свой тайник. Спичечный коробок со звездой привезла ему Лана, приезжавшая на свидание по разрешению спецслужб.
Штерн очень боялся ошибиться в соседке, но она не подвела. И всемогущие спецслужбы оказались не такими уж всеведущими и всезнающими, как это представлялось Штерну. Воистину: воображая хищного зверя, мы начинаем с того, что придумываем ему клыки.
Спичечный коробок оказался на месте, и Штерну вдруг нестерпимо захотелось увидеть звезду. Это было глупое желание, но оно разрасталось в нем, превращая в осколки броню разумной предосторожности. Штерн засунул коробок еще глубже, но это не помогло. Желание увидеть звезду было больше страха. Он снова вытащил спичечный коробок из тайника. За спичками белел катыш мякиша. Еще не видя звезды, Штерн ощущал ее мягкий согревающий свет, рождающий в человеке веру и укрепляющий надежды.
Он посмотрел на Барановского. Тот мрачно сидел на козлах. Курить в больнице не разрешалось, а перекур без папирос превращался в простое издевательство. Желание было столь сильно, что Барановский наклонился, сгреб горсть свежих опилок и принялся жадно нюхать.
Штерн торопливо прошел за сарай и еще раз огляделся. Вокруг никого не было, и он отчаянно принялся колупать окаменевший катыш, скрывающий звездный свет. Звезда оказалась на месте. Нежное сияние осветило хмурый закуток за сараем, волшебная волна подхватила Аркадия, даруя покой. Искорка переливалась у него на ладони, он не знал ее названия и астрономических величин, но само ее существование делало жизнь другой. Все пережитое сейчас казалось мелким и не заслуживающим внимания. Звезда мерцала на его ладони, она была обещанием вечности жизни и незыблемости истин.
Он был слишком увлечен созерцанием своего небесного талисмана и потому не услышал выстрела. Просто тупая боль резанула левую сторону груди, он недоуменно посмотрел на маленькую дырочку в синей фланели куртки, откуда фонтанчиком вдруг выплеснулась красная кровь, растерянно огляделся и увидел напряженного в лице стылого Максима Петлюху, приближающегося к нему с пистолетом в руке. Запоздало осознав, что напрасно пренебрег осторожностью, что одна из сторон, охотившихся за звездой, все-таки его достала, Аркадий Наумович нашел в себе силы вскинуть руки к небесам.
Пламенная искорка, сиявшая жизненной силой у него на ладони, вдруг вспыхнула так, как она горела на резиновой оболочке стратостата более четверти века назад, и устремилась вверх, чтобы слиться с пронзительной синевой далекой небесной тверди, откуда она была захвачена нетерпеливо обгоняющими свое время людьми. А может, и не звезда это уносилась в небо, а устремлялась туда измученная земными странствиями душа аэронавта Аркадия Наумовича Штерна.
Лахудренок отдыхал.
Все было хорошо, товар благополучно доставлен, «бабки» получены. Ну что еще делать вымотанному дорогой человеку? Как пел великий бард Владимир Семенович Высоцкий, «гуляй, рванина, от рубля и выше». Рубль, правда, сейчас особо не катил, но у Лахудренка были такие зеленые бумажечки, которые не хуже золотого ключика открывали двери в любое место, заставляли девочек торопливо скидывать свои лоскутки и даже границы между странами отпирали с легкостью универсальной отмычки.
Лахудренка в миру звали Валерием Николаевичем Сгибневым. Нелепая кличка, которая никак не могла принадлежать авторитетному блатному, дана была Валерию по молодости, когда он еще носил патлы до плеч, подражая полузапрещенным ливерпульским «битлам». Вот и «битлы» уже стали классикой, и прически у молодых изменились, теперь кто лысее, тот и круче; самому Сгибневу через год полтинник исполнится, а вот как был он Лахудренком, так и остался. С годами, правда, кличка эта стала звучать уважительнее, что ли, или скорее почтительнее — она потеряла прошлый смысл, став вторым именем человека, который сейчас был одним из авторитетов Саратова и к которому безоговорочно прислушивались на любой зоне, да и на воле его голос сейчас был не последним.
Но, говоря по совести, Валерий Сгибнев оставался по своей натуре все тем же Лахудренком, веселым самойловским пацаном, обожающим веселые компании, хорошую выпивку, и по-прежнему был падок до баб, благо их сейчас, сучек, столько расплодилось, что только успевай «капусту» слюнявить да пальцем тыкать, которая нравится.
Получив деньги, Лахудренок решил оттянуться и заказать себе на дом блондиночку в «Улыбке Клеопатры». Конечно, мамка за счастье бы посчитала услужить такому авторитету, как Лахудренок, и денег бы не взяла. Но пользоваться мохнаткой на халяву Лахудренок считал ниже своего достоинства. Это для «быков» наглых и прижимистых. Достойный человек и вести себя должен достойно. Кроме того, Лахудренок считал, что оплаченная девочка и работать будет на совесть, а халявная — просто отрабатывать субботник.
Вкусы его в «Улыбке Клеопатры» уже знали, и двадцатилетняя блондинка Леночка была как раз свободной, так что все складывалось прекрасно и вечер обещал получиться очень неплохим. Лева Сиплый принес из киосков-магазинов сумку с выпивкой и продуктами, не хуже заправского официанта накрыл столик у широкой кровати, приготовил кассеты с соответствующей моменту музыкалкой, потоптался, вопросительно глядя на хозяина, и был отпущен до утра. Не хрена ему сопеть на кухне, кайф людям ломать. Леночка Лахудренку была хорошо знакома, и телохранитель в общении с ней Валерию не требовался.
В ожидании девушки Лахудренок выпил маленькую рюмку «Хенесси». Классная штучка, восемьсот с ликером бутылочка, душу, как крылья ангела, согревает. Такой коньячок сам Бог велел пить маленькими рюмками, это Лахудренок в одной книге Юлиана Семенова вычитал. Обязательно маленькими, малю-ю-сенькими, а не из пузатых и похожих на пивную кружку. В этом твоя интеллигентность проявляется. А Лахудренок считал себя умнее и покруче всяких там уголовных «быков», хотя по молодости лет ему и самому пару раз за всякие непонятки чалиться приходилось.
Нетерпение обуревало Лахудренка, и он совсем уж было собрался позвонить в эту самую «Клеопатру», чтобы устроить диспетчерше маленький такой, но внушительный нагоняй, когда в дверь постучали.
Лахудренок посмотрел в дверной глазок и посетовал на самого себя, что до сих пор не установил видеокамеру. Глазочек надежности не внушал — ширнут в стеклышко длинным шилом или вообще из «макара» шмальнут, и будут тебя попы отпевать на радость ментам и товарищам по криминальной работе. Но увиденное успокаивало. На лестничной площадке стоял невысокий лысоватый пшиздик в очках с толстой роговой оправой. На вид этому пшиздику было лет тридцать пять, и смотрелся он лоховато. На телохранителя проститутки он не тянул, скорее всего водила, которого Леночка послала провериться. Немного обиженный на девушку за глупую подозрительность, Лахудренок открыл замок и снял цепочку.
— Ты кто? — спросил он очкарика. — Где Леночка?
— В машине, — отозвался тот. — А я водитель. Она меня посмотреть послала, как и что.
— Ты знаешь, кто я? — спросил Лахудренок.
— Откуда? — удивился водитель. — Я третий день работаю. А вашей, извиняюсь, фотки на Доске почета не видел.
— Козел, — беззлобно сказал Лахудренок, немного уязвленный тем, что его не узнают. — Иди выполняй долг!
Мужик робко, по-деревенски, вошел в квартиру, неловко заглянул в ванную комнату, на кухню и вопросительно посмотрел на Лахудренка.
— Можно, — разрешил тот, радуясь, что есть кому оценить обстановку квартиры и позавидовать его достатку. Этот хрен лысый сегодня весь вечер жене будет рассказывать, где и что он видел. Одна гидрокровать могла поразить воображение этого работяги до гроба. Им с женой и полежать на такой не придется!
Лысый мужичок шмыгнул по комнатам и вновь появился в коридоре, пришибленный и потрясенный увиденным богатством комнат. Лахудренок презрительно и удовлетворенно глянул на него.
— Тащи Ленку, — приказал он.
Но что-то произошло с захезанным пшиздиком. Словно ростом повыше стал и в плечах шире. Лицо вдруг сделалось жестким и внимательным, в серых, до того казавшихся бесцветными, глазах появился беспощадный стальной блеск, а в руке блеснул уродливо длинный из-за навинченного глушителя пистолет. Лахудренок попятился. Он был в спортивном трико, и ствола в карманах не было. «Дура», так нужная ему сейчас, лежала бесполезно в своем хитром тайнике.
— Э-э, мужик, — вытянул руку Лахудренок. — Не надо. Тебе бабки нужны? Ты только скажи, сколько?
Во рту пересохло, стало трудно дышать. Гулко и прерывисто застучало в груди сердце. Лахудренок вжался спиной в стену коридора, страстно мечтая наткнуться на дверь. Тогда бы еще оставались шансы спастись. Но сзади была глухая жесткая стена.
— Не надо, мужик! — слабо сказал Лахудренок и увидел, как судорожно дернулся кадык на шее очкарика.
— За Катеньку! — негромко сказал очкарик, и следом послышалось три негромких хлопка.
Боли Лахудренок не почувствовал. Только удивление. Потому что, уже падая на пол, вдруг узнал стрелявшего. Не так уж он и изменился за последние годы. Но этого просто не могло быть.
Не могло.
Не могло.
Не мог…
— Сука! Сука! Сука! — С каждым ударом голова Левы Сиплого моталась все больше, из разбитого носа текла кровь, пачкая куртку, но Лева не смел прикрыться. Только смотрел на Захара преданно и виновато. Так смотрит собака, когда хозяин наказывает ее за плохое выполнение команды. Скулит и не смеет защититься. Потому что защититься можно, только тяпнув хозяина. А его попробуй тяпни, без зубов в лучшем случае останешься, а то и живым закопают!
— Сука! — с бессильным гневом сказал Захар. — Кем я теперь Лахудренка заменю? Тобой, тварь?
Сиплый виновато молчал. А чего было говорить? За дело Захар спрашивает ведь. Мало ли, что отпустили. Надо было посидеть, подождать, когда к нему шалашовка приедет. Убедиться, что все нормально, а уж потом дергать свой футбол смотреть! Скажи сейчас Захару, что торопился по телику посмотреть, как спартачи с киевлянами рубятся, тут не только зубов не сбережешь, очко надвое порвут и разными поездами в Ереван отправят! Лучше было молчать, и Сиплый молчал, даже не отворачиваясь от сухих остреньких кулачков смотрящего по городу.
Захару было шестьдесят два, и всем своим возрастом он опровергал утверждение, что воры в законе долго на белом свете не живут. Крепкий был Захар, почти как Вася Бриллиант, только тот из своих шестидесяти лет сорок в зоне оттрубил, а Захар всего раз по делу сидел, а еще два раза садился для того, чтобы людей посмотреть и себя утвердить. Один раз его загнали на красную зону в Волгоград, там все зоны порченые. Так Захар со штрафняка не вылезал, а добился, чтобы его в правильную зону направили.
Захар посмотрел в расквашенную виноватую морду Сиплого и плюнул.
— Иди, морда ишачья, — сказал он, — глаза бы на тебя не смотрели!
Сиплый долго себя ждать не заставил, но с битой харей на улицу не пошел, а независимо прошествовал в ванную и там долго смывал кровавые сопли, приводя себя в порядок. Захар хотел поправить его, но, рассудив по совести, оставил в покое. Не идти же Сиплому в самом деле с битой мордой по городу. Обязательно мусорки привяжутся и загребут. И так уж достойному человеку по городу спокойно пройти нельзя, как замечают наколки, кидаются, коршунье, и тут можешь и под демократизатор попасть, и под липовый протокол, по которому ты только что в отношении Папы Римского ничего грубого не сказал, да и то лишь потому, что менты его имени не знают. М-да, беспредел творится полный. В блатном мире куча отморозков появилась, ни с чем не считающихся, а тут и менты себя ведут беспредельно. Скоро достойным лишь в зоне спокойно будет.
Он посидел, барабаня пальцами по обеденному столу. Некстати Лахудренка завалили, ох некстати! Кого теперь в Байконур посылать? Лахудренок там, как летчик-космонавт, все знал, как рыба в воде был. А вот на тебе — лоб зеленкой намазали безо всякого приговора.
Он нахмурился. Деньги были край как нужны. И даже не в том дело, что зоны греть надо, босота перебьется, а нужным что-то через контролеров подкинуть можно или вольняшек зоновских. В первую очередь деньги нужны были в Питер, где наклевывалась богатая партия хорошего товара. Переговоры прошли удачно, но народ в Питере сидел серьезный, все шло через «тамбовских», а Кумарин ждать не любит и ошибок никому не прощает. У него правило — деньги против товара. И не дай Бог его подвести, у него же свои расчеты с бабаями. Откажет — гони тогда курьеров за чуйкой, а то и просто балду гоняй. Если с тебя откупного не потребуют.
В самый разгар пахановских раздумий в комнату опять сунулся Сиплый.
— Не хватило? — поднял голову авторитет.
— Я… это… Слышь, Захар, я там вчерась уходил уже когда, «жигуленок» прикатил. Белый такой. Задок мятый. Я водилу запомнил, он невысокий такой, лет тридцати пяти, может быть. Щуплый такой, лысый и очки на ем толстые такие… роговые. — Сиплый торопился реабилитироваться и потому частил, проглатывая окончания слов. — Была бы у нас, как у ментов, машинка такая — рр-раз и патретик готов, я бы враз его срисовал. Он Лахудренка мочканул, гадом буду, некому больше, не успел бы другой, его бы лялька, которая к Лахудренку мочалиться приехала, застукала бы.
Захар задумчиво почесал висок. В словах Сиплого резон был, проверить этот след стоило. Не то чтобы за Лахудренка отомстить, это для пацанов все игры в гусаров. А вот посмотреть, кто за мокрухой стоит и нет ли за этим опасности всему обществу, было просто необходимо.
— Машинка, говоришь? — усмехнулся он. — Будет тебе машинка. И менты будут за технарей!
Через полчаса пацаны уже отвезли Сиплого в ментовку как возможного свидетеля, горящего помочь органам в раскрытии тяжкого преступления, а еще через пару часов Захар внимательно рассматривал портрет предполагаемого преступника. Если Сиплый не облажался, то портрет действительно мог привести к убийце. Не ментов, тем еще топтать и топтать, связи Лахудренка отрабатывая. А Захар точно знал, что саратовские связи Лахудренка здесь ни при чем, и потому время на их проверку не тратил, а просто сказал Кальмаю с «Комбайна», и тот поставил под ружье двести огольцов, которым раздали отксеренные фотороботы и выставили на всех перекрестках пасти проходящие машины, особенно мятые «жигули» белого цвета. И приз им выставили такой, что можно не сомневаться — поссать лишний раз не побегут, на дорогу будут зырить.
И все правильно было сделано. Уже к вечеру «жигуленок» с лысым прояснили, и братва этого лысого водилу прихватила в проулочке без лишнего шума и понта. А обшмонав, обнаружила у него «макара» с двумя обоймами, заликовала и вышла на Захара. Тот даже прослезился: лучше ментов пацаны работали, куда там легавке, только зубами завистливо щелкать! «Порадовали, бля буду, стари-ка, порадовали! А пацану тому, кто машину засек, без обману новенькую «Яву» — бери, пацан, помни, что такое воровское счастье да воровское крепкое слово!»
Сам Захар заботы отложил на потом, дождался, когда убийцу привезут в цыганский дом у церкви «Три Спасителя», что под Лысой горой, и сам туда отправился. Не любопытства для, дела воровского ради!
Автолюбителя этого гребаного посадили в подвал, а ромалэ Петрик сразу снял всю семью и поехал в гости к родственникам в Жирновск под Волгоградом. Если что, так хрен укусите, господа менты, не было его дома, откуда уважаемому ромалэ знать, кто в его отсутствие в доме хозяйничает!
Убийца Лахудренка был тусклым и захезанным, как рядовой инженер с резинотехнического завода, только глаза его волчье блестели и левая скула дергалась.
— За что? — взял быка за рога Захар, мельком просмотрев потрепанный паспорт, по которому убийца значился Михасенко Геннадием Петровичем, приехавшим в Саратов из города Бугульмы. Обращать внимание на паспорт не стоило, Захар сам мог нарисовать таких ксив не, один десяток, благо что ширмачей под рукой хватало. — Ничего больше не надо. Ни кто ты. Ни где ты живешь. Ничего не надо. Без мучений, сука, скажи: за что и кто заказал?
Только этот самый Михасенко гордым, паскуда, оказался. Плюнул Захару в морду — к счастью, не попал. В другой раз Захар тут же приказал бы забить ему хавало с з двух сторон гвоздями, а здесь лишь утереться пришлось и кивнуть пацанам: — Работайте, хлопцы!
Боже ж ты мой, что этому самому Михасенко стерпеть пришлось!
Доктора нанятого два раза к нему приглашали, а убийца только от этого доктора отмахивался окровавленными культями и мычал что-то ненавистное и злое. А потом и вовсе сознание потерял. Но крепок, сука, был — почти двое суток в сознании продержался! И ни слова!
Тут уж и Захар не один раз пожалел, что своим костоломам доверился. Надо было по-хитрому все, по-умному подработать. Сдать, допустим, этого Михасенко ментам, да потом узнать, что он там по камере им ворковать будет. Глядишь, менты его чайком и расслабили бы. А теперь что? Ничего не узнали, и уже не удастся узнать, мяса кусок, только шипящий еще от боли и безумия, — что от такого узнаешь?
Захар посидел в зале цыганского дома, допил водку, полюбовался немного коврами и принял решение:
— Кончайте! Время только зря переводить.
— Прикопать его? — спросил льстиво Сиплый.
— Не надо. Вы его где-нибудь ночью выбросьте. Так, чтоб сразу в глаза бросился. Пусть менты им позанимаются, глядишь, у нас не получилось, а у них выйдет чего.
Он посмотрел на окровавленную трепещущую груду, еще испускающую изредка стоны, и распорядился:
— И паспорт не забудьте рядом бросить. Чтобы он, не дай Бог, в неопознанных у ментов не завис!
Вечер был длинным и тягучим, как рекламируемая по телевизору жвачка «Орбит». Захар сидел в зале квартиры и смотрел телевизор. По московским каналам шла какая-то политическая мутатень, глаза б ее не смотрели. Саратовское телевидение от столичного тоже не отставало, показывали заседание долбаной областной Думы. Именно поэтому Захар смотрел видик. На вечер он выбрал старую добрую комедию «Как украсть миллион», где играла обворожительная Одри Хепберн. Где их только, таких цыпочек, находят в этом самом Голливуде!
Старому вору больше нравился ее жуликоватый папа, подделывавший мастерски картины известных художников. При деле был фраерок, классно умел барыг плешить. Да и девочка ничего. Грешно признаваться, но в молодости Захар в нее, пожалуй, даже немного влюблен был. Особенно часто она ему вспоминалась в зоне, где женщин не было, а мочалить гребней Захару всегда было западло.
Картина увлекла старого вора, и два часа пролетели без особых раздумий. Посмеявшись проделкам старого барыги, Захар попил чаю на кухне и немного посмотрел последние известия. В Москве снова взорвали какого-то банкира, в Ставрополье расстреляли в упор наряд милиции, но все это было Захару по барабану. Гораздо больше его волновало происходящее у них в городе. Выключив телевизор и смирно лежа в постели, Захар снова задумался о последних событиях. Не нравились они ему. Сильно не нравились! Лахудренка заменить некем, а посылать кого-то за ацетонкой все равно придется. Но кого? Ни один из подручных по опыту и авторитетности Лахудренку в подметки не годится. Вот в том-то вся и беда. «Быков» много, а разумные люди всегда в недостатке. Пошли дурака, потом сам на хозяина зоны молиться будешь. Если время для молитв останется. Народ вокруг серьезный, палец им в рот не клади, всю руку отхватят по самое не хочу. Нет смены хорошей, вот места достойных кавказские мандаринщики и откупают! До чего уже дошло — воровское звание купить можно! А тут еще мочиловка непонятная пошла. Смерть Лахудренка выглядела очень подозрительно. Красиво его хлопнули, не иначе разговоры слушали. А этот ишак самовлюбленный наверняка телку по телефону заказывал, вот и подставился. Вроде при мозгах и в возрасте, полтинник почти разменял, а влетел, как влюбленный мальчишка. Но кому его смерть нужна была, кто с ворами потягаться рискнул? Темно, темно… И просвета не видно. Графа бы дождаться, так нет его, застрял где-то, хотя по всем срокам уже откинуться должен был и на волю выйти.
И этот самый Михасенко. Мозгляк ведь с виду, на зоне с такого спроси — все отдаст и ноги целовать будет. А этот себя сильно вел, как идейный. Молчал до последнего, партизан хренов. Так не за деньги молчат, деньги — сор, да и покойнику они без нужды. Не мог Михасенко этот не понимать, что ему теперь все едино — молчи ли, говори, все одно хлопнут. Но мог ведь уйти без маеты, без мук ненужных. Достаточно было на вопросы ответить. Ответь и получи милосердную пульку в голову. Сам Захар так бы и поступил. Он же не товарищ Сухов из «Белого солнца пустыни». Это тот все мучения предпочитал. И этот вот наемник, Сухов долбаный, молчал. Ладно, как говорится, сдох Серко, и хрен с ним. Плохо, что теперь и Петрик претензии выставлять начнет, ведь в доме ромалы этого самого Михасенко пришибли. Впрочем, с претензиями ромалэ разобраться несложно, куда сложнее понять, откуда ветер дует. Ох темно! Как в тундре полярной ночью. Ничего не понять!
За размышлениями Захар и не заметил, как сердце прихватило. У вора сердце болеть не должно: ты только слабость свою покажи, эти волки, что вокруг суетятся, враз тебя вместе с мослами схавают. Поэтому недуги свои Захар от команды тщательно скрывал, ради того и водочки в компании не гнушался принять, но только он один знал, как тоскливо сжимает сердце жесткая рука костлявой. Пришлось вставать, принимать кардофен и прочую пакость, выписанную знакомыми лепилами. Подумал немного, достал из холодильника коньяк, в сомнении посмотрел его на свет — но пить раздумал.
Вернувшись в комнату, Захар сразу почувствовал недоброе.
Сквознячком потянуло по полу, холодя босые ноги. А откуда ему, спрашивается, взяться, сквознячку, если форточки он всегда тщательно прикрывал, а балконная дверь и вовсе никогда не открывалась?
— Кто здесь? — хрипло спросил Захар, останавливаясь в дверях.
— Свои, — послышался странно знакомый голос.
— Свои ночью дома сидят, — проворчал Захар, осторожно шаря взглядом по комнате и одновременно нащупывая нож в кармане халата. По старой воровской привычке он с ножом никогда не расставался, даже на улицу брал с собой, хотя бы и перочинный; игрушка вроде, а в умелых руках — смертельное оружие. Если, конечно, владеть им умеешь. Нож был на месте, и Захар, сжав ручку, осторожно сунулся в комнату.
Шагнул — и замер в бессильном и злом изумлении. Да и любой бы над собой всякий контроль потерял — в кресле, по-хозяйски скрестив ноги, сидел, недобро щурясь и сутулясь, Геннадий Михасенко, которого еще позавчера вечером на стрелку с ангелами отправили. Но не видно было, чтобы смерть ему особенно повредила. Михасенко лениво курил сигарету, поигрывал блестящим пистолетиком и ждал, когда Захар немного придет в себя и разродится необязательным и оттого глупым вопросом.
Но Захар до этого не унизился и оскорбленную добродетель лепить не стал. И здоровкаться с покойником не стал. Кто же с покойниками здоровкается? Покойники в могилках лежать должны, чего они по чужим квартирам, суки, шастают?
— Не добили тебя, выходит, мои пацаны? — спросил он, кончиками пальцев гладя в кармане халата нож и расчетливо прикидывая, как ему этого фраера отвлечь немного. Секунды, а может, и доли какой малой не хватало трезво оценивавшему свои шансы Захару. — Прямо не верится даже. Как это ты ускребся?
— Твои костоломы свое дело хорошо знают, — сказал Михасенко хрипловато. — Пристрелили, как ты и приказывал. Только промашка у тебя маленькая вышла. Ангелы на небе меня пожалели. Взяли и на разборку с тобой отпустили. Говорят, не по-божески ты со мной обошелся. Ну что, давай баланс подводить, Захар?
— Мучить будешь? — независимо поинтересовался Захар, хотя все существо его, все тело трусливо задрожало при мысли о боли. Кто-кто, а тело его, ломанное БУРами да штрафняками, знало, что это такое — боль.
— Зачем? — удивился гость. — Мучают, когда узнать что-то хотят. Как ты, например. А я про тебя все знаю: и с кем ты работаешь, и кто ваш общак держит, и куда нар-коту привозят. Ты вот деньги для питерских жуликов искал, так? Не нужны они тебе, Захар. И тебе самому уже не нужны, и питерцам без дела. Не будет у них наркоты, бригада их, мною шлепнутая, перед Господом нашим за свою торговлю пакостную оправдывается, а наркотики милиция конфисковала и уничтожила. Вот и твоя торговля кончилась, Захар! Увольняю я тебя с твоей воровской должности. И Графа своего гребаного ты не дождешься. Лежит твой Граф на дне речки Белая, вода в ней сейчас темная, как его совесть. Так что если ты последнее слово сказать хочешь, то поторопись, времени у нас с тобой мало.
— Чего ты выеживаешься? — дрогнув голосом, спросил Захар. — Вон он, мой расчет, в твоем указательном пальчике дрожит. Мочи меня, как Лахудренка. Стреляй, фраер, я давно уже на этом свете зажился. Или прежде приговор зачитаешь?
Михасенко ткнул окурком в пепельницу на столике, неторопливо встал, и старое, но еще сильное тело Захара напряглось в ожидании развязки. Четыре шага, не больше, отделяло вора от убийцы.
«Не успею, — с сожалением подумал Захар, волчьим взглядом меряя расстояние до врага. — Не достану гада!»
Михасенко поднял пистолет, напряженно глядя на вора. Словно ожидал, что его о чем-то попросят. Или спросят. Захар молчал. Капельки пота крупно выступили на его лбу, и поперек лба жила синюшно вздулась. Лицо было уже мертвым, только глаза еще жили, напряженно перебегая с лица Михасенко на его правую руку, сжимающую пистолет.
— За Катеньку! — сказал Михасенко. — За мальчиков моих!
Пистолет три раза глухо хлопнул. Негромко, словно по подушке палкой ударили или ковер во дворе выбивали. Захар качнулся к убийце, рванул руку из кармана и бессильно выронил нож.
Нож отлетел к ногам Михасенко, тот носком туфли брезгливо отбросил его в сторону, хладнокровно перешагнул через упавшего вора, словно это была куча навоза, но тут же присел, торопливо заглядывая в гаснущие глаза авторитета.
— Шакал, — негромко сказал он.
Пожалуй, это была единственно достойная эпитафия для надгробия убитого. Не волк, не собака, а именно шакал. Жаль, что мертвый вор этого уже не слышал.
Трасса Саратов — Волгоград похожа на стиральную доску. Каждые сто метров то спуск, то подъем. Поэтому «КамАЗ» никак не мог набрать свою крейсерскую скорость. Водитель «КамАЗа» Дима Замерников косо поглядывал на пассажира, который сидел, глядя прямо перед собой, и в дорожную беседу, к великому Димкиному сожалению, вступать не изъявлял желания.
Димке Замерникову было двадцать пять, он был высок, тощ и мосласт, маленькое круглое лицо его было полно детского изумления окружающему миру, а веснушки делали еще моложе. Сам он был из Волгограда и возвращался из Самары с грузом запчастей для владельца какой-то частной мастерской. Одному в дороге было скучно, даже радиоприемник не помогал, вот и прихватил в попутчики мужика, голосующего на выезде из Саратова. Мужик был лет тридцати пяти, невысок, лысоват и неплохо одет. На бомжа явно не похож. Да и выглядел в своих очках с большой роговой оправой довольно интеллигентно. Такому, медом его не пои, а дай поговорить за жизнь и политику. Но похоже, что в этот раз Дима ошибся, золотая рыбка в аквариуме была, пожалуй, более болтливой, чем его пассажир.
— Зовут-то тебя как? — спросил Замерников.
— Вячеславом, — сказал пассажир. — Можно просто Славой.
— Нормально, — согласился Димка. — А меня Дмитрием. Ты вообще далеко едешь?
— До Волгограда, — сказал пассажир.
— Слышь, Слав, — освоился водитель. — А ты че все молчишь? Знаешь, чего пассажир в дороге делать должен?
— Водителя развлекать? — по-прежнему глядя на дорогу, спросил Вячеслав.
— Правильно. Когда я в армии служил и мы на учения выезжали, в каждую машину обязательно сажали такого, чтобы анекдоты травил, истории разные. Водила в дороге устает, уснуть может, вот подсадка его и развлекает. Не, брат, ты в подсадки не годишься, ты молчишь, как сломанное радио. Анекдоты знаешь?
— Знал когда-то, — сказал попутчик. — Дим, ты извини, мне сейчас просто разговаривать неохота. Устал я очень.
— В командировке был? — продолжал попытки втянуть попутчика в разговор Замерников.
— Можно и так сказать. — Попутчик снял очки и принялся тщательно протирать стекла.
— А ты чем занимаешься? — не унимался водитель. — По торговому делу или как служащий?
Никто не знает, что именно рождает откровенность между двумя незнакомыми людьми, что за кремешек высекает неожиданные искры доверия. Может быть, их сближает теснота кабины и общая дорога, может быть, откровенность рождается именно потому, что люди незнакомы и никогда больше не увидят друг друга, — въедет машина в город, и разойдутся их пути в разные стороны, чтобы уже никогда не сойтись вновь. Пожалуй, на этот вопрос и Фрейду было бы сложно ответить, он же все подсознанием мерил, а не соприкосновением человеческих душ.
Попутчик ответил так неожиданно, что Замерников глянул на него озадаченно — не псих ли, не съехал ли ты, мужичок, с катушечек? А что еще можно подумать, услышав, что рядом с тобой едет Ангел?
— Ангел? — переспросил Дмитрий. — Это чего, сокращение какое-то?
Назвавшийся Вячеславом попутчик неожиданно развеселился. Так развеселился, что на деревянной бесстрастной морде его подобие улыбки пробежало.
— Точно, — сказал он. — В самую точку ты, Дима, попал. Ангел сокращения. Работа у меня такая — сокращать.
Странное дело, но Димка тут же успокоился. Все ему стало ясно, работает мужик в какой-то большой конторе, времена тугие настали, вот и мотается по филиалам, ищет, за что и кого уволить, чтобы экономии добиться. Вон, на заводе буровой техники уже больше двух тысяч эти самые ангелы под сокращение подвели! Он улыбнулся и снова спросил:
— И много ты ж под это сокращение подвел?
— Много, — без улыбки сказал пассажир. — Человек сто пятьдесят.
— Нормально, — снова согласился Замерников и, не удержавшись, спросил: — Выгодное, наверное, дело нынче в таких Ангелах быть?
— Тоскливое, — сказал пассажир. — Но нужное.
— Да я к тому, что народ сейчас за места свои держится, — сказал Замерников. — Бабок небось немерено предлагают!
— Бывает, что и предлагают, — согласился попутчик. — Но я не беру.
— Сейчас все берут, — возразил Димка. — Время такое, вон, пишут, даже дочка Ельцина не брезгует подарочки от Березовского принимать. А ты что, особенный?
— Да нет, — сказал Вячеслав. — Просто, дружище, я таких сокращаю, что с них деньги противно брать.
— Не, я, конечно, понимаю, люди всякие бывают, — согласился водитель. — Но ты не думал, что у них тоже семьи есть, дети там, жены. Все ведь жить хотят!
— Детей и родственников я не трогаю, — сказал попутчик. — Я только мразь под сокращение подвожу.
— А вот ты думал, куда им после сокращения? Сейчас работы нигде не найдешь. Эх, жизнь блядская! Развалили страну, куда теперь податься людям? Разве в жулики!
— Вот как раз жуликами я и занимаюсь, — зевнул попутчик. — Потому и денег не беру. Противно очень. Дима Замерников засмеялся.
— Жуликов сокращает! — Он помотал головой. — Можно подумать, что у их отдел кадров есть…
Тут до него дошло, и Димка оборвал смех.
— Постой, постой, — проговорил он с запинкой. — Ты что, хочешь сказать, что ты их в самом деле?.. — Он с надеждой посмотрел на пассажира, но Вячеслав сидел, глядя прямо перед собой, и до Замерникова стало доходить, что он не шутит.
— Но это ж преступление! — ахнул водитель.
— Ты, когда таракана на стене видишь, что делаешь? — глянул на него пассажир.
— Как что? — удивился Замерников. — Известное дело, тапком его или газетой!
— Вот представь, что ты Бог, — терпеливо объяснил попутчик. — Ты Бог, а я та самая газета.
— Сравнил тоже, человека и таракана! — присвистнул Замерников.
— Тараканы хотя бы безвредные, — сказал попутчик. — Так ты их все равно тапком давишь. А вредней скотины, чем человек, и нет на свете. Возьми, к примеру, Чикатилу. сколько это животное людям горя принесло!
— Ну, такие, — неуверенно протянул Замерников. — Таких я бы и сам давил!
— А кто тебе мешает? — Пассажир посмотрел на За-мерникова. — Кто?
Странное дело, но этот простой вопрос поставил Дмитрия в тупик.
— По закону все должно быть! — не сразу нашел он ответ.
— Много их по закону наказали? — Пассажир зло ухмыльнулся. — Каждое третье убийство нераскрытым остается, а тех, кого ловят, сейчас даже не расстреливают. Европа запрещает!
— А ты, значит, свое правосудие устроил? — Водитель снова внимательно глянул на пассажира, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. Похоже было, что пассажир не шутил. Блин! Замерникова бросило в жар, хотя в кабине, несмотря на опущенные боковые стекла, было и без того жарко. Рядом с ним ехал убийца. И какой убийца! Сам признался, что сто пятьдесят человек замочил. Куда там Чикатило! Пусть в отличие от маньяка пассажир убивал и не очень хороших людей, все равно Замерников ощущал душный озноб. И чего он так вдруг разоткровенничался? Сейчас откровенничает, а через час пожалеет. Заставит завести машину в лесополосу и кончит там. Руки Замерникова вспотели, и ладони заскользили по рулю.
— Не бойся, — сказал пассажир. — Я тебя не трону. Зачем? Я безвинных не наказываю. Ну пойдешь ты в милицию, расскажешь о нашем разговоре, так ведь им меня еще найти надо! Ну найдут они меня, что я им, признаваться буду? Да и не поверят они тебе никогда, а если поверят, то связываться не станут. У них и без того забот хватает, думаешь, они станут неизвестного мстителя разыскивать? Да им, Дима, легче тебя за дурака выставить! И конкретно ты ничего не знаешь.
Машина подходила к посту «113 км», и Дмитрий сбросил скорость, напряженно ожидая окрика. Но окрика не последовало.
— Правильно, — добродушно сказал пассажир. — Тут у поста шашлычная хорошая, притормози, мы с тобой по шашлычку рубанем. Я угощаю!
Шашлыки действительно были сочными и вкусными. Кавказец, державший шашлычную, жмотом не был, жилистое мясо не мариновал.
Такой шашлык требовал обязательной стопочки, в другое время Дима Замерников по этому поводу непременно пошутил бы, но сейчас только смотрел, как спокойно движутся челюсти попутчика. Тот словно бы и не ел, а выполнял обязательную и нудную работу. Пост ГАИ был совсем рядом, и мент на дороге суетился, помахивая палочкой. То ли долг выполнял, то ли на жизнь зарабатывал. Обратись к такому — на смех поднимет. А что у него, Замерникова, кроме слов? Нет ничего. Мужик, может, шутит, смотрит, как на его приколы реагируют. Господи! Вот уж с попутчиком повезло, слов нет как!
— Ну, — благодушно сказал пассажир, — не знаю, как ты, а я заправился до самого Волгограда.
И Замерников покорно доел шашлык, допил свой сок, сел за руль и вывернул машину на трассу.
Некоторое время они ехали молча. Замерников поглядывал в зеркальце на пассажира. Лицо у того было спокойным и усталым. Такое лицо Замерников видел в девяносто пятом в Чечне у прапорщика Щеголихина. Вот точно с таким выражением лица прапор разглядывал улицу, на которой пестрыми камуфляжами выделялись тела убитых солдат и чечен. Странное было у попутчика лицо.
— Послушайте, — неожиданно для себя на «вы» обратился Дмитрий к попутчику. — И что вы чувствуете, когда… с-сокращаете?
Пассажир снял очки и прикрыл глаза.
— Тоску, — сказал он. — Тоску и обреченность.
Хороший квартирант достался Аллочке Николаевне. Серьезный мужчина, не алкаш, месяц ни разу домой с запахом спиртного не пришел. И платил аккуратно — понедельно, день в день, как обговорили. Утром выйдет из своей комнаты, чаю попьет, положит деньги на стол — и считать не надо, все до копеечки уплатит. Где он работал, Аллочка не знала, да и не стремилась узнать. Не то чтоб женское любопытство ее абсолютно не мучило, мучило, да еще как! Только спрашивать Аллочка стеснялась, уж больно хмур и озабочен был квартирант. Весь день в разъездах, уходит утром, приходит поздно вечером. В выходные и то зачастую дома не сидит. Телевизор вообще не смотрит. Однажды Аллочка позвала его посмотреть очередную серию нового мексиканского сериала, так Вячеслав сморщился, словно уксуса хлебнул: — Извините, Аллочка, я этого не смотрю. У меня с этих сериалов изжога начинается.
Ну, не хочешь и не смотри. Мог бы просто посидеть, чайку попить. Аллочка понимала, что ей, конечно, не двадцать лет, так ведь и ему не шестнадцать! В свои тридцать четыре Аллочка еще неплохо смотрелась, и располнела не особо, и седины в волосах вообще не проглядывало, да и внешностью Бог не обидел. Не красавица, конечно, но и Дурнушкой не назовешь.
В паспорт квартиранта она, разумеется, заглянула. И первым делом на ту страницу, где ЗАГС свою отметку шлепает. Листочек был чистым, и выходило, что Коробкова Вячеслава Николаевича жена дома не ждала и семеро по лавкам не сидели. Но вот демонстративного пренебрежения своей особой хозяйка ему простить не могла. Подумаешь, кремень какой нашелся. Не бывает в жизни таких. Импотент, наверное, облучился где-нибудь в Чернобыле, машинка и не работает. А может, он из этих… сексуальных меньшинств. «Ничего мне на свете не надо, кроме братского крепкого…» Вообще, хрен их, мужиков, поймешь. Бывший муж Аллы, например. Вроде ничего особо не запрещала, соточку в выходные дозволяла, сама, дура, в магазин бегала. И свободу его мужскую ничем не ограничивала. А ушел ведь к этой прошмандовке Чван-никовой, у которой мужиков было, как микробов в слюне! Правильно говорят, сколько мужику ни давай, его всегда на свежатинку тянет!
А этот квартирант все же немного недоделанный. На улице благодать, люди на пляж едут, а он ляжет у себя и книжку читает. Добро б стоящий детектив был, такой Аллочка и сама с удовольствием почитала бы — Бушкова про пираний или Абдуллу этого, который про «Дронго» пишет. Так нет, Шекспира читает! Однажды в его отсутствие Аллочка взяла книжку, чтобы полистать и понять, чего он там выискивает, какого лешего вычитывает. И что вы думаете? Книжка-то на английском была! Получалось, что он по-английски запросто шпарит, раз этого Шекспира без словаря читает. Без словаря, без словаря! Аллочка специально его комнату облазила, но даже тоненького словарика не обнаружила.
Алла Николаевна вздохнула, посмотрела на часы и пошла в зал. Часы показывали половину восьмого, и вот-вот должен был начаться «Криминальный канал», если уже не начался. Забравшись с ногами на диван, Алла взяла дис-танционку и включила телевизор. Разумеется, передача уже шла. Вот так всегда, самое интересное и пропустишь. Ну вот! Раззява заканальная!
— …на улице Гоголя, прямо напротив почтамта. Неизвестный преступник расстрелял его в упор, совершенно не смущаясь тем, что всего в двух шагах располагается пульт вневедомственной охраны Центрального райотде-ла. Расстреляв машину, преступник воспользовался общим замешательством и скрылся. Задержать его органам милиции, несмотря на принятые меры, так и не удалось.
По некоторым сведениям, убитый входил в одну из преступных группировок города и был причастен к продаже наркотиков, этого страшного бича нашего времени.
А теперь мы хотим представить нашим телезрителям подполковника милиции Черепкова Михаила Васильевича, начальника подразделения по борьбе с наркоманией. Михаил Васильевич, расскажите, пожалуйста, нашим телезрителям, какие меры предпринимаются для того, чтобы не дать заразе наркомании распространиться по улицам нашего города?
На экране появился довольно симпатичный подполковник, который принялся докладывать телезрителям, как успешно милиция борется с распространением наркотиков, сколько наркоманов задержано и сколько осуждено, но Новикова его уже не слушала. Это кого же сегодня убили в центре? Вот всегда так, не включишь телевизор вовремя, так самое интересное и пропустишь!
Приглушив телевизор, она принялась названивать соседке.
— Эльвиру, пожалуйста! Элечка, ты «Криминальный канал» смотришь? Кого там сегодня застрелили у почтамта? Кого? Да ты что! Не может быть! Вот ужас-то! Он что, в маске был? Да ты что! Опоздали, говоришь? А когда они вовремя приезжали? Им только пьяных ловить, которые нажрутся так, что уйти никуда не могут!
Замок двери щелкнул, и Аллочка торопливо сказала трубку:
— Ладно, Элечка, пока. А то тут мой квартирант при шел. Ага! Я тебе потом перезвоню! Целую, родненькая, целую!
Вячеслав Николаевич Коробков снимал в прихожей туфли.
— Слава, это вы? — Алла выплыла из комнаты. — Добрый вечер. Хорошо, что вы сегодня пораньше, а то тут под телевизору такие ужасы показывают, что к дверям подходить страшно! Представляете, сегодня в центре города Кувалдина убили. Авторитета нашего местного. Прямо у машины, представляете? Говорят, из автомата расстреляли. Но наша милиция, как обычно, приехала, когда преступник уже сбежал. Славочка, что же это такое делается? В центре города, днем, представляете? В центре города у всех на глазах человека из автомата! Теперь и в город страшно выходить, сами видите, что делается! Беспредел полный.
Коробков устало махнул рукой:
— Вам-то, Аллочка, чего бояться? А насчет Кувалдина… Разве это человек, Аллочка? Это видимость человека. Это таракан в образе человека. Нежить, одним словом. Таких, как Кувалд их, дустом морить надо!
Аллочка поджала губки.
— Может быть, вы и правы, Славочка, но, по-моему, это нецивилизованно. Если он наркотики продает, то ловите его, судите, стрелять-то зачем? И так уже скоро мужиков не останется. Одни импотенты да голубые! Вы чай пить будете?
— Буду, — как-то деревянно и безжизненно улыбнул ся квартирант. — Вы, Аллочка, всегда знаете, что человеку нужно после трудного дня.
Новикова скользнула на кухню.
— Будет вам чай, — сказала она. — С лимоном. Я сегодня на базаре была, целых три штуки купила! А пахнут они как!
Но чаю Коробкову попить так и не довелось. В дверь позвонили, и Алла, мило улыбнувшись квартиранту, выплыла в коридор.
— Кто там? — пропела она,
— Милиция, — сказали за дверью. — Откройте, Алла Николаевна, мне с вами поговорить надо!
— С-сейчас, — с запинкой сказала Аллочка, глядя на квартиранта. Коробков странно напрягся, посмотрел отсутствующим взглядом на окно и, пробормотав: «Господи! Некстати-то как!» — извлек из-под куртки пистолет и, сунув ствол в рот, не задумываясь, выстрелил.
Аллочка истошно закричала, непослушной рукой пытаясь открыть замок, и с трудом, но все-таки открыла его. В коридор шагнул хорошо знакомый Аллочке участковый Алексей Чупунов. Выстрел он слышал, поэтому, оттолкнув Аллочку в сторону, участковый смело ринулся на кухню и замер в дверях, испуганно глядя на растекающуюся по полу кровь.
— Я ж паспортный режим проверить, — сказал он. — Вот, блин, кино. А мне говорят, квартирант у тебя. Дай, думаю, зайду, документы твоего квартиранта посмотрю… А он… Вот, блин, дела… У тебя телефон работает? Надо же опергруппу вызвать…
Из суточной сводки по УВД. г. Волгограда
9 августа 1999 года в 20.10 при проверке инспектором О.РУИМ Дзержинского РУВД старшим лейтенантом милиции Чупуновым Алексеем Ивановичем /в органах внутренних дел с 1989 «года, в должности с ноября 1996 года/ паспортного режима в кв, 15. дома 4 по ул. Гмесиных покончил жизнь самоубийством, застрелившись из пистолета «Макаров» гражданин Коробков Вячеслав Николаевич 1964 года рождения, постоянно прописанный г. Саратов ул. Кишиневская, 14. С места, происшествия изъят пистолет «Макаров» со спиленными номерами, в обойме которого находилось 5 патронов, стреляная гильза.
Оружие направлено на экспертизу в МЭКО ГУВД. На место происшествия выезжали начальник Дзержинского РУВД Земченко, начальник ОУР РУВД Туряков. СОГ РУВД. Материал КУП № 4 411.
Подписал Земчеико.
Первое, что он ощутил после пробуждения, был холод. Сознание медленно овладевало лежащим Молибиным, и с холодом, врывающимся в надорванный Кокон, в душу входила звонкая тоска, которая делала пробуждение невыносимо горьким. Молибин встал и обнаружил, что стоит посреди сырого темного подвала голым. На низком потолке темнели пятна плесени, от стен несло промозглой сыростью. Рядом с Молибиным топорщился разорванными острыми краями Кокон, и Молибин понял, что пришло время очередного рождения. Память сохранила все. Он помнил, что последний раз застрелился в Волгограде. Глупо застрелился, как институтка, прямо в квартире, которую он снимал. Он как раз возвратился Домой, успешно расстреляв торговавшего наркотой волгоградского авторитета, а тут принесло участкового, и Молибин запаниковал, ведь в тюрьму ему попадать никак нельзя было. Наше гуманное правосудие сейчас вышки не дает, а пожизненное заключение для Молибина было хуже смерти. Боль и ужас перенесенной смерти все еще жили в нем, на эту боль слоями ложились прошлые боли и тоска от того, что еще только предстояло совершить.
Он наклонился, забираясь обеими руками в Кокон. Сумка была на месте. В сумке лежала одежда, все тот же «Макаров» со спиленными номерами и пачки уже непригодных к этому времени денег. Остальное хранила память.
Он снова поразился своей прошлой предусмотрительности. Десять лет назад никто не мог знать, что произойдет с ним и где, но все-таки расчеты жившего тогда человека оказались верными.
Молибин принялся одеваться, чувствуя, как одежда постепенно согревает высыхающее от растилита тело. Во внутреннем кармане пиджака он обнаружил документы. Достав их, он принялся знакомиться с собой. Теперь он был Аксеновым Николаем Андреевичем. Что ж, это имя было ничем не хуже и не лучше предыдущих. Аксенов Николай Андреевич, одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения. В паспорт была вложена фотография. Еще не видя изображения, Молибин почувствовал, как ноет сердце, ощутившее прошлую боль потери. На фотографии была его жена с детьми. Катенька, Славик и Саша… Боль стала невыносимой, к ней примешивалась дикая нечеловеческая ярость. Молибин бережно опустил паспорт в карман. Аксенов Николай Андреевич… Аксенов… Николай Андреевич… житель города Перми. Все остальное — лирика. Главное, что у него опять была цель, и он хорошо знал, что делать дальше.
Порывшись по карманам, он обнаружил в нагрудном сложенную вчетверо промокашку. Вовремя… Оторвав кусочек промокашки, принялся его жевать. С минуты на минуту мог начаться приступ сильнейшей депрессии, и антидепрессант, которым была пропитана промокашка, должен сохранить больную душу от возможного психического расстройства. На мгновение сознание затопила волна светлой эйфории, но волна эта тут же сменилась приступом тоски и внутренней боли, однако сейчас они не были так остры, как могли бы, не прими он антидепрессант. «Господи! Да за что мне все это? Господи!» Душу выворачивало наизнанку. Он на ощупь уселся на груду кирпичей. «Оставь меня, Господи! Оставь меня! Я очень устал, понимаешь?»
Боль и тоска уходили медленно. Сейчас он был безза-щитен, как черепаха, опрокинутая панцирем вниз. «Аксенов… Николай Андреевич… житель города Перми… Сволочи! Сволочи! Левую щеку, говоришь? А око за око не хочешь? Именно так, око за око и кровь за кровь».
Стало немного легче. Молибин встал, выбросил деньги из сумки в сырой угол и, сгибаясь, выбрался из подвала, оказавшись на тесном дворе современной многоэтажки. Во дворе зеленели деревья и синело небо. Он был в Воронеже. Дом, в подвале которого он родился, Молиби-ну был знаком — в нем жила его тетка. Возможно, она сейчас дома, но заходить к ней не стоило. Незачем-тетушку до инфаркта доводить. От свежего воздуха у Молибина закружилась голова, и он ухватился за дверь, чтобы не упасть. Сидевшие в дворовой беседке старушки неодобрительно посмотрели на Молибина и шелестяще зашептались, время от времени бросая на него косые взгляды.
— Бродяга… — расслышал Молибин. — А одет прилично… А я говорю, в подвале ночевал. Надо бы в милицию позвонить, не дай Бог, квартиру какую обворует…
Он усмехнулся, подхватил сумку и пошел прочь со двора, провожаемый укоризненными и подозрительными взглядами бдительных дворовых стражниц.
С каждым шагом он обретал все большую уверенность в себе. Казалось, тело впитывает солнечный свет и сочный свежий воздух, с каждым глотком обретая упругость и уверенную силу. Аксенов… Николай Андреевич… уроженец Перми… Аксенов… Николай…
Спустя два часа он уже получил на главпочтамте деньги, отправленные кем-то на имя Аксенова. Денег было не особенно много, но на первый случай вполне достаточно. Система работала нормально и казалась вполне отлаженной. По крайней мере сбоев еще не было ни разу.
Он шел по Воронежу, небрежно перебросив спортивную сумку через плечо, с любопытством оглядываясь по сторонам, пока вдруг не осознал, что голоден. Молибин остановился и посмотрел на часы на уличной башенке. Торопиться было некуда, до поезда на Волгоград еще около трех часов, и Молибин заскользил глазами по вывескам, выискивая кафе, в котором можно прилично перекусить.
Он в тысячный раз медленно поднимался по ступенькам, и гулкий бесконечный подъезд был как скользкая узкая внутренность гигантской угловато изогнувшейся змеи. Он знал, что ждет его за дверью, и сердце замирало от ужаса и тоскливой боли, но что-то неотвратимо гнало его вперед.
Обитая коричневым дерматином дверь была полуоткрыта, и в щель просачивался сладковатый и тошнотворный запах беды. Молибин вошел в дверь. и сразу же наткнулся взглядом на разбитый телефонный аппарат с разбитой трубкой, лежащей чуть в стороне от аппарата.
— Катя! — позвал Молибин, но ответом ему была пугающая тишина. Он заглянул в гостиную. Жена лежала на покосившемся диване и была как измятая изломанная кукла. Волосы свисали вниз, халат безобразно и стыдно задран, а на белой коже длинного бедра алела ссадина. Левая рука безвольно повисла, она была странно темной, и под ней медленно скапливалась темная лужица. Горло перехватила удушливая петля, Молибин попятился, не в силах отвести взгляд от неподвижного, страшного своей кукольной безжизненностью тела.
— Катя, — свистящим шепотом сказал он. — Катенька!
Словно сомнамбула он прошел по коридору. Дверь в ванную комнату была распахнута, в ванне чуть зеленела вода, и на поверхности воды страшной резиновой игрушкой лицом вниз плавал младший сын Саша.
В детской люстра была сорвана с крюка, в импровизированной веревочной петле, покорно опустив руки, висел старший сын Славик, и лицо у него было такое, что лучше бы в него не вглядываться, но Молибин все смотрел и смотрел в потемневшее от прилившей крови лицо мальчика и все отмахивался от щекочущей кожу паутины, пока не понял, что это он просто плачет.
Он медленно попятился, ударился спиной о распахнутую дверь в ванную, но не почувствовал боли. Так он пятился, пока вновь не оказался в заплеванном, исчерканном хулиганскими надписями коридоре, что насквозь пропах кошками и табачным дымом. И только там медленно опустился на грязный пыльный пол и завыл — громко, в голос, не замечая, как медленно стекаются на лестничную площадку испуганные соседи.
Молибин проснулся. Жуткий этот сон всегда преследовал его в ночь нового рождения. Он открыл глаза и долго смотрел в потолок гостиничного номера, по которому плясали отблески фар проезжающих мимо автомашин. Теперь он не смог бы заснуть даже со снотворным. Прошлое бесцеремонно и страшно вторгалось в его жизнь, и от этого прошлого некуда было деться, разве что в петлю. Но прежде надо заплатить долги до конца. Да и смерть ничего не решала, выбрав ее, Молибин был обречен на новое рождение. Возможно, что рождаться ему предстояло до Дня Страшного Суда. Молибин с тоской подумал, что и здесь он прошлый перехитрил себя настоящего — он даже не представлял, сколько рождений ему еще предстояло.
Убийц задержали через два дня. Их не пришлось искать слишком долго — два шестнадцатилетних наркомана даже не запирались, напротив, подробно и даже несколько хвастливо рассказывали милиционерам об обстоятельствах своего преступления, словно гордились тем, что были такими безжалостными и жестокими.
Оба оказались малолетками, для которых закон не предусматривал смертной казни, и максимальное наказание, которое им грозило, обернулось десятью годами колонии общего режима. В сентябре этого года они должны были выйти на свободу, и это были те мгновения, ради которых Молибин прожил долгие и страшные десять лет. Но прежде чем встретиться с убийцами своей семьи, Молибину предстояло решить одну привычную уже задачу убить человека.
Он мстил. Мстил тем, кто распространял страшную заразу на земле, калеча человеческие души и уродуя человеческую совесть. Они были в стороне от убийств и краж, зачастую были довольно респектабельными членами больного общества, его гордостью, его денежными мешками, о которых уже слагались новые анекдоты и рассказывались забавные истории.
Он разгромил группировку Сулимина в Москве, страшную банду Тарасова во Владивостоке, не менее опасную группировку Рогуса, орудовавшую в Крыму. Он расстреливал наркодельцов в Питере и Казахстане, в Киргизии и Узбекистане. Эти страшные выродки не должны были жить, и Молибин стрелял не задумываясь. К сожалению, вначале он был не слишком умел, и вряд ли его можно было отнести к тем самым суперменам, которые в американских фильмах в одиночку расправлялись с самыми кровожадными бандами. Он этому просто не был обучен. В армии он и стрелял-то на троечку. А чего еще ждать от очкарика, положившего жизнь на изучение нудных наук и не особо разбиравшегося в устройстве пистолета и способах подрыва противника самодельными боеприпасами? На жуткий путь мести его натолкнули книги Головачева, уж больно там выглядело все красиво и супербойцы одерживали над злом победу за победой. В действительности оказалось, что никакой красоты нет, есть грубый натурализм смерти, и смерть эта, зачастую соседствовавшая с пытками и болью, не щадила обе стороны.
Первый раз он стрелял в человека в Москве. И умер там же. Это было у банка, и Молибин точно знал, что человек, в которого ему предстоит стрелять, финансирует наркодельцов. Поэтому банкир должен умереть. Неделями Молибин ходил за ним, пытаясь убедить себя, что ищет подходящий момент. Моментов выпадало достаточно, банкир был в связке с известной всем «солнцевской» бригадой и чувствовал себя неуязвимым, а потому вел себя довольно беспечно. Молибин просто боялся и никак не мог признаться себе в этом страхе. Нет, уже тогда он точно знал, что не может умереть. Страх другого порядка терзал его страшно было выстрелить в человека и увидеть, как он рухнет под выстрелом, уже в падении превращаясь в не чувствующий ничто и не думающий ни о чем кусок безжизненного мяса. И Молибин разозлился на себя. А разозлившись, уже на следующий день расстрелял банкира на выходе из дома и сам попал под пули ошалевших от наглости киллера охранников. Убийца и жертва умирали одновременно. Умирая, они смотрели друг другу в глаза, и в глазах умирающего банкира светилось удовлетворение от того, что смерть, его оплачена жизнью убийцы. Он не знал, что уходит из жизни навсегда, в то время как Молибина ожидал Кокон.
Второй раз он родился уже со вкусом крови во рту. И убивал гораздо свободнее, только значительно более тщательно искал подходы к объекту, руководствуясь лишь одним правилом: виновный должен умереть без отмщения. Он не должен чувствовать удовлетворение, видя смерть своего палача. Палач должен казаться жертве неуязвимым, иначе теряется смысл и сама сладость мщения.
Раз за разом удача была к нему все благосклоннее. Высшее удовольствие он получал, когда, избавившись от оружия и грима, возвращался к умирающей жертве и из толпы смотрел ей в глаза. Жертва исходила кровью и не имела сил, чтобы указать на своего палача или что-то сказать окружающим. Наблюдая за бессильной, медленно гаснущей злобой умирающего, Молибин чувствовал, как торжествующая сила разливается в его жилах, заставляя сердце яростно и сладко биться.
— За Катеньку! — беззвучно шептал Молибин. — За Славочку и Сашу…
Ему казалось, что семье его будет не так одиноко и тоскливо на небесах, если кто-то заставит сволочей страдать так, как страдали они.
Второй раз он уже верил в удачу, и эта вера помогла ему продержаться долго — до рождения в третьем Коконе он убил пятьдесят шесть наркодельцов. Его вычислили и взорвали прямо в номере гостиницы «Свердловск» в уже переименованном в Екатеринбург городе. И никто не знал, что он умер через несколько минут после взрыва и, умирая, смеялся над глупостью убийц — ведь к каждому из них неизбежно придет мститель. И он к ним пришел. Последним он настиг в Саратове Лахудренка. Именно Лахудренок организовал его убийство в гостинице «Свердловск» и потому был поражен, увидев вернувшегося из могилы человека. Молибин вспомнил выражение лица Лахудренка и засмеялся от радости осознания того, что перед смертью бандит узнал его и испытал страх.
После четвертого рождения он стал почти профессионалом. Теперь его тревожил пистолет, который, несомненно, милиции уже примелькался. И все-таки первое после очередного рождения убийство он совершал из этого пистолета, а потом уже оружие выбрасывал и добывал другое, благо что после Абхазии, Приднестровья и Чечни сделать это было нетрудно. Сразу не расставался он с пистолетом только в исключительных случаях, когда сама возможность благополучно уйти казалась сомнительной и пистолет требовался, чтобы застрелиться. Оружие проблемой не являлось. При желании в этой России можно купить даже тактическую ракету, была бы в ней нужда. Труднее было найти деньги. Те, что оказывались вместе с ним в Коконе, были советскими и хождения в новой России не имели. Но деньги найти тоже оказалось не так уж и сложно. Достаточно от одной дряни принять заказ на то, чтобы убрать другую такую же дрянь, если не хуже. Обычно он получал деньги до исполнения заказа и большее заказчиком никогда не встречался. Это гарантировало их общую безопасность. Полученные деньги Молибин тратил на жизнь и сбор информации. Деньги стали мерилом жизни нового общества, и любые сведения можно было получить, заплатив требуемую сумму. Молибину приходилось подкупать и уголовников, и работников прокуратуры, и высших милицейских чинов. С каждым подкупом он терял веру в нормальное развитие общества, порой ему казалось, что яблоко страны разъедает гигантский червяк, травя своими метастазами и выделениями все здоровое окружающее и порождая вокруг себя таких же бесхребетных червей, только поменьше размерами. Гниль — вот что окружало его. Гниль.
Жажда наживы охватывала всех, она разъедала людей, нажива стала божеством, у ног которого лежали все — от министров до рядовых членов общества, включая и самых деклассированных. Многие с легкостью шли на любые преступления.
Человек, которого Молибину предстояло убить в Волгограде, занимался продажей наркотиков и одновременно отвечал за борьбу с их распространением. И то, и другое он делал вполне успешно; расплачивались за эту легкость своей жизнью и своей свободой сопляки, отдававшие дань моде. Именно они становились преступниками. По мнению Молибина, виновный в деградации общества человек обязан был умереть. Вурдалак заслужил свой кол. Ночью, глядя в потолок одноместного номера гостиницы «Интурист», приезжий из города Перми Николай Андреевич Аксенов обдумывал план убийства начальника местного управления внутренних дел генерал-лейтенанта Тикачева. Незадолго до убийства Кувалдина, еще будучи Вячеславом Коробковым, он засек контакт Кувалдина с милицейским генералом и прослушал их беседу, а потому точно знал, что поток наркотиков, идущих в Волгоград из Азии, контролирует именно Тикачев.
Генерал-лейтенант милиции Тикачев любил прогулки по вечернему городу. Проживал он на улице Мира рядом с драмтеатром имени Горького, поэтому десятиминутный пеший променад после напряженного рабочего дня Тикачевым почитался за отдых. В этой прогулке его сопровождали два заместителя, каждый в звании полковника, один из них был в милицейской форме, другой — в общевойсковой. Обычно они шли мимо кинотеатра «Победа», доходили до кафе «Огонек», что располагалось в угловом здании, и далее прогуливались до драмтеатра по малолюдной и зеленой улице Ленина, наслаждаясь красотой растущих вдоль дороги березок и ведя неторопливые беседы на свои милицейские темы.
У драмтеатра они переходили улицу, рядом с магазином «Союзпечати» прощались, пожимая друг другу руки, и расходились. Тикачев сворачивал во двор дома, а полковники шли к ресторану «Волгоград», где их уже ожидали служебные машины.
Милиция места прогулок высшего начальства знала хорошо. Поэтому сотрудники старались обходить улицу стороной, чтобы не попасть на глаза начальству и не навлечь на себя высочайшего гнева поведением или непорядком в форменной одежде. А сохранить порядок становилось все труднее, формы на складах ХОЗО УВД не было, и своевременно она выдавалась лишь тем, кто отправлялся на Северный Кавказ сторожить чечен в их независимой республике.
У кинотеатра «Победа» и в сквере у кафе «Огонек» было слишком многолюдно, и, стало быть, уходить оттуда было трудновато.
Идеальным местом для засады Молибину представлялась малолюдная улица Ленина, тем более что на нее имелся выход с Сурской, а с Сурской было легко выскочить на Краснознаменскую и затеряться в толпе на кольцевой остановке трамвая. Еще более удачным представлялся двор дома, где жил генерал, но там был выставлен милицейский постоянный пост, а вступать в ковбойские перестрелки с ментами Молибину казалось не слишком разумным;
В прошлый раз он стрелял в Кувалду на улице Гоголя, днем и при большом стечении народа. Отступив в сквер перед площадью Павших Борцов, он нырнул в заранее открытый люк тепловой сети, задвинув за собой тяжелый чугунный диск, а еще через десять минут выбрался на поверхность в административном дворе драмтеатра и спокойно ушел из довольно быстро оцепленного района. Здесь этот трюк провести было невозможно, да и рискованно уходить таким образом второй раз подряд.
Маршрут свой Молибин рассчитывал по времени, в глубине души радуясь постоянству генерала и неизменности его привычек. У бывшего ресторана «Острава» он дожидался, пока генерал со своими заместителями выйдет из подъезда здания УВД, и шел следом. Только у кинотеатра генерал с заместителями сворачивали налево, а Молибин продолжал идти прямо, миновав продовольственный магазин, сворачивал на Сурскую и мимо бани выходил на точку встречи с милицейской компанией. Вначале ничего не получалось, но он рассчитывал все по секундам и добился того, что в любое время мог оказаться прямо перед генералом Тикачевым и в последний раз неприятно удивить его.
Убедившись, что он готов, Молибин выписался из гостиницы. Он был словно заряжен на новое убийство. Одна мысль неприятно тревожила его: а если кто-нибудь проник в его тайну и теперь осторожно и хитро направляет его действия? Если информация не соответствует действительности и Тикачев — мент, мешающий жуликам, а он, Молибин, лишь сыграет им на руку. «Не дури! — возразил себе Молибин. — Ты же сам слышал его разговор с Кувалдой. Там — сам слышал — неясностей не осталось, все прямым текстом рубили!» И все-таки мысль о чужом влиянии была Молибину неприятной. Он прошелся по городу, посидел среди цветущих роз в сквере на проспекте Ленина, прогулялся по набережной и посмотрел на часы. Пора было выполнять то, для чего он пришел в этот мир
В городском саду из деревянной щели уже не действующего аттракциона он достал тяжелый промасленный сверток. Кусты надежно загораживали от любопытных глаз, И он быстро привел пистолет в порядок и привинтил глушитель. Некоторое время он сидел на полуразвалившейся от времени скамейке. День был прекрасен, и Молибин вдруг пожалел, что ему приходится убивать в такой вот чистый и светлый день. Но времени уже не оставалось, забот впереди было еще ой-е-ей сколько, само время подгоняло его, заставляя быть жестким и безжалостным.
Завернув пистолет в легкую летнюю курточку, Молибин вышел на свой наблюдательный пункт. Более всего. он сейчас боялся, что не раз проверенный и Досконально изученный график движения Тикачева вдруг нарушит какая-то нелепая случайность. С движением минутной стрелки он нервничал все больше и больше. Чтобы успокоиться, Молибин бросил в рот пластиночку жвачки. Где же эта скотина? Где она? Как там в ковбойских фильмах герой кричит? «Эй, генерал, если ты не трус, иди и получи, что тебе причитается!»
Тикачева не было. Похоже, господин генерал имел на небесах своего ангела-хранителя. Или кто-то ему ворожил. Стоп. Никто этому козлу не ворожил. И ангела-хранителя у него никогда не было. Не могли небеса беречь такую мразь, как генеральствующий наркобарон! Все! Генерал Тикачев показался в высоких дубовых дверях своего управления и, улыбаясь, обернулся к следующим за ним спутникам. Полный полковник в милицейской форме что-то сказал, и все трое весело расхохотались, неторопливо и по-хозяйски вальяжно двигаясь вдоль каменного, выкрашенного в красный цвет забора. Случайные милиционеры, попадавшиеся навстречу, вытягивались перед генералом, отдавая ему еще оставшуюся у них честь. Неприязненное отношение к генералу Молибин переносил и на его подчиненных. В стаде козлищ бесполезно искать ангела!
Он поудобнее положил куртку на сгиб руки, дождался, когда чиновная троица дойдет до заранее выбранной отметки, и двинулся за нею, скорее по привычке, чем от необходимости, считая свои шаги.
Гоша Шепель по кличке Пеногон прощался со своими кентами.
— Ты напиши, — взволнованно просил его Чалый. — Как приедешь, так сразу напиши. Понял?
Гоша похлопал его по плечу, ткнул в бок. Комок стоял у него в горле и першило в глазах, как это обычно бывает при расставании с близкими.
— Будь спокоен, Чалый, — заверил он. — И письмо напишу, и подогрев нормальный пришлю.
— Хрен с ним, с подогревом, — отмахнулся щуплый и низенький Чалый, глаза его тоже стали подозрительно влажными. — Главное, пиши, Гошка! Слышишь? Обязательно пиши!
Подошел высокий, плотный, похожий на шкаф Буркан, хмуро, но дружелюбно обнял Гошу, неловко сунул ему в руки сверточек.
— Держи, — с обычным угрюмством буркнул он. — Маклю тебе смастырил. В вагоне посмотришь. Давай, братила, ты там, на воле, не раскисай, понял?
— Спасибо, Буркан, — сказал Гоша и, устыдившись, что зовет кента лагерной кличкой, крепко стиснул ему руку выше локтя. — Спасибо, Женька.
— Давай, давай, — поторопил его усатый, широколицый и крепкий, как черный жук, прапорщик. — Автобус ждет. Мне еще вас усих на вокзал возиты!
Гоша обнял Леню Борща, дружелюбно и увесисто стукнул его по спине.
— Пока, Леха, — сказал он. — Освободишься — давай сразу ко мне в Саратов. Там все схвачено будет, братан.
Все сделаем в лучшем виде!
— Давай-давай, швидче, хлопчику! — нетерпеливо сказал прапорщик. — Прощаешься, як на усю жизнь.
— Конечно, на всю, — сказал Гоша Шепель. — Я больше в зоне париться никогда не буду.
— Ага, — саркастически сказал прапор. — Слышали мы это, и не раз. А потом бачишь, через полгода снова предбанник топчет: бачь мэне, ридна и кращая администрация, вы мэни не помните, я у вас инше кроком на промзону ходил?
— Типун тебе на язык, — независимо, как и полагается свободному человеку, что только по случайности находится за колючей проволокой, сказал Шепель. — Это придурки пусть сидят, у нас и на воле делов хватает. Верно, Буркан?
— Пошли, — сказал прапор. — Деловой ты, я смотрю, да картавый. ПКТ по тебе плачет.
Они прошли на КПП, рядом с которым толпились вэвэшники, ДПНК долго и придирчиво изучал документы Шепеля, режимник шмонал нехитрый багаж освобождающегося зэка на предмет обнаружения запрещенных к выносу вещей и записок, но Шепелю это было все равно. В досмотровой он сбросил робу, впервые за последние десять лет облачаясь в цивильный костюм, приготовил носовой платок, но прапор был битым и, заметив платок, посоветовал его убрать. «Не ровен час с администрации заметят. Обратно, конечно, не посадят, а пряников можешь отхватить в количестве, достаточном на всю дорогу до дому». Подумав немного, Гоша Пеногон и сам отказался от ухода из зоны на понтах. В конце концов от зоновской пыли коры свои и на вокзале в спокойной обстановке оттереть можно было.
В автобусе, кроме него, был еще какой-то чмырь из опущенных, кажется, из второго отряда. Конечно, обидно было немного, что освобождался Гоша с таким вот чмо, а не с кем-нибудь из достойных, но воле, блин, в рот не заглядывают, воля приходит как хочет. Главное, что с этого момента он на свободе.
Против ожидания на самый вокзал усатый прапорщик их не повез. Высадил на остановке электрички «Заканальная», сказал пару дежурных слов о порядке и дисциплине, но Гоша сегодня таких слов наслушался и от козлов из СВП, и от режимников, и от воспитателей, поэтому слова прапорщика на него произвели обратное впечатление.
Опущенного прапор с ним не оставил. Наверное, на тот случай, чтобы Пеногон не отобрал у того гроши, выданные на дорогу. Куда прапорщик его повез, Гоша не особенно вдавался. Может быть, у этого прапорщика с чмошником любовь была, ему-то, Шепелю, какое до этого дело?
Он немного послонялся по остановке, чуточку поприставал к продавщице из киоска, но та была слишком серьезной и на флирт Шепеля не ответила. Смотрела, как на прокаженного, словно у Шепеля на лбу написано, что он только сегодня из зоны вышел. Впрочем, это было не столь уж и важно, как раз подошла электричка, и Шепель поехал в центр города на железнодорожный вокзал. Вагон электрички был обшарпанным и убогим, но и это не портило настроения. Каждая шпала, громыхнувшая под колесом этого обшарпанного вагона, приближала Георгия Шепеля к дому.
Прошлое он вспоминать не хотел. Прошлое было как дурной сон и осталось где-то в темном жутком тупике, из которого он сейчас выбирался. Еще на малолетке он прошел курс лечения от наркотической зависимости и впоследствии к «ширеву» не тянулся, хотя, чего греха таить, при наличии денег в зоне можно было купить все. Но Шепеля к его жуткому прошлому не тянуло. Иногда ему снились сны, от которых тело покрывалось испариной и было страшно засыпать. Тогда он позволял себе купить у медиков что-нибудь типа хорошего снотворного, позволяющего избавиться от страшных видений, протягивающих к нему свои цепкие лапы из ночной темноты. Шепель твердо решил, что эта отсидка станет для него первой и последней. В конце концов, жизнь слишком коротка, чтобы разменивать ее на нахождение за колючей проволокой!
Он сел у выбитого окна, подставляя лицо еще теплому встречному воздуху, и подумал, что жизнь не так уж и плоха, а ему всего лишь двадцать шесть лет, не то что Буркану, которому на зоне исполнилось сорок два и предстояло сидеть еще шесть долгих, томительных — и оттого кажущихся бесконечными лет.
В электричке почти никого не было. Впереди, почти у входа, сидел пожилой мужик в грязной майке и старых джинсах, зажав ободранными сандалиями черный портфель с обвисшими боками. Через две скамейки от него — какой-то очкарик лет тридцати пяти, одетый чуточку поприличней первого. В конце вагона сидела девица неопределенного возраста. Она была в грязных белых штанах и короткой кофточке, открывающей впалый живот. Девица была из тех, кто никуда не торопится, и сначала Шепель даже заинтересовался ею, тем более что и девица кидала на него томные косяки, но потом рассудил, что после десятилетнего отсутствия возвращаться в родной город с триппером было бы просто глупо.
Рядом кто-то опустился, и Шепель, лениво приоткрыв глаза, увидел мужика в очках, что еще недавно сидел по соседству. У мужика были серые глаза и редкие волосы с большими залысинами на высоком лбу. В нижней челюсти желто блеснули зубы.
— Чего надо? — лениво поинтересовался Шепель, вытягивая ноги.
— Здравствуй, Георгий, — негромко сказал мужик, и Шепель снова открыл глаза. Мужик, сидящий напротив, был ему незнаком.
— Ты это мне? — спросил Шепель с недовольством. — Что-то я тебя не припомню. Ты меня откуда знаешь? Может, на зоне где чалились вместе?
— А ты меня, значит, и припомнить не можешь? — улыбчиво и спокойно спросил мужик. — А ты посмотри повнимательней Гоша вздохнул.
— Не знаю я тебя, — сказал он. — И детей твоих не крестил. Канай, братила, не мешай человеку волей дышать.
— А вот про детей ты зря, — сказал попутчик. — Про детей ты, Шепель, зря вспомнил. Это по твоей милости они некрещенными остались!
Что-то узкое и жесткое остро уперлось Шепелю в бок, рождая в душе неожиданный ужас. Он дернулся, но попутчик крепко держал за шиворот. Шепель с ужасом посмотрел на него. Господи! «Да как же я лопухнулся? Как же сразу не угадал!» Пришедший страх заставлял тело нервно трястись. Шепель скосил глаза и увидел, что в бок ему упирается вороненый пистолетный ствол. И это окончательно подломило его волю и способность к сопротивлению.
— Молибин… — прошептал Шепель и заметил, как торжествующе блеснули глаза его неожиданного врага.
— Узнал, сука! — удовлетворенно сказал тот.
— Не убивай, — попросил Шепель. — Не надо…
— Да? — Молибин жестко усмехнулся. — А ты помнишь, как они просили тебя? Помнишь? Они же плакали!
— Не убивай! — снова попросил Шепель. — Я больной тогда был… Больной…
— А сейчас ты здоровый? — Молибин еще туже вдавил ему ствол меж ребер. — Десять лет отсидел и выздоровел, да? Они тебе больше не снятся?
Шепель судорожно вздохнул:
— Снятся.
— Вспомни про них, — сказал Молибин. — Вспомни, прежде чем я застрелю тебя! Ты вспомнил? Вспомнил?
Несомненно, Шепель был сильнее. Но ярость, исходящая от Молибина, лишала его способности к сопротивлению. Его ребра ощущали твердость пистолетного ствола, и это ощущение ослабляло волю, разжижало мозги, лишала способности соображать здраво. Ему хотелось сказать Молибину, что он очень сожалеет о случившемся, что он никогда больше не сделает ничего подобного, что стал другим, совсем другим, но все это было не то, совсем не то. Этих слов было явно недостаточно, чтобы Молибин его пощадил. Шепель вспотел.
— За Катеньку! — тихо и торжественно сказал Молибин. — За детей!
Шепель дернулся.
— Не надо! — Он попытался вцепиться слабыми от страха руками в пистолет, но не успел.
Три выстрела слились для него в один, и, прежде чем все навсегда потемнело и исчезло, он увидел печальное и совсем нерадостное лицо своего палача и услышал звон гильз, разлетающихся по вагону. Ему показалось, будто кто-то в вагоне закричал, и это было последнее, что он ощутил, падая между деревянных скамеек вагона.
— Стоять! — закричал полный мужчина в грязной футболке, направляя на Молибина пистолет. — Милиция! Бросай оружие!
Молибин удивленно посмотрел на него, встал и неторопливо пошел на выход. Мужчина выстрелил. У выхода пронзительно завизжала испуганная девица. Мужчина выстрелил еще раз. На этот раз пуля обожгла Молибину плечо. Из соседнего вагона послышался шум, и Молибин понял, что его обложили. Как волка. Он умело нажал на рычаг, заставляющий двери электрички распахнуться. Зашипел сжатый воздух, двери поползли в стороны, и в это время Молибина схватили сзади. Он рванулся, бросаясь вниз, словно нырял в воду, и увидел вырастающий зеленый округлый с блестящими стеклами нос встречной электрички. «Глупо, — успел подумать он, летя на блестящие рельсы перед электричкой. — Глупо все как!»
— Черт! — огорченно сказал полный мужчина и торопливо рванул стоп-кран. — Как же он у тебя вырвался, Плещихин? Крепче надо было держать, крепче!
— Да я не успел, Карлен Оганезович, — виновато сказал оперативник из линейного управления. — Кто же думал? Он ведь, как в воду, нырнул…
В купе было душно. Вагоны еще не начали топить, но, погода стояла жаркая, а окна, как это обычно бывает в российских пассажирских поездах, никогда не открывались. Из четырех светильников горело всего два, и следовало ожидать, что простыни, которые придется получать от проводницы, непременно окажутся влажными.
Купе уже обжил один пассажир. Излишне полный, в светлой рубашке и костюмных брюках, он обмахивался галстуком и вид оттого имел добродушный и беспомощный. Что-то неуловимо кавказское проглядывало в славянских чертах пассажира. Перед ним на столике лежали красочный журнал и несколько газет. Пиджак пассажира висел на крючке.
— Нашего полку прибыло, — добродушно сказал пассажир, наблюдая, как вошедший ставит в багажный отсек чемоданчик. — Далеко следуете?
— До Свердловска, — сказал вошедший.
— Э-э, батенька, — протянул полный пассажир. — Отстаете от жизни. Нет такого города больше. Екатеринбург есть, а Свердловска, — он широко развел руками, — Свердловска вот не стало.
— Никак не привыкну к новым названиям, — ответил второй пассажир и сел.
Был он худощав и невысок. Большой широкий лоб еще более увеличивали залысины. Сквозь очки в широкой роговой оправе на собеседника смотрели внимательные серые глаза. Новому пассажиру было лет тридцать пять, не больше. Одет он был в голубую безрукавку и легкие летние брюки из серой брезентовки. На ногах желтели легкие сандалии.
— В командировку? — спросил полный.
— Почти, — отозвался новый спутник. — Я туда всего на пару дней. По своим делам.
Вагон дрогнул, и перрон за окном поплыл. Вошла толстая неразговорчивая проводница, проверила и уложила в сумочку билеты и вышла, с треском задвинув за собой дверь.
— Поехали! — весело сказал полный. — Ну что ж, давайте знакомиться? Я ведь тоже в Свердловск направляюсь. — Он протянул спутнику руку: — Багдасарян Карлен Оганезович, журналист.
— Иван Алексеевич Карпов, — после секундного колебания кивнул худощавый. — Частный предприниматель.
— Среднее сословие, — понимающе улыбнулся Карлен Оганезович. — Будущее нашей России!
— Вот теперь похоже, что вы действительно журналист, — усмехнулся Карпов.
— Откуда такой вывод? — едва не обиделся Багдасарян.
— Газетные штампы выдают, — пояснил Карпов. — Сословие… Будущее России… Если нас так и дальше будут раскулачивать, никакого будущего не будет. Ни у нас, ни у России. Налогами уже так обложили, что дышать нечем.
— Надо же из чего-то бюджет формировать, — согласился Багдасарян. — Крупный капитал весь уже в доллары перевел да за пределы страны вывез, вот на вас и отыгрываются. Ну, может, по двадцать капелек на зубок?!
— Это в смысле выпить? — уточнил Карпов. — Извините, но не употребляю. Придется вам, Карлен Оганезович, одному мучиться.
— Жаль, — сказал Багдасарян. — А вы меня узнали, верно? Я по вашему взгляду догадался. И насчет газетных штампов вы меня лихо поддели. Но в остальном все правильно, Анатолий Николаевич. Я действительно Карлен Оганезович Багдасарян, и я работаю старшим оперуполномоченным Управления уголовного розыска страны. Один раз я уж попробовал вас перехватить, но вы очень неудачно выпрыгнули из электрички. Ну, в нашей работе тоже бывают неудачи. От них никто не застрахован.
— Трудная служба, — не меняясь в лице, уточнил Карпов.
— Служат собачки, — с легким ироничным акцентом сказал Багдасарян. — А я, дорогой товарищ Молибин, работаю. Молибин чуть напрягся. Багдасарян это заметил.
— Знаете, Анатолий Николаевич, — сказал он, — давайте договоримся, что хвататься за тяжелые предметы вы не будете. А оружия при вас нет. С оружием вы рисковать в поезде не стали бы. Зачем? Можно купить у братвы в Свердловске, тем более что там она отличается особой крутизной. Верно? — Он весело подмигнул собеседнику.
— Как вы догадались? — спросил Молибин.
— Э-э, — снова погрозил пальцем оперуполномоченный. — Догадываются люди, которые кроссворды разгадывают. А я не догадался, Анатолий Николаевич, я вычислил. Это ж надо, сколько вы своих и чужих трупов по стране оставили! Особенно своих. Паспорта разные, а отпечатки пальцев одни. Шесть раз вас уже убивали, да? В седьмой раз я, к сожалению, постарался сам. Но это очень много — семь раз. Это не для рядового человека, я правильно говорю?
— Девять, — уточнил Молибин.
— Да? — Багдасарян не удивился. — Но я нашел всего семь ваших трупов. Значит, еще два надежно спрятали от греха подальше. — Он помолчал немного, потом нерешительно предложил: — Может, пивка, Анатолий Николаевич? Очень уж трудно разговаривать с покойником насухую.
— Пожалуйста, — предложил Молибин. — Только без меня. Мне в Чистилище запретили. Багдасарян подумал и махнул рукой.
— И как вы назвали свою машинку? — спросил он. — Оживитель? Или реаниматор?
— Репликатор, — сказал Молибин. — Он никого не способен оживить или реанимировать. Труп остается трупом. Восстанавливается только матрица. Разумеется, что в новом теле репликатор ее обогащает знаниями. В противном случае я всегда начинал бы с одного и того же места.
— Репликатор, — задумчиво повторил Багдасарян. — Растилит из института животноводства вы для этих целей заказывали?
— Разумеется. — Молибин снял очки и принялся их протирать. — А вы действительно узнали очень многое.
— И сколько своих копий вы заложили в репликатор? — спросил оперативник.
— Не знаю, — сказал Молибин и, видя, что брови собеседника недоверчиво шевельнулись, пояснил: — Честное слово, не знаю. Василию Степановичу я отдал коробку с Коконами без пересчета. Чтобы самому потом не считать и не дорожить рождениями. Все-таки смерть должна быть неожиданной.
— Василий Степанович… — Багдасарян покачал головой. — Это ваш дядя, верно? Он был неизлечимо болен и умер вскоре после того, как его работа была завершена.
— Он был болен раком, — сказал Молибин. — И умер в дороге. Поэтому я даже не знаю, где Коконы им посеяны и все ли он их использовал.
— Похоже, что все, — задумчиво кивнул оперативник. — Я был в больнице, где умер ваш дядя. Там еще осталась в камере хранения его сумка. На случай, если родственники объявятся. Ничего похожего на Коконы в ней не нашлось. Только личные вещи. Не знаю, как ваши Коконы выглядят, но думаю, что от обычных бытовых вещей я бы их отличил…
Он тяжело посопел, подергал ручки окна. Окно не поддавалось.
— Вы хорошо поработали, — сказал Багдасарян. — Такого кровавого следа не оставалось даже за серийными убийцами. Не считали, сколько наркодельцов вы отправили на тот свет, э?
— Зачем? — безразлично спросил Молибин. — Я вообще старался о них не вспоминать. Хотя это довольно трудно. Особенно ночами.
Поезд замедлил ход. Очевидно, они подъезжали к какой-то станции. За окном поплыли желтые пятна фонарей, освещая полутемное купе и спокойное бледное лицо Молибина.
— Вы были гением, — сказал Багдасарян. — Я даже представить не могу, как ваше открытие могло бы перевернуть мир.
— Его уже перевернули, — пожал плечами Молибин. — И это сделали те, кто вообще не имел мозгов. Ладно, к чему говорить о прошлом, его уже нет. Как и будущего. Вы меня арестуете?
Багдасарян некоторое время смотрел ему в глаза, потом шумно вздохнул и полез в сумку. На столе появилась бутылка пива. За ней вторая. Багдасарян открыл бутылку, сделал длинный глоток и некоторое время разглядывал пенистые пузыри в бутылке.
— Зачем? — наконец сказал он, — Я думаю, что это бессмысленно. Вы ведь подстраховались, верно? Ну, допустим, мы вас арестуем, в камере вы вскроете себе вены, тюремная администрация вас захоронит, а через месяц вы опять окажетесь на свободе. Только в этот раз вас будет вычислить еще труднее. А скорее всего невозможно. Ведь так?
— Если это был не последний Кокон, — согласился Молибин.
— Ох, не думаю, что он был последним, — покачал головой Багдасарян. — Я не альтруист и, несомненно, арестовал бы вас, если бы знал, что все этим закончится. Но есть и другая сторона медали. Как вы думаете, что мне скажет начальство, если я начну доказывать им, что вы и есть неуловимый убийца, уже погибавший и захороненный девять раз, э? Если я предъявлю им семь ваших трупов и семьдесят пять идентичных друг другу пистолетов?
— Наверное, вас сочтут сумасшедшим, — согласился Молибин. — Правда, пистолеты — это уже неоспоримые факты. А против фактов…
— Да, — согласился Багдасарян. — Возможно, что все вместе взятое их и убедило бы. Но, с другой стороны, убивали те, кого уже больше нет. Лично вы еще никого не убили. Я имею в виду вас сегодняшнего. Вы ни в чем не виноваты, ну разве что в проживании по чужому документу. Доказать, что вы совсем не Иван Алексеевич Карпов, было бы несложно. Но признает ли суд вас виновным в прошлых убийствах? Куда сложнее доказать абсолютную идентичность вашей нынешней ипостаси прошлым. Это своего рода юридический казус. Сомневаюсь, что он может быть разрешен в соответствии с нашим сегодняшним законодательством. Так что же мне остается? Создавать известность какому-то адвокату я не хочу, как не хочу и привлекать излишнего внимания к вашей персоне. Мне кажется, после этого вы проживете недолго. Слишком много у вас врагов. И это значит, что я опять вас потеряю. Возможно, навсегда.
— Мне вам посочувствовать? — с легкой усмешкой поинтересовался Молибин.
— Ни боже ты мой! — всплеснул руками Карлен Оганезович. — От такого сочувствия у меня только испортится настроение. Я лишь рассуждаю. Мне совсем не улыбается занять место в списке ваших врагов. Тоже перспектива не из приятных, верно? Так что живите. По сути, вы ведь делаете полезное дело, уничтожаете всякую дрянь. Вы своего рода ассенизатор. А золотарь золотаря всегда поймет. Живите, если это можно назвать жизнью. Мне одно ясно вы ведь уже не человек.
— А кто же я? — Молибин, не мигая, смотрел на оперативника.
— Вы — робот. Робот, запрограммированный на уничтожение преступников.
— Я не робот, — проговорил Молибин. — Я — человек.
— Всмотритесь в себя, дорогой товарищ, и не занимайтесь самообманом. Чего вам еще хочется, кроме того, чтобы убивать, э? Вас тянет к женщинам? У вас есть семья? Вы любите вкусно поесть? Вы ищете на книжных лотках умную книгу? Или, может быть, вы регулярно посещаете театры, выставки? Вы робот, и вы возрождаетесь только для того, чтобы выполнять свою работу. А работа эта заключается в том, чтобы убивать. Вы сами так запрограммировали себя.
— Я не робот, — повторил Молибин. — Я ощущаю, душевную боль. У роботов нет души.
— Значит, вы — робот с душой, — сказал оперативник. — В конце концов, мы слишком мало знаем о роботах, чтобы рассуждать о наличии или отсутствии у них души. Не так ли, Анатолий Николаевич? Я, знаете ли, не Айзек Азимов. Сотня трупов — это все-таки слишком продуктивно для человека, нет?
— А чем вы отличаетесь от меня? — спросил Молибин. — Ищейка, возомнившая себя учителем. Вы-то чем лучше?
— Я не убийца. — Багдасарян прямо смотрел в глаза собеседнику. — Уже то, что я с вами беседую, о чем-то говорит. Мог бы стрелять, э?!
— В попы бы вам, — тоскливо сказал Молибин. — Там со своими нравоучениями вы были бы на месте. А мне и без вас тошно.
Он молчал, раздумывая. Багдасарян заставил его сомневаться. С этой стороны Молибин свой проект никогда не рассматривал. Но вообще-то… «Глупости! — одернул он себя. — А эти адские муки после рождения? Какой робот может переживать боль, сомневаться и мучиться от своей сверхзадачи?»
— Господи! — прошептал он. — Если бы вы знали, через что я прошел!
— Тогда для чего вы возвращаетесь снова и снова? — спросил Багдасарян. — Зачем? Чтобы вновь и вновь оказываться в аду? Ведь вы едете сейчас только для того, чтобы найти и физически стереть с лица земли Минуллу Гиятулина. Но прошло уже десять лет, и все эти десять лет Гиятулин носил в себе тот же ад, что носите вы. Неужели этого срока не достаточно для прощения? Ведь сейчас это не тот убийца, который сидел в зале суда. Он много испытал, много пережил, он стал другим человеком. Справедливо ли стоять над законом? Справедливо ли быть никем не уполномоченным судьей?
— Не знаю, — пожал плечами Молибин. — Разум мой давно все простил им, а вот сердце не хочет прощать. Но как вы догадались?
— После того, как я догадался о главном, — сказал Багдасарян. — Это было уже не самым сложным.
— Тогда что же мне делать? — Молибин посмотрел в глаза сыщику, но тот не отвел взгляда.
— У меня нет рецептов. Наверное, надо вспомнить, что ты человек. И вспомнить, что, кроме смерти, существует жизнь.
— Значит, понять и простить? — тяжело спросил Молибин.
— Можно не понимать. — Багдасарян развел руками. — И прощения у вас никто не вымогает. Просто жизнь продолжается, и в ней надо делать все чистыми руками. В противном случае стирается грань между добром и злом. Бог с ним, с генералом Тикачевым. Полковники-то были при чем? Между прочим, хорошие люди и совершенно не замараны в тикачевских делах. Их-то за что? При чем их семьи? Если бы вы больше доверяли инструменту, который именуется государством… Все могло быть иначе, Анатолий Николаевич. Совсем иначе.
Молибин улегся на своей полке и долго глядел в потолок, где синим огоньком помигивал никак не желающий разгореться плафон. Багдасарян молча пил пиво. В окно выжидающе смотрела черноликая ночь.
— Да, — наконец сказал Молибин. — Все могло быть иначе. Вы правы, Карлен Оганезович, все могло быть совсем по-другому. Если бы я был другим, если бы были другими они, если бы государство было честным и беспристрастным судьей. Но что говорить? Теперь уже ничего не исправить. Мы все такие, какие есть. И другими уже не — будем. Впрочем, если вы пожелаете, редактор репликатора я всадил в компьютерную сеть Министерства обороны. Только она обеспечивала надежную связь с Коконами. При известном усердии специалисты обнаружат и нейтрализуют его. Общество избавится от угрозы, а я… — он помолчал немного, словно сомневаясь в справедливости того, что сейчас скажет, — я обрету наконец покой. Думаю, что такой вариант всех устроит, Карлен Оганезович.
— Только не меня, — возразил Багдасарян. — Мне вы нужны живым. И не просто живым, а творчески дееспособным. Хватит вам прятаться за личиной кровожадного вурдалака, пора вспомнить о своем предназначении на белом свете. Пора жить и работать, Анатолий Николаевич. А то, что вы предложили… Будем считать это за крайний вариант.
— Да вы философ, — усмехнулся Молибин. — Я думал, в вашем ведомстве держат только охотников.
— Философия не профессия, а состояние души. — Багдасарян встал. — Давайте спать, Анатолий Николаевич? У нас обоих впереди трудные дни.
— Вы не беспокойтесь. — Молибин сел, стаскивая рубашку через голову. — Я никуда не побегу. Верите?
— Вот об этом-то я не беспокоюсь, — сказал Багдасарян. — Куда вам бежать? Бежать от жизни — дело безнадежное и нелепое. Вы переодевайтесь, Анатолий Николаевич, я пока схожу к проводнице за бельем.
Озеро Шарташ еще не замерзло. Да и как ему было замерзнуть, если дыхание бабьего лета явственно ощущалось в сентябрьском ветре, сосновый бор, в котором прятался бело-голубой с выцветшими рекламными надписями трамплин, зеленел как никогда, и гранитные глыбы Каменных Палаток напротив МЖК, омытые дождем, глянцево блестели, словно на фотографиях рекламных проспектов.
С высоты вытянутое блюдце озера казалось оловянной лужицей, серо застывшей под синими небесами. Стоял редкий в это время года для Екатеринбурга ясный и погожий день.
Молибин присел на гранитный валун, оглядывая окрестности. Чертов полковник! Этот Багдасарян своими разговорами перевернул всю его душу. До разговора с ним все было простым и ясным. Наркотики — зло, их распространяли нелюди, которым он, Молибин, в восемьдесят девятом году отказал в праве на жизнь. Тем самым он поставил себя вне закона, но ведь и эти сволочи, делающие деньги на людском горе, ставили себя вне закона. Да и закон, казалось, не испытывал большого желания бороться с ними. Десять лет за три погубленных человеческих души! Тогда Молибин счел это насмешкой над справедливостью. И тогда начал творить справедливость сам. В том виде, как ее понимал. Он печально усмехнулся. Вот уж действительно, боролся с преступностью, не жалея своих жизней. Все казалось правильным и ясным. Он убивал, сокращая тем самым приток зелья, способного взорвать незрелые подростковые души. Но, как выяснилось, то был сизифов труд. Когда полковник в поезде показал ему данные, которые свидетельствовали о том, что наркотические потоки не только не сократились, но с каждым годом начали наращивать свои объемы, Молибину стал очевиден его проигрыш. Он проиграл, и в этом надо было откровенно признаться себе. Полторы сотни чужих смертей и девять его собственных ничего не меняли в сложившемся раскладе. Он просто освобождал места для новых негодяев, которые занимались торговлей с еще большей энергией и бесцеремонностью, чем вычеркнутые им из жизни. Получалось, что Молибин даром работал на тех, других. Вот такая у него получилась борьба…
Чертов полковник! Черт бы побрал его статистические данные! А почему я ему должен верить? Только потому, что он представляет собой власть? Но и Тикачев был частицей этой власти. Грязной и опасной частицей. «Мне наплевать на этого поганого генерала, — сказал в купе Багдасарян. — Рано или поздно, но он получил бы свое. Мне жаль, что это сделали вы. Тем самым вы испачкались в той же самой грязи. Знаете, последнее время я часто листаю Библию. Не оттого, что уверовал, скорее потому, что хочу понять. Вот там сказано, что плод правды в мире сеется у тех, которые хранят мир. А для этого совсем не надо палить из пистолетов в окружающих тебя людей, как бы они ни были тебе антипатичны. Кто-то однажды сказал, что мы должны сделать добро из зла, потому что его больше не из чего делать». Нет, он умный, этот полковник. Вот почему Молибин ему верил.
Но что же тогда ему остается? Дать благословение на дальнейшую жизнь ублюдку, что лишил жизни его детей и его жену? При мысли об этом Молибина начинало трясти. Нет, полковник, может быть, ты и прав, но у него, Молибина, тоже своя правота. Эта тварь не должна жить на свете. Не должна! Молибин поднялся с камня. Решительно сел в троллейбус, следующий на Эльмаш. Последний раз он посмотрит смерти в глаза, последний раз принесет ей очередную жертву. А там будет видно. Будет видно… С каждой остановкой решимость его таяла. Он вспомнил вдруг умоляющие глаза Шепеля и как тот в волгоградской электричке шептал срывающимся от ужаса голосом: «Не убивай! Не делай этого, не надо!» Но Молибин не мог прислушаться к этому голосу, он не хотел прислушиваться к просьбе убийцы! А если полковник был прав?
Надо что-то решать. Надо делать выбор. Внутренний голос все шептал, что он должен ехать, что все эти сентиментальные слюни не могут отнять у него право на месть, что он должен, обязан во имя невыросших своих детей ехать в Ивдель на встречу с еще ничего не подозревающим Гиятулиным. Но если полковник был прав? Если его действительно гнало в дорогу не чувство праведной мести, если вела программа, выработавшаяся за десятилетие работы репликатора в чуждой информационной среде? И тогда выходило, что он действительно робот, повинующийся программе, и о свободе личности и выбора вообще не стоит говорить. Но и отказываться от мести, только для того чтобы доказать себе, что не лишен права выбора, глупо. Чертов полковник! Скорее он походил на демона-искусителя. Господи! Где же правильный ответ на мой вопрос? Что я должен сделать, чтобы почувствовать себя свободным?
Он долго пересаживался с троллейбуса на троллейбус, не осознавая, что похож на загнанного зверя, что ищет спасения в бегстве. Он не обращал внимания на людей, и люди не обращали внимания на него. И все-таки надо было что-то Решать! Наконец он оказался в центре города. С проспекта Ленина спустился на улицу Малышева, добрался до Исторического сквера, расположенного на берегу Исети. Долго бродил среди старых, ставших бессмертными зданий, разглядывал остатки механической фабрики, ворота с фонарями, древние механизмы, плотину из вечных лиственниц. Сколько безвестных зодчих и механиков кануло в вечность, оставив после себя жалкие остатки своих трудов! На Аллее геологоразведчиков в узлах хитросплетений дорожек громоздились каменные глыбы. Они были похожи на надгробные памятники тем, кто когда-то их находил. «Чертов полковник, — в который раз с отчаянием подумал Молибин и гневно стукнул по перилам ребром ладони. — Он все-таки был прав!»
Анатолий встал на плотине, вглядываясь в холодные и прозрачные воды Исети. Надо что-то решать. На поставленный полковником вопрос мог быть лишь один ответ. Сердце его требовало мщения, боль никуда не ушла, даже стала острей. Сердце требовало мщения, но душа жила покоем, что несли вечно текущие воды реки. Он вглядывался в серебряное движение струй, пытаясь найти ответы на мучающие его вопросы, и в правильном ответе крылся будущий выбор — между жизнью и смертью. Чаши весов, на которых они лежали, находились в равновесии, поэтому выбирать было мучительно тяжело.
Совсем неподалеку от него полковник Багдасарян поднял телефонную трубку.
— Ну, как объект? — спросил он.
— Полдня метался по городу, товарищ полковник, — доложил невидимый собеседник. — Думали, что потеряем его. А сейчас успокоился. Вот уже полтора часа на плотине в Историческом сквере стоит. На воду смотрит. Багдасарян негромко рассмеялся.
Все хорошо, — сказал он. — Пусть смотрит Это вроде кесарева сечения. И тут уж ничего не поделаешь — иногда люди рождаются и так. Но эту истину он должен понять сам. Не снимайте наблюдения, в этих родах нам как врачам ошибок допустить нельзя.
Скрябину казалось, что все это однажды уже происходило: паника на вокзале, автоматчики, неумолимо суживающие кольцо облавы, плач детей и паровозные гудки, которые рождались вместе с огромными клубами пара, таинственно и загадочно возносящимися темные небеса и закрывающими звезды. С правой стороны невидимой черной громадой нависал курган, слева высветился город. Над городом беспорядочно скрещивались лучи прожекторов. Воздушного налета не было и не могло быть — противники не имели авиации. Разве что НЛО какие-нибудь налетят. Прожектора упрямо скребли небо лучами, делая звезды почти бесцветными. Над невидимо текущей в стороне рекой висела огромная медная луна. От реки доносились пароходные гудки и редкая стрельба, указывая на то, что и в той стороне города неблагополучно.
— Вляпались, — с досадой сказал Ойкуменов.
— Это еще ничего, — сказал Скрябин. — Солдаты — не мясники. Подержат недолго и отпустят.
— Знаю я это — недолго, — грустно сказал Ойкуменов. — Неделя в приемнике-распределителе как пить дать! А у меня лекции в университете. Мне ведь готовиться надо!
— Вот и отдохнешь от своих лекций, — сказал Скрябин.
На вокзал они пришли за солью. Скрябину сказали, что где-то на путях у вокзала стоят несколько вагонов с баскунчакской продукцией. Можно, конечно, и без соли, но ведь надоело жевать пресное. Кто неделю ел несоленую овсяную кашу, тот поймет, о чем я говорю. Вагонов с солью они не нашли, а в облаву попали. Ничего не попишешь, если уж ищешь на свою задницу приключения, ты их обязательно найдешь. Солдат Скрябин не боялся. Солдаты боролись с восставшими, простого обывателя они обычно не трогали. Ойкуменов жил с ним в одном подъезде, он был доцентом в Царицынском университете точных наук, преподавал там не то квантовую механику, не то сопромат. Скрябин был далек от точных наук, он еще после армии начал писать и довольно удачно — три книги у него вышло в Царицынском губернском издательстве, когда оно еще существовало, и еще одна — в столичном тогда Ростове. Все три книге были посвящены образованию Бухарской республики, благо, что Скрябин был свидетелем и непосредственным участником описываемых событий, даже знамя над халифским дворцом устанавливал и надпись на стене тамошнего гарема оставил. И не только надпись, но обо всем остальном история и сам Скрябин благоразумно умалчивали.
— Пошли? — предложил он.
Давно уже следовало выбраться из-под вагона с поднятыми руками, остановиться перед редкой цепью автоматчиков, получить по зубам, подставить карманы для обыска и отправиться в трейлер, на котором задержанных перевозили в приемник-распределитель, но в этот раз что-то сдерживало его от этого в общем-то обыденного и привычного поступка.
— Не нравится мне все это, — проворчал Ойкуменов.
— Что тебе не нравится? — спросил Скрябин.
— Да все, — не оборачиваясь, сказал Ойкуменов. — Все не нравится. Может, отсидимся?
Скрябин сильно сомневался, что им удастся отсидеться под вагонами, да и поступок этот был сомнительным и не гражданским. Законопослушному гражданину скрываться незачем, законопослушный гражданин камня за пазухой не прячет. И от защитников отечества не прячется.
И все-таки в происходящем было нечто, что заставляло Скрябина согласиться с товарищем по несчастью — уж больно решительно и целеустремленно двигалась солдатская цепь, не было в автоматчиках обычной лени и равнодушия к происходящему, с какими они обычно проводили облавы.
Солдаты неожиданно остановились, из-под вагона к ним метнулась стремительная тень, простучала короткая очередь, и раздался мощный взрыв — даже вагон, под которым Скрябин с Ойкуменовым прятались, вздрогнул и качнулся на рельсах. И сразу стало ясно, что выходить и сдаваться поздно, проклятый ухорез все сделал правильно и успел — в цепи идущих солдат появились проплешины, кто-то страшно закричал, затрещали беспорядочные автоматные очереди, и Скрябин почувствовал свинцовую пустоту в груди.
— А теперь, профессор, нам надо бежать, — со злобным возбуждением сказал он. — Теперь они никого в живых не оставят. Даже если мы ноги поднимем!
Они на карачках пробрались под следующий вагон, перешли на соседние пути, прячась среди штабелей старых шпал, резко пахнущих креозотом.
На открывшихся путях стоял пассажирский поезд. Двери теплушек были гостеприимно распахнуты, а в теплой глубине теплушек уютно горели керосиновые лампы «Летучая мышь».
Билетов у них не имелось, да и с билетами без предписаний их в вагон никто не пустил бы. Вызвали бы патруль, сдали ему Скрябина с Ойкуменовым как крайне подозрительных типов — тем бы дело и кончилось. После взрыва лезть в лапы к патрулю не хотелось. После теракта все становятся недоверчивыми, да и таскаться по комендатурам никто обычно не хочет. Прислонят где-нибудь к идущему на ремонт вагону, дадут короткую очередь — мертвого всегда легче списать, чем возиться с живым. Поэтому Скрябин только с завистью посмотрел на гостеприимно открытый вагон, где на нарах лежали едущие на юг отдыхающие, и в который раз пожалел, что отправился в этот глупый поход за солью. Подумаешь, каша пресная! Лучше хлебать пресную кашу, чем захлебываться соленой кровью. Теперь он уже с некоторой неприязнью думал об Ойкуменове. Бросать его здесь казалось Скрябину нечестным, а без ученой крысы, не знающей реалий жизни, выкрутиться было бы куда легче. Пассажирский состав лязгнул буферами, где-то впереди прощально загудел паровоз, и двери теплушек стали с грохотом закрываться.
А шаги автоматчиков слышались все ближе. Выбирать не приходилось, выходило все по латинской поговорке про горшок, которому все равно — ударят ли по нему камнем или его разнесут об этот самый камень. В любом случае плохо будет только горшку.
И Скрябин решился.
Он толкнул Ойкуменова и сиплым от волнения голосом бросил:
— Вперед! Нам с тобой теперь один хрен терять нечего!
Терять и в самом деле было нечего. Это они поняли по злобному мату и коротким очередям, прозвучавшим им вслед. Однако сгустившиеся сумерки их вновь выручили.
— Цепляйся! — крикнул Скрябин, и Ойкуменов покорно ухватился за поручни тормозной площадки, с некоторым усилием подтягивая тело и забрасывая ноги на ступеньки.
А пассажирский состав уже медленно вытягивался на основной путь, постукивали на стыках вагоны, и встречный ветер холодно ударял в лицо.
Впереди уже вставала огромная медная луна, выкованная неизвестным небесным кузнецом, и медленно открывающееся ночное степное пространство сулило опасности и возможную гибель — редкие горожане выбирались последние годы за черту города, да немногие из них возвратились, чтобы рассказать о своих странствиях.
— Нужна мне была эта соль! — усевшись прямо на переходе, сказал Ойкуменов. — А все ты, Сан Саныч! Втянул, понимаешь, в историю!
Скрябин промолчал.
А что тут можно было сказать? Вляпались они с Ойкуменовым в неприятности по самое «не хочу». И страшно было ему конечно же выбираться против желания за пределы города. В городе ты все знаешь и, как таракан, в случае опасности можешь юркнуть в какую-нибудь подворотню, чтобы укрыться, отсидеться или даже вообще уйти. А в степи… В степи следовало лишь надеяться на извечное русское авось и собственную сообразительность.
Для Скрябина все началось не сейчас, а еще в тот беззаботный день, когда он бездельничал в правлении. Помнится, в тот день он бесцельно игрался карандашом, рисуя чертиков и дамочек с пышными прическами на полях газеты «Губернский вестник», и лениво поглядывал в окно. Ближе к обеду, когда он совсем уже было нацелился на безрассудную трату денег в обжорке Бакланова, в кабинет к нему без стука влетела секретарша и испуганно сказала:
— Сан Саныч, к вам, — округлила глаза и ткнула пальцем вверх. — Оттуда!
Скрябин усмехнулся. Наивная девочка. Этих бояться не стоило. Бояться надо, когда приходят из компетентных органов, но тогда незваные гости не докладываются секретарше, а вламываются к тебе, оставляя на паркете следы гуталина от начищенных сапог, распространяют табачный перегар и ведут себя бесцеремонно, словно патологоанатомы в прозекторской. А чего им тебя стесняться, ты для них уже труп, а если не труп, то кандидат в места не столь отдаленные. Органы эти потому и называются компетентными, что хорошо знают, кого брать, во сколько, а главное — куда и на какой срок отправить. Впрочем, откровенно говоря, эти посетители тоже не радовали.
— Проси, — сказал он.
А чего их просить, они уже и сами вошли — двое худых и бледнощеких, словно туберкулезники, и между ними кривоногий и смуглый черноволосый и черноусый крепыш, похожий на майского жука. Все трое были одеты по моде, заведенной губернской администрацией, — полувоенные френчи с карманами на груди и бриджи, заправленные в сапоги. Старшим среди них, несомненно, был кривоногий крепыш — он и вел себя более независимо, и за стол сел, не спрашивая разрешения, положив на колени рыжий портфель с позолоченными застежками.
— Здравствуйте, — густым басом сказал крепыш и представился: — Иммануил Каршон. Вам должны были позвонить оттуда, — он значительно ткнул вверх указательным пальцем с желтым ногтем. — Вот мой мандат! — Он завозился двумя пальцами в правом кармане френча и достал оттуда вчетверо сложенный листок бумаги.
— Мы из комлита, — нетерпеливо сказал один из туберкулезников.
— И что сие значит? — аккуратно разворачивая мандат, спросил Скрябин.
— Комитет по контролю за литературным процессом, — подал голос второй туберкулезник. Назвавшийся Иммануилом Каршоном с неудовольствием глянул на него. Судя по всему, он среди троицы был за старшего и совсем не собирался выпускать руководящие вожжи из своих рук. Люди подобной категории были известны Скрябину еще со второй гражданской войны. Такие люди отличались безапелляционной жесткостью суждений и обычно узурпировали право решать судьбы людей, которых считали фоном, призванным подчеркивать их оригинальную индивидуальность и боевую неповторимость характера. Правда, действительно умные люди среди таких попадались редко.
— Чем, собственно, могу? — спросил Скрябин.
Иммануил Каршон хищно оглядел его. Был он в этот момент похож на азартного охотника, увидевшего в кедраче белку, которой надо обязательно попасть в глаз — чтобы шкурку не попортить.
— Адреса, — сказал Каршон. — Характеристики попутчиков. Оценка творчества.
У него был сиплый голос заядлого курильщика. И зубы у него были желтые, прокуренные.
— Все это так неожиданно, — опуская глаза, пробормотал Скрябин.
— Что вы жметесь, как целка, — грубовато и вроде бы шутливо сказал правый туберкулезник. — Жмись не жмись, а ножки все равно раздвигать. Вас сюда поставили не маникюр делать — искусство на широкую ногу ставить!
Каршон с неудовольствием глянул на бойкого коллегу и снова немигающе уставился на Скрябина. Взгляд у него был гипнотизирующий, у Александра Александровича закружилась голова, и он опустил глаза на поверхность стола, затянутую зеленым сукном. По сукну, неторопливо шевеля усиками и держа направление от бронзовой чернильницы на ящик стола, бежал рыжий таракан. Чем-то он неуловимо походил на Иммануила Каршона. «Наглостью! — понял Скрябин. — И неторопливой уверенностью в себе».
— Сколько работников насчитывается в вашем литературном цеху? — настойчиво спросил Каршон.
В литературном цеху насчитывалось одиннадцать человек: прозаики Шешнев и Жульницкий и поэты, включая постмодерниста Гормана из недоучившихся гимназистов. Сам Скрябин был вне конкуренции, имея в творческом багаже три отдельных издания. Потому его и председателем избрали. Шешнев и Жульницкий печатались в альманахах и журналах каганата, поэты пробавлялись публикациями в царицынских и саратовских газетах, и только Горман ухитрился быть напечатанным в ростовском «Голосе муз», затеянном тамошними имажинистами. Серую книжицу, напечатанную на оберточной бумаге, выпустили тиражом в четыреста экземпляров, что по нынешним временам было совсем неплохо. По крайней мере, так считал Скрябин. Каршон, однако, его литературных заблуждений не разделял.
— Негусто, — с некоторым разочарованием отметил он, и усы комлитчика печально повисли. — Вас, товарищ, поставили сюда усугублять и направлять литературный процесс, а вы, я вижу, рвения в этом деле не проявляете. Наоборот даже — саботажем попахивает!
Он поставил портфель на стол, щелкнул застежками и небрежно, словно рассыпал бисер, бросил перед Скрябиным пачку журналов, которые подобно картам веером легли на сукно.
Журналы были на лощеной бумаге и различными по расцветке. Объединяли журналы только рисунки — на обложке каждого журнала фасовалась упитанная, довольная хавронья. Неудивительно — журнал назывался «Свиноводство».
— Вот, — с улыбкой сказал Каршон. — Видите, как люди работают!
— Такими фотографиями только людей злить, — сухо сказал Скрябин. — Вам ли не знать, что на деревне свиного поголовья почти не осталось, да и с бараниной…
Каршон удивленно приподнял густые и похожие на бумеранги брови.
— Вот, — убежденно произнес он. — Вот оно, неверие в будущее нашего народа. Надо будить человеческую фантазию, звать людей к новым рубежам, а вы, гражданин Скрябин, не просто попутчик, вы заражены неверием в силы государства. Присмотреться к вам надо, внимательно присмотреться!
Он еще раз подозрительно посмотрел на Скрябина и, медленно добрея лицом, сказал:
— Ладно. Пока от вас требуется одно — нужен кабинет, и обязательно с сейфом, ну и по мелочи — стулья там, столы… И чтобы портрет Крошина, без этого, сам понимаешь, никуда!
Комлитчики оказались народом беспокойным, деятельным, поэтому в кабинете своем засиживались только в те дни, когда литераторов на проработку и воспитание идейного подхода вызывали. Тут комлитчики вели линию жестко, требовали безусловного подчинения линии губернского правительства и призывали каждое явление общественной жизни рассматривать со всех сторон.
Говорили они убедительно, еще убедительнее были пистолетики, которыми они изредка размахивали перед поникшими носами царицынских литераторов, сразу было понятно, что товарищи настроены серьезно и отклонение в любую сторону от линии власти рассматривали с точки зрения конвоиров, ведущих колонну заключенных по этапу. Вся беда заключалась в том, что, похоже, они и сами не знали, в чем именно на данном этапе заключается эта линия. Партий у власти в Царицыне было сразу две.
Одна из них называлась партией «Любимая Россия». Эта партия выступала за особый путь развития Царицынской губернии, призывала уничтожить буржуазию и продавшуюся ей интеллигенцию и мечтала о восстановлении Российской империи в границах одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Этих сокращенно называли любороссами.
Второй партией была «Любимцы России». Члены ее делили все население Царицынской губернии на любимых и нелюбимых Родиной, выступали за особый путь развития, призывали возлюбить буржуазию и примкнувшую к ним интеллигенцию и мечтали о восстановлении Российской империи в границах одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Сокращенно их именовали россолюбами.
Как видите, различия у партий имелись и весьма существенные.
В учреждении Каршона каждая партия была представлена в равных долях, отчего комлит постоянно лихорадило. В просторной комнате, которую занимал комлит, было вечно накурено, а сами комлитовцы проводили время в теоретических спорах, которые нередко заканчивались предупредительными выстрелами в потолок. Каршону эти выстрелы очень быстро надоели, и после того как одного любителя России контузило рикошетной пулей, он быстренько перебрался в кабинет к Скрябину.
— В тесноте — да не в обиде, — усмехался он.
Обида была, но Скрябин предпочитал держать ее при себе. Известное дело — прав тот, у кого власть. В глубине души он все еще надеялся, что комлитовцы чего-то добьются. Ну хотя бы альманах литературный станет выходить, гонорары будут платить за государственный счет. Писатель, он тоже человек, он три раза в день кушать хочет, а пайковая селедка и черный хлеб всем уже надоели. Мечталось о жареной курятине с французской булкой, да и вместо самогона давно уже хотелось приличной водки, которая изредка поступала из Вортамба{3} и Московии, но в коммерческих киосках цены были такие, что лучше и не смотреть. Надежды Скрябина оправдывались пока плохо. Комлит за дело взялся рьяно, но подходил к нему как-то странно: первым делом они расстреляли хозяина офсетной типографии Керимчича, потом арестовали и неделю продержали в холодной Жульницкого, вменяя ему в вину шпионаж в пользу Волжского каганата. Тут, на счастье Жульницкого, царицынская верхушка установила дипломатические отношения с каганатом, и комлитовцам пришлось Жульницкого выпустить, заткнув ему рот двухмесячным продовольственным пайком и обещанием выпустить его книгу вне очереди, установленной Союзом литераторов после того, как офсетная типография заработает.
Во вторник, более по привычке, нежели по необходимости отправляясь на работу, Скрябин увидел толпы любопытствующих людей на центральном проспекте города. Неудивительно — все свободные от работы и домашних занятий царицынцы высыпали на проспект Свободы поглазеть на посланцев каганата. Впереди медленно ехал посол с надменным выражением лица. Одна рука посла упиралась в бок, другой он небрежно держал поводья вышколенной лошади. За ним небольшой колонной — по три всадника в ряд — ехали сотрудники посольства.
— Лошади у них, однако, — одобрительно сказал невысокий казачок с Георгиевским крестом за взятие Саратова на груди. — А держатся-то, держатся! Можно подумать, они наш город штурмом брали!
— Штурмом не штурмом, — подхватил разговор сухонький старичок в обвисшем пиджачке и очках с толстыми линзами, — а хозяева они нынче. Говорят, резиденцию под посольство затеялись строить на Батыевом кургане, и древнюю столицу свою под Ленинском собрались восстанавливать. Наши им уже и землю отвели.
— Вот так и кончается воля! — мрачно сплюнул казачок. — Объединяться надо! С новочеркасскими казачками, со ставропольцами, с кубанцами! Грудью стать за общую казачью вольницу!
— Нашел с кем объединяться! — добродушно пробасил читавший афишную тумбу усатый и смуглолицый есаул. — Верхние всегда нижних бивали! Мы этих новочеркассцев под Воронежем раком ставили. Ерунду ты, братец, гуторишь, я так тебе скажу!
Он отвлекся от чтения и включился в разговор, постукивая нагайкой по пыльному сапогу.
— Я тебе так скажу, батя, — обратился он к старичку в очках. — Сбирать пора казачьи полки, поднимать народ на Хопре, на Дону, на Медведице! Пора подпушать красного петуха нонешной власти. Это ж прямое предательство — с татарвой договора водить.
Старичок мелко и согласно закивал, с опаской поглядывая на витую нагайку в крепкой есаульской руке.
Цокот подков замер. Посольство каганата остановилось перед зданием губернской администрации, над которым вилось правительственное знамя — бело-голубое полотнище с парой изогнутых в прыжке осетров — рыбы легендарной и, скорее всего, никогда не существовавшей. У граненых колонн у входа в здание стояла правительственная делегация по приему гостей. Девица в казачьем одеянии держала поднос с вафельным полотенцем. На полотенце темнела коврига хлеба, на ней белой горкой возвышалась резная солонка. Посол каганата легко спрыгнул с коня, потерся носами с президентом губернии, вручил ему верительные грамоты и непринужденно оторвал небольшой кусок от ковриги. Густо посолив ее, он принялся медленно жевать.
Смотреть на происходящее было интересно, но задерживаться не стоило. Вокруг казачков уже начали шнырять неприметные личности, тут и гадать нечего было — попали казачки со своими неосторожными речами в поле зрения сотрудников комитета губернской безопасности. Того и гляди, как бы прямо на улице не взяли!
Каршон уже сидел в кабинете.
— Знаю, знаю, — скучно сказал он. — Это тебе, Александр Александрович, в диковинку, мы-то к власти поближе, в какой-то мере сама власть и есть, потому и знаем все не понаслышке. Казачки, конечно, базар правильный ведут — объединяться необходимо. Вопрос только — с кем?
Мы ведь, ты сам знаешь, пока в Союз взаимозависимых государств входим, эти все разговоры о казачьем объединении — чистейшей воды сепаратизм. Опасное занятие. Этот говорун, что за объединение ратует, рискует — ведь дело порой на казачьем круге может не закончиться, сошлют арчедино-донские пески орошать. Ну, Бог с ним, с казачком. Как говорят, не он первый, не он последний. Я вот о чем тебя, Александр Александрович, спросить хочу: ты фантастику писать не пробовал?
— А зачем? — удивился Скрябин. — Что мне, жизненных тем не хватает?
— Ну, это ты зря, — Каршон поднял палец. — Писатель должен писать о светлом будущем. Будущее обязательно должно быть светлым. Точно так же, как прошлое должно быть романтичным и бессмысленно жестоким, а настоящее — беспросветным. Читая книгу, человек должен устремляться вперед.
— Но воспитание человека… — Скрябин отвел взгляд в сторону.
— А это и есть воспитание, — напористо сказал Каршон. — Человек видит светлое будущее и понимает, что недостоин жить в нем. И начинает заниматься самовоспитанием.
— Но он так и не сможет привыкнуть к мысли, что будущее — для него!
Каршон всплеснул руками и просиял.
— Вот! — возбужденно крикнул он. — Вот! Вы — попутчик, но ухватили самую суть. Человек видит, что недостоин будущего. И он мысленно это будущее отодвигает. Не для своих детей, так для внуков. Он ведь надеется, что они-то вырастут достойными! И те в свою очередь увидят свою ущербность и будущее отодвинут. Так мы создадим необходимый резерв времени для строительства.
— Постойте, постойте, — заволновался Скрябин. — И сколько это будет продолжаться?
— А ровно столько, чтобы будущее было построено! — крикнул Каршон. — И именно потому нам нужны не просто способные, а невероятно талантливые люди. Чтобы они создали восхитительную картину будущего, недосягаемую для воображения остальных! Чтобы не получилось так: примерится человек к будущему, а оно ему вроде бы и по плечу. Поэтому нам не нужны утопии ближнего прицела, нам нужны утопии о невообразимо далеком будущем.
— Осталось только определить, что строить, — вздохнул Скрябин.
— А вот это, товарищ мой славный, — сказал Каршон назидательно, — это уже совсем неважно. Неважно, что мы строим — светлое коммунистическое будущее или не менее светлое капиталистическое. Главное, чтобы общество было занято самим процессом строительства и отдельные члены его не задумывались над вопросом, почему же в настоящем все живут так плохо. Дать им достойную цель, ради которой они будут готовы подтянуть пояса и засучить рукава, ради которой они будут готовы жертвовать своим настоящим. Теперь вы понимаете, почему так необходимо руководить литературным процессом?
— Понимаю, — задумчиво сказал Скрябин. — Цинично все это.
— Но необходимо, — согласился Каршон. — Литература должна состоять из двух потоков — один из них мутный и непритязательный — должен нести в массы соответствующую культуру. Это поток для быдла, и должен быть быдлу понятен — загадочные убийства, увлекательный мордобой, влекущие воображение женщины и секс, приключения тела, так чтобы яйца ломило и хотелось выйти на ночную улицу. Вторая часть потока — изящна и интеллектуальна, она для избранных. Разумеется, часть того, что мы называем «быдлом», захочет приобщиться к великому искусству. Пусть! Мы не будем им мешать: все они — чернозем, на котором взрастет будущее. Но основная задача — создать литературу мечты. Чтобы мы ни строили, цель будет одна — заставить людей пустить слюни по недосягаемым идеалам. И еще немаловажное обстоятельство: надо дать понять, что решить задачи строительства может лишь сплоченное общество. И тут на первый план выступает национальная идея.
Каршон остановился, раскуривая трубку, выдохнул в сторону Скрябина облако душистого дыма, поднял указательный палец.
— Национальная идея! Она всегда немного мифическая и несбыточная и всегда подчинена задачам строительства. Если мы строим коммунизм, надо объединять людей на основах равенства, братства и всеобщей любви. Конечно, здравомыслящий человек будет понимать, что преграда между элитой и остальным обществом непреодолима, но общественное мнение следует как раз ориентировать на противоположное. Люди склонны верить лозунгам, это началось еще в первобытные времена, когда клич «Все на мамонта!» или «Благоустроенные пещеры — избранному племени!» вызывал приступ общественного энтузиазма и желание немедленных действий. В этом строительстве главный упор следует делать на моральные стимулы. Каждый должен быть полезен обществу, а оно, в свою очередь, обязательно и неизбежно полезно для любого своего члена. Понимаете? Но если мы с вами начинаем строить капитализм, то эти лозунги будут работать на строительство значительно хуже. На передний план надо выводить идеи всеобщего процветания и равных возможностей. Заметьте, не равенства, ибо оно недостижимо, хотя и притягательно, а именно равных возможностей. Надо убедить общество, что каждый его член может войти в элиту, пусть даже в результате крупного выигрыша в казино. И объединять людей надо именно благодаря материальным стимулам. Дешевая колбаса, нарезанная вовремя и в большом количестве, всегда отвлекает от деликатесов. Необходимо внушать мысль, что богатое общество всегда состоит из богатых членов. А для этого не надо скупиться — двести сортов колбасы, тысяча фасонов обуви, машины на выходной и будний день. Капитализм всегда прежде всего потребление, и только потом искания духа. Если говорить об объединении всерьез… Вот вы не задумывались, что может объединить бедного и богатого? Только мысль о том, что богатый может поступиться частью своего богатства для бедного, и мысль о том, что бедный — всего лишь временное состояние и что при определенном усердии, экономном образе жизни любой бедняк может стать богатым. Именно поэтому культивируются истории о бедном сапожнике, который благодаря своей бережливости стал миллионером, или о бедном, но талантливом инженере, который выбился из нищеты благодаря своему усердию. Мы-то с вами знаем, что это возможно лишь случайно — один шанс на несколько миллионов. Обычно сапожник так всю жизнь и не видит ничего, кроме глянца, наведенного им на чужую обувь, а талантливого инженера обуют более способные и оборотистые дельцы. Исключения из правил, конечно, бывают, но они только подтверждают незыблемость правил.
— Ничего нового вы мне не сообщили, — сказал Скрябин. — Я вам так скажу, фантастика — это эскапизм. Бегство от действительности. Хотя, черт меня побери, от этой действительности иногда и в самом деле хочется убежать. В глубине души каждый хочет жить по-человечески. Это ведь время создает борцов и героев. А простому человеку всего-то и надо: прожить жизнь без особой нужды и лишений, вырастить детей, посадить дерево, написать книгу в конце концов.
— Это мещанский взгляд на жизнь, — благодушно пыхнул трубкой Каршон. — Вся человеческая жизнь — это борьба с жизненными противоречиями, исправление естественного хода истории. А вы все-таки, Александр Александрович, о фантастике подумайте. Но не о той, которая проистекает из наших недостатков. Все человеческие недостатки преходящи, как сама жизнь. Думайте о вечном! Любая общественная формация преходяща, кроме той, в которой существует борьба — вначале хорошего с плохим, затем отличного с хорошим, а потом великолепного — с отличным.
— Но позвольте, под такое определение подойдет любая формация — от рабовладельческой до коммунистической!
Каршон довольно погрозил ему трубкой.
— А говорите, что ничего не понимаете! — сказал он.
Во второй половине дня, когда комлитчики были заняты теоретическими спорами, касающимися становления литературного процесса в губернии, в кабинет к Скрябину ввалились трое в черных кожаных куртках грубого турецкого покроя и с белыми шарфами на мощных борцовских шеях.
— Кто тут начальник? — без обиняков спросил один из них.
Скрябин с любопытством посмотрел на вошедших. Про белые шарфики он, конечно, уже слышал, про них весь город уже в полный голос говорил — мол, есть такие, пальцы гнут и никого не признают. Бригада, одним словом. Из тех, кто не сеет и не пашет, но урожаи собирает. Причем — еженедельно.
— А вы не ошиблись? — сказал Скрябин. — Это ведь не кабак и не магазин, и нефтью у нас никогда не пахло. Здесь люди творчеством занимаются. Тут, понимаете, литературный процесс идет…
Пришельцы недоуменно переглянулись.
— Ты, мужик, не юли, — строго сказал старший, у которого куртка была пошита более искусно. — Это понятно, раз у вас организация, значит, процесс обязателен. А всякий процесс имеет целью изготовить конечный продукт, этому нас Маркс и Адам Смит учили. А конечный продукт должен иметь свою стоимость. Короче, мы ваша крыша, хотите вы этого или не хотите. Давай начальника, я ему о наших условиях сообщу.
— А вы уже опоздали, — благодушно сказал Скрябин. Ему было благостно и хорошо, как всегда бывает человеку, который, попав в неприятности, все-таки ухитряется перевести стрелки на кого-то другого. — У нас уже есть крыша. Вон они — в соседнем кабинете сидят!
Рослые парни в куртках с воплями возмущения ринулись в соседний кабинет, на ходу доставая пистолеты. В соседней комнате поднялся галдеж, слышен был резкий возмущенный голос Каршона, ему грубо возражал старший из братков, а остальные просто вторили им, отчего даже фраз отдельных разобрать невозможно было — так, скандальчик из незаказанных, какофоническая оркестровка для концерта со скрипкой.
Затем на мгновение наступила тишина, а потом в соседнем кабинете беспорядочно захлопали выстрелы. В ожидании, когда выяснение чужих отношений закончится, Скрябин принялся листать журнал «Свиноводство», оставленный на столе Иммануилом Каршоном. Глаз выхватил фразу из текста. «При правильном уходе, — гласила фраза, — свинка может за короткое время набрать значительный вес, а это, в свою очередь, после забоя обещает собственнику значительную прибыль». Последняя страница журнала, судя по всему, предназначалась детям. На ней был изображен игрушечный поезд из разноцветных вагончиков, в которых сидели розовые веселые свинки и распевали:
Дверь в кабинет Каршона открылась, и два туберкулезного вида комлитчика за руки и за ноги вынесли из кабинета первого братка. Кожаной куртки на нем не было. Следом на пороге появился Иммануил Каршон. Вид у него был потерянный.
— Уборщица в этом доме есть? — поинтересовался он и хрустнул длинными худыми пальцами. — Прибрать надо!
Остановился рядом со столом Скрябина, расстроенно вздохнул и пробормотал:
— Торопливые они у меня. Вот так люди иной раз и создают себе смертельных врагов — стрелять начинают, вместо того чтобы умные и содержательные беседы вести.
А ночью уже к Скрябину пришли.
В дверь постучали ближе к полуночи. Скрябин, позевывая, шел к двери и все гадал, кого это принесло так поздно? Оказалось, реквизиционную комиссию любороссов. Прямо в дверях они предъявили Скрябину ордер, подписанный председателем их фракции в губернском парламенте, и, прежде чем Скрябин пришел в себя, разбрелись по квартире, простукивая стены и подпарывая подушки и матрас на постели. Улов их был невелик — серебряная ложечка да двести пятьдесят «крошинок», отложенных на черный день. Разочарование членов комиссии можно было понять: любороссам в ближайшем будущем предстояла предвыборная борьба, на что требовались немалые деньги, а тут — всего двести пятьдесят «крошинок» — на три бутылки государственного самогона не хватит.
Плечистый и громоздкий от мышц реквизитор, которого остальные члены комиссии называли Гераклом, подошел к столу, бросил деньги и ложечку перед ведущим протокол председателем и вопросительно поднял брови:
— Нет, Гера, — сказал председатель. — Это даже лучше, чем мы ожидали!
Они вышли, грохоча тяжелыми подкованными армейскими «штукасами», слышно было, как они спускаются по лестнице, потом на площадке шестого этажа послышался длинный требовательный звонок, и стало ясно, что визит реквизиторов не был случайным, готовились, похоже, даже списки зажиточных жителей дома по подъездам составили.
Ночью Скрябин пил чай и валидол, и жалел, что в свое время, когда был помоложе, не уехал куда-нибудь подальше, к нормальным людям, которые если и боролись когда-нибудь, то не за абстрактные и оттого невнятные истины, а за обычную и достойную человека жизнь.
Когда-то распад страны на три десятка государств он воспринимал с душевной болью и громил в прессе допустивших его негодяев. Теперь по истечении полутора десятков лет пыл негодования стал меньше, теперь он понимал, что государство распадается не тогда, когда об этом договариваются правители, а тогда, когда к этим планам население страны относится со спокойным равнодушием, следуя нехитрым правилам, которые гласят, что, во-первых, плетью обуха не перешибешь и что, во-вторых, и это самое главное, лучшая хата — это та, которая с краю. Собственно, он и сам так в последние годы жил.
Утром на работе его ждал сюрприз.
Неистовые комлитовцы решили привлечь к общественной ответственности поэта Небозарова. Нет, в некоторых моментах Скрябин с комлитовцами был вполне согласен, вот и в случае с Небозаровым, которого Скрябин откровенно считал за графомана и конъюнктурщика, меры общественного воздействия не помещали бы, только б знать, во что они у комлитовцев выльются — в общественное порицание с занесение в личное дело или закончатся стенкой. От неистовых Виссарионов, рвущихся к руководству литературным процессом, можно было ожидать любых крайностей. Сам Скрябин считал, что общественное порицание, примененное к Небозарову, — мера недостаточная, но пуля в затылок, которую он вполне мог получить, была бы мерой чрезмерной. Правильнее было бы сослать Небозарова на остров Сарпинский годика на три, а еще лучше на четыре, лишив его чернил, бумаги или на худой конец компьютера.
— Ерунда, — авторитетно сказал ближе к обеду Каршон. — Наказание никогда не бывает чрезмерным. Тут дело в ином — литераторов у нас не хватает. Так что не волнуйтесь, никто ему вышки не даст. А вы что хотели? Вы его вирши в последнем выпуске «Губернских ведомостей» читали?
— Не читал, — признался Скрябин.
— И слава Богу, — успокоил его Каршон. — У творцов психика слабая, вполне могла не выдержать. Возись потом с вами, в чувство приводи. А вообще, для большинства суета — это бесцельная трата времени. Я во вторую гражданскую много читал. Я тогда при штабе седьмой армии состоял. Одно время мы в Балашове стояли, а там публичная библиотека отличнейшая, скажу вам, была. Почитал, почитал… Кнута Гамсуна, Джека Лондона, Достоевского, Алексея Толстого, Винниченко, Арцыбашева. А еще там были книги, теперь про них и не помнят, а тогда имена авторов на слуху были. Помню, роман Вербицкой «Горе ушедшим». Сюжет не перескажу, помню только, что там две сестры были — Вера да Маня. Муж у Веры — сущий зверь, а отравилась почему-то Маня. Была такая — Анна Map. Роман написала «Женщина на кресте». Прочитал. Ну, что сказать? Точно — на кресте. Героиня — мазохистка, муж — садист. Пакость сплошная, но если с точки зрения медицины судить — может, и интересно. Ну, Арцыбашев, конечно, его книг в библиотеке много было. У того, разумеется, как всегда, — студентик хочет изнасиловать девицу, та, естественно, этого не желает, отдалась литератору, понравилось, стала кокоткой, отдалась студенту и долго плевалась — не понравилось. Тоже мне, любовник, а еще в насильники целился! Ну, Елена Наградская с романом «Борьба микробов». Все вертится вокруг секса — богатая Ирина Ракитина спит с одним, потом ей нравится другой — он помоложе и в чреслах покрепче. Ну и, разумеется, есть в романе борьба микробов, переводящая роман в уголовный план. Эта Наградская одно время довольно известна была, дамские романчики пописывала, адюльтер воспевала. И кто ее сейчас помнит? Да никто. Забываются любые имена, попадание в литературу всегда немного случайно.
— А чего же читали? Зачем время тратили?
— А со скуки. И вот я тебе что скажу. Отступили мы от Балашова, как говорится, под натиском превосходящих сил противника, а вернулись обратно, уже третья гражданская была. И что? Библиотека совсем другая. На полках «Мать» Горького стоит, «Разгром», «Тени исчезают в полдень» ледерином лоснятся. Арцыбашев кучей на полу лежит, на всех титульных листах штампик «В спецхран».
— А потом Юлиана Семенова и Семена Бабаевского в спецхран поставили, — мрачно сказал Скрябин. — У нас так: сначала одно воспеваем, другое обсераем. Потом — наоборот. И никто не знает уже, где истина.
— Это точно, — кивнул Каршон. — Так к чему это я? Все истины ложны. И таланты преходящи. Еще вчера рукоплещут, ахают — гений, блин, мастер без Маргариты. А полсотни лет пройдет — забыт, забыт! Труды в макулатуру по четырнадцать копеек за пудик принимают. Я ведь вам от чистого сердца фантастику писать рекомендовал. Главное, чтобы про далекое будущее в книге было изложено. Тогда к ней интерес долго подогреваться будет. А наши дни, что они? Сегодня одни проблемы, завтра совсем иные. Сегодня проституток расстреливаем, самогонщиков ловим, а лет так через тридцать жаждем публичные дома открыть, самогон государственным напитком объявляем. А еще через полтора десятка лет всем интересно, как самогонщиков и проституток расстреливали. Кровавые процессы всегда притягивают. Но и забываются тоже. Другое дело — утопии…
Он достал трубку и принялся медленно набивать ее.
— Какие уж нынче утопии, — уныло сказал Скрябин. — Холодную войну социализм когда-то проиграл, а с ним и все утопии кончились.
— Бросьте! — благодушно сказал Каршон, не прерывая своего занятия. — Не было у нас никакого социализма. Не было! У нас был государственный капитализм — государство владело орудиями производства и распределяло конечный продукт. А там, — он неопределенно махнул рукой на окно, — там был рыночный капитализм. И в соревновании он одержал верх над государственным. А байки, которыми нас кормили… Это ведь неизбежно, Александр Александрович! Это идеология — она ведь как хорошо сшитое женское платье, которое всегда призвано для того, чтобы скрыть изъяны фигуры и подчеркнуть ее достоинства.
— Не похоже, что вы из россолюбов, — признался Скрябин. — И на любителя России вы не очень похожи. Кто вы, Каршон?
— Считайте меня здравомыслящим циником, — Каршон раскурил трубку, выпустил несколько удивительно ровных дымных колец. — Понимаете, Александр Александрович, отличия между ними чисто условные. Так сказать, идеологического характера. Но когда вопрос касается экономики, тот тут у всех партий разногласия кончаются, и наблюдается полное согласие. Экономика всегда должна быть в одних руках, желательно — в твоих. Тот, кто рулит экономикой, всегда живет лучше того, кто сидит за пассажира. Если когда-нибудь у вас была машина, вы со мной согласитесь.
— В хреновых она пока руках, — сказал тогда Скрябин. — В обжорках цены каждый месяц растут. Соли в магазинах и то нет.
Именно тогда он и произнес роковое слою «соль». А Каршон ему шутливо сказал, что, мол, зря ноете, гражданин писатель, этой соли на вокзале завались, целый состав с Баскунчака и Эльтона пришел. На это они с Ойкуменовым и купились.
А теперь они сидели на крыше громыхающего на стыках вагона и с тоской смотрели, как тает позади зарево вечернего города. Городских огней уже давно было не видно, только лучи прожекторов метались в темных небесах, скрещивались и расходились — не иначе как национальная городская гвардия проводила учение по отражению ночной атаки НЛО.
Причины для тоски и грусти имелись веские.
Вернуться в город всегда сложнее, чем покинуть его безвозвратно.
В штабе батьки Лукаша не спали.
Так уж ведется на Руси — если начальство не спит, то вместе с ним мается и все его окружение. Сегодня батька Лукаш занимался серьезным вопросом. Это только кажется, что атаманы бездельничают, пьют и на глазах у подчиненных тискают многочисленных любовниц. Все это, конечно, было — и пьянки, и любовницы. Как без них? В конце концов, русские мы люди или оглоеды пришлые? Но ведь иногда приходится и на горло собственной песне наступить. Если уделять все время питию и веселию, то как будет жить народ на подчиненной тебе территории? А Егланский район Царицынской губернии — это вам не Бельгия какая, в Егланском районе таких Бельгий штуки три уместится, да еще место, скажем, для Лихтенштейна останется или Сан-Марино. Поэтому батька не спал, а занимался законотворчеством. У народа должны быть правила, по которым ему жить. Как говорится, на то и щука, чтобы карась-обыватель в реке не дремал!
Помогал ему в этом трудном занятии бывший семинарист, а ныне теоретик синдикального анархизма Федор Нагайкин. Если батька был широкоплеч, высок и с бритою головой, то Нагайкин являлся его полной противоположностью. Растительности на голове у него было столько, что эта голова напоминала стог прошлогоднего сена, а широкие пшеничные усы под породистым казацким с горбинкой носом лишь усиливали сходство. В голубых глазах Федора Нагайкина плескалось вечное удивление, словно однажды его по пьяному делу неожиданно ударили сковородой — боль давно прошла, а удивление осталось.
Сейчас Федор Нагайкин сидел за столом. Перед ним лежала черная засаленная тетрадь, в которую Нагайкин регулярно заносил батькины соображения о мире, мироустройстве и природных законах, которым этот мир подчинялся.
— Параграф второй, — сказал батька, задумчиво почесывая спину рукоятью плети. — Записал? Так… Категорически запрещается добавлять в свежеизготовленный напиток табак, куриный помет… Записал? И иную хренотень, действующую на голову нормального казака и вредящую его здоровью. Записал?
— Записал, — не отрываясь от тетради, сообщил Нагайкин. — Не круто ли, батя? На хуторах испокон веков в самогон махру или помет добавляли. Махру для крепости, а куриный помет — для очистки. Взбунтует народ!
— Я ему взбунтую! — пообещал батька Лукаш.
— Батька, а как правильно написать? — поднял голову помощник. — «Хренотень» или «хринотень»?
— Двоечник, — проворчал батька. — Проверочное слово «хрень». Поехали дальше. Тут нам надо еще вставить параграф о государственном запасе. Находиться он будет в избе Поладьева, всякий, кто занимается промышленным катализом напитка, пятую часть должен сдать в госфонд.
— Да что там — двадцатую часть! — снова оторвался от тетради Нагайкин. — Четверть!
— Слаб ты у меня головенкой! — вздохнул батька. — Зачем же нам трудовое крестьянство грабить? Хватит и пятой части. Народ, он ведь когда не бунтует? Он тогда не бунтует, когда к нему бережно относятся, не грабят подчистую. Ты с ним по справедливости поступай. Есть, скажем, у мужика пара справных сапог, так ты один сапог забери, а второй — ни-ни, второй ему оставь, да подожди, когда он сам его выбросит. Вроде тем самым ты и социальную справедливость соблюл, и сапоги поимел. Такая, понимаешь, тонкая вещь — политика!
Закончив с указом о самогоноварении, батька подошел к окну и долго в него смотрел.
— До брезгу засиделись, — сказал он. — Теперь еще надо закон о бабах принять. Чтобы, значит, не отказывали бойцам нашей повстанческой армии.
С этим законом справились довольно быстро, некоторые споры вызвало только положение, в котором женщина должна встречать бойца повстанческой армии. Нагайкин высказывался за разнообразие, но батька был поклонником классического направления в сексе. А кто с батькой спорить будет? Тут ведь главное не поза, главное — добровольность.
Подписав указы, батька подобрел и кликнул хозяйку хаты.
Хозяйка была заспанной, но на стол накрыла сноровисто и быстро.
Были на столе помидорчики соленые, огурчики малосольные, вареные яйца, заботливо очищенные от скорлупы, колбаса украинская домашняя с перчиком, сало прожилочное на пять слоев, паштеты, дымящиеся чинютки, маринованный сладкий перец, шпигованный морковью и чесноком, крупно порезанный лук и домашний пышный хлеб, нарезанный огромными ломтями. Натюрморт достойно увенчивала четверть с прозрачным, как слеза, самогоном.
— Вот оно, — довольно сказал батька Лукаш. — Пока коммуняки суетятся да народу рай на земле обещают, мы давно к изобилию пришли. Потому как к земле ближе. С народом на одном поле стоим.
И поступил как истинный атаман — сам сел за стол и начальнику штаба место подле себя указал. Себе плеснул щедро, а начальнику штаба не в пример щедрее отмерил. Такой уж был он командир, всегда впереди, на лихом коне, и про бойцов никогда не забывал.
Причаститься, однако, не успели.
— Батька! — в избу ворвался адъютант Иван Белов, с одного из близлежащих к Калачу хуторов, возвышенный Лукашем за отчаянность и простодушную открытость. — Разведка приехала! Говорят, у Заканальной эшелон с отдыхающими стоит. На юг, заразы, намылились!
Батька прищурился.
Прищур этот его говорил о многом. Далеко смотрел батька Лукаш, многое видел.
— Два экипажа с полной выкладкой к Тингуте, — сказал он. — «Ауди» не трогать. Еще пригодятся. Ванька, слышал, что я сказал?
— Слышу, атаман, — с ленцой близкого к начальству человека отозвался Белов.
Со двора вошла румяная и возбужденная хозяйка.
— Гриша, — ластясь к атаману, сказала она. — Пускай там твои хлопцы пошукают малость. Раз на юг едут — косметика должна быть. И чирики{4} приличные пусть посмотрят, размер мой ты знаешь.
Женщине как откажешь?
Вот и пришлось атаману пуститься в совсем незапланированную поездку. А как же! Командир всегда впереди, даже если он едет на «жигулях». Что и говорить, на «жигулях» оно, конечно, быстрее, но преследовать поезд все-таки лучше на лошадях. Они лучше приспособлены к тому, чтобы пуститься вскачь по колдобинам и буеракам вслед чадящему и окутанному белыми клубами паровозу, тянущему за собой полтора десятка вагонов.
Но батька Лукаш не зря считался талантливым степным стратегом — две машины по степной пыльной дороге обогнали медленно ползущий состава и на станции Тингута встали боевым заслоном — два гранатомета и полдюжины «Калашниковых» любому могли внушить уважение. Подобным образом батька начал укомплектовывать экипажи машин сразу — у него был опыт чеченской кампании, а там ликанаци{5} так и действовали — в машине находились гранатометчик и два автоматчика, да еще водитель, вооруженный все тем же автоматом. Что и говорить, группа получалась мощная. А хороший опыт, пусть даже бывшего врага, почему не перенять?
Группы степного дозора машинист поезда заметил еще издалека и сразу принялся сбрасывать скорость. И правильно делал — локомотив ему принадлежал на праве частной собственности, да что там говорить — кормил он семьи машиниста и его помощников, потому и терять его никак нельзя было. По негласному уговору машинисты при нападении степняков никуда не спешили, а степняки в свою очередь к паровозам относились с хозяйской бережливостью. И понятно было — один паровоз взорвешь, другого не пожалеешь, а там и запустение настанет на стальной магистрали. Чем прикажете тогда кормиться? Где мануфактуру и гроши брать?
Правда, последнее время грабить поезда становилось все опаснее и опаснее. Пассажиры перестали быть баранами, иногда они занимали круговую оборону и отстреливались из «калашей» и ручных пулеметов до последнего. Не раз уже повстанческой армии батьки Лукаша приходилось отступать бесславно. У железнодорожного полотна задерживаться опасно, могут подтянуться правительственные войска, а чтобы тягаться с ними, у батьки сил пока не хватало.
Но на этот раз отступать не хотелось. Уж больно лакомый кусочек стоял на железнодорожных путях — полтора десятка вагонов с сибирскими богачами, решившими покутить на азовских берегах. Правда, организованы они были неплохо, да и вооружены не хуже батькиных хлопцев. От железнодорожного полотна время от времени грозно рокотал РПГ, и в цепи бойцов, заходивших со стороны степи, вставали грязно-желтые султаны разрывов.
— При бабках путешественники, — батька подмигнул Нагайкину. — Видал-миндал, как огрызаются? Неужто моя Оксана без чириков останется?
Не осталась.
Наркоман Руслан, отчаянная приблуда санкт-петербургская, дезертир из военных морячков, подобрался ближе и ахнул в самый отчаянный вагон из ручного огнемета «Шмель». Вагон раздуло, из него во все стороны рванули языки пламени, и тут же в дверях остальных теплушек показались белые флаги.
Подбоченясь, атаман принимал капитуляцию путешественников.
Трофеев было много. Трофеи складывали перед «жигулями», деньги и ценности, подлежащие внесению в казну Еглани, ссыпали на разостланный на капоте машины платок. Кучка ценностей постепенно росла, отчего настроение батьки Лукаша на глазах улучшалось. Грабежом это назвать было нельзя. Не все забирали, с умом действовали — на отдых впритык оставляли и не на полный, как себе отдыхающие наметили, срок, а на его половину. Скорее, это следовало называть относительно справедливым дележом чужого имущества. А иначе поступать батька Лукаш запрещал. Всякая шкурка должна быть на вырост, нельзя, чтобы ее снимали всего один раз.
До третьей гражданской батька был простым сельским учителем Григорием Лукашевым. Жизненный путь его был прям и прост — семилетка, год службы в рядах губернской гвардии, откуда Григорий пришел с сержантскими лычками, педагогические курсы, где ему напомнили основы арифметики и алгебры, а потом шесть лет упорной педагогической работы, на которой знания в сельских деток приходилось буквально вбивать, и в самом прямом, а вовсе не в переносном смысле. Начавшаяся война была той отдушиной, которая помогла Григорию Лукашову забыть о педагогике. Двухлетняя рубка с соседним Суроминским районом из-за заливных лугов у Дона помогла ему выдвинуться, в боях будущий атаман себя не жалел, верно, очень уж боялся он вернуться к своей прежней работе. С началом третьей гражданской атаман Лукаш взялся защищать район от разной революционной и контрреволюционной сволочи, набрав же силу, объявил себя Верховным правителем Еглани. Первым делом он упразднил поселковую администрацию, поручив рождения, бракосочетания и смерти записывать местному попу, развелся с женой и сшил себе красные галифе с подшитым кожей задом. Чуть позже он провел инспекцию егланских деревень, провел перепись мужского населения и осуществил мобилизационную политику. Разумеется, призыв в повстанческую армию ослабил егланские деревни. Но батька Лукаш меньше всего надеялся на местное производство, но твердо верил, что прокормить Еглань могут соседние районы. Или железная дорога.
Вот и сейчас, принимая капитуляцию сибирских кулаков, жаждущих отдыха на юге, батька смотрел далеко и высоко, а потому сразу заметил странную парочку, сидящую на крыше вагона.
— Снять! — коротко приказал он и, заметив, что адъютант вскинул пистолет, поправился: — Снять и привести!
А это уже меняло дело.
Можно сказать, Скрябин и Ойкуменов родились под счастливыми звездами, поэтому жизнь их не закончилась у железнодорожной насыпи.
Некоторое время батька внимательно разглядывал их.
— Кто такие? — резко спросил он.
Узнав, что перед ним преподаватель университета и царицынский литератор, батька задумался. Проще всего было бы отпустить эту странную парочку, едущую неизвестно куда и неведомо зачем, на все четыре стороны. Или, наоборот, — в одну, а уж куда их там принимать, пусть на небесах решают. Но атаман Лукаш никогда не искал простых решений. Да и власть свою этим столичным жителям показать следовало, чтобы поняли, на чьей территории они находятся, чтобы знали, поганцы этакие, в чьей власти находятся.
Атаман Лукаш дернул щекой, словно на себя досадовал, и хмуро сказал:
— Ты, литератор, домой торопишься?
— Особо не тороплюсь, — вздохнул Скрябин.
— Вот и славно. Поработаешь на себя. Будешь Егланскую национальную библиотеку создавать.
Повернулся, скептически оглядел Ойкуменова.
— А ты, химик, пойдешь в распоряжение Поладьева.
Он и сам не знал, на кой ему сдались эти странные путешественники, наитие подсказало, что отпускать их не стоит. А интуиции своей атаман Лукаш верил. Не первый год она ему строить и жить помогала. Политик без интуиции — как гений, не знающий, в чем его способности заключаются.
Те, кто верит в существование народных масс, зря представляют ее в виде однородной густой, безликой смеси с редкими посторонними вкраплениями. Народная масса состоит из разнородных и вполне самостоятельных личностей, живых, веселых, лукавых, каждая из которых вполне может сыграть свою роль в истории, если ей такая возможность представится. Совокупность общих чаяний этих индивидов в научном мире иногда ошибочно именуют народной волей, в то время как на самом деле они означают лишь вектор дальнейшего развития и ничего более. Был у Скрябина знакомый по фамилии Буквоверов, который пытался написать кандидатскую диссертацию на тему «Роль водки и самогона в общественно-историческом развитии России». Тема у него была самая благодатная: именно эти два напитка сыграли существенную роль в перестройках периода двадцатого-двадцать первого веков, и, возможно, мы с вами стали бы свидетелями научного открытия, коренным образом меняющего взгляды на политические события последних ста двадцати пяти лет, если бы соискатель не увлекся практическими экспериментами. Пытаясь объединить научные взгляды с экспериментальной базой, Буквоверов слишком увлекся и был зарезан пьяным оппонентом в очереди у дверей Машки-самогонщицы. Компьютера Буквоверов не признавал, предпочитая работать по старинке — пером и в общей тетради, результатами своих научных изысканий ни с кем не делился, а после его смерти все бумаги были немедленно изъяты по представлению юристов Царицынского ликероводочного завода и затерялись в архивах этого ведомства. Но кое-что Скрябин помнил. Так вот, в своей работе Буквоверов утверждал, что перестройка конца двадцатого века явилась естественной реакцией народного организма на ранее начатую антиалкогольную кампанию. Так это или не так, судить трудно, но надо отметить, что здравое зерно в рассуждения трагически погибшего диссидента все-таки имеется.
В Еглани пили все — даже свиньи.
Нет, это нельзя себе представить так, что свиньи пропивали какую-то наличность, наличности они не имели. А вот отработанную после возгонки самогона барду жители Еглани скармливали свиньям, чтобы не пропадать добру. А поскольку самогон в Еглани гнали в огромных количествах, егланские свиньи всегда бродили по поселку в состоянии подпития. Одни из них, оправдывая народную поговорку, валялись в прогретой дорожной грязи, другие приставали к случайным прохожим до тех пор, пока не получали от них бутылку пива или какое-нибудь иное подношение.
Атаман Лукаш первое время пытался бороться с всеобщей и поголовной пьянкой. Жители Еглани даже грудным младенцам давали пососать тряпочку, пропитанную водкой или самогоном, чтобы дети спали крепче и без ненужных сновидений. Сами они пили по поводу — благо в светском и бытовом календарях праздничные дни были отмечены в таком количестве, что егланцы порой стыдились брать в руки лопату или грабли, — а то и просто так. В конце концов, если в погребе стынет четверть доброго самогона, глупо давать ему настаиваться лишнюю неделю. Начав районную антиалкогольную кампанию, атаман даже расстрелял несколько особо ретивых потребителей, но стремительно тающая популярность и утрата народной поддержки, заставили батьку Лукаша крепко задуматься, а затем и вовсе отказаться от своих планов.
Третью гражданскую войну население Егланского района восприняли как дарование давно ожидаемых свобод: явочным порядком они распустили органы власти и управления, поделили землю и стали ожидать покупателей на нее. Но тут атаман Лукаш объявил район зоной интересов коренного населения Егланского народа, пламенным декретом объявил о создании Егланской повстанческой освободительной армии и провел мобилизацию. Первыми законодательными актами нового государственного деятеля стали декрет о независимости Еглани, декрет о мире, декрет о земле и декрет о водке. Лукаша надо было понять — каждый правитель или объявивший себя таковым создает государства, исходя из собственных представлений о нем. Если бы атаман Лукаш был историком или хотя бы в молодые годы добросовестно изучал этот предмет, общественное устройство Еглани, он бы понял, что идет уже не единожды проторенным путем. Но он этого не знал и полагал, что привносит в общественно-политическую мысль что-то новое.
— А все ты! — хмуро сказал Ойкуменов и передразнил: — Соли там завались! Семь лет о соленой каше мечтал! Будет тебе теперь соль! Слезами собственными насолонишься!
Скрябин промолчал.
В конце концов, дела складывались не так уж и плохо. Библиотеку собирать безопаснее, чем ходить в атаки или добывать провиант на дорогах, ведущих к соседним районам. Немного смущало, что будет делать Ойкуменов у неизвестного Поладьева, но и здесь неопределенность выглядела успокаивающе — назвал же атаман Ойкуменова химиком, значит, и Поладьев занят чем-то подобным, а следовательно, и Ойкуменов рядом с ним будет в тепле и спокойствии.
Еглань выглядела муравейником перед дождем. Мирные жители вели себя степенно и спокойно, из домов выходили, только собираясь в гости или отправляясь в магазин прикупить чего-нибудь необходимого в хозяйстве. Оживление в поселковую жизнь вносили лишь, как и полагается бойцовым муравьям, рекруты повстанческой освободительной армии. В самом начале своей деятельности батька Лукаш, чтобы привить населению культуру пития, повелел в старом птичнике на краю Еглани устроить бар. В качестве птичника строение невозможно было использовать по причине отсутствия кур. Бар, который назвали «Гнедой аргамак», получился замечательный — с цветомузыкой и стойками для посетителей. Правил в нем ди-джей Пашка Неютин, красоты ради взявший себе псевдоним «Паю де Юта», а подавали там все, чем богаты были егланские просторы и, прежде всего, знаменитый егланский самогон. Человек несведущий вздохнет — подумаешь! И будет не прав, ибо егланские умельцы за годы сухого закона любимый напиток довели до немыслимого совершенства.
Все упирается в трудолюбие и фантазию.
Мало выгнать добротный, горящий от спички напиток, надо еще довести его до салонного блеска, убивая сивушные масла, настаивая на травах и коре различных деревьев, добавляя тайные корешки, собранные в определенный период времени, плоды черемухи, рябины красноплодной и рябины черноплодной, мед, ваниль, гвоздику, стручки жгучего перца, и просто храня в специально изготовленном бочонке. Зато умелец будет вознагражден — горящий синеватым пламенем напиток будет приятно радовать глаз и обжигать пищевод после сделанного доброго глотка. Рецепты являлись фамильными секретами, их берегли, ими хвастались, но никогда не выносили на суд общественности. Обнародовать рецепт — это все равно что опубликовать в научно-популярном журнале схему ядерного заряда и спросить: что я сделал не так? Поступить подобным образом может лишь человек, не верящий в мистерии, каббалу и в Бога вообще. Еще так мог поступить язвенник или завязавший алкоголик — мне не нужно, так пусть хоть люди попользуются!
Население свободной Еглани было невероятным смешением наций, сословий и характеров. Основную массу составляли местные казаки, которые с началом смутных событий достали из сундуков оставшуюся от прапрадедов казачью форму и Георгиевские кресты. Те, у кого Георгиевских крестов не было, вырезали их из кровельной жести, по образцу придавая формы и выпуклости. Довершался образ самостоятельно сплетенной нагайкой, в изготовление которой каждый вкладывал всю имеющуюся у него фантазию и мастерство. Можно было встретить на улицах Еглани отвязных субъектов с нахальными чубчиками и синими от обилия татуировок руками. Бродили здесь угрюмые горцы, не расстающиеся с автоматами и белыми бурками, едко пахнущими козлом. Встречались — пусть и в небольшом количестве — странные личности в пенсне и с козлиными бородками. Эти обычно пытались собрать вокруг себя людей и пытались разжечь какой-то мировой пожар. Изредка попадались матросики в неизменных бескозырках на голове, широченных клешах и в полосатых тельняшках. Эти любили обматывать себя лентами от РПГ, которые предпочитали любому другому оружию. По Еглани даже бродили два негра и несколько китайцев. Русский язык они знали плохо, поэтому изъяснялись на жутком русско-английском жаргоне, дополняя отсутствующие в нем слова жестами и ужимками. Откуда они взялись в Еглани, никто не помнил, но общей картины иностранцы не портили и даже добавляли районной столице европейский шик и блеск.
Как водится, в повстанческой армии батьки Лукаша был свой засланный казачок. Комитет губернской безопасности, обеспокоенный активностью казачьего движения, заслал этого шпиона еще на заре становления Еглани. Природная сметка позволила батьке раскрыть нежелательного посланца, и эта же сметка удержала атамана от того, чтобы немедленно поставить шпиона к стенке. Разумно рассудив, что КГБ своих попыток внедриться в его ряды не оставит, батька решил, что известный шпион все же лучше, чем неизвестный. Поэтому засланного казачка он трогать не стал, а поручил ему разработать план стремительного степного наступления на Царицын. Этим внедренный к нему агент и занимался, попутно сообщая о зловещих планах своему руководству посредством голубиной почты. Поскольку наступление на губернскую столицу постоянно откладывалось, опасность батькиной повстанческой армии носила неопределенный будущный характер, а потому пока стратегами губернского генерального штаба всерьез не принималась. Засланный казачок, видя, что к его сообщениям относятся без должного уважения, затосковал, зачастил на склад к Поладьеву, где хранился госфонд. Начав ежедневно принимать маленькую, засланный казачек быстро дошел до стакана, а потом и до бутылки в день; он нашел новый смысл в своем существовании, и ранее многочисленный поток его сообщений превратился в еле заметный ручеек. Даже почтовые голуби быстро обленились и ожирели, они уже, пытаясь пролететь полверсты, по нескольку раз отдыхали на деревьях — без этого их организм уже не поднимался в воздух.
В столице резонно полагали, что активность атамана Лукаша пошла на убыль и численность его воинства сильно сократилась. А коли так, то угрозы он для города уже не представлял и, следовательно, заняться им можно было позже — после наведения основного порядка.
Пополнение библиотеки шло неспешно — вначале Скрябин собрал книги, найденные в школьной и районной библиотеках, потом прошелся с реквизиционными целями по дворам и, наконец, начал с повстанцами выезжать в засады и налеты. Нельзя сказать, что эти мероприятия давали что-нибудь ценное, в основном пополнение библиотеки шло за счет старых макулатурных изданий, детективов и фантастики. Листая фантастические романы, Скрябин вспоминал беседы с Каршоном. В массе своей книги были написаны столь безыскусно, что хотелось попробовать написать нечто подобное и самому.
— Не боись, — сказал атаман. — Придет время, все типографии будут у твоих ног. А пока пиши историю нашей славной повстанческой армии. Про всех пиши.
Ойкуменов работал у Поладьева.
На все вопросы он отвечал загадочным молчанием, но этим только разжигал любопытство товарища. Но, видимо, тайна распирала и его. Мало-помалу он начал делать прозрачные намеки, а однажды, после доброй выпивки, и вовсе признался во всем. Оказалось, что учитель Егланской средней школы Поладьев, преподававший детям химию, попутно решал важнейшую стратегическую задачу — изготовлял химическое оружие из фосфорно-органических удобрений, когда-то в изобилии завезенных в Егланский район. Пока все находилось в стадии опытов, но полученные результаты обнадеживали.
Если ты не молчун и не страдаешь ксенофобией, рано или поздно ты и на новом месте обзаведешься друзьями и знакомыми. Случилось такое и со Скрябиным. В Еглани Александр Александрович свел близкое знакомство с бывшим редактором уже несуществующей районной газеты местным интеллигентом Исаем Исаевичем Боров-Боровским и попом Егланской церкви отцом Михаилом, который помимо богослужений пописывал в свободное время недурственные стишки.
Стихи отца Михаила были странными, в них жил Менестрель и Белка со Стрелкой и дымились сигареты «Лайка». И еще в них жили плывущие по Волге арбузы, пес, копающий недолговечную и обещающую стать могилой нору в овраге, где менты проводили учебные стрельбы, пираты, обожравшиеся коричневых зерен какао, уродливая и одновременно прекрасная Незнакомка, которую все вокруг называли Родиной, и еще в этих стихах пульсировал голубой ручеек, от которого зависела жизнь на земле.
О себе отец Михаил рассказывал неохотно, по редким обмолвкам получалось, что когда-то он учился в Литературном институте, а потом был дворником в сто двадцать третьем квартале тогда еще многоэтажного довоенного Царицына, а потом ушел контрактником воевать с ненцами за полуостров Ямал, а вернувшись, пошел в мэры города Дубовка, но пробыл на посту недолго — ушел к Богу. Вернее, однажды ночью Бог сам пришел к нему, сел на кровать, разбудил отца Михаила, тогда еще бывшего Михаилом Васильевичем Смотровым, и строго заметил, что все это шелуха и метания духа, не надо рваться к власти, а тем более к творчеству — обо всем этом и печальных последствиях написано в книге Библия. Михаил Васильевич проснулся, посмотрел за окно и позвонил референту, чтобы тот нашел и привез ему Библию. Открыв тяжелый черный том, он торопливо полистал его, наткнулся на фразу про суету сует, поднял глаза на дремлющего в клетке попугая и понял, что все действительно уже написано, остались лишь частности, о которых следует говорить рядом с колыбелью или у гроба покойного. И Михаил Васильевич Смотров больше не вышел на работу, а ушел к Богу и стал отцом Михаилом, получив захудалый Егланский приход, где на церкви не было даже купола.
Отец Михаил никогда и ни с кем не спорил, только поглаживал черный переплет книги, изменившей его жизнь, но за него это прекрасно делал Боров-Боровский, для которого спор был естественным состоянием души. Нажившись в редакторах районной газеты, где даже пукнуть в своем кабинете было нельзя без одобрения районных властей, Боров-Боровский отводил душу в кухонных спорах. Ну, это неудивительно, таким образом две трети населения в свое время пар негодования выпускало — в кухонных ожесточенных спорах.
Вот и сейчас, едва только начался разговор, Боров-Боровский замахал руками и принялся возражать, хотя ничего особенного и достойного споров сказано не было.
— Отнять и разделить, — твердо сказал Боров-Боровский. — Но по умному. Почему? Так это вообще просто. Возьмите деревенского алкоголика. Представили себе такого? И как, по-вашему, сможет он эффективно управлять собственностью? Да у него глаза водкой залиты, а мысли заняты единственной мыслью — где на опохмелку достать? Как собственник он неэффективен, как, впрочем, и его жена, мысли которой тоже направлены в единственную сторону — как мужа от выпивки удержать? И таких семей по России тысячи. Напрашивается естественный ход — от управления государством и экономикой их необходимо вежливо, но твердо отстранить. Черт возьми, я лучше кухарке доверю управление государством, если у нее будет высшее образование. Пора понять, что горшки обжигают не бога, их обжигают мастера. Умные люди, знающие свое ремесло и хорошо владеющие им.
А мы впадали в крайности — брали из подвала люмпена и вручали ему бразды у правления уездом, а то и волостью! Ну, к чему это могло привести? К очередному витку разрухи!
— А вот я читал, что в Америке взяли сотню бомжей, обучили их по специальным программам, так из ста человек тринадцать докторов выросло, восемь менеджеров производства, да и остальные мордой в грязь не ударили. Помните, в прежние славные времена еще до Союза взаимозависимых государств, у нас Джо Квай выступал, комик американский? Так ведь из той сотни! — Скрябин провокационно подмигнул собеседнику, и Боров-Боровский немедленно купился.
Он выразительно вздохнул.
— А ты не понимаешь? — сказал он. — Это ведь американские бомжи были. У них тот бомж, который за пособием на старой машине приезжает. И переучивали их американские специалисты. С ними ли нашей Марье Ванне соревноваться? Нет, брат, еще не одна тысяча лет пройдет, пока русский народ демократии научится. А пока его надо осторожненько от власти отодвигать, пока не натворил он чего-нибудь. Русский демократ, особенно из разночинцев или младших научных сотрудников, всегда деспот, которому в нужном объеме не дали власти. А если ему эту власть дать, то из него такой диктатор получится! — Боров-Боровский звонко чмокнул кончики пальцев и хитро прищурился. — Да что далеко ходить, достаточно оглянуться!
Намек был более чем прозрачен, но, по счастью, на него некому было обратить внимание. Однако Скрябин поморщился и подергал себя за мочки ушей. Боров-Боровский виновато развел руками.
Отец Михаил робко улыбнулся, отложил Библию, нагнулся за сейф, в котором хранилась церковная касса и секретные документы из управления губернской епархией, и достал оттуда бутылку кагора, сладкого крепкого вина, когда-то изготовлявшегося в неведомой и далекой стране Молдавия из винограда сорта «кабэрне». Бутылка была пыльная, и от горлышка тянулась оборванная паутина.
— Хватит вам спорить, — сказал он. — Все спорите, спорите… Давно уже причаститься пора.
«Кабэрне»! Ну что «Кабэрне»? Сухим вином голову не обманешь.
Попадая в непривычные для себя условия, всегда чувствуешь определенное жизненное неустройство. Что и говорить, городской житель для постоянного проживания в деревне не приспособлен. К неторопливой и бедной на события сельской жизни трудно привыкнуть. Ойкуменов от Скрябина как-то отдалился, у него свои заботы были, Боров-Боровский был приятным собеседником, но из сельских интеллигентов — широтой взглядов не блистал и все проблемы рассматривал в чисто прикладном значении — применительно к жизни Еглани.
Однажды они засиделись в «Гнедом аргамаке».
Как обычно спорили. В основном шел разговор о том, что будет через несколько лет.
— Земля прокормит, — сказал Боров-Боровский. — Схлынет эта накипь, — он неопределенно повел рукой по сторонам, — и останется мужик. А ему без земли нельзя. Оторви его от корней, пропадет. Для простого мужика ничего не изменится, даже если государства вообще не станет. В этом случае мужик и земля все равно останутся. Собственно, кому какое дело, кто станет качать из недр полезные ископаемые? Какая разница кто это будет — коммунист из Пекина, деловой человек с Уолл-стрит или негритос из Зимбабве. Мужик ведь этих полезных ископаемых все равно не видит. А все эти разговоры о всеобщем благосостоянии, об обществе равных возможностей… Земля! Говном землю удобрил вовремя, зерно посадил как следует, вот и будешь с хлебушком. Свинью откормил — с мясом. А не одну откормил, так и на костюмчик «Адидас» заработал. Все от человека зависит. На земле нищим только лодырь последний может быть. Вот он и начинает мутить воду, орать больше всех, а как до раскулачивания доходит, первым на себя чужие портки надевает. «Поднятую целину» читали? Там это хорошо описано!
— Космополит, — с отвращением сказал Скрябин. — Государство — вот что помогает нации или народу выжить. И чем сильнее государство, тем больше шансов. Империя — это прежде всего сила. А весь мир сильных любит. На слабых никто не обращает внимания.
— Так ведь ты пойми, — замахал руками Боров-Боровский. — У нас на шее триста лет монголы сидели. И что же? Россия от того погибла? Ну данью обкладывали, не без этого. Резали немножечко. Так ведь Русь выстояла, объединилась и татарву послала… Где она, татарва? Где? А уж какая империя была, кого они только данью ни обложили!
— В каганате, — мрачно сказал Скрябин. — О господстве на азиатском континенте мечтает. И, между прочим, государство свое всеми возможными способами старается укрепить. Пока мы по губерниям разбежались. Было уже, все было. Уроки истории нужно внимательно изучать, а не игнорировать их.
— Уроки истории, — передразнил Боров-Боровский. — Весь урок — от земли не отрываться. И пьянствовать в меру. Мы ведь какие — терпим, терпим, а потом вдруг всем народом запьем. Тут время революций и наступает. Дурная голова рукам да ногам покою не дает.
— Бога нельзя забывать, — сказал до того молчавший отец Михаил. А что? И он в «Гнедой аргамак» заглядывал, сан ведь слабостям не преграда. — Заповеди блюсти, слугам господним сносные условия жизни обеспечить, церкви вовремя ремонтировать. Вся наша беда в том, что новая вера в светлое будущее себя изжила, а старая вера в Царствие Небесное прежние высоты себе вернуть не может. А в душе у человека что? В душах у людей пустота. Душевная пустота страшнее язвы моровой. Тело излечить может врач, а вот душу, душу только вера излечит.
— Вам, попам, только к власти пробиться, — отмахнулся Боров-Боровский. — Дай вам власть, тут вы себя и покажете. Так покажете, никому мало не будет.
— В людях страх должен жить, — гнул свое отец Михаил. — Должны все знать, что там, — он ткнул рукой в потолок, — там уже все подсчитано, каждый грех твой взвешен на весах гнева господнего, и однажды за все ответить придется. А церковь… Мы к власти не рвемся, но и отказываться при удачном раскладе не станем. И я смею думать, церковная власть не окажется хуже власти светской.
— Тут-то и хана святой Руси, — кивнул Скрябин.
Отец Михаил благостно улыбнулся ему.
— Ваше государство, — упирая на нужные слова, сказал он, — вы уже просрали. Самодержец с сохранением власти не справился, коммунисты старались, да бразды правления не удержали, а уж демократы за двадцать лет великую Русь вообще до ручки довели. Так дайте церкви порулить, вдруг у нее получится?
— Нет у вас опоры в народных массах, — отрезал Боров-Боровский. — В русском народе веры попам никогда не было. Если даже и веровали, то так, чтобы Бог в сердце жил, а не на аналое распятым лежал.
— Не тебе Бога трогать, — встопорщился редкой бородой отец Михаил. — У нас есть все необходимое для власти: скрижали духовные, умение говорить с людьми и нести им благие вести, терпение, которого у вас никогда не хватало, а главное — вера, что однажды все объяснится.
— А за нарушение заповедей вы, конечно, людей пугать карами небесными будете! — съязвил собеседник.
Отец Михаил тихо улыбнулся в бороду.
— Ну почему же? Карой небесной можно грозить, когда власти реальной не имеешь. А когда власть в твоих руках, можно ее и употребить…
Они опять яростно заспорили, но Скрябин их не слушал. Он смотрел, как медленно надирается за угловым столиком одинокий усатый и кривоногий казак в защитной гимнастерке, на которой болтались три настоящих Георгия — за взятие Воронежа, за оборону Балаковской АЭС и за сидение на Тереке. Одна пустая бутылка уже блестела у хромовых сапог казака, из второй он наливал в стакан, крестил его нетвердой рукой и опрокидывал в рот, обрамленный подковой черных густых усов. Процедуру эту он проделывал с поразительным отточенным однообразием, но от выпитого не пьянел, а только наливался кровью и, задрав левую бровь, с вызовом оглядывал зал, словно выискивал человека, способного бросить ему вызов.
— Душа народа… — взмахивал рукавом рясы отец Михаил.
— Да бросьте вы! — с нотками превосходства обрывал его Боров-Боровский и горделиво вздымал подбородок. — Какая душа? Где вы увидели народную душу?
Скрябин их не понимал. Неглупые, начитанные люди, а спорят о чем? Так обычно и бывают: интеллигенты спорят до вздувшихся вен на высоких лбах, разная погань разворовывает под шумок государство, государство не может, его обитатели не хотят, а потом все удивляются, что и страны не стало, и жрать нечего, и идеалов не остается. Если человека с детства учили, что весь мир насилья мы разрушим, то с какой радости он мир этого насилья возлюбит? Никогда он его не возлюбит, и ненавидеть станет тех, кто его к этому призывать станет. И его дети тоже будут исповедовать отцовские идеалы. Разве что внуки уже будут воспринимать новую веру как что-то непонятное, но в чем-то заманчивое. В свое время Скрябин очень не понимал тех людей, которые всем своим существованием, всем положением в обществе были обязаны прежнему режиму, более того, без режима их просто не было — они получили от него все: образование, сытую жизнь, власть, а заполучив это, стали рьяно разрушать то, на чем режим зиждился. Впрочем, себя они, конечно, при этом не обидели. Радея об общественных интересах, они свои никогда не забывали. И честно говоря, по мнению Скрябина, случившийся в то время обмен был крайне неравноценен: забрали все и взамен отдали политические свободы. Только через некоторое время выяснилось, что кошелек умеет регулировать степень свобод еще жестче, чем идеи, а практичные и прагматичные поборники демократии ни в чем не уступят прежним идеалистам, и если их интересам станет что-то угрожать, будьте уверены, прагматики зальют все кровью еще почище, чем предшественники. И ничто не могло спасти Россию: ни сладкие речи политиков, ни религиозные проповеди — ведь разрез пришелся по живому — по собственности, сделав одних богатыми, а других нищими. И все равно, можно было многое исправить, многое построить заново, только ведь раздрай, который начался тогда, не закончился примирением и братанием, к которому призывали наиболее прекраснодушные и глупые из новых собственников. Что значил один день примирения и согласия в году, когда их требовалось триста шестьдесят пять?
Поэтому куда приятнее, чем спорить о глупостях, было смотреть на медленно напивающегося казака, тем более что пить казачок умел. На столе его появилась третья бутылка самогона, настоянного на чабреце, и казак, поймав взгляд Скрябина, благодушно махнул рукой: подгребай, товарищ, и на тебя хватит.
Скрябин подумал, кивнул казаку и поднялся.
— Ты куда? — спросил отец Михаил.
— В народ, — сказал Скрябин. — А вы уж тут давайте без меня — до самых корней и всех нетленных духовных ценностей.
Человеческая жизнь — это сцепление невероятных случайностей. Сцепление случайностей начинается с рождения и сопровождает человека всю жизнь. Каждый может привести примеры из собственной жизни, но мы собрались не для того, чтобы каждый вспоминал, что с ним случалось в жизни. Жизнь в Еглани была спокойна и сытна, даже соли здесь всем хватало, но уж больно эта жизнь была однообразна и оттого тосклива. В глубине души каждый человек надеется прожить жизнь без особых потрясений, и вместе с тем в той же душе каждый человек надеется, что вот однажды в его жизни произойдет нечто, и это нечто изменит его жизнь к лучшему.
Но ведь так очень редко бывает.
У Скрябина в счастливые времена начала века был знакомый, который в лотерею «Бинго» миллион долларов выиграл. Счастливый случай? Как не так! На третий день к нему грабители и пришли. Но по счастливой случайности этот знакомый выигрыш еще получить не успел. Грабители с досады забрали из квартиры все мало-мальски ценное и удалились. Вроде бы повезло, место для новой мебели и техники освободили. А вот не угадали. Грабители с досады даже книги прихватили, а в корешке «Опытов» задумчивого Мишеля Монтеня и лежал счастливый билет. Прямо хоть вешайся с отчаяния! Но тут грабителей милиция повязала. Счастливый случай! — скажете вы. Может быть, может быть. Только пока все вещи в милиции вещественными доказательствами числились, кто-то из ментов к культуре приобщиться решил, взял именно Монтеня и зачитал, разумеется. Можете представить себе отчаяние человека, который получил все вещи, за исключением книги, в которой лежал выигрышный билет? Никогда вы себе этого не представите, если сами в подобной ситуации не окажетесь. И вот знакомый Скрябина в тоскливой задумчивости идет по улице и видит старушку, которая книгами торгует. Покупает он у нее томик Монтеня, приходит домой и по пометкам понимает, что это именно его томик и есть. Старушка, что книгами торговала, тещей того самого любознательного милиционера оказалась. Лезет наш герой под корешок… Думаете, билета там не оказалось? А вот и не угадали, билет именно там и был, и по этому билету знакомый Скрябина получил огромаднейший выигрыш. И никто его больше не ограбил, за исключением Америки. У них как раз какой-то дефолт случился и доллар стал стоить не более пяти сэвэгешних копеек. Пятьдесят бутылок водки на те деньги можно было купить. Правда, человек не один пострадал, многие тогда разорились, говорят, с небоскребов Уолл-стрита предприимчивые американцы с отчаяния пачками сигали. Но неудачнику-то от этого не легче!
Вот что значат в человеческой жизни случайности, в том числе и счастливые.
На очередную боевую операцию Егланской повстанческой армии Скрябин отправлялся без особой опаски. Привык он уже, что никто им особенного сопротивления не оказывает. А тут налет обещал кое-что дать для формирования достойной библиотеки. В селе Солодовка граничащего с Егланью Пироговского района проживал настоящий библиофил. В смутные времена такие люди, способные пожертвовать несколькими фунтами муки или постного масла ради ненужной книжонки в сто страниц, — большая редкость. Таких людей надо сразу надежно изолировать от общества. Разведка доносила, что в доме этого библиофила стены горницы превращены в незатейливо исполненные библиотечные полки. Книг было много, очень много — тысячи, уверял посланец, — и все разные, даже запретный Шолохов есть и «Очерки по генетике» какого-то Мандельштама, чуть ли не Осипа, а под разные энциклопедии и словари целая отдельная полка отведена.
— Зуб даю! — клялся разведчик и в доказательство целовал нательный крест. — Цельная полка энциклопудий, даже Дальний словарь есть и Ефроне Пакгаузом.
Вот на эти словари и энциклопедии Скрябин и купился.
В село ворвались сразу с четырех сторон, сразу, как полагается, несколько домов подпалили, чтобы паника поднялась, постреляли немного в воздух, благо регулярных войск поблизости не наблюдалось, а потом к Скрябину привели напуганного местного жителя, чтобы тот показал дом книгочея.
Библиофил, однако, с имуществом легко расставаться не собирался. Быстро выяснилось, что деньги и продовольствие он не только на книги тратил, — в арсенале библиофила оказался ручной пулемет, лимонки и напалмовый огнемет устарелой, но все еще действующей конструкции. Расстреляв патроны, библиофил заперся в хате, угрожая сжечь себя вместе с книгами, если егланское отродье не освободит немедленно баз. Настроен он был решительно, поэтому Скрябину пришлось открыть переговоры.
Осажденный библиофил, который назвался Денисом Борисовичем Завгородним, орал из дымящейся хаты, что не для того он тридцать лет тятину библиотеку сохранял, не для того ее из Царицына увозил, чтобы отдать ее первому встречному да поперечному. Он сипло обещал за нее порвать пасть любым желающим, а еще глаз натянуть на неудобное для чтения книг место. Скрябин увещевал его добром, уговаривал сдаться без библиотечных потерь, особо напирая на то, что при благоприятном исходе дела назначит библиофила пожизненно сторожем при создаваемой библиотеке.
Переговоры затянулись. Бойцы повстанческой армии уже успели солидно пограбить село, взять в местном сельпо и в коммерческих киосках богатую добычу, поэтому упрямство библиофила их начало раздражать. Командовавший набегом Иван Белов для ускорения переговоров предложил поджечь дом, но Скрябин отругал его за глупые предложения.
— Дениска, — сказал он печально. — А я ведь твоего папашу хорошо знал. Он ведь у тебя краснооктябрьский?
— Ну! — задиристо и сипло подтвердили из дома.
— Я его по базару помню, — сказал Скрябин. — Умный он у тебя был. А ты не в отца!
— Не трогай отца, — нервно отозвался библиофил. — Папаня был фэн! Номер один он был, понял?
— Понял, понял, — успокоил его Скрябин. — Ты вот пойми, сожгут тебя сейчас вместе с книгами. Кому от этого польза будет? А в этих книгах столько знаний, печально будет, если они мимо людей пройдут.
— Ага, — саркастически отозвались из избы. — Очень эти знания нужны егланскому народу!
— Дурашка, — ласково сказал Скрябин. — Не о Еглани речь! О вечности думать надо! Как там, в Древней Греции, говорилось? Люди смертны, искусство — вечно. Ты уйдешь, я уйду, атамана шальной пулей сразят, а книги будут на полках стоять и ждать своего ценителя. Рано или поздно, но ведь настанет другое время, придут люди, которым все это будет нужно. А что мы им оставим? Гулькин хрен мы им оставим, потомкам нашим!
В доме молчали.
— Вот, скажем, арабы и римляне Александрийскую библиотеку сожгли, — продолжал развивать успех Скрябин. — И кому от этого хорошо стало? Арабы в отсталый народ превратились, терроризмом весь мир запугали, а римляне вообще в итальянцев выродились. Разве это хорошо, Денис?
— Чего уж хорошего, — уныло согласился засевший в избе библиофил.
— Вот и я говорю, о потомках нужно думать, коли мы на себе уже крест поставили. Они ведь не простят, потомки-то! Ты, Денис, прикинь, что они о нас писать в учебниках истории станут!
— Да уж, напишут! — согласились из избы. — Жаль, что я учебники не составляю. Я бы точно написал!
— Ну вот, — радостно крикнул Скрябин. — Все понимаешь, только почему-то отказываешься. Это в тебе мелкособственнические интересы бушуют.
— Ладно, — после некоторого молчания сказал Завгородний. — Банкуй, твоя взяла! Только по уговору — я при библиотеке!
Не знал тогда Скрябин, что этим согласием вытягивает себе счастливый билетик. Впрочем, что мы знаем о случайностях? Если верить философам, случайность — есть проявление и дополнение необходимости. А проще говоря, случайность — эта такая вещь, которая компенсирует человеческие удачи и неудачи, не давая тем самым погрузиться в черную меланхолию или, напротив, чтобы не прослыть жизнерадостным идиотом.
— Пристрелить бы его, гада! — помечтал Белов, сдвигая фуражку на затылок. Фуражка была, конечно, милицейской, только окрашена вручную в казачьи цвета. — Сколько времени отнял, паразит. Мы бы уже к Коньшино подъезжали!
— И думать не моги! — строго сказал Скрябин.
Книг в избе и в самом деле оказалось много. Но энциклопедических изданий среди них почти не оказалось, все больше фантастика, причем зачастую на английском языке. Многие книги украшали дарственные надписи.
«Раритеты!» — подумал Скрябин.
Он уже ничему не удивлялся. А все почему? Да к этому времени Скрябин уже сам фантастику писал.
Ну, не совсем фантастику. Утопический роман.
С чего начинаются утопии? С восстановления истинных понятий о мире и обществе. А это всегда делает один-единственный человек, который не подозревает по невежеству своему, что истины устарели и вышли из моды. Потому и прием использует — фантастику. А что такое фантастика? Допущение в жизнь чего-то невозможного, ну хотя бы места, где жить хорошо, и где, к сожалению, нас никогда нет и, наверное, не будет.
Как месяц начнется, так он и пройдет.
Октябрь у Юрия Алексеевича начался неудачно — прямо в первых числах у него угнали машину, верную «Волгу», которую он предпочитал иномаркам. Не из-за патриотизма, а скорее, по привычке — эта машина сменила его памятную «двадцать первую», полученную от правительства в начале шестидесятых. Ту, у которой олень был на капоте, и которая верой и правдой послужила ему пятнадцать лет.
Милицейское начальство, заполонившее двор, с которого была угнана машина, подходило к нему с сочувственными словами, каждый норовил пожать руку.
— Найдете? — спросил Юрий Алексеевич.
Начальник уголовного розыска съежился, неловко пожал плечами и выразительно вздохнул. Смотрел он куда-то в сторону, и только по этому можно было понять — стараться, конечно, будут, но тут уж как повезет. Оперативное счастье похоже на футбольный мяч — круглое и в руки не дается, поэтому большинство его предпочитает шпынять ногами в расчете на то, что однажды им повезет.
К удивлению Юрия Алексеевича, на третий день машина стояла у подъезда.
Начальник уголовного розыска был усталым и вместе с тем торжественным, как член ЦК, только вот ключей от машины не вручил — угонщики их куда-то выбросили.
— Спасибо, — искренне сказал Юрий Алексеевич и пожал начальнику уголовного розыска влажную от волнения руку. — Не знаю, как вас и благодарить.
— Юрий Алексеевич, — сказал тот. — Это… Не хочу быть навязчивым, но тут ведь такой случай… Фотографию с автографом на память. А?
Фотографию он приготовил заранее, и ручку тоже. Облизывая губы, смотрел, как Юрий Алексеевич пробует ручку на листочке бумаги.
— Как вас зовут? — спросил Юрий Алексеевич.
— Юра, — почти по-детски представился начальник уголовного розыска. — Юрий Георгиевич Крылов.
Юрий Алексеевич склонился над фотографией. Расписываться было привычно, но сейчас, глядя на уставшего и счастливого парня, ему захотелось написать на фотографии что-то необычное, нестандартное, чтобы это фото действительно осталось памятью и дало возможность гордиться собой. У парня была нелегкая работа, это он понимал хорошо.
— Тяжело было машину найти, тезка? — спросил генерал.
— Побегали малость, — откровенно признался милиционер. — Но когда жулики узнали, у кого они машину угнали! Они вам хотели новенький «мерс» подогнать, но я через человечка им передал, что вы не возьмете.
— Правильно, — генерал решительно расписался под надписью и протянул фотографию собеседнику.
— Спасибо! — начальник уголовного розыска бережно спрятал фотографию в кожаную папку. Ему очень хотелось прочитать надпись, но он стеснялся и потому даже порозовел от напряжения и неловкости. — Спасибо, Юрий Алексеевич! — И искоса глянул на генеральский мундир, небрежно висящий на спинке стула, приставленного к столу, на котором белел корпусом компьютер.
— Это тебе спасибо, тезка, — сказал Юрий Алексеевич, — не ожидал, честно говоря, думал — уплыла машина с концами.
Вроде все было сказано, но что-то мешало им расстаться сразу.
— Скажите. Юра, — неожиданно для себя спросил Юрий Алексеевич, — а вам нравится такая жизнь. Ну, такая, как сейчас сложилась?
— Не нравится, — хмуро сказал начальник уголовного розыска. — Только что могу сделать? Приходится привыкать.
— Выпить хочешь? — переходя на «ты», спросил Юрий Алексеевич.
— Я на работе, — отказался оперативник. — Спасибо вам, Юрий Алексеевич, за все большое спасибо!
На правах хозяина Юрий Алексеевич проводил его до двери. Потом вернулся в комнату и долго в растерянности стоял у окна. Действительно, что тут поделаешь, приходится привыкать.
А все-таки неплохой парнишка. Из таких вот стеснительных трудяг вырастают настоящие люди. Как всегда, при виде хороших поступков других людей на душе у генерала стало легче.
На работу он вернулся на возвращенной машине. Все в салоне было прежним, но машина раздражала генерала — все теперь казалось чужим, наверное, такое чувство испытывает мужчина, оказавшись вновь в постели с предавшей его женщиной — все знакомо и уже другое. Не его.
Радиоприемник он не включал — не хотелось слушать хамоватых диджеев, свободно матерящихся в эфире, а тем более современные дебильные песни, от которых генерал ничего кроме раздражения не испытывал. Он вновь вспомнил стеснительного парня из уголовного розыска и ощутил благодарность к этим ребятам, которые, в сущности, работают за гроши, но делают полезное и нужное дело.
Мимо проплывали рекламные щиты с пляшущими бабочками и тремя буквами «М», сухопарый мужчина, изображенный на плакате, обещал всех осчастливить в самом ближайшем будущем, и Юрий Алексеевич с брезгливым раздражением подумал, что ничего в мире не меняется — при любой смене власти наверху оказывается человеческая накипь, то, что никогда и ни при каких условиях не тонет. И как бы мир ни менялся, люди никогда не увидят счастья, ведь для тех, кто наверху, они быдло, чернозем, призванный для того, чтобы на нем произрастал цвет человечества, который при ближайшем рассмотрении оказывается всего лишь пустоцветом, от которого никогда не будет плодов. И к этому тоже предстояло привыкнуть. Ко всему, чего ты не в силах изменить, надо привыкать.
Из размышлений Юрия Алексеевича вырвала черная БМВ, настырно и нагло подрезавшая его «Волгу». БМВ нагло и издевательски посигналила и, стремительно набирая скорость, ушла вперед. Генерал никак не мог привыкнуть к хамам на дороге. Раньше такое было исключением, теперь становилось правилом, к которому приходилось привыкать.
На правом сиденье замурлыкал сотовый телефон.
— Здравствуй, Юрий Алексеевич, — сказал Бабкин. — Хотел узнать, ты сегодня будешь на совещании?
— Серьезные вопросы?
— Да нет, — с легкой досадой в голосе сказал академик. — Откуда сегодня им взяться? Будем утверждать программу орбитальных полетов на следующий год. Пятьдесят пять процентов запусков совместно с американцами, тридцать с европейскими странами, а уж остальное чисто наше, в рамках оборонной инициативы.
— Рано что-то в этом году, — сказал генерал.
— Американцы торопят, — вздохнул Бабкин. — Хотят увязать программу с расписанием своих «шаттлов». Были бы у нас «Бураны», так нет их — один остался, и тот в парке вместо аттракциона стоит. Так тебя ждать?
— Эти вопросы и без меня решат, — сказал Юрий Алексеевич. — От моего мнения ничего не зависит, верно?
— Верно, — мрачно сказал Бабкин. По его тону чувствовалось, что академик с удовольствием добавил бы к сказанному что-нибудь смачное и ненормативное, но сдержался.
Атаман Лукаш удачам своих бойцов радовался сдержанно.
Командовавшему вылазкой Ивану Белову он лично повесил на грудь большой Георгиевский крест, на котором был изображен сам атаман, пронзающий копьем гидру контрреволюции. Остальных участников похода атаман наградил ценными подарками. Скрябина он одобрительно хлопнул по плечу.
— Растешь, брат, растешь! Не зря я тебя в Тингуте приметил!
Выслушав просьбу Скрябина, недовольно поморщился.
— Зря, зря ты его столько верст вез! По глазам вижу, не наш это человек. Этот без сожалений после боя с батьки сапоги снимет, если ему такая возможность представится!
Но спорить не стал, и национальная библиотека Еглани обзавелась персональным сторожем. К этому времени она уже занимала добрую часть бывшего Дома культуры, который пустовал за отсутствием кинофильмов для массового показа, а музыкальные инструменты, что когда-то приобретались для культурного отдыха жителей Еглани, атаман давно реквизировал для нужд своей армии, организовав при штабе духовой оркестр. Нашлась работа и Денису Борисовичу — ставить на каждой книге оттиск двуглавого коршуна, держащего в одной лапе щуку, а в другой суслика, присваивать книге инвентарный номер и навечно заносить его в создаваемый каталог Егланской национальной библиотеки.
— Жалованье положил! — ворчал Завгородний. — Смех это, а не жалованье! За такие деньги и учителя в городе работать не станут!
— Государственный подход, — сказал Скрябин. — Сам понимаешь, всем достойную зарплату платить, так никакой казны не хватит. Но ты не волнуйся, все это не надолго.
— Это почему? — удивился Завгородний.
— А потому, — Скрябин безнадежно махнул рукой. — Атаман в одиночку ничего особого сделать не сможет, а объединяться с другими не желает. Западло ему. А в такой ситуации всегда найдутся более умные, которые возьмутся за руки и батьке Лукашу голову отвернут.
— С кем объединяться-то? С татарвой из каганата? Вам трехсотлетнего ига мало? Или с московитянами прикажете брататься, что страну на распыл пустили?
— Вот, — кивнул Скрябин. — И ты туда же!
Батька Лукаш иногда заглядывал в библиотеку. Ну нравилось ему подержать в руке томики Марка Аврелия или Монтеня, полистать один из томов Большой советской энциклопедии, а еще поговорить со своим начитанным библиотекарем. Среди сподвижников хороших собеседников не было, сподвижники куда более сноровисто с гранатометом или «Калашниковым» управлялись, а вот языками чесать не горазды были.
— Ты без оробелости, — говорил батька Скрябину. — Ну атаман, ну глава Егланского государства, так ведь поговорить пришел, без камня, понимаешь, за пазухой. Вот и говори со мной по-простому, без экивоков там разных греческих.
— А не понравится? — Скрябин кисло усмехнулся. — Любой диктатор простоты требует, вон, говорят, Цезарь себе в свое время специального раба завел, чтобы тот ему по утрам в ухо орал: «Вставай, Цезарь! Ты вовсе не великий!» И что же? Однажды с похмелья был, тут же своего раба кинжалом и заколол. Не за дерзость, а чтобы не орал утром в ухо больному человеку.
— С деспотами так, — вздохнул батька. — С ними ухо востро держать надо. Но я же не деспот, я же, понимаешь, среди вас вроде просвещенного монарха. Науки, понимаешь, поощряю, библиотеку вот завел.
— Надолго ли, — не удержался Скрябин. — Ты ведь, Григорий Степанович, не считаешь, что твоя Егланская вотчина на манер Римской империи тысячелетия существовать будет? Как сильная власть в губернии объявится, так и конец твоей вольнице. Разве не так?
— Так, так, — согласился атаман, бережно и ласково поглаживая обложку книги Сервантеса. — Истину гуторишь, так оно все и будет. Но когда оно все случится? Когда еще та твердая власть в губернию придет? А жизнь человеческая коротка, в ней главное — дыханием насладиться, пожить в достатке и при власти. А потом… — Он бросил томик на стол. — Царицын далеко, да и степные просторы бескрайни. Коли здесь ущучат, всегда в другом месте отыграться можно. Ты думаешь, я не задумываюсь, когда и чем кончу? Думал я об этом и не раз. А чего гадать? У атамана вольницы конец завсегда один — либо свои придушат, либо власть под петлю подведет. Все от обстоятельств зависит. Только, понимаешь, у разбойника и бандита своя слава. Вот ты эти книжки видел, — он махнул рукой в сторону шкафа, где на полках стояли серии «Воровской закон» и «Обожженные зоной» начала века. — Дерьмо ведь, пробы ставить негде. А народ в свое время читал. И с удовольствием читал. И будет читать. Потому что у нашего народа один герой — разбойник. Ну нравится народу, когда кто-то над властью изгаляется и в грош ее не ставит. Ты вот про Махно слышал? Умнейший человек был. В другое время, выбери он иной путь, в любимцах бы у власти ходил, пузо, понимаешь, орденами увешал, да что пузо — в маршалах ходил бы! Но невозможно это было — другую роль он себе отвел, и изменить ее оказалось не в силах Нестора Ивановича! А ведь понимал он, прекрасно понимал, что его Гуляйполе не вечно и как только кончится вольница в стране и ему пендык полный придет.
Ты вот думаешь, что я и в самом деле придурок. Только глаз не отводи, вижу, что именно так ты и думаешь. А батька, понимаешь, не дурак, хотя указы издает дурацкие, в империи играет в районах сельского района.
Скрябин не удержался от короткого смешка, и атаман погрозил ему пальцем.
— Ты не очень увлекайся. Я тебе все это от скуки гуторю, а не для того, чтобы ты над моими мыслями подсмеивался. Тут вся беда в том, что любая фигура навроде меня в истории фигура насквозь мифологическая. По жизни человек совсем не такой, каким он притворяться вынужден. А вот напялил волчью шкуру — рычи, на луну вой, по буеракам скитайся. Стенька бабу сроду топить не хотел, напяленная шкура заставила. И Пугачеву хорошего царя в изгнании пришлось играть не от хорошей жизни. Народ таким хочет видеть своего героя, вот и приходится изгаляться. Другому народ за собой не повести. А если народ за собой не поведешь, быть тебе учителем в школе или, скажем, ментом до Второго пришествия. Это не я придумал, это еще Виссарион подметил, когда ему надоело по улицам у грузин документы проверять. Понял он все, прикинул и затеялся пророчить да христово слово толковать. И надо же — мент, а получилось! Чего глаза таращишь? Про Виссариона не слышал? Ментяра это бывший, а как надоело ему дубинкой чужие ребра считать, так он уволился и к религии обратился. Собрал последователей и поехал с ними в Сибирь город Солнца строить. Это они, дураки, думали, что город для себя стоят, но только Виссарион понимал, что все строительство под него затеяно. Но я к чему? А к тому, что этот самый Виссарион на деле был совсем не такой, как его представляли вокруг. Для других он мудрым казался, справедливым, умным, хотя если в нутро его заглянуть, сука последняя этот самый Виссарион был, о себе думал.
Понимаешь, власть тогда на дончаке скачет, когда наверху миф сидит. А когда там люди обыкновенные собираются, им верить перестают. Как вождю поверить, если он хуже любого, кого рядом ни поставь. Людям это не нравится, вот они и мифологизируют личность, начинают ей качества несуществующие приписывать. Это они для себя стараются, западло ведь, если тобой правит тот, кто ничем не выделяется, а в чем-то и похуже тебя будет. Так оно все бывает. А тот, кто поумнее, тот не ждет, когда его на щит поднимать станут да разные несуразности приписывать. Он сам себя так ведет, чтобы нестандартно выглядеть. Одних в миф палкой загоняют, а другой там вроде как бы живет. Вот у такого в руке всегда уздечка удачи.
Атаман вздохнул, посмотрел на своего библиотекаря.
— У тебя выпить есть?
Выпить у Скрябина конечно же нашлось.
Атаман посмотрел бутылку на свет, хмыкнул:
— Грабите госзапас, стервецы!
— И чем все это кончится? — не удержался Скрябин и задержал дыхание.
Атаман понюхал козырек фуражки. Сейчас он совсем не походил на властного и уверенного в себе хозяина района, который не сомневается в принятых решениях и уверенно ведет народ в светлое будущее.
— Жизнь покажет, — сказал батька Лукаш. — Рано или поздно в отступ идти придется. А там уж — как Бог даст! Но пока еще поживем. А библиотеку собирай, собирай, рано или поздно она кому-то да пригодится. Не нам, так детям нашим, а не им — значит, внукам сгодится.
И тут батька Лукаш показал, что он все-таки является настоящим сельским интеллигентом, пусть даже немного косноязычен и неровен в речах.
— Еще Борхес говаривал, — сказал атаман, — что вся наша Вселенная — не более как бесконечная библиотека. И тут главное понять, в каком ты томе и что за книга для тебя придумана — авантюрный роман, бытовая мелодрама или твое место в жизнеописаниях замечательных людей.
— Вы-то про себя все поняли, — не удержался Скрябин.
— Вот-вот, — согласился батька Лукаш. — А когда? Был один случай на моем уроке. Стоит один дуболом у доски, штаны мелом пачкает. Посмотрел я на него и почувствовал, что не хочется мне сеять разумное, доброе, вечное, а хочется мне взять его за ухо и повести из класса, чтоб никогда он больше не возвращался. А как ты сам понимаешь, стремление наказать и повести — это уже желания не для учителя, это уже больше для вождя.
В хату вошел Ойкуменов, посмотрел на сидящих, узнал атамана и подобрался весь.
— Хлеб-соль, — сказал он.
— А, физик, — узнал и атаман. — Как там у вас? Есть успехи на научной ниве? Идет культивация сделанных открытий?
— Воюем помаленьку, — туманно отозвался Ойкуменов и обратился к Скрябину: — А я к тебе, дружище, по делу. В твоей библиотеке двухтомника «Органическая химия» нет?
На стадионе «Локомотив» шел чемпионат страны по легкой атлетике.
Юрий Алексеевич и сам не понимал, зачем он сюда приехал. Настроение было таким — вдруг захотелось отвлечься от мыслей и немного успокоить нервы, а стадион как раз оказался под боком. День был холодным. Дул ветер. В небе собирались тучи — дожди в это время года были обычным явлением, но пока участникам соревнований везло — даже не моросило.
Людей на трибунах было мало, спорт тоже потихоньку становился частным делом, в котором более талантливые могли заработать больше, чем те, кто талантом был наделен меньше. Генерал с раздражением вспомнил собрание, на котором молодежь из отряда космонавтов потребовала увеличить оплату полетов в космос, довести ее до американских нормативов. Он вспомнил первый отряд космонавтов, когда все были готовы лететь на смерть, и никто не думал о деньгах — любой бы полетел бесплатно, каждый бился за свой полет, как мог, и отчисление из отдельного отряда первых космонавтов было настоящей трагедией, ломавшей человеческие судьбы. Генерал сидел на трибуне, подставляя лицо холодному ветру, и вспоминал товарищей по отряду. Тогда их было двадцать. Пятеро слетали в космос один раз. Двое — трижды. Восемь в космос так и не полетели. Но даже не полетев в космос, они значили для космонавтики многое — они чего-то стоили, раз их отобрали в отряд. Он вспоминал Ваню Аникеева, Пашу Беляева, Валеру Быковского, Толю Карташова, Гришу Нелюбова, Марса Рафикова, всех, кто летал и кто так и не полетел к звездам. Каждый из них был готов в любое время занять место в кабине космического корабля. Не ради славы, ведь она преходяща, вот уже и космические полеты стали обыденностью, космонавты исчисляются десятками, и кто из людей может назвать их по именам? Не ради денег — деньги в те времена значили мало, это сейчас они стали мерилом успеха и это сейчас из-за денег сражаются до последнего вздоха, а тогда деньги не значили ничего. Ну, почти ничего. А рвались они в космос по одной-единственной причине — перед человечеством, как это не выспренно звучит, открывались двери в новый мир, к людям обращала свое лицо Вселенная. Уже тогда каждый из них считал, что орбитальные полеты — дело ближайшего будущего, они целились на Луну, они прикидывали свои шансы на полет к Марсу, не сомневаясь, что эти полеты состоятся при их жизни.
Иногда их настигала смерть — неожиданная, глупая, какой она, собственно, всегда и бывает. Валя Бондаренко погиб на земле. Это случилась незадолго до старта «Востока». Валя был самым молодым в отряде — ему исполнилось двадцать четыре года. В тот день заканчивалось его десятисуточное пребывание в сурдокамере. Давление в камере было пониженным, и это компенсировалось избыточным содержанием кислорода. Валя закончил медицинские пробы, снял клейкие датчики и протер места их крепления ваткой, смочив ее в спирте. Ватку он, не глядя, бросил, она упала на спираль включенной электроплитки, и пламя, съедая избыточный кислород, мгновенно охватило пространство камеры. На Валентине загорелся тренировочный костюм, он пытался сбить пламя, по молодости рассчитывая справиться самостоятельно, и не подал сигнал дежурному. Когда Валю вытащили, он еще был жив и только говорил: «Я сам виноват! Я сам!», даже в этой обстановке беспокоясь о товарищах, которых могли наказать за его оплошность. Он жил еще восемь часов и погиб от ожогового шока.
Ребята в отряде звали его Звоночком. Он был отличным товарищем. Никогда не обижался на розыгрыши и подначки. Однажды он забрался по водосточной трубе на пятый этаж к стоящему на подоконнике ребенку. И погиб так глупо… Собственно, любая смерть, которая приходит без времени, глупа и несправедлива. Смерть должна приходить, когда человек устал от жизни, когда за спиной долгие десятилетия, когда тебя окружают внуки и внучки, а не тогда, когда ты молод, здоров и полон решимости познать и изменить окружающий тебя мир.
Какие молодые и дерзкие они тогда были!
В марте шестидесятого они жили в маленьком двухэтажном домике спортивной базы ЦСКА. Домик располагался на территории Центрального аэродрома имени Фрунзе. На правах старожилов — ведь они приехали первыми — всех встречали Павел Попович и его Марина. Сколько было шуток! Сколько было розыгрышей! Как они отчаянно рубились в футбол на маленьком поле, совсем не думая о травмах и не задумываясь, что вскоре многим из них предстоит ощутить тяжелое и неудобное бремя славы!
Генерал, не задумываясь, отдал бы десяток лет оставшейся ему жизни, чтобы вновь оказаться в тесной комнатке импровизированного общежития и ощутить поддержку друзей.
— Лидеры закончили забег на короткую дистанцию, — объявил диктор по стадиону. — С результатом одиннадцать и две десятых секунды новым чемпионом России стал спортсмен из Магнитогорска Алексей Михайлов.
Генерал встал и, горбясь, пошел на выход.
Тоскливо было на душе. Тоскливо и погано, словно он сам совершил что-то непростительно низкое и подлое. Машина ждала у входа.
Водитель был служащим срочной службы. Он гордился тем, что возит генерала. Первое время он порывался выскочить и открыть дверь, но Юрий Алексеевич ему запретил это делать. Не привык он к холуйству и не хотел к нему привыкать.
Пустота поселилась в генеральской душе. И с этим ничего нельзя было поделать, к этому, как сказал мальчик из уголовного розыска, тоже надо было привыкать.
Однажды лидеры заканчивают забег. И переходят в разряд бывших лидеров. И к этому тоже следовало постепенно привыкать. Не мальчик — шутка ли, шестьдесят с хвостиком ему было уже. Время, когда нормальные люди садятся и неторопливо подводят итоги.
Человек ко всему привыкает.
Рано или поздно он осваивается в любой обстановке. Постепенно Скрябин на новом месте обживался. Он уже начал вести деликатные беседы у забора с вдовой соседкой Ангелиной. Было ей около тридцати лет, была она грудастой, плотной, как всякая истинная егланская казачка, а говорила низким грудным голосом с хрипотцой, которая волновала Скрябина безмерно. Что и говорить, казачке внимание городского жителя льстило, видно было по ее задорному виду, что и иные виды ухаживания со стороны Скрябина она приняла бы с не меньшей благосклонностью, и даже разочарованной казалась оттого, что слишком уж деликатно он себя вел, не в пример местному мужскому населению. В Еглани нравы были простые, здесь любимой женщине вместо букета роз зачастую дарили поросенка с парой тонн комбикорма для его прокорма, поэтому журавлиное поведение Скрябина Ангелине казалось слишком изысканным, в то время как, по мнению самой Ангелины, воздыхатель ее давно уже должен был перемахнуть через забор, сжать жесткими ладонями жаждущие любви круглые перси и с нежной хрипотцой спросить:
— А что, любушка, пуховые перины в твоем доме давно не взбивали?
Бывший муж Ангелины не в пример решительнее был, и за то частенько и крепенько его бивали чужие мужья. Может, за всю решительность да влюбчивость и смерть принял — пальнули ему в спину в одном из сражений третьей гражданской под Новочеркасском. Ангелина и от Скрябина ждала решительности и отваги, только напрасно — не перемахивал Скрябин через забор. И к персям, подлец, не тянулся.
Вместо этого он вел с казачкой светские разговоры.
Вот и сегодня он вышел из хаты, где книги хранились, трусцой по двору пробежался, заметил стоящую у забора Ангелину, подкатил с приятной улыбкой: мол, как почивали, дражайшая Ангелина Ивановна? Комар ночью не кусал?
И ведь не скажешь ему прямо, что плохо почивала, больше бессонницей маялась, комара злокусучего да нахального понапрасну ждала.
— Да где ж их, комаров-то взять? — с прямым намеком вздохнула Ангелина. — После смерти моего Коленьки им и не сезон. Видать, по другим огородам летают! Вам-то спокойно ли спалось?
Проклятому городскому ухажеру спалось нормально. И дел у него, как всегда, было выше крыши. Проводив Скрябина взглядом, вдова вздохнула и преисполнилась внутренней решимости. В конце концов, и круторогие бараны на ярмарку не рвутся, их туда на веревочке ведут.
Скрябин между тем за работой и об удовольствиях не забывал.
Карточки на книги заводить да формуляры открывать — дело нехитрое, но утомительное. Посидишь за столом, глотая бумажную пыль и вдыхая свинцовые запахи типографских красок, и хочется отвлечься, хочется отдохнуть от трудов праведных. А где это лучше всего сделать?
В Еглани было единственное место, где человек мог отвлечься от одуряющей действительности, — бар «Гнедой аргамак». Скрябин и Денис Завгородний сидели в баре. И непросто сидели, штаны протирая, а с толком, как все другие посетители. Время от времени в бар входили славные бойцы повстанческой армии. Иные покидали его быстро, по-походному опрокинув стаканчик егланского самогона, который, как говорили, по крепости не уступал легендарной мексиканской текиле. Другие, напротив — задерживались и через некоторое время покидали бар в сопровождении товарищей, старавшихся расстегнуть сидельцу пуговицы гимнастерки, рассупонить ремень или каким-нибудь иным народным методом доставить известное облегчение. Боев за правое дело пока не предвиделось, и народ отдыхал как умел.
— А вы, Сан Саныч, и в самом деле отца моего знали? — спросил новоявленный библиотечный сторож.
— В самом деле, — кивнул головой Скрябин. — Он, правда, уже в возрасте был, но — кипяток! В старости молодость свою вспоминать начал.
— Его многие знали, — Завгородний умело разлил самогон по стаканам. — И в Японии его знали, и в Израиле, и в Америке… Даже в Москве!
— Он был такой! — Скрябин совсем уж собрался пуститься в воспоминание, но тут снаружи послышался звонкий хлопок, словно далекий великан ударил в ладоши, и в бар ворвался казачок в расхристанной гимнастерке, в галифе и резиновых галошах на босу ногу.
— Сидите! — вскричал он. — А там склады горят!
Слова эти заставили всех присутствующих высыпать наружу.
На северной околице Еглани и в самом деле что-то горело. А может, и не горело, по крайней мере, языков пламени видно не было, просто стоял белый густой дым, настолько густой и плотный, что его не мог рассеять легкий ветерок, гуляющий по крышам поселка.
— Это не склады с госзапасом, — вглядевшись, определил Скрябин. — Рядом, но не они!
Порыв ветра принес легкий сладковатый запах гниющих фруктов.
От него кружилась голова.
Скрябин все понял сразу, не зря он столько лет в различных азиатских переделках бывал.
— Фосген, — тревожно сказал он. — Вот подлюги, они ведь таким манером полгородка удушат!
Дым расползался, и стало понятно, что источником его являются бывшие механические мастерские, где располагались лаборатория и будущий химический арсенал повстанческой армии. Егланцы бежали тушить пожар. Люди ведь как полагают? Если дым, значит, обязательно горит где-то.
— Вертать их надо, — сказал Скрябин. — Это же не дым, это газ такой. Потравятся к чертовой матери!
Легко быть пророком, когда сталкиваешься с очевидным. Дым унесло в сторону Дона, и спасатели насчитали двадцать шесть покойников. Двадцать шесть человек, по которым рыдать родным.
Погиб и Поладьев, чей удачный опыт произвел такое опустошение в егланских рядах.
— Наука без жертв не бывает, — сказал на кладбище у свежевырытой братской могилы батька Лукаш. — Эй, композиторы! Гряньте «Вы жертвою пали»!
Химический взрыв на околице привел в состояние паники население Еглани и разбудил засланного казачка. Несколько дней тот пугал шестом голубей над своей голубятней, сгоняя с них лишний вес.
В воскресный дней сизари взяли курс на губернский город Царицын.
В донесении было указано, что Егланская повстанческая освободительная армия обзавелась химическим оружием. Понятное дело, что атаману Лукашу и его егланской империи это с рук сойти никак не могло. Метрополия никогда не простит колонии попытки стать сильнее нее.
Вернувшийся с похорон Скрябин долго не мог заснуть. Он даже на печальную тризну не пошел. Пить не хотелось. Нехорошие мысли, печальные раздумья не давали спать Александру Александровичу. По всему чувствовалось, что наступает затишье перед грозой. А в грозу что всего важнее? Всего важнее в грозу под молнию случайную не угодить.
Александру Александровичу не спалось. Он встал, попил родниковой воды, посидел немного за столом, при свете «летучей мыши» читая случайно взятую книгу.
«Категории времени в цыганском языке. Для цыганского языка характерны только четыре категории времени: настоящее, будущее несовершенное, прошедшее совершенное, прошедшее несовершенное»…
— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Скрябин, с большим вниманием продолжая чтение.
«Действия физических лиц либо предметов в настоящее время — это действие, совершающееся в момент рассказа, действие, законченное в будущем. Подобная категория образуется путем соединения окончаний и личных местоимений. Другой способ выразить настоящее время — прибавить личные окончания глагола к условному наклонению. Будущее несовершенного вида служит для объяснения незаконченного состояния, которое завершается через определенный промежуток времени; минута, час, год, несколько десятков лет. Оно, как правило, употребляется с настоящими глаголами.
Прошедшее совершенное время — таких в наличии два: совершенное и законченное с глаголом 2–3-го лица множественного числа, с причастием множественного числа.
Прошедшее несовершенное время — действие или действия, состоявшееся или состоявшиеся в прошлом один или несколько раз, но оставшееся незаконченным. Образуется с помощью присоединения личного окончания глагола прошедшего времени».
Привычный прием удался — потянуло в сон.
— Надо же, что делает оседлость с людьми, — удивился Скрябин и зевнул.
Заснул он быстро. Ему снились кочующие табором цыгане. Маленькие цыганчата бежали за Скрябином по степи и кричали: «Будущее несовершенного вида служит для объяснения незаконченного состояния. Таков, ромала, цыганский язык! У будущего всегда незаконченное состояние. Бабки давай! Сыпь лавэ!»
Скрябин от них бы конечно же убежал, но тут на него навалился кто-то жаркий, подмял под себя. Запахло лавандой и полынью, и еще чем-то томительно щемящим, чему нет даже названия в богатом русском языке, а уж тем более не могло найтись в цыганском.
Александр Александрович дернулся, пытаясь освободиться, и не смог.
— Лежи! — нежно, но сурою приказали откуда-то с небес, и он подчинился.
Жаркие полные губы впились в его пересохший рот.
— Не ждал? — приподнимаясь на руках и утыкаясь тугой грудью в его небритую щеку, спросила Ангелина.
Надоело ей ждать милостей от природы, сама женщина решила взять от природы все, чем та ее обделила. И надо сказать, делала она это вполне успешно. Скрябин и в самом деле чувствовал себя в эту ночь частью несчастной и беззащитной природы.
Юрий Алексеевич не любил осень. Она напоминала ему о потерях.
После гибели Сергеева, с которым он не полетел по какой-то незначительной причине, которой уже и не помнил, Гагарин долго переживал. Ему казалось, что вместе они бы нашли выход из той ситуации, в которую Сергеев попал. Но жизнь не знает сослагательного наклонения. Мог бы, но не полетел. Этого было достаточно. Он долго не мог забыть недоумевающие глаза жены Сергеева, ему казалось, что она смотрит на него с укоризной — вот ты жив, а Димы нет! Он с трудом перенес процедуру похорон, на которых говорил правильные и совсем необязательные слова. Было много цветов и венков. Они занимали все пространство около могилы, которую сноровисто забрасывали молодые и хмурые солдатики. Потом сухо протрещали холостые выстрелы, и подполковник Сергеев стал легендой. Он стал еще одним печальным воспоминанием в жизни Гагарина, оставив маленький и незаметный рубчик на сердце. Спустя неделю на очередном медосмотре старик Вальшонок молча погрозил ему пальцем. Значение этого жеста трудно было не понять — отныне Гагарин был прикован к земле. Инфарктники не летают. А он к тому же еще оставался гордостью космонавтики — первым человеком, совершившим облет Земли. Рисковать собой ему никто бы не позволил, черт бы их всех побрал — и политиков, и начальство, и врачей!
Довольно быстро Гагарин поднялся по служебной лестнице. Впрочем, иначе и быть не могло. В день, когда указом ему было присвоено звание генерал-лейтенанта, он уехал в отпуск. Все было плохо. Лунную программу сворачивали, и это означало, что в ближайшие десятилетия пилотируемого полета к Луне не будет.
— Политики, мать их! — зло сказал Герман Титов. — Юра, им на космос наплевать, им бы первыми быть, и не важно когда и не важно где. Кончился космос!
Потому умер Королев. Все случилось неожиданно, хотя можно было предвидеть. Королев боролся за лунную программу, не понимая, что она обречена — правители хотели быть первыми, лететь к Луне вторыми — значило выбрасывать деньги на ветер, пусть даже звездный.
После смерти Сергея Павловича Гагарин почувствовал себя плохо.
Друзья настоят на обследовании.
— А ведь у вас инфаркт, батенька, — сняв очки и тщательно протирая линзы, сказал врач из поликлиники Звездного городка. — Не бережете вы себя, Юрий Алексеевич, а надо бы уже внимательнее относиться к своему организму. Не мальчик! Вы ведь гордость страны. Если хотите — ее фирменный знак.
В тот вечер, сидя в больничной палате, Юрий Алексеевич долго вглядывался в зеркало. Из-за стекла на него смотрел обрюзгший, уставший от жизни мужчина с властными складками у губ и тоскливым взглядом. Куда делась задорная улыбка, когда-то прославившая его на весь мир? Теперь он понимал, что старость живет в душе человека всегда. Просто, когда он поддается усталости, она выбирается наружу и начинает хозяйничать, меняя человека в соответствии со своими представлениями о жизни. Он себе не нравился.
Встретиться с Брежневым не удавалось, скорее всего, генеральный секретарь уклонялся от встреч по единственной причине — ему космос был не нужен. Брежнев стремительно старел, он жил на лекарствах, разговаривал, громко прицокивая вставной челюстью, и иной раз не совсем понимал, что говорит. Иногда дело доходило до конфузов, как, например, в Баку, где престарелый правитель никак не мог выговорить название республики, а потом, вдруг окончательно забывшись, назвал бакинцев дорогими одесситами. Серьезный разговор с ним уже не мог состояться. «Брось, — сказал космонавту академик Бабкин, занявший место Королева. — Разве ты, Юрий Алексеевич, не чувствуешь, — страна летит в тартарары? А ты о космосе. Нужен он им, как собаке пятая нога!»
Бабкин был прав. Очень скоро оказалось, что кончился не только космос.
К власти пришли говоруны, и через несколько лет не стало великой страны, от которой он полетел в космос. Юрий Алексеевич хранил дома гермошлем от скафандра, на котором было выведено красными ровными буковками название этой страны. Иногда он брал гермошлем в руки, и тогда ему становилось тоскливо и грустно. Осень была на душе у генерал-лейтенанта Гагарина. Глубокая осень.
Космонавтика трещала по швам. Конструкторское бюро, которым когда-то руководил Королев, распалось на два самостоятельных предприятия, распад республик привел к тому, что разработки над новыми видами космических аппаратов практически прекратились. Особенно над «Бураном» — Институт сплавов, разрабатывавший тепловое покрытие корабля оставался в Киеве, а Украина стала суверенным государством, политические задачи которого не совпадали с российскими.
Юрий Алексеевич тяжело пережил затопление станции «Мир», он воспринял это решение как конец российской космонавтики. Да так оно по сути дела и было — лунная программа была свернута после высадки на Луну американцев, Королева уже не было, он умер в шестьдесят шестом и за «лунный вариант», оказалось, некому драться, авторитет других этого не позволял. Программы по созданию многоразового корабля, оказались свернутыми из-за отсутствия источников финансирования, космические аппараты к другим планетам не запускали по тем же причинам. Гагарин чувствовал себя генералом без армии.
Нет, орбитальные полеты еще продолжались, но в планах было совсем иное. Государству не хватало денег. Всем им предстояло стать космическими извозчиками, доставляющими на международную станцию груз и исследователей из западных стран. То, что русских пилотов еще назначали командирами кораблей, ничего не значит, в глазах всего мира они ничем не отличались от водителей автомашин, на которых ездило начальство. Можно было назначить рядового Геннатулина, который возил самого Гагарина, командиром автомашины, разве это назначение что-нибудь меняло?
Иногда Гагарин думал, хорошо, что Сергей Павлович не дожил до этих позорных дней. Хорошо, что он ушел если не в самом расцвете эпохи, но и не на закате. Гагарин хорошо знал тяжелый характер генерального конструктора, тот бы не смог пережить происходящего. Когда рушится твое собственное детище, которому посвятил всю свою жизнь, трудно удержаться от безрассудных поступков.
Сам Юрий Алексеевич едва сдерживался.
В девяносто первом году он узнал об объявлении чрезвычайного положения в стране. Появилась надежда. Но она быстро угасла при виде дрожащих рук Янаева и его дергающегося лица. «Такие люди на революции не способны», — подумал генерал-лейтенант и оказался прав, все закончилось в несколько августовских дней. На танк взгромоздился пьяный шут и, энергично взмахивая кулаками, провозгласил независимость. От кого? Генерал-лейтенанту показалось, что Ельцин провозгласил независимость от будущего. Так оно и случилось.
В девяносто третьем, будучи депутатом Верховного Совета, он сидел в расстреливаемой из танков Думе. К нему в кабинет пробилось несколько бойцов из «Альфы».
— Юрий Алексеевич, — сказал один из них. — Нас направил президент Ельцин. Мы вас выведем. Здесь опасно.
Не опаснее, чем сидеть в тесной кабинке первого космического корабля! Гагарин коротко послал их по известному адресу. Ребята оказались хорошие. Они остались с ним в кабинете, спокойно пили коньяки под треск выстрелов, расспрашивали Юрия Алексеевича о тренировках космонавтов, не находя их особенно трудными. Ребята были крепкими. Наверное, каждый из них мог выдержать и большие нагрузки. Когда металлическая болванка, вылетевшая из пушки танка, стоявшего по ту сторону Москвы-реки, разворотила стену в соседнем помещении, один из «альфовцев», расплескивая коньяк из стакана, который держал в руке, повалил его на пол, закрывая своим телом.
— Юрий Алексеевич! — почти взмолился он, жарко дыша своему кумиру в ухо. — Нельзя! Нельзя! Вы же символ страны! Вы — первый в мире…
Символ чего? Страны, которая стремительно уходила в прошлое? Они сидели и бережно отряхивали друг друга от облетевшей с потолка штукатурки. Гагарин опомнился. Риск был ненужным. Думу теперь не могли спасти ни баркашовцы, ни толпа, возвращающаяся из Останкино и напоровшаяся на милицейские кордоны. По Белому дому прицельно били неизвестно какой стороне принадлежащие снайперы, по всем коридорам летали уже ненужные бумаги, бывшие когда-то постановлениями, указами и внутренними распоряжениями тех, кто уже толпился внизу, готовясь сдаться в плен торжествующему победу Коржакову. Руцкой выставлял вперед автомат и кричал, что он из него не стрелял. Все было так гнусно, что Гагарину захотелось пустить пулю в лоб, но пистолета за поясом уже не было, шустрый спецназовец просек его мысли и ухитрился пистолет незаметно вытащить. «Генералы в плен не сдаются», — тоскливо думал Гагарин, открыто идя по ступенькам и мечтая, чтобы его подстрелил снайпер. По крайней мере, позор кончился бы быстрее. Но люди только молча расступались перед ним, рванувшийся было вперед Коржаков, вгляделся в его лицо, узнал и сделал отмашку мордоворотам из МВД, а затем улыбнулся приветливо. Только улыбка получилась скалящаяся, непереносимая. Вынужденная улыбка, как аварийная посадка после неудачного испытания. В ней была опасливая настороженность победителя, еще прикидывающего, чем эта победа закончится — торжеством им непредвиденными неприятностями.
Гагарин прошел по площади, с которой еще не убрали трупы, и в растерянности остановился, не зная, что ему делать дальше. Он заставлял себя смотреть на убитых людей. Смотреть так, чтобы никогда не забыть, а тем более не простить.
— Я отвезу, Юрий Алексеевич, — сказал шустрый «альфовец», робко трогая его за рукав. — Сейчас будет машина.
Спустя несколько минут они уже ехали по Москве. Наверное, кто-то дал милиции указание — машину не тормозили.
— Тебя как зовут? — спросил Гагарин водителя.
— Андрей, — сказал тот, внимательно глядя на дорогу.
— Вот что, Андрей, — сказал Гагарин. — Надо взять водки!
А потом наступили дни, заполненные пустотой и водкой. Арестовать его никто не посмел — это означало унизить страну окончательно. Среди демократов дураков не оказалось. В Центре управления полетами тоже делать было нечего. Надувать щеки и напускать на себя важность он так и не научился. Получалось, что на воле ему нечего было делать, а тюрьма его не принимала. Гагарин пил от бессилия, прекрасно понимая, что это не выход и вечно продолжаться не может. Жена Валентина держалась отстраненно, открыто не протестовала, но при каждом удобном случае прятала бутылки. Для Юрия Алексеевича одно время это даже стало увлекательной игрой — найти бутылку, спрятанную женой.
В одно прекрасное утро он проснулся и понял, что с выпивкой пора заканчивать. В этот день он надел спортивный костюм, кроссовки и выбежал на стадион, наматывая круг за кругом и старательно изгоняя из себя запах спиртного.
Утром он отправился на работу.
С октябрьских событий минуло почти полмесяца — срок недостаточный, чтобы угробить страну, но вполне реально привести ее на грань гибели. Гагарин был плохим политиком. Он был хорошим военным летчиком, поэтому прекрасно понимал, что если военные летчики перестают летать, то крест надо ставить не только на космонавтике, крест надо ставить на стране. Если в ней остаюсь всего шестнадцать межконтинентальных ракетоносцев, страна не может защитить себя, что бы там ни говорили ее лидеры. Лидеры! На смену жестким мужикам, сумевшим в силу своего характера досидеть в своих креслах до маразматического возраста, пришли комедианты и фигляры, которые сменяли друг друга с торопливостью марионеток в кукольном театре, где за ширмой играет всего один актер.
Войска — пока еще советские! — покидали Европу. Шаг был правильный, его давно надо было сделать, но все заключаюсь в том, что шаг этот сделали не тогда, когда требовалось, и совсем не те люди, которым этот шаг можно было доверить — от непродуманной гибкости политиков страдала в первую очередь армия, она уходила из Европы не освободителем, она уходила надоевшим всем оккупантом. Более того — русские уходили из Европы, предавая союзников и друзей, а их было немало — Гагарин это знал по многочисленным поездкам за рубеж.
В ЦУПЕ обстановка казалась деловой, но царило еле скрываемое уныние. Совсем как после гибели Владимира Комарова, когда делать ничего не хотелось, но специалисты центра превозмогали себя — от их работы зависело скоординированное движение спутников и безаварийный полет международной космической станции «Альфа».
До обеда Гагарин сидел в кабинете, просматривая последние распоряжения, указания и приказы, которые вышли в его отсутствие. Бумаг было много — куда больше, чем случившихся в то же время полетов. Гагарин давно обратил внимание на коварное свойство канцелярских бумаг множиться и плодиться, с каждым годом их становилось все больше, и была странная закономерность — чем меньше делалось практических дел, тем больше становилось бумаг, словно они прикрывали вынужденное безделье его ведомства.
— Двадцатого старт «Союза» из Байконура, — доложил полковник Бабаков. — Летит наш Макаров с грузом на МКС. Он останется на станции, а на Землю вернется Ковальчук. Программа полета рассчитана на четыре дня.
— Хорошо, — безразлично сказал Гагарин.
Байконур оставался космодромом, но находился под юрисдикцией Казахстана. То, что строила вся страна, в один прекрасный день оказалось принадлежащим не России, которая на это имела полное право, а государству, которое и возникло-то лишь благодаря существованию Советского Союза. И с этим тоже надо было мириться. К этому тоже следовало привыкать. Привыкать не хотелось. Где-то там, в казахских степях, находилась стартовая площадка, с которой он взлетал и которая позже получила название «гагаринской», хотя по праву ее следовало называть не гагаринским, а королевским стартом — никто не вложил больше сил и усилий в строительства стартовой площадки, нежели Сергей Павлович. Отсюда по его задумке должен был стартовать первый «лунник» с человеком на борту, отсюда были произведены многочисленные запуски носителей, выводивших на траекторию к Луне автоматические станции. Отсюда уходили к далеким планетам хитроумные межпланетные станции. Ворота в звездный мир. На бетонных площадках, опаленных пламенем дюз, лежала тяжелая слава недавнего звездного прошлого.
«Лидер закончил дистанцию». Кажется, так объявил диктор на стадионе «Локомотива»? «Лидер закончил дистанцию»…
Ассоциации, связанные с объявлением спортивного диктора на стадионе, были неприятными.
К этому тоже надо было привыкнуть.
Но оставим ошеломленного Александра Александровича Скрябина, который конечно же оказался совершенно неподготовленным перед стремительной любовной фронтальной атакой истосковавшейся по ласкам вдовы, и вернемся к трагическим егланским событиям.
Тут надо заметить одну нехитрую истину.
Тот, кто имеет оружие массового поражения, хорошо понимает последствия его применения, а потому и не хочет, чтобы таким оружием обзавелись другие. В масштабах мировых это причина не является главной, в мировом масштабе на передний план обычно вылезают иные причины — амбиции государственных лидеров, обиды на неправильный прием или заинтересованность кого-то в природных ископаемых страны, которую начинают обвинять в терроризме. В любом случае внешняя агрессия неизбежна, а прикрываться всегда станут словами о необходимости привнесения подлинной демократии в народные массы обвиненной во всех грехах страны, дарования ей истинных свобод и духовных ценностей, вторжение будет оправдываться борьбой за нераспространение оружия массового поражения, предупреждение геноцида в отношении части населения — поводов много, объявление их всегда зависит от фантазии нападающей стороны.
Представьте себе, что вы с соседом разных политических взглядов, а тем более, не дай Бог, вероисповедования. Никакие ваши беседы не помогают соседу встать на истинный путь, он продолжает прозябать в иноверии и инакомыслии. И вот вы берете молоток и отправляетесь свои духовные ценности буквально вбивать в его голову. А что делать, если человек по-хорошему не понимает? Как вы думаете, через какое время вас повяжет милиция? Но то, что недопустимо в отношениях между отдельными гражданами, возможно между мировыми державами.
В случае с Царицынской республикой дело, конечно, обстояло несколько иначе. Во-первых, Егланский район являлся частью территории ставшей независимой Царицынской губернии, во-вторых, атаман Лукаш всем уже надоел, а в-третьих, и это главное — фосгеновое облако ушло за Дон в соседний район и самым наглядным образом свидетельствовало об обретении Егланью пресловутого химического оружия. При таких обстоятельствах не напасть на нее было бы величайшей глупостью и даже преступлением по отношению к населению губернии.
Егланскую республику ожидал бесславный конец.
Одно дело нападать на поезда и соседние села, совсем другое сопротивляться регулярной армии, пусть и губернского масштаба. Батька Лукаш эту разницу познал на собственной шкуре. Конечно, можно было бы посопротивляться, пострелять немного, но зачем? Финал-то бесславный очевиден. Егланская повстанческая армия боя не приняла, она уходила в степь с развернутым знаменем и под пение трубы. Над походной колонной разочарованно кружили коршуны.
— Ничего! — сказал батька Лукаш и погрозил кулаком в сторону оставленной сельской столицы, где был брошен госзапас, национальная библиотека и прочие государственные начинания атамана. — Мы еще вернемся!
У народных вожаков и государственных лидеров могут быть самые непомерные амбиции, на то они и выразители народных чаяний, но Скрябин из всего происходящего уяснил одно — пора армию батьки покидать. Не то чтобы он крысой бежал с тонущего корабля, ведь если по совести, его на этот корабль насильно посадили.
И то сказать, жизнь человека — это путешествие. И надо сказать, это печальное путешествие — все мы знаем, куда в конце концов придем. Но — путешествуем! Дороги не всегда зависят от нас. Чаще всего они являются следствием окружающих нас случайностей.
С атаманом Лукашем им было не по пути. Скрябин и Ойкуменов потоптались среди пеших, конных и тех, кто за рулем, а когда удобный момент выдался, они от основной массы отделились и так отстраненно двинулись в самостоятельный путь.
— Сука этот Поладьев! — ругался Ойкуменов. — Говорил ему, не добавляй азотной кислоты! Самородок крестьянский!
Александр Александрович молчал.
В жизни Скрябина было не так много минут, заполненных женскими ласками и теплом, поэтому удивительно ли, что все происходящее удручало его и настраивало на меланхолический лад. Прощание с Ангелиной было коротким и суматошным.
— Миленький ты мой! — стонала вдова, обнимая мужчину. — Да куда ж ты пойдешь? Оставайся, лапушка, я тебя так сховаю, никто никогда не найдет! Что ж без мужика в доме?
Скрябину и самому не хотелось уходить. Но и жизнь в подполье ему не улыбалась. Помнил Александр Александрович старые истории о дезертирах, по тридцать лет просидевших в хлеву или подполе!
Правда, и будущее не особенно радовало. Одно утешало — оно было в пути.
Степное небо медленно засеивали неяркие звезды. Нарождающийся месяц бодливо целился в землю острыми шкодливыми рожками, и где-то там, в светлой извилистой полосе Млечного Пути беспорядочно и стихийно, как бурьян в балках, возможно, жили инопланетяне, ничего не знающие о жителях Земли, но в силу прикосновения к межзвездным случайностям повторяющие земной путь.
Днем в летней степи знойно и душно, над серой горчащей полынью и озерками волнующегося седого ковыля, желтоватыми неровными жилами дорог стоит марево, в котором тает путник и окружающая действительность, ночью — под звездным небом — степь выстывает быстро, и ранним утром на травах лежит роса, а глина дорог, ожидающая утренних воробьев, темнеет и кажется вязкой.
Они шли по степи уже третий час.
Скрябин закашлялся.
— Что-то я себя неважно чувствую, — сказал он.
— Похоже, не дойдешь, — согласился Ойкуменов. — И сидеть здесь с тобой никакого резона нет. Судьба, брат!
— Разведи костер, — попросил Скрябин.
— Спички беречь надо, — возразил Ойкуменов.
Лицо у него было задумчивое, словно он прислушивался к звучащему в нем самом голосу.
— Я замерз! — сказал Скрябин.
— Это, брат, ничего, — голос Ойкуменова стал торопливым, словно он принял какое-то решение, не слишком приятное для товарища. — Это не ты мерзнешь, это душа из тебя выдирается. Умираешь ты, брат!
Скрябин выругался.
— Это ты зря, — все так же невнятно сказал Ойкуменов. — Зря Бога гневишь. Сам понимаешь, против судьбы не попрешь. Если тебе суждено, то это, как татары в Крыму говорят, — кысмет, судьба, значит.
Он встал, закидывая сумку на плечо.
— Ты куда? — встревожился Скрябин.
— Пора мне, — Ойкуменов посмотрел на багровое унылое солнце у горизонта. — Надо до ночи найти какой-то ночлег.
— А я? Как же я? — Скрябин попытался привстать, но измученное тело его не послушалось. — Как же я?
Ойкуменов с жалостью посмотрел на него.
— Не ходок ты, — сказал он. — Куда ты пойдешь? Отходил, брат. Ты ложись, ложись поудобнее, лежа помирать легче.
— Сволочь ты, — сказал Скрябин и заплакал от бессильной злобы и досады на самого себя, что не может он встать и разобраться с подло бросавшим его попутчиком.
— Это ты зря, — без особого раздражения сказал Ойкуменов. — У каждого своя звезда, твоя… — Он ткнул пятерней в направлении садящегося солнца. — Твоя почти закатилась. Так что, брат, прости и не держи меня — путь-то еще неблизкий.
— А как же я? — снова спросил Скрябин, еще не веря, что его так нагло и бессовестно бросают.
— Степь отпоет, — Ойкуменов прощально поднял руку и пошел прочь. Он уходил, не оборачиваясь, как уходит человек, полностью уверенный в своей правоте. Кажется, он даже что-то насвистывал, а быть может, это свистел степной горячий ветер юркой змейкой несущийся над пряной полынью и кладбищенски седым ковылем. Скрябин с бессильной яростью и страхом следил, как он удаляется. Фигурка Ойкуменова становилась все меньше и меньше и наконец превратилась в маленькую черную точку, быстро слившуюся с землей. Скрябин лег на спину.
В темнеющем небе зажигались первые звезды, робкими россыпями они, подобно сыпи, высветились в ровных и спокойных небесах. Далекие и равнодушные человеческому горю, они смотрели на землю все так же, как и миллионы лет назад. Наверное, они видели нашествие Батыя и половецкие пляски в степях, горящие немецкие танки, яростные рубки конников, толпы беженцев, стремящихся в хлебный город Астрахань, а теперь они со сдержанным любопытством смотрели, как умирает одна из разумных точек мироздания, предательски брошенная в степи. «И слава Богу! — успокоил себя Скрябин. — Мучения мои кончатся!»
Умирать, однако, не хотелось.
Борясь с холодом, Скрябин сделал несколько гимнастических упражнений и зашагал по дороге — пусть неспешно, но все лучше, чем на одном месте сидеть.
Сначала сзади показался прерывистый свет, потом послышался звук мотора, потом кто-то посигналил, сгоняя путника с дороги, и, наконец, хлопнула открытая дверца кабины.
— Куда намылился, Сан Саныч? — сказали сзади, и Скрябин позволил себе обернуться.
У темнеющей в сумерках машины виднелся человеческий силуэт.
— Денис, ты? — спросил Скрябин, вглядываясь в водителя.
— Я, я, — совсем по-немецки отозвался водитель. — Кто же еще? Вы драпать стали, а мне пришлось полдня машину книгами грузить. Упрел, пока все погрузил.
— И куда ты теперь? — спросил Скрябин, уже угадывая ответ.
— Куда же еще, в город, конечно, — сказал Завгородний.
— Подбросишь маленько?
— А ты, Сан Саныч, куда собрался?
— В город, — вздохнул Скрябин.
В кабине пахло махрой и бензином. Мотор гудел ровно и не очень сильно. Клонило в сон.
— Я бы на твоем месте в город не очень рвался, — сказал Завгородний.
— Это почему? — лениво спросил Скрябин.
— А потому, — Завгородний хмыкнул. — В военные преступники тебя, Сан Саныч, записали. Меня в Еглани из губернского комитета мужик допрашивал. Ориентировку на тебя показывал. Тебя же к руководству Егланской повстанческой армии причислили. И геноцид в отношении населения соседних районов паяют. Будто ты в селе Голодовка Пироговского района местного жителя вместе с имуществом в хате живьем сжег.
— Ты же знаешь, то брехня это! — с жаром вскричал Скрябин.
— Я-то знаю, — согласился Завгородний. — А они? Еще говорят, что ты специально из Царицына сбежал, чтобы в сельской глуши производство оружия массового поражения наладить, — безжалостно продолжал водитель.
— Ну врут же, врут! — застонал Скрябин. — Я же за солью, сам знаешь!
— С твоих, Сан Саныч, слов, — осторожно заметил Завгородний.
— И оружие не я, — горячо оправдывался Скрябин. Сна ни в одном глазу не осталось. Какой уж тут сон! — Нашли химика! Отравой Ойкуменов с местными занимался, они, суки, всю окраину потравили!
— А еще говорят, что раньше ты в наемниках был. Вроде помогал мусульманам Бухарскую республику организовывать. Над мирным населением садистски издевался. Что молчишь, Сан Саныч? Был грех?
Грех был.
Только не думал тогда Скрябин, что его в наемники запишут. Он ведь не сам по себе воевать пошел, военкомат его в войска СВГ направил. А вышло так, то служить ему пришлось в Средней Азии. В то время там много россиян служило — кто границу охранял от внешних врагов, кто боролся с внутренними врагами восточных сатрапий, а Скрябину в составе ограниченного контингента миротворческих сил пришлось Бухарскую республику устанавливать. Тамошние вожди демократию не жаловали, поэтому к ограниченному контингенту относились со страхом и ненавистью. Пленным уши отрезали, сухим рисом кормили, а потом воду давали. Не знаете зачем? Так это просто — человек есть хочет, он с голодухи и сухой рис пригоршнями глотать станет. А потом ему воду дают. Рис воду впитывает, разбухает, ну, а дальше вам самим все понятно должно быть. С разорванными кишками не живут. Особенно зверствовал Кудлай-хан, из рода бывших вторых секретарей партии «Наш дом — Азия». Понятное дело, человек за положение в обществе держался: он ведь мак в горах растил, имел во владениях огромные хлопковые поля, конюшню с арабскими скакунами, гараж с иномарками и гарем на пятьдесят жен и столько же наложниц. Кто с этим добровольно расстанется? Кудлай-хан особой жестокостью отличался, он каждому русскому из ограниченного контингента живот вспарывал и к сердцу книгу «Сказки» Александра Сергеевича Пушкина вкладывал. Ташкентского издательства «Еш гвардия» за одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год. Загородный дом у Кудлай-хана был в горах, они взяли его после двухдневного штурма. Сам Кудлай-хан был убит, и некому стало отдавать приказ о ликвидации гарема, в полном составе он попал в руки ограниченного контингента, со всеми женами и наложницами. Представитель новообразованной Бухарской республики так и сказал — три дня, в соответствии с древними воинскими традициями. М-да, что и говорить, почти все тогда надписи на гареме оставили.
Он даже не представлял, как это можно поставить ему в вину, как можно превратить государственную службу в наемничество, а тем более простой классический минет, к тому же выполненным по обоюдному согласию и с большим энтузиазмом, в садистское издевательство над мирным населением. Впрочем, от нынешних властей можно было ожидать всякого.
Но ехать ему больше некуда было. Только в Царицын.
Где прячут лист? В лесу, там таких листьев завались. А человеку где легче спрятаться? В городе, среди других людей. Вот, блин, нашли военного преступника!
Его знобило.
— Тингута! — сказал Завгородний.
Вот так и бродим мы все по кольцу. Замыкаем первый круг и начинаем другой. И так всю жизнь, пока она не кончится.
— У тебя курить есть? — поинтересовался Скрябин.
— Так вы же не курите, Сан Саныч! — удивился водитель.
— С книгами-то что станешь делать?
Завгородний подумал.
— А пусть полежат, — сказал он. — Это вы правильно тогда сказали, народу знания нужны. Не, правильно я тогда вас послушал, библиотека моя теперь раз в пять больше стала. Да это не главное. Я все про вас думал. Вы мне, Сан Саныч, вот что скажите, там, в Азии, такой же бардак был?
Первые дни молодой Бухарской республики бардак и в самом деле наблюдался. Вроде бы все в Аллаха верят, все коврики с собой таскают, в одно время к Мекке поворачиваются, чтобы намаз справить. И вместе с тем местное население в братьях друг друга не держало. Замечено уже не однажды, революции чаще всего начинаются с резни. Причем сначала режут инакомыслящих, а потом — с еще большей энергией — единомышленников. Так было во времена Французской коммуны, в революцию семнадцатого года в России, при приходе к власти полпотовцев в многострадальной Камбодже. Да что там говорить, в послевоенном Китае в результате культурной революции сорок миллионов человек как корова языком слизнула! А в Бухаре все усугублялось тем, что феодальные отношения там ни на минуту не прекращались, даже в забытые уже времена развитого социализма. Это ведь только говорилось, что первый секретарь горкома, на самом деле это был бай, да что там бай, эмир ходил по земле, и поданные целовали полы его пиджака, на котором сверкала звезда Героя Социалистического Труда. После победы первой перестройки все это значительно усугубилось, к начальнику-демократу уже надо было вползать на коленях, а отползать — обязательно задом и кланяясь. Поэтому ни о каком единении начальства и рядовых трудящихся и речи быть не могло. Резали они друг друга азартно, находчиво и коварно, по всем канонам своей азиатской жизни. Откровенно говоря, господа, любая революция существует для того, чтобы обеспечить потребности революционного народа. Одному нужен завод, другому — возможность безнаказанно насиловать школьниц, третьему всегда пострелять хотелось. Раньше-то законы этого не позволяли. А революция в первую очередь — это освобождение от прежних законов и ранее существовавшей нравственности.
Участникам ограниченного миротворческого контингента то и дело приходилось выезжать в кишлаки: то доставать трупы из арыков, то отрубленные головы в кучу собирать, как на известной картине баталиста Верещагина. Да и сами несли потери. Можно было только порадоваться тому, что, отдав свой интернациональный долг, Скрябин благополучно уехал на родину. Многие его сослуживцы вернулись оттуда в цинковых гробах печально известным «грузом-200».
— Я тебе, Денис, так скажу, — вздохнул Скрябин. — Где война — всегда не сахар!
— Это я понял, — уныло кивнул водитель.
Глубокой ночью они въехали в Красноармейский район. У Волги в лучах прожекторов светился огромный памятник Крошину, поставленный в первый год его президентства. Раньше на постаменте стояла огромная фигура Сталина, потом, когда в период борьбы с культом, скульптуру сбросили с постамента, некоторое время постамент занимал мелкий и оттого смешной макет памятника Никите Сергеевичу Хрущеву, но заменили его через некоторое время на нейтральный памятник Владимиру Ильичу. Этот простоял на набережной района долго — до второй перестройки и третьей по счету гражданской войны, потом постамент служил для выступлений революционно и контрреволюционно настроенных граждан, а когда смута кончилась и в город вновь пришла твердая и сильная власть, появился памятник Крошина. Ваял его известный царицынский скульптор Антон Заволжский, который по причине своей популярности наивно полагал, что является лицом неприкасаемым, а потому позволявший себе либеральные выходки и рискованные высказывания. Оказалось, что Крошин никогда и ничего не забывал. Антона Завожского арестовали сразу после того, как он закончил скульптуру. Язык у него был длинный, слов он знал немало, поэтому неудивительно, что скульптора расстреляли, а посмертно объявили гением. Крошин так поступил по примеру древних царей, которые казнили мастеров, срубивших красивый храм, для того чтобы те не сваяли здание еще краше. Таким образом, он, как всегда, убил сразу несколько зайцев — подтвердил ценность собственной скульптуры, показал, что ценит талант независимо от политических взглядов человека, которому он принадлежит, пресек нехорошие слухи о себе, расправился с потенциальным политическим оппонентом и, наконец, показал, кому принадлежит власть и у кого реальная сила. После этого его принялись в полный голос и во всех его тональностях поддерживать и «Любимая Россия», и «Любимцы России», что, согласитесь, в условиях политической нестабильности является важным фактором, способствующим единению электората и пониманию им насущных проблем, стоящих на повестке дня.
Что-то изменилось в мире.
Что именно, Скрябин сразу и не понял, лишь потом догадался — прожектора, освещавшие статую Крошина, погасли.
Им сказочно повезло — проехали весь город и не встретили ни одного патруля. Да что патрули! Машин на ночных темных улицах не было!
— Сан Саныч! — сказал Завгородний. — Вас к дому подкинуть?
— Подкинь, — бездумно согласился Скрябин.
А куда ему еще было ехать? Он столько дней отсутствовал, любовницы обычно столько не ждут. Да и не было у него любовницы. Вроде и появилось что-то похожее, да осталось где-то позади, на извилистых и пыльных степных дорогах.
— Сам-то куда поедешь? — спросил Александр Александрович.
Водитель пожал плечами.
— Откуда я знаю, — вздохнул он. — Знаете, Сан Саныч, мне эта библиотека, как престарелый родитель на руках — и тягостно, и бросить никак нельзя.
— Это невозможно, — сказал Макаров. — Это невыполнимо. Я вас уважаю, Юрий Алексеевич, но то, что вы предлагаете, просто невыполнимо. Я уже не говорю о последствиях этого непродуманного шага.
— Но ведь «Союз» — боевая станция? — усмехнулся генерал. — А мы с тобой офицеры.
— Офицеры, — согласился Макаров. — Но…
— Это не просто моя личная просьба. Это нужно стране, хотя она и не узнает всей правды. Но ее будет знать руководство, и этого, пожалуй, будет достаточно. — Генерал лукаво усмехнулся неотразимой прежней улыбкой. — Ты ведь знаешь, что это нужно. Что бы там ни говорили, мы еще не кончились, не вышли в тираж, верно?
— Никогда бы не подумал, что услышу от вас такие слова, — смятенно сказал Макаров.
— Будем считать, что я тебя уговорил, — серьезно сказал Юрий Алексеевич, и Макаров вдруг осознал, что разговор их идет всерьез, что Гагарин и в самом деле надеется, что он согласится на предложение, которое было самоубийственным для полковника ВВС, совершающего четвертый полет на орбиту.
— А теперь поговорим о деталях. Старт назначен на двадцатое, верно? — Гагарин встал и подошел к окну, задумчиво глянул в него. Дом был на Ленинском проспекте, и из него открывался вид на площадь, носящую его собственное имя. Из окна квартиры был виден памятник ему самому. — На Байконур вы полетите восемнадцатого. Там я тебя встречу.
— Юрий Алексеевич, — вздохнул Макаров. — Вы не оставляете мне выбора.
— Нам его не оставили, — твердо сказал Гагарин и задернул шторы. С любопытством оглядел зал. — Хорошо у тебя. Володя. Жене о полете сказал?
— Конечно, — кивнул космонавт. — Не прежние времена, тогда ведь все держали в тайне до самой последней секунды?
— Зато какая сенсация получилась, — мечтательно усмехнулся Гагарин. — Какая сенсация!
— А теперь мы с вами возвращаемся к прежнему режиму секретности, — покачал головой Макаров. — Как говаривал герой приключенческого романа «Секретный фарватер», сидим в положении «ни гу-гу».
— Когда я смотрю на сегодняшние газеты и телевидение, — уже совсем открыто улыбнулся Гагарин, — у меня ощущение, что свобода слова вредна. Особенно если люди не сами пришли к ней, а она дарована какими-то лизоблюдами и холуями, случайно дорвавшимися до власти. Ты не согласен? Понимаешь, Володя, у нас всегда была высшая свобода — свобода любить и ненавидеть. Она всегда была у каждого, она дается человеку с рождения, и она конечно же выше свободы слова. Просто мы забываем о том, что она есть, и порой прячем свои чувства именно тогда, когда этого делать не стоит. Свобода, которая дана по праву рождения, выше любой дарованной. Кстати говоря, сюда же относится и свобода слова. Только ее старались у человека отнять еще с первобытно-общинного строя.
— Но раньше все молчали, — сказал Макаров. — А теперь можно говорить прямо.
— Разве? — Гагарин усмехнулся. — Совсем недавно я сидел в Белом доме под пушками танков, и мне внушали, что это не так. Совсем не так. Нам дали право облаивать мертвых львов. Это у нас в крови — облаивать мертвого льва. Когда лев в силе и крепко стоит на ногах, все ведут себя подобострастными шавками. Никто не смеет кинуть в него камень. А когда он утрачивает свое могущество, мы начинаем воздавать ему по заслугам. Но чаще судим несправедливо и пристрастно — мы чувствуем себя в безопасности. В мое время был анекдот. Американец и русский заспорили, в чьей стране спокойнее живется. Американец говорит: «Я могу выйти к Белому дому и сказать, что президент Джонсон — дурак!» — «Подумаешь, — говорит русский. — Я тоже могу выйти на Красную площадь и орать во все горло, что президент Джонсон — дурак!» Понимаешь? С тех пор ничего не изменилась. Они даровали свободу слова не для того, чтобы мы говорили о них все, что думаем. В этом легко убедиться — к тебе сейчас пресса прислушается, ты можешь сказать все, что думаешь. Когда ты следующий раз полетишь в космос? И полетишь ли вообще? Для каждого есть свой кнут и пряник, главное, что каждый сам хорошо знает свой кнут и свой пряник.
Он опять улыбнулся прежней открытой улыбкой.
— Встретимся на космодроме, Володя. Там обговорим все детали. Хорошо?
— Хорошо, — не совсем уверенно сказал Макаров.
Спорить с Гагариным не хотелось. Макаров очень хотел найти веские доводы против предложения генерала, но не находил их. Наверное — от растерянности.
И быть может — Макаров чувствовал его правоту.
Во дворе было темно, казалось, что находишься в огромном колодце. Где-то наверху, в лениво колышущихся небесах плескались бледные звезды. До утра еще было далеко, а в пятой квартире уже встали или еще не ложились — горела керосиновая лампа, звенели стаканы, и время от времени взрыкивала гармонь, под которую истошный голос начинал одну и ту же частушку:
В подъезде пахло кошками и анашой. Свет не горел, и передвигаться приходилось на ощупь. Хорошо еще, подниматься пришлось всего на третий этаж. Дверь была заперта, никто ее, как ни странно, за время отсутствия Скрябина не тронул, поэтому ключ легко вошел в замок. В прихожей Александр Александрович сразу зажег свечу. Было у него такое стеариновое чудище — толщиной в руку. Свеча разгорелась и осветила комнату, стеллажи с книгами, в углу экраном загадочно блеснул неработающий телевизор. Скрябин был дома.
Воды в кране, разумеется, еще не было.
Скрябин нашел в ванной канистру, ополоснулся застоявшейся и потому пахнущей пылью водой, вытерся висевшим на крючке полотенцем и вернулся в комнату.
Он-то думал, что его в комнате ждет засада, что ему руки будут ломать, едва он войдет в дом. Оказалось, никто его не ищет. Похоже, что в Царицыне, несмотря на военное положение, объявленное по случаю войны с Егланью, царили все те же бардак и неразбериха.
Холодильник не работал. Да и пуст он был — хоть свои шары катай.
Скрябин прилег, поставив свечу в бокале рядом с постелью.
Спать не хотелось.
Все случившееся с ним в последние недели казалось похожим на сон. Впрочем, не была ли бредом и окружающая его действительность? Вдруг показалось, что он живет в чьей-то странной книге, которая неизвестно чем началась и неизвестно чем закончится.
уныло затянули в пятой квартире.
Скрябин подошел к окну.
В омуте двора, светя фарами, стояла невидимая машина, от нее к соседнему подъезду двигались пляшущие, подпрыгивающие огоньки. Некоторое время Александр Александрович зачарованно смотрел на огоньки, потом понял — работники комитета губернской безопасности кого-то арестовывать приехали. Во все времена, как правило, аресты производились глубокой ночью. Некоторые исследователи из этого целую теорию вывели: мол, потому ночью аресты идут, что голого и разнежившегося человека за жабры легче взять. Может, и так, но основная причина значительно проще. Аресты в ночное время идут, потому что после двенадцати все люди дома ночуют и их застать легче. А уж если арестованный расколется и запоет, то его возможных подельников органы вообще неподготовленными берут, опять же, возможные бумаги и ценности на месте, если подельники еще не догадываются, что их накололи.
Фонарики появились из подъезда, и между ними смутно белела чья-то рубаха.
«Вот и за мной когда-нибудь так придут, — кольнула Скрябина неожиданная мысль. — Это раньше меня забирать не за что было, и то примерялись. А теперь уж полный букет повяжут: сепаратист, член преступной группировки, геноцид мирного населения пришьют, а то и мародерство — кому объяснишь, что книги в селах не по собственной инициативе собирал?»
Он вернулся на диван, лег на постель, прикрылся пледом и попытался заснуть.
Но поспать так и не пришлось. Он уже медленно погружался в предшествующую сну сладкую дрему, когда в дверь осторожно постучали.
Скрябин мог смело сказать, что стучали не представители власти. Тем таиться не от кого, они стучат иначе — громко, властно, в полный кулак.
Он осторожно подошел к двери и прислушался.
За дверью напряженно дышали.
— Кто? — негромко спросил Скрябин.
Соседи у него были приличные, но всякое могло случиться за время его отсутствия, вот он и осторожничал.
— Кто? — уже нетерпеливо повторил он.
— Я, — сказали из-за двери. — Откройте, Александр Александрович, это я — Каршон.
Скрябин удивился, но дверь приоткрыл.
В полутьме подъезда напряженно и виновато улыбался председатель комлита.
— Пустите? — поинтересовался он. — Не испугаетесь врага режима приютить?
Скрябин открыл дверь шире.
— Входите, чего там, — сказал он. — Это вы должны бояться — все-таки к сепаратисту и участнику незаконных вооруженных формирований в гости проситесь.
Каршон прошел в комнату, устало опустился в кресло. Свеча выхватывала из полутьмы комнаты часть его лица. Подглазники у Каршона были — в пол-лица.
— Самогончику? — светски спросил Скрябин.
Была у него небольшая заначка на антресоли. В одиночку пить не хотелось, а в компании — в самый раз.
— Чайку бы, — вздохнул Каршон.
Конфорка газовой плиты едва засветилась голубовато. Кипятить чай на таком огне — до следующего вечера будешь чая дожидаться. Но у Скрябина имелась небольшая самоделка — паяльная лампа с приваренным к нему чугунком. И керосина канистра на балконе стояла.
Глотнув горячего свежего чая, слегка отдающего керосином, он спросил:
— И как же вы во враги народа попали, Иммануил Саулович?
— А вы где пропадали? — вопросом на вопрос отозвался гость.
— За солью ходил! — хмыкнул Скрябин.
в очередной раз грянули в пятой квартире.
— Попали в облаву, — сухо продолжил Скрябин. — Ну дальше как в песенке. Угодили однажды в лапы к атаману Лукашу, был такой в Еглани, тот нас и мобилизовал.
— Кого это — вас? — поинтересовался Каршон.
— Меня и соседа моего Ойкуменова, с которым за солью ходили. А потом войска КГБ подтянулись, батька что, он птица вольная, в степи подался, а я в город вернулся. Вот и вся одиссея, Иммануил Саулович. А с вами что стряслось?
— Пока ты в егланских степях бандитствовал, — сказал Каршон, — у нас тут ба-альшие изменения произошли. Любимцы с любителями окончательно расплевались, тут к власти и пришли эти, как они себя называют — иные. И знаете, Александр Александрович, ведь и в самом деле оказались иные. Прежние пытались власти видимость законности придать, а эти по чисто конкретным понятиям действуют. Правда, хватило у них ума от прежних институтов не избавляться. Армию сохранили, органы безопасности. Милицию, правда, разогнали, так ведь она и раньше себя особо не проявляла.
— Вы-то им, чем не угодили?
— Неверием, — сказал Каршон. — Трудно поверить в том, что у них есть какое-то будущее. Их это разозлило. Сильно разозлило. И потом, разве забыл? Мы же их ребят тогда постреляли! Помнишь, в белых шарфиках приходили?
— Наверное, это их больше неверия зацепило, — сказал Скрябин и признался: — Честно говоря, я вообще будущего не вижу. Кажется, дело идет к всеобщему концу. А народ, как водится, безмолвствует.
— А он всегда безмолвствовал, — сказал гость. — От его имени обычно говорили те, кто в наименьшей степени представлял этот самый народ. Как обычно, народ молчит, а эти кричат: народ хочет, народ желает свобод, народу необходимо… А народу одно нужно — чтобы сытно было, чтобы войны не было и чтобы по ночным улицам городов без опаски можно было ходить. А все остальное от лукавого. Ну, дали ему свободу выбора. Так из кого? А свобода слова у него всегда была, только что и напомнили — пользуйтесь!
— Так ведь раньше за это посадить могли, — сказал Скрябин.
— А свободы без ответственности не бывает, — хмыкнул Каршон.
— А как же с руководством литературным процессом? — поинтересовался Скрябин. — Накрылась идея?
— В целом мысль была перспективная. Союз писателей был бюрократической организацией. Мы пытались найти более гибкие решения. Похоже, слишком поздно спохватились. Негативные процессы уже стали необратимыми. Вы не возражаете, если я у вас побуду до утра?
— Да, господи, — Скрябин махнул рукой. — Мне-то что! Только если нас с вами вместе застукают, боюсь, участь ваша будет незавидной. У одной стенки стоять будем.
Каршон, держа стакан с чаем в руках, подошел к окну.
— Честно говоря, мне все это уже надоело, — не оборачиваясь, сказал он. — А стенка что? Стенка — это радикальное решение вопроса. Это перспективно.
— Ну, это просто, — сказал Скрябин. — Пойдите и сдайтесь, оно все и кончится. Этой самой стенкой. Я думаю, у них найдется повод для того, чтобы расстрелять вас.
— Хуже, если все закончится тюрьмой, — вздохнул Каршон. — Это будет совсем ненужным продолжением.
Скрябин встал, разложил кресло.
— Устал, как черт, — признался он. — Всю ночь ехали, культурные ценности с одним господином пытались для потомков сохранить. Вы во сне не храпите?
Полежал немного, глядя на медленно светлеющий мир за окном.
— Знаете, Иммануил Саулович, — сказал он в темное пространство комнаты. — А я не удивляюсь тому, что с вами случилось. Есть люди, которые являются противниками любого режима. Мне кажется, вы из их числа.
За стеной кто-то жестко рванул струны гитары.
«Черный ворон, — грустно спросил пьяный голос, — что ты вьешься над моею головой?»
— Да какой это режим, Саша? — после недолгой паузы сказал из темноты Каршон. — Видимость одна.
Старт космического корабля — пусть даже он стал привычным и рутинным явлением — всегда впечатляет. Глядя на стартовую площадку, где вонзалась остроконечным конусом в небеса громада космического корабля, Гагарин испытывал почти трепетный восторг.
Он вдруг вспомнил, как их впервые привели в цех. На стапелях стояли блестящие, еще без обмазки, шары спускаемых аппаратов «Востока».
— Ух ты! — сказал Попович.
— Братцы, нет слов! — счастливо засмеялся Нелюбов.
Он еще не знал, что никогда не полетит в космос. Случайный конфликт с военным патрулем на железнодорожной станции привел к тому, что из отряда отчислили сразу троих — Нелюбова. Филатьева и Аникеева. Нелюбов был очень самолюбив. Откомандированный в ВВС на Дальний Восток, он с ревностью следил, как в космос летят его друзья и товарищи. Он рассказывал товарищам по службе, что сам был космонавтом, что был дублером Гагарина, но ему никто не верил. Григорий все чаще прикладывался к стакану, и сообщение, что в феврале шестьдесят шестого года он попал под поезд на железнодорожном мосту безвестной станции Ипполитовка, стало закономерным итогом его сломанной жизни. Гагарин никогда не узнал, что случилось с приятелем — трагическая случайность или обдуманный итог неудавшейся, но так счастливо начинавшейся жизни. Вспоминая Нелюбова, Гагарин всегда испытывал горечь и тоску. Нелюбов был блестящим и удачливым человеком, он всегда умел вовлечь окружающих в круг своих проблем и сделать их помощниками. Но в тот раз он обманул самого себя, отказавшись извиниться перед дежурным офицером комендатуры. Подвел себя и товарищей, которые пострадали за компанию. Это было давно, более тридцати лет назад. В тот момент, когда они оказались в цеху, Нелюбову еще только предстояло выпить горькую чашу разочарования. Тогда все было впереди. И будущее казалось прекрасным.
Они с восторгом смотрели на сверкающую кабину «Востока», которая казалась им верхом технического совершенства.
— Ну, кто хочет посидеть в корабле? — с улыбкой спросил Королев.
— Разрешите мне, — сказал тогда он и неизвестно зачем наклонился, расшнуровывая и сбрасывая ботинки. Казалось кощунственным лезть в эту стерильную чистоту в пыльных ботинках. Он так и сидел в кресле пилота в носках, жадно вдыхая запах металла и технического лака, еще не зная, что ему предстоит стать первым человеком, который в этой кабине унесется в космическое пространство.
Уже потом, когда к кораблю привыкли, когда осталось шесть кандидатов на полет, зимой шестьдесят первого года они сдавали экзамен, которым проверяюсь их умение управлять кораблем. Генерал Каманин приказал:
— Старший лейтенант Гагарин!
— Старший лейтенант Гагарин к ответу готов! — бодро отрапортовал он.
— Займите свое место в тренажере, — приказал Каманин. — Задание — нормальный одновитковый полет.
Он был готов и тогда, в раннее апрельское утро на старте, когда Королев прямо спросил его:
— Волнуешься, Юрий?
— Конечно волнуюсь, — пожал плечами старший лейтенант, которому через несколько часов предстояло приземлиться майором. — Все-таки первый раз!
Они стояли чуть в стороне. Рядом одевали дублера — Германа Титова. Жора Петрушин помог Титову справиться с громоздким скафандром, хлопнул его по плечу и что-то шутливо сказал. Гагарин вспомнил, как вечером прошедшего дня пошутил Королев, сказав, что лет через пять в космос будут летать по профсоюзным путевкам, и насмешливо фыркнул.
— Смеешься? — сказал Королев. — Это хорошо. А я вот тоже волнуюсь. Звездную эру открываем, дружочек!
В девять часов семь минут по московскому времени Гагарин крикнул:
— Поехали!
Крикнул неожиданно для себя, такой его вдруг охватил восторг, что он не выдержал и схулиганил. Исполнялась его мечта — он летел в космос, летел первым, он радовался этому, как радуется вернувшийся в небо после тяжелой болезни летчик. Рев двигателей показал, что до взлета остаются секунды. И он закричал. Не для того, чтобы произнести какое-то историческое слово, об этом он тогда просто не думал. Просто радость и волнение, переполнявшие его тогда, потребовали немедленного выхода.
Странно, но сейчас он не испытывал волнения. Наверное, перегорел.
Утром бывший комлитовец ушел.
— Мне главное из города выбраться, уж больно в Царицыне климат нездоровый. В Брянск подамся, — сказал он. — А оттуда — в Европу. Хоть на Украину. Живут же люди, нашего горя не знают!
Он ушел, а Скрябин остался наедине с собственными заботами. Наличных денег у него почти не оставалось, а в банк он идти побаивался.
Поразмыслив немного, он пошел к Жульницкому. Благо тот жил неподалеку.
— Саша! — обрадовался прозаик. — Дорогой ты мой, Александр Александрович! Ты где пропадаешь? На работе тебя нет, домой заходил — никто не открывает! Тут такие дела намечаются! Мне Хорьков звонил из губернской администрации, они решили сборник выпустить, посвященный борьбе за независимость Царицына. Ну, ты наших ветеранов знаешь, они двух слов связно сказать не могут, не то чтобы на бумаге изложить. А платить обещают хорошо!
Узнав, что Скрябин хочет занять у него денег, Жульницкий поскучнел. Округлое лицо его с ежиком седых волос над низким лбом стало озабоченным.
— Ну конечно, — сказал он. — Немного я тебе займу, конечно, но ты, Саша, должен знать, нынче я в стесненных обстоятельствах. Тебе много? А на сколько? На недельку? Ну, это, брат, не деньги. Пить будешь?
— Что-то не хочется, — сказал Скрябин.
— Садись, садись, — сказал Жульницкий. — Рассказывай, где тебя носило!
— Да я тороплюсь, — сказал Скрябин. — Я, понимаешь, в деревню за продуктами мотался да не рассчитал немного.
— Ну и как там деревня? Живет? — засмеялся Жульницкий.
Лицо у него было довольным, добрым и спокойным, как у человека, выполнившего свой долг. Жульницкий сидел на табурете в семейных трусах и клетчатой рубахе.
— Мне тут повесть один меценат заказал, — сказал он. — Просил осветить работу его птицефабрики. Хочет свой след в истории оставить.
— Ну-ну, — вздохнул Скрябин. — Давай, дружище, твори нетленку.
В обжорку он не пошел, на базаре можно больше купить. Базар за время его скитаний изменился. Исчезли милиционеры, но их место заняли мрачные мальчики в кожаных куртках с красными повязками на руках. Иностранцев с юга стало поменьше, небритые физиономии уже не резали глаз своим нахальным постоянством. Но и продуктов стало значительно меньше. Он поторговался немного, взял два килограмма конских сосисок, три килограмма помидоров и ковригу белого хлеба. Потом прошел в муниципальные ряды, чтобы купить если не сахару, то хотя бы меду, спичек, макарон и молока, если будет. К его удивлению, соли в рядах было много, и цена у нее была не слишком высокая. Он купил и соли, недобрым словом помянув в душе Ойкуменова. Интересно, добрался он до дома или так и блуждает по степи?
Двор его дома был пуст.
У давно уже неработающего лифта сидела огромная крыса и с ленивым нехорошим интересом рассматривала вошедшего. Решив, что определенную опасность для нее Скрябин все-таки может представлять, крыса встала и вперевалочку пошла к двери, ведущей в подвал, нырнула в прогрызенную щель. В подвале ее встретили возбужденным писком.
Скрябин поднялся в квартиру, перекусил.
В дверь постучали.
— Кто там? — спросил Скрябин.
— Фирма «Услуги на дому», — с развязной ленцой сказали из-за двери. — Девочка не требуется?
— Нет, благодарю, — Скрябин даже не удивился. К тому все и шло.
— Может, мальчика? — предложили с лестничной площадки. — Есть симпатичные и умелые. Кроме этого, можем предложить хорошее спиртное, приличные наркотики, веселые журнальчики по доступной цене. Не интересуетесь?
— Не интересуюсь, — сказал Скрябин.
За дверью потоптались, и сразу стало ясно, что визитер был не один. «Импотент, наверное», — предположил баритон. «Или маньяк, — сказал голос потоньше. — Интеллигентов ведь не осталось».
Скрябин посидел у окна. Пытаясь сосредоточиться на «Опытах» Монтеня. В голову лезла разная ерунда. Да и не хотелось сидеть дома. Свой фантастический роман Александр Александрович окончательно забросил. Ну кому нужны разные утопии в эпоху декаданса? Люди больше девочками или мальчиками интересуются.
В пятой квартире стояла тишина. Похоже, певец и его слушатели вконец умаялись. Или отсыпались после грандиозной попойки. Дома сидеть не хотелось, но и идти не к кому было. Раньше он к Ойкуменову заглядывал партию-другую в шахматы сгонять. Или к Лантратову — у того можно было переносной телевизор посмотреть, Лантратов в далеком прошлом был хорошим инженером и навыков своих не утратил: собрал на балконе небольшой ветряк и генератор, подсоединился к спутниковой антенне, оставшейся от кого-то из бывших. Телевизор, правда, ловил спортивный канал на английском языке, еще передачи «Вильной Украины» и финскую молодежную передачу, но и этого хватало для того, чтобы смотреть и завидовать: живут же люди! Но, похоже, хорошие времена закончились. Скрябин еще с улицы заметил, что стекло в окне на балконе у Лантратова было разбито, а вместо антенны светлело круглое пятно. Означать это могло лишь одно — Лантратова дома долго не будет. Может, он даже уже никогда не вернется к себе. И телевизионных посиделок больше не будет.
Скрябин походил по комнате, посидел у окна и понял, что надо работать.
Тетрадь, в которую он записывал наброски своего романа, уже обтрепалась, и страницы кое-где завернулись и слиплись. Он посидел немного, разбирая торопливые каракули, выведенные в машине или после возвращения от батьки Лукаша. Атаман оригиналом не был, как всякому бандиту, что пришел в свою временную власть из интеллигенции, ему хотелось пообщаться с равным себе по знаниям, в остальном, считал атаман, его собеседникам было далеко. Посиделки у атамана были долгими и состояли в основном из нескончаемых монологов батьки. В своих монологах он высказывал личное мнение о власти, о гражданской войне, о политической борьбе, о своей роли в становлении государственности в Егланском районе. Высказываясь по этим животрепещущим вопросам, батька ходил среди слушателей, и на его лице попеременно отображались гнев, восторг, нетерпение, детское удивление и непонимание происходящего. Батька жестикулировал, изредка символически рвал ворот рубахи, закатывал рукава, изображал деятельность и немедленную готовность сразиться с любым врагом, жадно раздувая ноздри, вдыхал проспиртованный воздух горницы, словно и в самом деле наслаждался ароматами полыни, донника и чабреца, о которых говорил. Осторожные реплики можно было вставлять исключительно между диалогами атамана, поэтому из штабного дома, который атаман именовал Егланским кругом, все уходили невыговорившиеся и оттого усталые.
Но иногда в единоличных беседах со Скрябиным батька Лукаш был предельно откровенным, и Скрябин удивлялся — все правильно подмечал атаман и о будущем своем печальном судил трезво. Время перестройки мира — это еще и эпоха, которая создает мифы. Мифология времени гибели империй всегда лжива, как лживы и неискренни затеявшие преобразования империй герои. Учебники истории никогда не будут объективными — они, как фантастические романы, пишутся людьми, которые любят или ненавидят своих героев и очень редко остаются к ним равнодушными. Все правильно. Каршон был абсолютно прав — писать стоило утопии. Они всегда являются квинтэссенцией фантастики, потому что говорят о месте, которого не было, нет и никогда в жизни не будет.
Возвращаясь к себе, Скрябин перед сном писал. Окружающая его действительность была так мрачна, что хотелось чего-нибудь светлого, обязательно романтического — с освоением звездного пространства и океанских глубин. И чтобы люди в этом мире жили хорошие. Пожалуй, это самым главным для Скрябина было.
Сейчас он перебирал свои записи, читал написанные главы и знал это совершенно точно — никогда не будет. Никогда.
— Юрий Алексеевич, вы — авантюрист, — сказал Макаров. — Это вам кажется, что вы все просчитали.
Гагарин улыбнулся.
Он словно помолодел — движения его вновь стали стремительны и точны, он прекрасно понимал, что делает, так было им задумано, а отступать от намеченных целей он не привык.
— Авантюрист? — он заразительно засмеялся. — Это хорошо. Миром правят авантюры, а не трезвый расчет, Володя. Это потом находятся люди, которые обосновывают железную неизбежность авантюры. Думаешь, первый полет не был авантюрой? Мне Сергей Павлович года через три после полета сказал, что шансы на благополучное возвращение с орбиты были примерно шестьдесят на сорок. Авантюризм? Но мы рискнули и обогнали американцев. А в конце шестидесятых рискнули они и обогнали нас. После смерти Королева мы ведь тоже могли пойти на риск, лунная ракета уже совершила несколько успешных стартов, но заупрямился Брежнев. Ему казалось, что неудача подорвет наш престиж. Так оно и случилось — у американцев все вышло, а мы потеряли лицо. Ты мне зубы не заговаривай. Тебе все-таки придется лететь с пассажиром, и этим пассажиром, сам понимаешь, буду я.
— Я не об этом. Вы серьезно думаете, что своим поступком разбудите самосознание нации?
— Не знаю, — признался Юрий Алексеевич. — Ты такие высокие слова говоришь… Но так дальше жить тошно. Ты пойми, я был с детства воспитан на иных примерах, те суррогаты, которые подсовывают сейчас, мне просто не подходят.
— Я понимаю, — серьезно сказал Макаров.
Они сидели в номере гостиницы, из которого была видна улица с деревьями, вяло вытягивающими корявые ветви из казахской земли. Еще в окно было видно чистое и густое синее небо, в синеве прерывисто белели полоски перистых облаков.
До старта оставалось тридцать два часа.
— Такое чувство, что жизнь разделилась на «до» и «после», — сказал Гагарин. — На поверхность вылезла человеческая дрянь, но нельзя же позволить, чтобы она и в самом деле правила миром.
— Людям надоела прежняя жизнь, а какой должна быть новая, они просто не знали. Представляли ее как-то заоблачно. Я где-то читал, что любую революцию делают романтики и идеалисты, но плодами победы пользуются негодяи и прагматики. Наверное, это неизбежный этап, он обязательно пройдет, надо только подождать.
— Володя, — сказал Гагарин. — В том-то и дело, что ждать некогда. У человека только одна жизнь, другой не будет. И эту жизнь хочется прожить по-человечески. И дело совсем не двухстах сортах колбасы и нежном пипифаксе в туалетной комнате, дело совсем в ином — трудно уважать себя, зная, что тобой командует жулик и негодяй.
— Бунт — тоже не выход, — качнул головой Макаров.
— А это не бунт, — мальчишески засмеялся Гагарин. — Это попытка остаться свободным и честный. Хорошую пилюлю мы им приготовили, а? И им придется ее проглотить.
— После этого попрут меня из отряда, — уныло сказал Макаров.
— А ты вспомни всех тех, кто так и не полетел, — посоветовал собеседник. — Им было горше, у тебя за спиной три полета, ты летишь четвертый раз. А Карташова списали по здоровью, хотя многие тогда говорили, что врачи просто перестраховались. А Филатьев и Аникеев вообще ответили за чужую вину. По совести говоря, их тогда Гриша подставил, самолюбием поступиться не захотел. А в результате ответили все трое. А Марс Рафиков? Думаешь, он не хотел летать?
— Умеете вы утешить, Юрий Алексеевич, — сказал Макаров. — Я понимаю, вы — это вы. Но все-таки это всмотрится мальчишеством. Кому вы собрались доказывать? Им?
— Себе, — без улыбки сказал Гагарин.
— Даже зная, что возвратиться не придется, а спасательная операция государству просто не по карману? Да и уверенности нет, что им захочется кого-то спасать.
— А вот это уже не главное, — Гагарин встал и, явно скрывая волнение, отошел к окну. — Главное, что этого им не удастся скрыть от людей. Не станут же они хоронить меня в какой-нибудь авиакатастрофе!
Так оно обычно и бывает — за тобой приходят, когда ты этого совсем не ждешь, когда измученная томительным ожиданием душа успокаивается: пронесло. Некоторым везет. Про них забывают. Всякие причины бывают — у одного следователь умер, а с ним и важные документы пропали, вредительская и антигосударственная деятельность другого вдруг теряет свою актуальность — скажем, сеял ты слухи, ссорящие родную страну с союзнической Германией, тебя за это в Потьму надо сослать, на Соловки гаденыша этакого отправить, уже и приговор обговорили, а тут вдруг случается война с этой самой дружественной Германией. Правда, так бывает редко, у нас еще осенью сорок первого года за распространение антигерманских настроений судили, хотя война уже бушевала вовсю. И все-таки случаи бывают всякие, бывает, что совсем уже отчаешься, а тут вдруг радость такая — опасность мимо прошла, как в известной игре в «морской бой».
А у Александра Александровича Скрябина наоборот — только он расслабился. Только успокоился, тут к нему и постучал водитель с машины «Пицца на заказ». Сами понимаете, что такое «заказная» пицца, нормальные люди в таких машинах не ездят, нормальных людей в таких машинах возят.
Допрашивали его двое. Один, впрочем, — долговязый, с впалой грудью и редкой бородкой на вытянутом лице, одетый в мундир лейтенанта губернской безопасности, — в разговор вступал редко, потому что весь допрос жрал ножом тушенку из литровой стеклянной банки с изображением трех веселых поросят. Вопросы, которые он задавал, звучали невнятно, и приходилось вслушиваться, чтобы понять их суть. Второй — толстый коротко стриженный мужик в гражданке — на тушенку не отвлекался. Направив на Скрябина лампу, он задавал вопросы рубящим приказным тоном, иногда вставал за спиной допрашиваемого и отвешивал ему весомые подзатыльники.
— Что, бандитский прихвостень, не нравится? — спросил худой, облизывая нож.
— Давай, давай, бандитская харя, облегчай душу! — прогудел за спиной толстяк. — Думаешь, никто ничего не знает? Мы о тебе все знаем, сучок ломаный! Ну, что ты делал в Еглани? Что ты делал у атамана? Самогон пил?
— Библиотеку собирал, — сказал Скрябин, с отчаянием думая, что эти двое ему не поверят, он бы сам никогда не поверил, если бы ему бандит это объяснять стал. А кто он в глазах гэбэшников был? Бандит, самый настоящий бандит. В налетах участвовал? Чего же еще?
— Вот, смотри, — сказал лейтенант, вытирая нож о брюки и бросая его на стол. Вместо ножа он взял со стола какую-то бумагу. — Скрябин Александр Александрович… родился… крестился… ну, образование конечно… В качестве наемника в молодые годы участвовал в организации Бухарской республики на территории Узбекистана. Как наемник отличался жестокостью по отношению к мирным гражданам, участвовал в коллективном изнасиловании женщин из гарема Кудлай-хана. В дальнейшем выпустил книгу, в которой прославлял наемничество и действия так называемого миротворческого контингента в Республике Узбекистан. Показания зачитать, или пока так обойдемся?
— Ты не молчи! — угрожающе сказал толстый за спиной и посопел для наглядности. — Ты в глаза смотри, когда с тобой разговаривают! Я сказал — в глаза! — И он охватил щеки Скрябина, заставляя его смотреть на лейтенанта.
— В дальнейшем был завербован военной разведкой самопровозглашенной Бухарской республики и переброшен на территорию, контролируемую Союзом Взаимозависимых Государств, чтобы вести работу по развалу Союза. Было такое?
— Не было, — сказал Скрябин, заставляя себя смотреть в узкие мутные глаза лейтенанта. — Бухарская республика как раз и была одним из инициаторов образования СВГ. Вы же знаете!
— Молчи! — сказал толстый. Хватка его ослабла, одной рукой он принялся крутить ухо Скрябина. Было больно и обидно, что ему, сорокапятилетнему мужику, ухо, как какому-то юнцу, крутят.
— С целью проведения диверсионных операций на территории Царицынской губернской республики, — продолжал читать лейтенант, — бежал из города и вступил в так называемую Егланскую повстанческо-освободительную армию, который руководил небезызвестный Василий Степанович Лукашов, именующий себя Верховным правителем Еглани, а также батькой Лукашом. В составе различных бандитских соединений участвовал в ограблениях поездов и сел, расположенных на близлежащих территориях. Во время налетов проявлял ничем не объяснимую жестокость по отношению к мирному населению, занимался мародерством. Так, при нападении на село Голодовка по указанию Скрябина А. А. была сожжена хата крестьянина Потоцкого, вывезено пятьсот пятьдесят единиц различного рода печатной продукции. При нападении на деревню Юрзовка экспроприировано и вывезено в неизвестном направлении семьсот десять единиц печатной продукции. Ну, и так далее… — Лейтенант небрежно швырнул документ на стол. — Мразь, гад, азиатский шпион! Врежь ему, Вася, чтобы осознал, где находится!
Последующее Скрябин запомнил плохо.
Били его азартно, с хаканьем, с выкриками. Кажется, хотели, чтобы Скрябин признался в попытке отравления города по заданию афганских контрабандистов или экстремистов Южного Казахстана, в нарушениях правил рыболовства в дельте реки Волга и в поджоге санитарного дома на улице Тамерлана. Некоторое время Александр Александрович с тоской вспоминал деревенскую вдову Ангелину, понимая теперь, что в подполе или даже в сарае у нее ему было бы гораздо спокойнее и безопасней, а потом потерял сознание. Даже не от боли — от безумности бросаемых ему обвинений.
Пришел он в себя в пустом кабинете. Ни толстого, ни лейтенанта в кабинете не было. На столе стояла початая бутылка настоящей фирменной водки и вскрытая банка тушенки, из которой торчал нож с наборной рукоятью.
Скрябин посидел на полу, переждал, когда закончатся вертеться перед глазами огненные круги, прислушался к себе. Болело все.
Он осторожно поднялся, подошел к столу, на котором белели листки бумаги, с которой лейтенант зачитывал его прегрешения. Листы были девственно чистые и хранили отпечатки тонких жирных пальцев.
От банки пахло пряно и аппетитно. «Убьют!» — обреченно подумал Скрябин, но руки уже действовали помимо его воли. Он налил полстакана водки, залпом выпил ее, нанизал на нож волокнистый кусок аппетитно пахнущего мяса и, не жуя, проглотил его.
Палачи запаздывали.
После выпитой водки стало немного легче. Кряхтя, Скрябин поднялся и подошел к двери. Та была не заперта.
Коридор был пустынен и гулок, в нише стоял бюст Крошина, но кто-то, бывший в курсе новых веяний и не желавший опоздать на формируемый политический поезд, уже повернул его лицом к стене. Тошнотворно пахло анашой, словно он оказался в подъезде, где курили подростки.
Скрябин пошел по коридору, ожидая гневного оклика, быть может, даже выстрела в спину. Никто его не окликал, никто не стрелял ему в спину. Постепенно обретая смелость, Скрябин спустился по лестнице. В здании он не ориентировался, но легкий сквознячок подсказал ему путь к спасению.
Свернув за угол, он услышал голоса и стоны.
Вот ведь странная штука: любопытство сильнее страха почти во всех обстоятельствах. Знаешь же, что за дверью Фредди Крюгер в своей железной маске, а все равно что-то тянет тебя посмотреть на него.
Скрябин приоткрыл дверь.
В открывшемся просторном помещении, освещенном софитами, на медицинской кушетке сплетались два чугунных сильных тела, в которых всего было вдоволь. Тела размеренно и деловито двигались на кушетке. Да и вопли совсем не походили на крики истязуемых. Из-за софитов встал кто-то невидимый, по потолку и выбеленным стенам заметались многочисленные тени, и этот кто-то фальцетом поинтересовался:
— Почему сквозняк? Артистов, козлы, не бережете?
Скрябин торопливо прикрыл дверь и бросился бежать прочь по полуосвещенному коридору, в каждой темной нише которого таилась опасность.
Он толкнул внезапно выросшую перед ним резную деревянную дверь, обе створки ее стремительно разошлись, и Скрябин погрузился в черную холодную бездну, от которой пахло недавним дождем и свежим сургучом. Он барахтался беспомощно, а пустота засасывала его, пробовала на вкус, причмокивая и посасывая; пустота вглядывалась в его лицо, словно стараясь угадать, что чувствует Скрябин именно в этот момент; пустота жаждала его крови, и Скрябин ощутил бессилие перед происходящим. Он боролся и проиграл, сейчас он было беспомощным и невнятным, словно новорожденный щенок, которого вылизывает мать. «Я погиб», — подумал Скрябин, и от этой мысли ему вдруг стало томительно и сладостно, так сладостно и так томительно, что он не сдержал слез. Но глаза его уже привыкали к темноте, и через некоторое время стало не так страшно, потому что впереди открылось остекленное мрачное пространство с шорохами среди массивных прохладных колонн, впереди послышались голоса, а ноги ощутили подошвами скользкие мраморные ступени. Скрябин понял, что выбрался в вестибюль здания.
У входа темнело несколько фигур в полувоенных френчах и танковых шлемах. Это была охрана, пройти ее казалось невозможным, и Скрябин едва сдержал вопль разочарования.
Дверь впереди распахнулась, вошел кто-то маленький, с шишкастым лбом, но преисполненный важности и чувства превосходства над остальными. Охрана бросилась к нему, человечка подхватили на руки.
— Качать его! — восторженно завопил кто-то из охраны. Человечек взлетал в воздух, нелепо болтая ногами и обеими руками придерживая красную каскетку с мелькающей кисточкой.
— Ну, Жужига! Ты дал, Жужига! Ты всем показал! — ликующе перебивали друг друга охранники.
Наконец вошедшего поставили на ноги. Он некоторое время терпеливо принимал поздравления, потом медленно двинулся вверх по лестнице, и Скрябин сообразил, что у него появился пусть маленький, но шанс. Дождавшись, когда незнакомый ему Жужига поравняется с колоннами, Скрябин шагнул вперед, заключил маленького, но значительного человечка в объятия и жарко поцеловал его в соленые губы, над которым колко щетинились незаметные в полутьме усики.
— Ну, Жужига, ты дал! Мужчина! Мужчина!
Продолжая обнимать невесомое тело, Скрябин двинулся по лестнице вниз. Охранники с любопытством наблюдали за ним. Заветная дверь была уже близко, казалось, ее можно было коснуться рукой, и в это время сзади властно сказали:
— Стоять!
Охранник с заспанным лицом хронического алкоголика, в расстегнутом френче, темных галифе и тапочках на босу ногу, долго и внимательно разглядывал оцепеневшего Скрябина, все еще сжимающего в объятиях маленького и беспомощного Жужигу.
— Я же тебя на третий этаж посылал! — вспомнил он.
«Путает с кем-то!» — понял Скрябин. Впрочем, это было даже на руку ему. Не надо объяснять, как он вообще в здание попал.
— Так я там был, — вздохнул он. — Как вы мне объяснили.
— И что там? — задумчиво поинтересовался охранник.
— А послали меня, — равнодушным голосом объяснил Скрябин. — Молодец, говорят, брат Елдырин! Хорошо служишь, брат Елдырин!
— А дальше? — зевнул охранник.
— А что дальше? — удивился Скрябин. — Похвалили и сказали: а иди ты на… брат Елдырин! Я и пошел.
— Ну и правильно, — лицо охранника прояснилось, он застегнул нижние пуговицы френча и покивал Скрябину. — Брат Елдырин, говоришь? Нехорошо, нехорошо… Врать-то зачем было, что пароля не помнишь? Бдительность вздумал проверять? А теперь вот с самим сержантом Жужигой взасос… Нехорошо!
Он отрыл дверь, и в вестибюль плотными обжигающими клубами невидимо ворвался свежий воздух. За дверями стоял вечерний сумрак, горели фонари, и на зданиях впервые за последние пять лет красными и зелеными сполохами резвилась реклама. Выйдя из здания, Скрябин жадно вдохнул воздух и с удивлением обнаружил, что все еще держит маленького человечка в объятиях. Бережно он поставил Жужигу на ступеньки, потрепал ладонью его дрожащую щеку.
Мимо прошел освещенный трамвай, брызнул на повороте искрами из-под колес.
— Ну ты даешь, — сказал сержант Жужига. — Чуть губы не оторвал! — И без перехода поинтересовался: — Мужик, сто рублей до зарплаты займешь? Ей-богу, отдам, хочешь крест поцелую?
— Милый, — с внезапно нахлынувшей нежностью, очевидной для только что избежавшего смертельной опасности человека, сказал Скрябин. — Что там стольник? Я тебе все деньги отдам, только доведи меня до трамвайной остановки!
В иллюминаторе серебристо светилась поверхность Земли.
— Получилось! — шумно выдохнул Макаров. — А ведь получилось, Юрий Алексеевич!
— А ты в благополучный исход не верил, — усмехнулся сидящий справа пилот.
— Честно говоря — нет. — Макаров снял гермошлем, повернулся к товарищу. — Мне казалось, что те, кому положено, уже все просекли. Крепко во мне сидела вера во всемогущество наших спецслужб. Думал, схватят за руку еще на старте. А они не всемогущи. А они ничего не знали!
Гагарин рассмеялся.
— Ну почему не знали, — возразил он. — Те, кому положено, знали. Даже содействие по мере своих возможностей оказали.
— Так это заговор, — понял Макаров.
— Ну зачем такие громкие слова? Просто первый в истории «левый» космический рейс, который спланировали знающие люди. Так будет точнее. Ты готов?
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
— Давай обойдемся без званий. Дальше будем рулить сами. В этом деле ЦУП нам не помощник. И постарайся быть точным — у тебя должно остаться горючее для того, чтобы добраться до МКС.
— А разве мы не вместе? — удивленно спросил Макаров.
— Дисциплина, — Гагарин хохотнул. — Твой рейс — дорогое удовольствия. Да и на МКС тебя ждут с нетерпением, им ведь очень нужен твой груз.
На «Союз» медленно наползала громоздкая тень «Селены» — детища, выведенного на орбиту еще Королевым незадолго до смерти и доведенного до ума специалистами из «Роскосмоса». По сути дела, «Селена» с последними переделками и изменениями представляла собой боевую базу, но с тем же успехом ее можно было использовать для задуманного в шестидесятые годы полета. Накопленные запасы горючего позволяли.
— Стыковку придется делать вручную, — предупредил Гагарин. — Ты уж постарайся, Володя!
Макаров постарался. Без ложной скромности он мог сказать, что провел этот маневр не хуже автоматики.
Гагарин всплыл над креслом, с удовольствием потянулся в невесомости.
— Ну что? — спросит он. — Пойдем принимать хозяйство?
Он проснулся в своей квартире.
Сев на разложенное кресло-диван, долго и непонимающе смотрел на маленького небритого человечка, спавшего в его постели. Человечек спал, уткнув лицо в подушку, из-под одеяла торчала маленькая ножка в черном носке.
Скрябин прошел на кухню. На кухонном столе сохли остатки ночного пиршества — крупно резанные помидоры, селедка с луком, раскрошившиеся желтоватые картофелины с подсохшими боками. Среди продуктов возвышалась полупустая бутылка, рядом с которой лежали оторванные с мясом синие лейтенантские погоны. Скрябин сел за стол, налил в стакан водки, выпил, переждал ожог пищевода и лениво пожевал кусок подвялившейся за ночь селедки, разглядывая погоны, из которых торчали черные нитки.
Как это обычно бывает, он не помнил, чем закончился вчерашний вечер. Вспомнилось, как он с кем-то сидел в обжорке, как потом к ним подсели недавние мучители Скрябина, которые или не узнали его, или рабочий день закончили. И они снова пили, потом плясали на сцене для стриптизеров летку-еньку и ламбаду, потом сидели на набережной, разложив нехитрую закуску и выпивку на парапете.
Лейтенант сорвал со своего мундира погоны и все пытался укрепить их на плечах Скрябина. Погоны падали на грязный бетон.
— Полторы тонны «крошинок», — плевал он в воду. — И еще хотят, чтобы мы работали круглосуточно! А вот им! — И непристойно выставлял согнутую в локте руку в сторону Белого дома.
Потом он принялся подозрительно всматриваться в лицо Скрябина.
— А ведь я тебя знаю! — сказал он, раздувая ноздри. — Мент? Налогаш?
— Ты поосторожнее, — сказал маленький сержант Жужига. — Это мой закадычный кореш!
— Тогда ладно, — сказал лейтенант. — Тогда извини!
Ага! Значит, фамилия того, кто спал в его постели, была Жужига, и он являлся сержантом из комитета губернской безопасности. Накануне он совершил какой-то подвиг, он даже рассказывал об этом, но Скрябин ничего из этих рассказов не помнил. Или президента губернии этот самый Жужига спас, или, наоборот, удачное покушение на него совершил, или террористов из «Белой группы» обезвредил.
Он налил в свое изобретение воды и принялся кипятить чай.
— А ты нехило живешь, — сказал сонный и совсем не удивленный происходящим сержант Жужига, бесшумно вошедший на кухню. — Ну, мы вчера дали! Что в самом конце-то было? Куда Краснюга с Малаховым делись?
Скрябин пожал плечами.
Лицо у Жужиги было пухлым и обиженным, словно у наплакавшегося ребенка. Он был в форменной рубашке без погон и форменных же кальсонах на больших белых пуговицах. Из-за этого его маленькие ступни в черных носках казались лапками диковинной птицы. Жужига, шаркая ногами по полу, подошел к столу, налил себе водки, выпил, понюхал указательный палец и посмотрел на хозяина квартиры веселыми слезящимися глазами.
— Я теперь твоей крышей буду, — сказал он. — Сами они, суки, азиатские шпионы. Ты, братишка, только скажи, я им всем матку выверну. У меня, брат, генералы по струнке ходят. Вот такой хороший человек тебе, брат, попался. Дай я тебя поцелую! Ты же самый мне близкий человек, ближе только жена или начальник. Если человек может похмелить в трудную минуту и деньгами поддержать, таких на руках надо носить, а не в шпионы его записывать! Я их сам всех в шпионы запишу и в особом совещании лично приговор вынесу!
— Да не шпион я, — устало сказал Скрябин. — Так, погулять вышел!
— Разойдись рука, раззудись плечо? — Гость понимающе подмигнул. — Честно говоря, тебя у нас от зависти метелили. Обидно мужикам стало. Тут сидишь, сидишь, целыми днями кипы протоколов допросов исписываешь, блин, все руки себе собьешь, дубинку иной раз поднять не в силах, и за то сущие гроши получаешь, а ты взял — и на волю! Туда ведь наши не добирались, там, говорят, добра немерено. Правильно в сказке говорилось, — загадочно заключил он. — Глазом все видишь, укусить не можешь.
Они попили чаю, поговорили о разных пустяках.
— Ты, говорят, вчера подвиг совершил? — поинтересовался Скрябин.
— Я у тебя поживу, — вместо ответа сказал Жужига. — С этими, блин, подвигами одни неприятности. Жена орет, теща шипит, тесть, падла, на рога поднять пытается — не дом, а зоопарк!
— Поживи, — равнодушно согласился Скрябин.
После случившегося накануне ему и в самом деле было уже все равно.
Жужига отдохнул немного, спросил у Скрябина иголку с нитками и принялся деловито пришивать к гражданскому пиджаку лейтенантские погоны. Пришил, полюбовался на свою работу и повесил пиджак на стул.
— Вот, блин, — печально вздохнул он. — Служишь, служишь, а кому? Каждый год власть меняется, дубинки все длиннее и тяжелее выдают, да еще лица приказали в шапочки прятать. Раньше-то мы гордо ходили, верили, что все правильно. А раз лицо прячешь, получается, ты вроде не по закону дубинкой машешь, оттого и боишься, чтобы не опознали.
Ближе к обеду они вышли из дома. На рекламной тумбе темнел свежий плакат.
«Отечество в опасности! — сообщал плакат. — Все на защиту демократических завоеваний нашей Революции! Спасем губернию — спасем страну!» А ниже угрюмо бычился стриженый браток в кожанке и с белым шарфом, небрежно перекинутым через плечо, смотрел пронзительно, и казалось, палец его с перстнем-печаткой упирался прямо в читателя: «А ты подписался на защиту своих завоеваний?»
— Осень скоро, — сказал Жужига. Подумал и хрипловато пропел: — Последняя осень.
Он поднял голову. Издалека — грозно и неотвратимо — на город накатывался тяжелый гул.
С востока летели самолеты.
— О, блин, — сказал Жужига. — Откуда это? Наши, что ли? — открыв от удивления и напряжения рот, он смотрел на приближающиеся самолеты. — Звезды красные на крыльях… Наши? Откуда?
Самолетов было много. Тяжело урча моторами, самолеты плыли над пустырями, прилегающими к городским окраинам, и из них выбрасывались бесчисленные парашютисты. Казалось, что небо пожелтело от вискозных куполов.
Китайская народная армия начала занимать освободившиеся территории.
— Ваши, ваши, — сказал Скрябин, опуская голову и уже представляя желтолицые и узкоглазые колонны, марширующие по улицам Царицына. — Скоро вновь светлое будущее станем строить. Не для себя, так для них.
— Хватит, настроились, — возразил Жужига, вытирая ладонью потное лицо.
— Будем, будем, — успокоил его Скрябин. — Их все-таки два миллиарда. Найдется кому заставить!
— Поехали! — сказал Гагарин и включил микрофон.
— Земля! Земля! Как слышите? «Заря» — я «Кедр».
— Что за ерунда, — сказал дежурный по связи в далеком Центре управления полетами. — Какой еще «Кедр»?
И прикусил язык, вспомнив, что это был позывной первого космонавта.
— Системы работают нормально, — сказал Гагарин. — Попович далеко?
— Слушаю тебя, — сказал знакомый голос Павла. — Что еще за фокусы, Юра?
— Никаких фокусов, — Гагарин устроился удобнее, глядя, как медленно удаляется от «Селены» поблескивающий на солнце «Союз». — Я говорю, крепкое детище создал наш Сергей Павлович. Четверть века прошло, а все работает просто великолепно. Я иду к Луне!
— Не городи ерунды, — раздраженно сказал Попович. — Где ты находишься?
— На орбите, — с удовольствием сказал Гагарин, представляя, как вытягивается от его слов круглое лицо Павла.
— Как ты там оказался? — все еще недоверчиво спросил Попович.
— Попуткой, — генерал-лейтенант еще раз проверил команды, введенные им в управление кораблем.
— Ты сошел с ума, — растерянно сказал Попович.
— Ну нет, — Гагарин суеверно сплюнул через левое плечо. — Я сходил с ума, это верю. Но теперь я опять стал самим собой. Я иду к Луне, Паша!
— Отговаривать тебя, как я понимаю, поздно, — натянуто сказал Попович.
— Само собой, — сказал генерал-лейтенант. — Кстати, у меня есть заявление для прессы.
Выслушав заявление, Попович мрачно сказал:
— Наверху это не понравится. Очень не понравится. Ты ведь их внаглую бодаешь!
— Плевать, — беспечно отозвался с орбиты Гагарин. — Нам тоже не нравилось многое. Ну, я прощаюсь, «Заря»! Мне пора!
— Счастливо тебе, Юра! — коротко и искренне отозвалась Земля.
Двигатели включились в последний раз, придавая ракете окончательное ускорение. Она устремилась в открытый космос, унося первого космонавта в последний полет — туда, где лукаво смеялась Луна. Любому действительно разумному существу дано великое право любить и ненавидеть, эти права даны ему от рождения, они неотъемлемы от него и куда выше всех свобод, дарованных нам чьей-то милостью, а быть может, и просто объявленных нашими свободами, а в действительности представляющих собой горькую в своей истинной сути тайную кабалу. Свобода — всегда отрицание запретов, установок и табу, сложившихся в мире. Она и в самом деле есть осознанная необходимость поступать так, как требует этого твоя совесть, даже если за свою свободу однажды приходится дорого платить, бросая на колеблющиеся чаши весов личное благополучие, а если потребуется — и саму жизнь.
Но это может понять лишь свободный человек, который обладает совестью и понимает, что просто не может, не имеет права плыть по течению, что он должен рискнуть и попытаться что-то изменить, пусть даже на победу в окружающем жестоком мире у него не остается ни единого шанса.
так в книге(
Здесь и далее все документы даны в орфографии оригиналов.
Вортамб - объединенные земли Воронежа и Тамбова
Казачье название обуви.
Лица кавказской национальности — обиходное название всех выходцев с Кавказа в конце XX века.