TSUJIMURA, Mizuki

KOHAKU NO NATSU

Russian translation rights reserved by AZBOOKA Publishers LLC, under the license granted by Mizuki Tsujimura arranged with Bungeishunju Ltd., Tokyo through Japan UNI Agency, Inc., Tokyo and Vicki Satlow of The Agency, srl, Milano

KOHAKU NO NATSU by Mizuki Tsujimura

Copyright © 2021 Mizuki Tsujimura

All rights reserved.

Original Japanese edition published by Bungeishunju Ltd., in 2021.

© Борькина А. Ю., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Шаги приближались.

Норико Кондо сидела с идеально прямой спиной на холодном металлическом стуле в переговорной, куда ее привели. Сделав глубокий вдох, она вдруг почувствовала, что волнуется сильнее, чем предполагала.

– Простите, что задержалась.

Дверь открылась, и на пороге показалась высокая, худая женщина. Она выглядела гораздо старше Норико. На лице ее не было ни грамма косметики, а в черных волосах – похоже, она их не красила – виднелись седые пряди.

– Моя фамилия Кондо, я адвокат. – Норико поднялась со стула и склонила голову.

– Танака, – представилась в ответ женщина.

Норико ожидала, что та тоже назовет свою должность или профессию, но собеседница промолчала.

Интересно, кто же она? Норико просила, чтобы к ней отправили ответственного или хотя бы кого-то, кто в курсе событий. Наверное, если ей, по крайней мере, дадут немного времени, а не сразу выставят за дверь, это уже победа. Вообще-то они планировали прийти сюда вместе с начальником, но когда Норико позвонила, чтобы записаться, ее предупредили, что не стоит заявляться большой толпой.

Внутри она переживала, что, приехав в одиночестве, окажется окруженной теми, кто имел отношение к делу, но, видимо, здесь никого больше не будет.

– Итак? – Танака не скрывала своего раздражения.

В большинстве случаев адвокаты появляются где бы то ни было по таким вопросам, которые никому не доставляют радости. И Танака всем своим видом демонстрировала, что Норико ей не нравится. Они сидели друг напротив друга.

– Сотрудник, ответивший на звонок, кое-что рассказал мне, но что конкретно вам нужно?

Прислушиваясь к тону ее голоса, Норико ощутила, что собеседница не очень-то обходительна и коммуникабельна. Внутри своего коллектива, наверное, она вполне способна на доброжелательное общение, но вот разговаривать с людьми «извне» не привыкла. Норико еще ничего не успела сказать, а та, словно пытаясь себя защитить, уже переключилась на враждебный тон.

Неудивительно, учитывая нынешнее положение вещей. Вот только они не понимают, что эта их оборонительная позиция воспринимается внешним миром как опасная и даже агрессивная, когда ее транслируют в СМИ. Прискорбное безразличие.

– Меня интересует скелет девочки, найденный в прошлом месяце в префектуре Сидзуока.

Выражение лица Танаки не изменилось, когда Норико заговорила. Оно осталось абсолютно непроницаемым, словно маска из театра Но. Женщина бросила властный взгляд на Норико. До вечера еще далеко, но в переговорной было темно – естественное освещение слабое, а свет выключен. Темнота вдруг стала гнетущей, она словно подходила к ним вплотную, все ближе и ближе.

– Я здесь сегодня от лица моего клиента – он утверждает, что останки, обнаруженные на территории «Школы будущего», могут принадлежать его внучке. Его фамилия…

– Мы не имеем к этому отношения, – перебила ее Танака.

Даже в темноте переговорной было заметно, что отсутствующее выражение на ее лице лишь сильнее подчеркивало врезавшиеся в кожу борозды морщин. Нос правильной формы, глаза с удлиненным разрезом – ее можно было бы даже назвать красивой, но все портила резкость черт. Щеки у нее были впалые, и, возможно, из-за чрезмерной худобы взгляд казался необыкновенно пронзительным.

Вдруг дверь открылась снова.

– Прошу прощения.

Им принесли чай. Накал напряжения слегка ослаб. В переговорную вошел парень, по виду – студент университета. Как только он появился, Танака погрузилась в молчание. В тягостной тишине Норико поблагодарила парня за чай. Она даже не ожидала, что кто-то вот так любезно решит угостить ее, незваную гостью.

Однако…

– Не за что, – к ее удивлению, хохотнул парень.

Это был такой искренний смех – ни капли иронии или колкости – что, казалось, он просто не подходил к этому месту. Парень носил очки, и его миловидное лицо чем-то напоминало мордочку олененка. Норико помнила эту улыбку – такую открытую, как будто не знаешь ничего о той злобе, что таится в мире, и не боишься улыбаться незнакомцам. С тех пор утекло немало воды – она слышала, что «Школы» в привычной форме больше не существовало. И все же… Не был ли и он одним из детей, что выросли там?

Танака вновь заговорила, лишь когда парень вышел.

– Повторяю, мы не имеем к этому никакого отношения. Мы уже говорили с полицией – содействуем следствию, как можем.

– Правда?

В этот момент женщина впервые взглянула прямо на Норико.

И не просто взглянула, а прямо-таки уставилась – глаза ее так и горели ненавистью. По ее взгляду становилось понятно, что до сегодняшнего дня подобные разговоры уже происходили здесь множество раз, и не по их воле, а с каждым новым визитом они все больше уставали. И да, скорее всего, она далеко не первая, кто заявил, что скелет может принадлежать «чьему-то члену семьи».

– Мы тут ни при чем. Это было для нас так же неожиданно и затруднительно.

Слушая ее возражения, Норико задумалась. Раз за разом она молча прокручивала в голове одну мысль.

Правда?

Даже сейчас я все еще, хоть и с трудом, вспоминаю.

Заросшую сорной травой Площадь.

Сарай с жестяной крышей в ее углу.

Проржавевший велосипед, на котором никто не ездил вот уже много лет, лежащий на боку в сорняках.

Щебетание птиц. Вьющихся над поверхностью бурной реки бабочек и стрекоз. Купальню, чтобы попасть в которую мы все шли через холм. Мороженицы, выстроившиеся в ряд в столовой. Деревянное Училище в свете пробивавшихся сквозь заросли солнечных лучей. Фабрику с синей крышей, что возвышалась в конце едва заметной тропки в лесу. «Вопросы и ответы» с учителем. Игру в слова – их, соревнуясь, писали на доске. Темно-зеленую воду, когда ступаешь в нее с берега. Дым от фейерверков, плывущий над Площадью. И тот родник… что скрывался в лесной чаще.

– В очередь!

– Эй, тут очередь, не толкайся!

Так мы переговаривались, один за другим заглядывая в родниковую скважину. Набрав воды, мы ставили ведра и кадки в углу на Площади, а потом отдыхали в лучах летнего солнца.

Когда я услышала в новостях о найденном скелете, то сразу вспомнила о той Площади. Проверив, я убедилась, что «ее» и правда откопали в том самом месте.

И дело не только в клиенте. Мне тоже так кажется. Кажется, что я могла «ее» знать.

Уж не Мику ли там обнаружили?

Я тоже была там тем летом. Поэтому и не могу избавиться от этой мысли.

В самых ранних воспоминаниях она стоит на пороге Училища.

В голове совершенно не отложилось, как именно они туда добирались. Она помнила лишь, как стояла в одиночестве перед учителями. И смотрела на них.

– Добро пожаловать! Теперь, Мика, это – твой дом.

Испугалась она тогда или удивилась? Она не помнит. Все эти взрослые, которых она видела впервые в жизни, улыбались.

– Какая ты красавица! – сказал кто-то.

Ее, бывало, называли «хорошенькой», но «красавицей» – никогда. Эти слова смутили ее, и все же она кое-что уловила. Кажется, ей здесь рады. Они были счастливы, что Мика приехала.

– Будущее существует лишь здесь.

Здесь.

Мика думала, они имели в виду это место, но учитель вдруг коснулся ее лба и погладил по голове. Похоже, «будущее», что существовало лишь «здесь», спало где-то глубоко внутри нее. Она до конца не поняла, но определенно почувствовала это. И даже слегка возгордилась собой – до мурашек по коже.

Вот только…

Она совсем не помнила, как здесь оказалась. Просто в какой-то момент вдруг осознала, что рука, за которую она держалась, исчезла. Мика заплакала. Больше никого, никого, никого.

Никого нет.

Слезы все текли, рыдания не утихали.

До этого она всегда воспринимала как должное, когда кто-то говорил, что будет рядом. Стоило ей заблудиться в супермаркете или потерять кого-то из родителей из виду по дороге домой из парка, как Мика, чуть не плача, бросалась на поиски и вскоре обнаруживала его где-то поблизости.

– Все в порядке, все хорошо, – наперебой принялись успокаивать ее учителя. – Все будет хорошо, Мика.

А потом кто-то ее обнял. Его руки и грудь были теплыми.

Вот только он молчал. Он не сказал, что будет рядом. Вместо этого она услышала, как один из учителей пробормотал:

– Потребуется немало времени.

Для чего именно нужно это время, она поняла, лишь когда это воспоминание уже давным-давно кануло в прошлое.

Температура воды в роднике, что в лесу, в течение года остается неизменной. Учителя объясняли, что именно поэтому летом она ощущается прохладной, а зимой – теплой.

В обязанности Мики и других девочек входило по утрам протирать полы в коридоре Училища родниковой водой. Мальчики приносили ее в ведрах, и девочки все вместе принимались за уборку.

– Ты тут уже все?

– Все. Эй, Мика!

Вот Ёсиэ и Митиэ, обе из четвертого класса. Мика обожала болтать со старшими девочками – эдакими ее сестричками из начальных классов.

– Я помогу!

Сама Мика еще в подготовительном отделении. Но свой участок пола она уже вымыла. У младшеньких уборкой занимаются не только сами дети, но и учителя, так что работы здесь не особо много.

Стоило Мике предложить свою помощь, как Ёсиэ с Митиэ переглянулись.

– Ох, Мика, как это мило! – игриво произнесла Ёсиэ. Мика была абсолютно ей очарована, она крепко обняла девочку.

– Ну что, вперед! Давайте все вместе!

– Ага!

На самом деле, Мике просто ужасно хотелось проводить время с младшеклассницами, поэтому свой участок она вымыла кое-как, второпях. Ей нравилось, когда Ёсиэ и остальные хвалили ее и обожали, вот так, как сейчас.

Сжимая тряпку, она окунула руки в ведро. Вода в нем приятно освежала.

С улицы доносились утренние птичьи трели. Зима приближалась, и Мике приходилось терпеть холод, но вместе с этим воздух в лесу вокруг Училища становился все чище и прозрачнее с каждым днем. Голоса птиц в этом прояснившемся небе звучали заметно более пронзительно.

Бум! Ёсиэ и остальные девочки резко подняли головы на шум. Мальчики, ходившие к роднику, вернулись с ведрами, полными воды.

Девочки вскочили с пола и бросились ко входу.

Там стояли Сигэру – он учился в шестом классе – и Ёити, третьеклассник. Вода в трех полных ведрах сияла в проникавших через окно лучах солнца.

– Сигэ-кун![1] – воскликнула Митиэ.

Протягивая им ведро, Сигэру молча уставился на нее.

Он вообще не особо разговорчивый. Высокий и худой, с бритой головой.

Мике его прическа нравилась. Среди них, конечно, были и другие дети с обритыми головами, но как-то раз, во время летнего фестиваля, когда шестиклассники несли младших детей на спине, она потрогала затылок Сигэру, и тот оказался шершавым и приятным на ощупь. Сзади, под яркими солнечными лучами его голова отливала то ли пепельно-серым, то ли серебристым и казалась Мике очень красивой.

Недавно учитель сказал ей, что со следующего года она наконец-то перейдет на новый этап – станет как Сигэру, правда, он-то к тому моменту уже перейдет на среднюю ступень обучения[2], так что поучиться вместе им не доведется. Жаль, а так бы она с ним ходила в младшие классы у Подножия.

Когда Митиэ окликнула Сигэру, он лишь взглянул на нее, но ничего не ответил. Тогда она заговорила первой.

– Я еще вчера говорила, что мы сами сходим за водой. А ты, Сигэ-кун, просто протри пол. Ну, или уж отдохни, – затараторила Митиэ.

Стоявшая сбоку Ёсиэ кивала в такт ее словам. Лицо Сигэру недовольно скривилось – слова Митиэ, похоже, его смутили.

– Я тоже сказала, что сегодня мы идем, а когда опомнилась – их уже и след простыл. Мальчишки так рано вскакивают по утрам! – добавила Ёсиэ.

– Девчонкам тяжелое таскать нельзя, – тихонько ответил Сигэру.

В тот же миг Митиэ с Ёсиэ наперебой запищали.

– Ого!

– Погляди-ка!

– Какой же он все-таки классный!

Но несмотря на это, Сигэру не выглядел счастливым. Напротив, выражение его лица становилось все более раздраженным и мрачным.

– Ладно, давай все-таки договоримся, – решительно начала Митиэ. – Завтра водой займемся мы – раз уж всем так хочется! Об учителях не беспокойся, сделаем так, что они не узнают!

– …Пойдем, Ёити! – позвал Сигэру, и они с Ёити вышли на улицу.

– Эй!

– Вот же нахал!

– Митиэ-тян[3], а вы за водой собрались? – спросила Мика, размышляя над тем, кто же такой «нахал».

Таскать воду из родника – занятие не из легких. Для этого девочкам нужно было встать еще до того, как начнется уборка, и несколько раз сходить туда-сюда в лес.

Услышав вопрос Мики, Митиэ с Ёсиэ снова переглянулись. Из девочек только они ходили в четвертый класс, и несмотря на то, что внешность у них была абсолютно разная – и длина волос, и черты лица, – выглядели эти двое похоже друг на друга, словно близнецы. Может, это из-за того, что они все время проводили вместе.

– Расскажем ей? – спросила Митиэ у Ёсиэ.

– Хм-м-м, надо подумать, – ответила та нарочито громким голосом, а затем широко улыбнулась Мике. – Ладно, так и быть, ей можно! Она ведь милашка.

А потом…

Митиэ с Ёсиэ в один голос тихонько вскрикнули. Никто и не заметил, как к ним приблизилась Титосэ – она была одного возраста с Микой и тоже ходила в подготовительное отделение. Она, похоже, старательно домывала тот участок пола, который кое-как протерла Мика. А здесь оказалась потому, что ей понадобилось новое ведро с водой.

Наверное, подумала, что Мика развлекается тут с младшеклассницами… Интересно, заметила она или нет, что Мике стало неловко? Встретившись взглядом с Митиэ и Ёсиэ, Титосэ резко отвернулась, бросилась к ведрам, которые принесли Сигэру с другими мальчишками, и принялась полоскать тряпку – все это время она так и держала ее в руках.

У Титосэ были длинные черные волосы, достававшие до середины спины. Она носила на голове повязку, но почти никогда не собирала волосы в прическу – девочки в начальных классах все время шушукались о том, что Титосэ, кажется, ужасно ими гордится.

Как-то это даже вызывающе – вот что говорили некоторые из них. Мике тоже так казалось.

…Может, потому что она родилась не здесь.

Ну да, так и есть – ей однажды рассказала об этом Нана из второго класса, и Мику это буквально шокировало – точно гром посреди ясного неба. Нана с другими ребятами тут же принялись обнимать ее, успокаивая: «Не бойся, Мика, ты ведь не такая». «Ты же тут уже так долго», – говорили они. «У меня было так же», – добавляли другие дети.

Все они – и Мика в том числе – приехали сюда настолько давно, что уже и не вспомнить. Но зато момент появления Титосэ отчетливо запечатлелся в памяти у всех. Это было буквально только что. Прошлой весной.

Послышался плеск воды.

Титосэ все еще полоскала свою тряпку, и звук эхом отдавался в коридоре. Митиэ с Ёсиэ обменялись недовольными взглядами.

– Здесь можешь не мыть, – почти беззвучно процедила Митиэ.

Титосэ определенно ее услышала, и тем не менее продолжила методично полоскать тряпку, потупив взгляд и уставившись в ведро с водой.

Они с Микой были одногодками, и той ужасно хотелось ей помочь. Мика попыталась было что-то сказать – ей не нравилась эта отстраненность, возникшая между ними, но не нашла подходящих слов. Ёсиэ схватила ее за руку и потянула за собой.

– Иди сюда, – тихонько пробормотала она.

Митиэ с Ёсиэ с двух сторон обступили Мику и прошептали: «Только это секрет». Все говорили тихо, так, чтобы Титосэ, в одиночестве застывшая у ведра, не услышала.

– Ходят слухи, что если утром первым делом бросить что-то ценное в родник и загадать желание, то оно исполнится. Все, что угодно.

– Да?

– Это правда. Ребята из средних классов нам рассказывали. Ты же знаешь Наруми?

Мика кивнула. Она в третьем классе средней ступени. Такая взрослая – кажется, местная заводила. Мика представила ее лицо, а Митиэ тем временем продолжала:

– Родник помог ей в любви. Теперь они встречаются с Синсукэ – он из старших классов.

– Встречаются… – повторила Мика, не очень понимавшая, о чем говорит Митиэ.

– Ой, какая же она все-таки прелесть, эта Мика! – захихикали девочки. – Тебе еще рано все это знать.

– А у вас есть кто-то, кто вам нравится? – спросила Мика.

Она не знала, что значит «встречаться», но сама идея о том, что Наруми обрела любовь, почему-то ее взволновала. А потом Митиэ с Ёсиэ, до этого весело шептавшиеся о чем-то, вдруг замолчали. В очередной раз переглянувшись, они злорадно ухмыльнулись, затем посмотрели на Мику и захохотали.

– Так мы тебе и рассказали!

Из-за того что она была младше и ходила еще только в подготовительное отделение, продолжать этот разговор они не могли. Как будто перед ней внезапно возникла черта, за которую не переступить, и Мика пожалела, что задала слишком много вопросов.

Впрочем, Митиэ с Ёсиэ быстро опомнились.

– Но ведь мы должны попасть к роднику первыми, с утра.

– Верно. Еще до того, как придут мальчишки.

Девочки повернулись к Мике. И многозначительно улыбнулись.

– Если соберешься, Мика, учти, нужно встать рано, – сказала Ёсиэ.

– Почему я?

– Тебе же нравится Сигэ-кун, так? – вдруг добавила она.

Это было настолько неожиданно, что Мика прикусила язык. Девочки захихикали.

– Он много кому нравится, например, Эрике из пятого и Юкко из средней школы.

– А еще, может, ты не знала, но куча девчонок у Подножия тоже говорят про Сигэ-куна.

Митиэ с Ёсиэ принялись хохотать. Мика так и осталась стоять, замерев на месте, когда они быстрыми шагами, переговариваясь, двинулись к выходу.

– Проснуться, что ли, завтра пораньше?

– Я с тобой!

Тряпка в руках показалась Мике невероятно тяжелой.

Со стороны, наверное, выглядит ужасно – как будто две эти четвероклассницы просто бросили ее здесь и ушли. «Только не это…» – подумала она, глядя вперед – там Титосэ все еще полоскала свою тряпку.

Не проронив ни слова, Мика уже собиралась подойти к другому ведру, как вдруг услышала голос.

– Эй.

Титосэ оставила в покое тряпку и уставилась на Мику. Голосок у нее вообще-то приятный, звонкий, как колокольчик, хоть она и редко позволяет себе говорить перед старшими детьми. Мика хорошо ее знала – они одного возраста, проводили довольно много времени вместе.

Интересно, она собирается сказать что-то по поводу ее разговора с Митиэ и Ёсиэ?..

Мика уже готова была с ней поспорить, как вдруг Титосэ предложила:

– Хочешь, бери это ведро.

– Что?

– Бери, говорю, ведро.

Вода в нем была на удивление чистой, несмотря на то что Титосэ мыла в ней половую тряпку. Она что, все это время полоскала чистую ткань?

– Ладно. – Мика медленно погрузила свою потяжелевшую тряпку в ведро.

Ночью все засыпали на футонах[4], расстеленных в холле. Мика слышала, что в начальных классах у мальчиков и девочек были отдельные комнаты, но в подготовительном отделении дети спали вместе.

У каждого имелось свое спальное место с собственным футоном. Постельные принадлежности были пронумерованы. Не по порядку – один, два, три, четыре, номера шли с промежутками – три, семь, двенадцать, двадцать три, тридцать четыре. Почему – непонятно. Возможно, изначально использовались все числа, но постепенно последовательность сбилась, и вот что получилось в итоге.

Мика спала на футоне номер сорок семь.

Некоторые из учителей оставались с ними на ночь, но ложились не в одно время с детьми. Приходили они, когда младшие уже спали, а по утрам, проснувшись, Мика и остальные видели, что учителя уже встали. Футоны для взрослых, гораздо больше тех, которыми пользовались Мика с другими детьми, лежали с краю, у выхода.

– Спокойной ночи! – с этими словами Хитоми-сэнсэй[5] выключила свет и вышла.

Некоторое время стояла тишина, а затем послышались приглушенные голоса. Порой Мика участвовала в этих секретных ночных перешептываниях, а иногда и нет. Бывали и такие ночи, когда никто ничего не говорил, и все сразу засыпали.

Той ночью с Микой принялась шептаться Хисано, лежавшая рядом на своем футоне.

В последнее время Хиса-тян постоянно говорила гадости про Титосэ. «Она неправильно раскладывает столовые приборы на обеде». «Она такая странная – почти не разговаривает». «Плачет все время». Да, Мика тоже частенько замечала, как Титосэ плачет. Вообще-то Хиса-тян добрая, и всегда спрашивает у других детей, все ли у них в порядке, но когда начинала плакать Титосэ, она со скучающим видом просила ее прекратить, и это удивляло Мику.

Титосэ не нравится Хисе-тян, наверное, из-за того, что Ютака – мальчик из младших классов – нес ее на спине во время летнего фестиваля. Обычно их объединяли в пары по росту или дате рождения, и до появления Титосэ Хису-тян частенько ставили с Ютакой. Но когда приехала Титосэ, порядок слегка нарушился, и Хисе казалось, будто у нее забрали друга.

Мика думала, что Хиса сейчас снова заладит про Титосэ, но все оказалось иначе.

– А ты слышала про воду из родника?

Это она, похоже, о той самой истории про исполнение желаний, которую ей рассказали девочки из младшей школы. Мика кивнула. Ей было радостно, что она уже об этом знает, и она даже как будто вздохнула с облегчением.

Источниками секретов и тайных историй для них всегда становились старшие дети. Все начиналось среди тех, кто учился в среднем звене, затем перетекало к младшеклассникам и уже потом к детям из подготовительного отделения, включая Мику. Совсем еще малышам было простительно оставаться в неведении, но когда ты был уже на пороге поступления в младшие классы, а тебе все еще ничего не рассказывали – вот это уже стыдно. Вот, например, Титосэ – с этой бедняжкой никто никогда не делился.

– Слышала, – тихонько ответила Мика.

Натянув одеяла так, что они закрывали пол-лица, они придвинулись поближе друг к другу – их лбы теперь почти соприкасались.

– Если бы ты могла выбрать, то что бы туда бросила?

– Что?

– Драгоценность…

В той версии, что слышала Мика, в родник нужно было бросить нечто «ценное», но Хиса-тян, кажется, поняла это по-своему. «Драгоценность», – едва заметно пробормотала она одними губами.

Когда они вот так шептались перед сном, в какой-то момент сознание непременно покидало их, оставляя место лишь липкой дремоте, и окончание разговора всегда повисало в воздухе. «Драгоценность, драгоценность», – монотонно бубнили они с Хисой, и на этом все закончилось – никто так и не ответил ничего внятного.

«Если не брошу в родник что-нибудь ценное, мое желание не сбудется», – подумала, засыпая, Мика, и в груди у нее неприятно кольнуло.

Каждый день они ходили на прогулку к роднику.

Неважно, светило ли на улице солнце или лил дождь.

Даже когда шел снег.

Учителя говорили им, что важно видеть «разные ипостаси» родника – не только в погожие деньки, когда вода ярко сияет в солнечных лучах, но и в дождливые, когда солнца совсем нет, и во время снегопада – тогда все лужи вокруг замерзают.

В тот день шел дождь, поэтому Мика и остальные дети захватили с собой зонтики и надели сапоги перед тем, как отправиться глубоко в чащу горного леса. Как обычно, они выстроились в две шеренги.

Когда дети зашли в лес, мелкий дождь почти прекратился, зато капли стали гораздо более крупными. Все потому, что они попадают на листья деревьев, где уже до этого собралось немного воды, а потом летят на землю вместе – так им еще давным-давно рассказывали учителя.

Другие дети ненавидели ходить в лес во время дождя, но к Мике это не относилось. Ей нравилось ощущение и запах грязи на сапогах, а еще интересно было по пути разглядывать попадавшихся под ногами маленьких змеек, червяков и лягушек.

Но не все дожди она любила одинаково. Разницу она до конца не понимала, но в последнее время заметила, что, пока на улице не холодно, ее это устраивает. Значит, ей нравится летний дождь.

А вот зимой, в такие дни, как сегодняшний, она ужасно мерзла.

Они с подружками все шагали вперед, раскрыв над головами зонтики, – это чем-то напоминало их ночные перешептывания, как будто все они собрались вместе под небольшой крышей. Девочки услышали, как Кумико-сэнсэй впереди строго окликнула расшалившихся, громко болтавших мальчишек.

– Дорога плохая, так что не балуйтесь и смотрите вперед, когда идете! Если поскользнетесь и упадете, то можете серьезно пораниться.

– …Эй, – вдруг послышалось рядом.

Возле Мики шла Титосэ. Мика молча повернулась, и Титосэ спросила:

– А что значит «плохая дорога»?

Мика на мгновение задумалась.

– Ну, значит, она вот такая, – ответила она, посмотрев себе под ноги. – Мокрая.

– А-а-а, понятно. – Титосэ кивнула.

Дети с самого раннего возраста каждый день ходили к роднику по тропинке. В солнечные дни они частенько играли возле него, а в дождливые или снежные просто стояли перед ним и смотрели на воду.

У родника в лесу было очень тихо.

К нему со всех сторон подступали высокие деревья. Они просто стояли вокруг, но казалось, словно они заглядывают прямо в воду – так лес пытался объять собой, защитить это место.

Маршрут их проходил по холму вдоль реки, которая вела к роднику. По пути располагалась фабрика – тут родниковую воду выкачивали и разливали по бутылкам. Когда впереди показывалась синяя крыша фабрики, становилось понятно, что и до родника уже недалеко.

Но вот они на месте. Ровные шеренги развалились, и дети выстроились вокруг родника и уставились на воду, хотя никто и не говорил им этого делать.

– Родники бывают и такими. В природе, – сказал Мидзуно-сэнсэй.

Мидзуно заведует подготовительным отделением. Он уже в возрасте, у него белые волосы и борода. А еще он, по слухам, известный преподаватель живописи.

Мидзуно-сэнсэй Мике нравился.

Однажды она проходила мимо его кабинета и через открытую дверь увидела, как Мидзуно-сэнсэй жует печенье.

Мика уставилась на него, и он, заметив девочку, произнес: «Эх, подловила ты меня!» и поделился с ней кусочком рисового крекера, который он ел, добавив: «Только никому не говори». Мику впервые угостили вне приемов пищи и перекусов, и сладковатые крекеры, присыпанные солью, показались ей фантастически вкусными. С тех пор она иногда тайком пробиралась к нему в кабинет. И каждый раз Мидзуно-сэнсэй, смущенно улыбаясь, приглашал ее зайти, сажал к себе на колени и угощал сладостями. Больше всего ей нравилось воздушное печенье с бело-розовыми вкраплениями.

…Давным-давно, когда она только сюда приехала, именно Мидзуно-сэнсэй, погладив ее по голове, сказал: «Будущее существует лишь здесь…» Каждый раз, когда он ласково опускал руку ей на затылок, она отчетливо об этом вспоминала.

Капли дождя ударялись о поверхность воды – как будто кто-то одновременно стучал во множество маленьких барабанов.

– Что вы чувствуете, когда вот так, под дождем, глядите на родник? – обратился к ним Мидзуно-сэнсэй.

Как обычно, начались «Вопросы и ответы». Первым он вызвал Ясу. Лица его не было видно, Мика заметила лишь, как его голубой зонтик склонился где-то впереди, рядом с учителем.

– Холод.

– Холод. А как ты думаешь, почему?

– Э-э-э, ну…

Голоса Ясу, невнятно бубнившего что-то, почти не было слышно за шумом дождя. Мика задумалась, а как бы она ответила, если бы учитель обратился к ней. Что, если рассказать о маленьких барабанчиках, что недавно пришли ей на ум? Ей вдруг показалось, что Мидзуно-сэнсэй обязательно похвалил бы ее. У нее зоркий «взгляд». А еще учитель наверняка сказал бы остальным, что им стоит поучиться этому у Мики.

– Эй, эй! – вдруг позвала ее Хиса.

Под стук дождевых капель она приблизила свой зонтик вплотную к Микиному.

«Вопросы и ответы» продолжались, правда, Ясу так и запинался на каждом слове, поэтому учителям приходилось говорить все медленнее, словно подсказывая разгадки. Каждому ребенку задавали как минимум по три вопроса, так что очередь до Мики и ее подружек должна была дойти еще нескоро.

– Если Титосэ попытается бросить что-нибудь в родник, мы обязаны ее остановить, – неожиданно заявила Хиса.

Ее глаза блеснули из-под зонта. Взгляд Хисы метнулся к Титосэ. Та, будто не замечая ничего вокруг, стояла, уставившись на родник и падавшие на его поверхность капли дождя.

Хиса-тян, наверное, боится, что Титосэ попросит у родника Ютаку, который ей самой нравится. Мика промолчала, но Хиса не унималась:

– Пообещай!

– Она же вроде хочет с нами подружиться? Что плохого, если она это и загадает?

– Подружиться, значит? – раздраженно переспросила Хиса. – Ну, да. Кстати, насколько я знаю, она на Сигэ засматривалась.

Мика изумленно взглянула на Хису. Так это все не из-за Ютаки?

– Почему? – вырвалось у нее, и Хиса засмеялась.

– Так ведь они же на днях разговаривали – я вообще не удивлюсь, если она в него влюблена.

Это был странный ответ. Мика одновременно и поняла, и не поняла. Может, Хиса-тян упомянула Сигэру только потому, что Мика сразу не среагировала на ее предложение. Кажется, ей вообще неважно, что именно загадает Титосэ, главное, просто не дать ей этого сделать.

Интересно, а Титосэ-то вообще знает, как это делается? Когда девочки из четвертого класса рассказывали об этом Мике, она полоскала свою тряпку недалеко от них, так что могла и услышать.

– …Я ведь как думал – раз земля настолько промерзла, то и родник должен был изрядно обледенеть, – выдавил Ясу.

– Верно! – воскликнул Мидзуно-сэнсэй. – А как ты считаешь, почему?

– Потому что зима…

Мидзуно-сэнсэй глубоко вздохнул. А потом сказал, обращаясь ко всем:

– Прекрасно! Ясуаки – просто молодец! Да, тот же самый дождь ощущается родником по-своему в зависимости от того, зима на улице или лето. Помните, как это было летом? А, Такаси?

Он назвал имя следующего мальчика, и Мика почувствовала разочарование. Сегодня, похоже, очередь до нее не дойдет, а ей так хотелось рассказать про барабанчики!

Сегодня особенно сильно пахло грязью и влагой. Носы сапог уже перепачкались, а кончики пальцев замерзли. Услышав, как учитель начал задавать новую порцию вопросов Такаси, она подумала, что хотела бы вернуться домой, да поскорее.

Впереди нее Титосэ все еще молча вглядывалась в родник. Взгляд ее блуждал – девочка словно и не заметила, что они говорили о ней, на самом деле, она могла и услышать, и именно поэтому вот так отвести глаза.

Каждый день мы слышим чьи-то секреты. Они льются на нас непрерывным потоком.

Мика с Хисой знали, что им ни за что не загадать желание у родника. У старших ребят еще могло получиться, но им двоим точно не светит оказаться здесь с утра пораньше. Даже у младшеклассников вряд ли что-то выйдет.

И все же…

Чуть позже Мике тихонько рассказали, что Эрика из пятого класса загадала желание, бросив в воду свою любимую ленточку.

А попросила она, по слухам, чтобы Сигэру-кун «обратил на нее внимание».

– Что будешь делать, Мика? Позволишь ей вот так забрать его?

Ёсиэ с Митиэ поведали ей об этом во время утреннего мытья полов. «Обратил внимание» – Мика каким-то образом сразу же поняла, о чем идет речь.

Этим двоим было как будто одновременно и тревожно, и весело. Девочки называли Эрику «смелой», и это слово накрепко отпечаталось в памяти Мики.

Мика решила, что если однажды ночью ей приспичит встать в туалет, то она непременно отправится к роднику.

С ней такое бывало и до этого – она внезапно просыпалась и в одиночку шла в уборную, при этом все это происходило естественно, как бы само собой. Поэтому она решила, что если будет готова, то в одно из таких пробуждений сходит в лес.

Когда она открыла глаза, все вокруг спали – слышно было лишь, как они посапывают.

Сквозь окно в холле виднелась большая круглая луна.

Лунный свет падал прямо на Микин футон – она потянулась к нему рукой, и глаза ее заблестели.

…Мика знала, что ночь и утро незримо связаны.

Проснувшись утром, она спрашивала у учителей, когда те встали, и они отвечали: «Затемно еще». «Тяжело же вам приходится!» – смеялась она в ответ.

Темнота ночи перетекает в утро.

Поэтому если выйти ночью, окажешься у родника утром, раньше всех.

Футоны учителей, лежавшие с краю, пустовали. То ли они уже встали, то ли еще не ложились, она точно не знала.

Она тихонько выскользнула из холла, где мирно спали остальные, и первым делом направилась в туалет. Мика включила свет, и лампочка засияла так ярко, что глазам стало больно.

Она не боялась, что ее найдут. Особо не прячась, она молча пробралась наружу. Теперь она держала путь в комнату, где они переодевались, – там лежали ее вещи.

Мика открыла крышку коробки с ее принадлежностями, одной из множества, что стояли в выдвижных ящичках на полках, достала оттуда «драгоценность» в прямоугольном свертке, накинула куртку и вышла из комнаты.

Дверь в подготовительной группе не запирали на ключ.

Оказавшись на улице, Мика почувствовала, как лунный свет, покалывая, пробегает по коже. Дыхание ее превращалось в белые облачка. Снаружи оказалось гораздо холоднее, чем она ожидала.

В окнах Училища горело несколько ламп. Ясно, взрослые не спят. Мика понятия не имела, сколько сейчас времени, движется ли дело к утру, или все еще продолжается ночь.

Она двинулась вперед по тропинке – именно этим путем они обыкновенно шли к роднику – и в одиночку углубилась в лесную чащу.

Ночной лес – это абсолютно незнакомый для нее мир.

Лунный свет, такой ослепительный, словно пронзающий насквозь, будто бы поменял цвет, стоило ей только шагнуть под кроны деревьев. Он тянулся вперед, точно нитка, вьющаяся вокруг стволов, освещая ей дорогу, однако в некоторых местах неожиданно исчезал.

Леса бывают и такими.

Так Мика подумала про себя, вспомнив, как Мидзуно-сэнсэй говорил про родник. А потом повторила уже вслух, и почему-то вдруг почувствовала себя более взрослой.

Остаться одной – одновременно и уныло, и здорово. Она все шла вперед по тропинке, по которой ступала уже множество раз с самых юных лет. Путь ее лежал к роднику.

Она не боялась. Может, это потому, что Мику учили – лесные животные и насекомые – ее друзья. А еще учителя рассказывали, будто лес этот – особенный и добрый, да к тому же охраняет их родник.

Даже когда она слышала хруст веток и уханье совы или видела неясные тени на деревьях, ей и в голову не приходило остановиться. Мике не было страшно. Наоборот, так даже интереснее – лес открылся ей с новой стороны, отличной от той единственной, что она наблюдала каждый день.

Бояться она начала, лишь осознав, что заблудилась.

«Это еще что такое?» – подумала она сначала, выйдя на незнакомое место. «Может, где-то свернула не туда?» Но этого быть не могло. Разве возможно потеряться на маршруте, по которому ходишь изо дня в день?

О нет! Только не это…

Может, ей просто показалось? Ночь, темно вокруг. Это место должно быть ей хорошо известно.

Вот только она не помнила, чтобы во время их обычной прогулки ей попадался на глаза этот огромный валун. И она уж точно бы заприметила дерево с большим дуплом. Да, вообще-то Мика его и правда знала, но видела она его, когда они с учителями бродили по лесу, и располагалось оно точно не по дороге к роднику.

Наверное, все-таки заблудилась. И от этой мысли ей впервые стало по-настоящему страшно.

– Э-эй! – тихонько позвала она. Но никто не ответил.

Здесь никого.

– Где?.. – снова начала она. Опять молчание.

Она хотела поскорее бросить «драгоценность» в воду и вернуться. Ноги у нее уже замерзли, и гораздо сильнее, чем во время той прогулки в дождь. Опять послышалось уханье совы.

И Мика побежала.

Лес, который она знала, лес, в котором она должна была чувствовать себя в безопасности даже ночью, вдруг превратился во враждебное место. Сплетавшиеся над головой деревья стали напоминать ей чье-то огромное лицо. И это лицо как будто гналось за ней.

Дыхание сбилось и стало тяжелым. Сердце бешено колотилось.

Мика неслась вперед, прижимая к груди прямоугольный сверток, чтобы только не уронить.

Она не помнила, куда и как бежала.

Больше всего ей хотелось выбраться из лесной чащи, но вдруг что-то засияло впереди. В глубине леса, за деревьями, нечто испускало искристый, манящий к себе Мику свет.

Родник.

Воды его сверкали, отражая лунный свет.

Мика все-таки оказалась, где нужно, хоть и пошла не той дорогой, да еще и заблудилась по пути. Выйдя к знакомому, открытому месту, она вздохнула с облегчением. Правда, она ужасно замерзла.

Вот он, ночной родник. И никого вокруг.

Единственным звуком, нарушавшим тишину, было журчание воды в реке неподалеку. Облачка пара от дыхания Мики становились все белее, а сама она дрожала от холода. В поверхности родника, точно в зеркале, отражалась полная луна, делая его похожим на гигантскую драгоценность с заключенным внутри лунным диском. Это было очень красиво.

Мика аккуратно достала из-за пазухи прямоугольный сверток и посмотрела вниз.

Ее драгоценность. Краски, подаренные мамой и папой.

И тут вдруг Мика кое-что поняла.

Брось драгоценность и загадай желание.

Но как именно ее следует бросать? В какой момент загадывать желание? Произносить его про себя? Или вслух? А если написать на чем-нибудь и положить в воду? Мика довольно неплохо знала азбуку, но писать сейчас было решительно нечем. Разве что этими самыми красками.

Открыв коробку с надписью «Акварель. Шестнадцать цветов», она обнаружила там лежавшие в ряд разноцветные тюбики – синий, красный и остальные.

Мика хорошо рисовала.

Родители подарили ей набор в последнюю встречу. «Вообще-то, тебе нельзя иметь нечто такое, чего нет у остальных, но раз уж ваш директор, Мидзуно-сэнсэй, преподает рисование, он, возможно, и разрешит», – с улыбкой сказал тогда отец. Он велел ей передать краски учителю и добавил, что пользоваться ими должна не только Мика, но и другие дети.

Но она… не передала.

Подарок от папы и мамы. Как только Мика вернулась от них, сразу же спрятала краски в свою коробку. А сверху, чтобы никто не нашел, прикрыла альбомом для рисования.

Какое-то время она переживала, что кто-нибудь может их найти, но никто так ничего и не сказал, и она расслабилась.

Руки и пальцы ее занемели от холода.

Мика выбрала синий цвет и, отвернув крышку тюбика, почувствовала сильный запах краски. Они и до этого развлекались с красками в Училище – делали отпечатки ладоней на бумаге и разводили цветную воду в стаканчиках. Но теперь она впервые оказалась с тюбиками один на один.

Краски, подаренные родителями. Единственная Микина «драгоценность».

Она наклонилась к роднику и опустила руку в воду. Холодная. Но терпимо. Мика погрузила тюбик в воду и, что есть силы, сдавила.

Синева расплылась по поверхности, рассеивая лунный свет на воде.

Все это оказалось интересно, ярко и весело. Мика сжала тюбик еще сильнее, выдавливая всю краску без остатка. Она скрутила его прямо в воде, чтобы вышло все, до последней капли, а когда тюбик наконец опустел, загадала желание.

Она произнесла его вслух.

– Хочу увидеться с папой и мамой!

Но ей показалось, что этого недостаточно. Может, нужно повторить, а потом опять и опять? Следующей в ход пошла красная краска, а за ней – белая. Одна за другой они растворились в родниковой воде. Изначально красивые цвета, соединившись, превратились в грязную мешанину. Рукам в воде становилось все холоднее и холоднее. Мика обошла родник и, встав с противоположной стороны, принялась выдавливать следующий тюбик в еще чистую, нетронутую воду.

– Хочу навсегда остаться вместе с папой и мамой! – сказала она, и голос ее зазвучал громче. – Хочу увидеться с папой и мамой! – повторила Мика.

Вот бы все получилось, и они и в самом деле встретились и больше уже никогда не разлучались.

Она повторила это еще и еще, и каждый раз изо рта у нее вырывались белые клубы дыхания.

Навсегда… Они, разумеется, могли встретиться – в конце года и на новогодних праздниках. Но это ведь было совсем недавно. И теперь только оставалось ждать следующего раза. Придет весна, за ней лето, осень и зима – вот сколько еще должно было пройти времени. Ужасно много.

Когда новогодние каникулы закончились и нужно было возвращаться, Мика плакала и отказывалась. Родители говорили, что потом они смогут увидеться с ней снова, но она решила, что если уедет сейчас, то всему конец. Она хваталась за стены, цеплялась за столбы – глядя на сопротивляющуюся Мику, ее отец с улыбкой заметил: «Ну надо же, я думал, так только в комиксах дети капризничают!» – «Если будешь продолжать в том же духе, тогда и я не выдержу и заплачу», – добавила ее мать, прижав ладони к глазам.

– Хочу спать с мамой! – чем больше Мика повторяла это, тем сильнее дрожал ее голос.

Ей казалось, что если она будет долго вот так снова и снова говорить, то у нее будет больше шансов. Подсознательно она понимала, что взрослые не должны узнать о ее желании. Поэтому она никому и не сказала – ни Мидзуно-сэнсэю, ни Хитоми-сэнсэй, ни даже своим друзьям.

«Мика, идем!»

Футон, на котором они спали с мамой, пах приятно, в отличие от тех, на которых Мика лежала в ряд с другими детьми. Мика с мамой переплетали ноги, а потом мама широко распахивала руки и Мика заползала в ее объятия – так постель нагревалась гораздо быстрее, чем если лежать в одиночку. Тогда ей хотелось, чтобы время остановилось в том моменте.

– Хочу спать с мамой… Хочу поесть ее каши!

Это было давным-давно, когда она приехала к ним… У Мики поднялась температура. И ее накормили чем-то вкусным – какой-то густой кашей из белого риса. Приготовила ее мама. Потом они еще ели порезанный на небольшие кусочки сладкий омлет, который сверху посыпали стружкой сушеного тунца и поливали соевым соусом.

Ничего вкуснее в своей жизни Мика не пробовала.

Когда она позже заболела в «Школе», Мика рассказала об этом Хитоми-сэнсэй, и та понимающе кивнула. «А, ты про окаю – это жидкая рисовая каша. Прости, у нас тут такую не готовят», – сказала она и подала Мике мисо-суп с рисом. Хотя Мике, конечно, в тот момент ужасно хотелось маминой каши.

– Хочу есть кашу с папой и мамой! – неистово взмолилась Мика, переходя на новое место, чтобы продолжить выдавливать краску из тюбиков там.

Она вся заледенела – руки, ноги, лицо, щеки – и уже не вполне осознавала, что происходит.

– С папой и мамой… – задыхаясь, произнесла она.

Она вдруг почувствовала какой-то ком в груди – громадный сгусток запредельной грусти и горечи, каких даже не выразишь словами, и зарыдала.

– Папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, папа, мама, па-па, ма-а…

Она не понимала, почему плачет и зачем зовет их. Изо рта у нее теперь вырывались лишь нечленораздельные завывания. А потом голос ее оборвался, и она не могла выдавить больше ни звука, лишь слезы продолжали течь из глаз.

Обними меня.

Забери отсюда.

Позови по имени и возьми за руку.

Хочу дотронуться до мамы.

Хочу быть рядом с ней.

Мика завопила что было мочи. Ей вдруг стало ужасно жаль тех красок, которые она выдавила в воды родника. Ведь эту драгоценность подарили ей родители. Она так старательно прятала ее от чужих глаз, а теперь просто взяла и вылила впустую.

Но без этого желание не исполнится.

Она не встретится с родителями.

Если она будет и дальше так громко рыдать, может, ее услышит не родник, а папа с мамой? Услышат и все поймут – наверное, их это огорчит…

Ее ладони были уже все в разводах от красок. Мике хотелось их помыть, но она так замерзла, что просто не могла заставить себя снова опустить руки в воду. Ладони закоченели, казалось, они были сделаны из пластика, стоит надавить – и прогнутся внутрь. Теперь она заметила, что и пижама с курткой тоже перепачкались в красках.

А еще краска повсюду отпечаталась на траве вблизи родника. Тюбики валялись тут же, все до единого выдавленные без остатка.

Мика вдруг ощутила тревогу. Папа с мамой, возможно, расстроятся, узнав, что она сделала с красками. Может, даже разозлятся.

И разлюбят ее…

В этот самый миг, когда ей в голову пришла эта мысль, Мику вдруг накрыло волной дремоты. Ей было так тяжело, так грустно – все ее существо словно искромсали на куски, но настигший ее сон оказался неожиданно теплым и ласковым.

Вроде того сладкого, теплого сна, когда они с мамой лежали вдвоем на одном футоне.

Она проснулась из-за того, что кто-то позвал ее по имени. Веки казались невыносимо тяжелыми.

И не только веки, все тело налилось свинцовой тяжестью – она осознала это лишь спустя какое-то время.

– Мика! – перед глазами у нее замаячила обритая голова Сигэру. Он встревоженно уставился на девочку.

– Сигэ-кун…

Мика чувствовала, что у нее жар. И несмотря на это, по спине пробежала дрожь.

Она распахнула глаза пошире, но в этот самый миг все перед ней как будто поплыло, закружилось в вихре, словно кто-то схватил ее сзади за шею и потянул. Голова раскалывалась от боли.

Влажная трава склонилась к ее щеке. Мика ощущала запах грязи и мокрой земли.

Рядом стояли три светло-голубых ведра.

А за ними – Ёити, боязливо глядевший на нее. Мика вдруг поняла, что уже наступило утро, и мальчики пришли за водой.

Вот и лучи солнца.

Да, точно, утро.

– С тобой все в порядке? – спросил Сигэру.

Мика рефлекторно кивнула. Она попыталась было заговорить, но смогла выдавить из себя лишь едва слышное «угу».

Сигэ с Ёити переглянулись.

А потом Сигэ взгромоздил Мику себе на спину и вынес из леса.

Так же, как и тогда, на летнем фестивале, Мика за спиной у Сигэ легонько дотронулась до его бритого затылка. И, как и в прошлый раз, прикосновение оказалось приятным. Правда, щетина стала еще более короткой и колючей.

– Сигэ-кун.

– Чего?

Ёити с ведром шагал позади. Микино горячее дыхание обжигало шею Сигэру – она и сама это понимала.

– А у тебя что, волосы совсем не растут?

И почему ей только пришло в голову об этом спросить? Ему это, наверное, тоже показалось странным. Но, помолчав немного, Сигэру ответил:

– Меня так мама постригла. Недавно, когда мы виделись. Поэтому они такие короткие.

– Ясно, – кивнула Мика.

Ей снова захотелось плакать, и она крепко зажмурилась. Она отчаянно пыталась покрепче вцепиться в спину Сигэру, но тело ее ослабло, и она несколько раз чуть не соскользнула наземь.

И все это время в ушах ее стояло журчание реки, что текла из родника.

Ей казалось, будто она тонет в снегу.

В голове было ослепительно пусто. Даже с закрытыми глазами Мика чувствовала, будто стоит посреди неясной белой дымки. Прижавшаяся к подушке голова утопала все глубже и глубже в футоне вместе с этой самой подушкой, и Мика словно падала куда-то, все ее тело затягивало туда неведомой силой.

Взрослые суетились вокруг.

Спала она в какой-то неизвестной для себя комнатушке – не в холле вместе с остальными и не в медицинском кабинете в Училище.

Мика помнила, как Сигэру тащил ее на спине. Но самого его здесь не было.

Когда взрослые забрали у него девочку, Сигэру обеспокоенно посмотрел ей вслед. Мике не хотелось, чтобы он уходил, но учителя-мужчины из начальной и средней школы, имен которых она пока не знала, сняли ее с его спины и унесли.

Дремота, головная боль и мутные отрезки бодрствования как будто сливались в один долгий сон.

– Плохо дело, – кажется, это сказала Хитоми-сэнсэй.

Футон, на котором лежала Мика, был приятно прохладным на ощупь. Но в следующую же секунду она поняла, что под одеялом стало жарко от температуры ее тела, а матрас насквозь вымок. Само же одеяло сбилось в комок.

Подушка, в которой утопала голова Мики и которая как будто затягивала ее в себя, теперь вдруг превратилась в пузырь с холодной водой. Каждый раз, когда Мика поворачивалась, льдинки внутри постукивали друг о друга. Неровные кусочки приятно холодили, но вертеться на них было больно.

Мика не знала, день на дворе или ночь – она лишь увидела, как освещение за окном начало меняться. Непонятно было даже, какая там погода. Как будто бы шел снег, но, может, ей так казалось потому, что в своей голове она все еще тонула в белоснежной пелене. Она чувствовала жар от печки и теплый воздух, из-за которых запотели стекла в окнах, но внутри ей по-прежнему было холодно и одновременно жарко.

– Мика, – позвала ее Хитоми-сэнсэй. – Есть будешь? – спросила она, указав девочке на миску.

Белый-белый рис. Но с какой-то жидкостью.

Когда Мика догадалась, что перед ней – та самая каша, она закивала. Пахла она в точности как нагретые водоросли нори, которые они использовали в поделках.

Мика не смогла приподняться с постели самостоятельно, поэтому Хитоми-сэнсэй пришлось поддержать ее и поднести полную ложку прямо к ее рту. Губы у Мики пересохли, и когда каша коснулась их, это было все равно что наконец-то глотнуть воды после долгой жажды.

Блюдо, о котором она мечтала столько времени, оказалось безвкусным.

И никакого тебе сладкого омлета, соевого соуса и сушеного тунца. Наверное, в этом и причина. Но Мика не была уверена, стоит ли об этом говорить. Теперь Хитоми-сэнсэй приблизила к ее губам вытянутый сосуд с водой, напоминавший то ли флейту, то ли фигурку маленькой птички, и дала девочке попить.

– Все будет хорошо, Мика, – сказала она. – Температура у тебя обязательно понизится. И лучшее, что мы можем сделать, – это ждать, пока все пройдет естественным образом.

Хитоми-сэнсэй говорила гораздо мягче, чем обычно, когда они были вместе с остальными детьми. Так странно, что учительница, несмотря на свое положение, так ласково обращается с одной только Микой.

– Никто на тебя не сердится, – добавила она.

И тут Мика поняла.

Вот оно что. Она совершила нечто, из-за чего они могли рассердиться.

Не стоило, наверное, убегать на улицу посреди ночи. Девочки из младших классов тоже носились к роднику загадывать желания, но это было рано утром – ночью на такое еще никто не решался.

– Мика.

Это уже был другой голос.

Он принадлежал мужчине – Мидзуно-сэнсэю.

Директору подготовительного отделения.

За окном сгустились сумерки.

Мика едва могла различить синие и красные всполохи пламени, мелькавшие в печи у входа в комнату. Она чувствовала шедшее оттуда тепло. В комнате не было больше ни Хитоми-сэнсэй, ни ее каши. И Мика даже не представляла, сколько прошло времени.

Мидзуно-сэнсэй сидел рядом с ее постелью и смотрел на нее сверху вниз.

– …Сэнсэй.

Она хотела обратиться к нему как обычно, «Мидзуно-сэнсэй», но в горле словно образовался ком, и она смогла пролепетать лишь это.

Глаза Мидзуно-сэнсэя почему-то напомнили ей о слонах, которых она видела в иллюстрированных атласах и на видеозаписях. Они казались добрыми, но уловить, о чем он думал, было абсолютно невозможно.

За спиной Мидзуно-сэнсэя она заметила еще нескольких учителей. Почти все преподавали в младших и средних классах. И ни одного из подготовительного отделения, даже Хитоми-сэнсэй, хотя с ними Мика проводила больше всего времени.

– У тебя что-то болит?

Мика ничего не ответила. В голове так мутно, что она не была до конца уверена, болит ли у нее и в самом деле что-то или нет. Она лишь уставилась на бороду Мидзуно-сэнсэя и заметно выделявшиеся на общем фоне седые волоски в ней.

– Краски в родник ты вылила? – снова спросил он.

И опять она промолчала. Потому что все было не так. Она отдала их роднику в обмен на желание.

Мидзуно-сэнсэй пристально глядел на нее. Мика отчаянно пыталась отыскать в глубине его глаз хоть какие-то эмоции. Но она все не могла понять, о чем он сейчас думает. И чем больше пыталась, тем сильнее разрасталось у нее в груди чувство какой-то неизъяснимой тревоги.

– А сделала ты это потому, что девочки из младших классов рассказали тебе, будто это поможет твоему желанию исполниться? Не было никакой другой причины, так?

Тут Мика, все еще лежа в постели, наконец кивнула, едва опустив подбородок вниз. Слова как будто застряли в горле.

«Никто на тебя не сердится» – так сказала ей Хитоми-сэнсэй, когда принесла кашу. Мидзуно-сэнсэй тоже не выглядел разгневанным. Но ей тем не менее почему-то казалось, что взрослые все же или раздражены, или озадачены.

Она была не одна.

Другие дети тоже бросали в родник свои драгоценности – ленточки и так далее. Митиэ с Ёсиэ, которые и рассказали обо всем Мике, возможно, тоже хотели это сделать.

Но ведь это был их секрет – тогда откуда вдруг взрослые узнали об исполнении желаний?

Мика вдруг осознала, что учителя «не сердятся» лишь потому, что она без спроса вышла на улицу ночью, а теперь слегла с температурой. И вместе с этим почувствовала, как глубоко в груди постепенно расплескивается холод – не озноб от жара, но нечто совершенно иное.

Дальше ее непременно спросят о том, что именно она загадала.

И что же ей сказать? Наверное, стоит ответить честно. Она хотела увидеть папу и маму. Пусть ее за это будут ругать – ей все равно.

Однако ни Мидзуно-сэнсэй, ни другие учителя, стоявшие за его спиной, не стали задавать ей этот вопрос. Они обменялись многозначительными взглядами, но больше никто ничего не сказал. Взрослые просто продолжали переглядываться.

– Спи, – наконец велел ей Мидзуно-сэнсэй. Голос его звучал умиротворяюще. – Тебе надо побольше отдыхать, чтобы вылечиться.

– …Хорошо, – слабо ответила Мика.

Взрослые, переговариваясь на ходу, вышли из комнаты. Из-за закрытой двери Мика услышала, как Мидзуно-сэнсэй говорит что-то другому учителю.

И только оставшись в одиночестве, она вдруг сообразила.

Краски, Микину драгоценность, ей подарили родители. Она бы не удивилась, если бы учителя поинтересовались, откуда у нее взялась такая вещица, но никто так об этом и не упомянул. Может, они уже все узнали у самих папы с мамой? А ну как родители пожалели о своем решении дать ей краски с собой – в груди кольнуло от этой мысли.

Значит, ее желанию не суждено сбыться? Она хотела встретиться с папой и мамой, но их здесь нет. Они не приедут.

Она так старалась, выдавливая краски, но, может, это не считается? Мика ведь не «бросила» их в родник, а «вылила», как выразился учитель.

Она свернулась калачиком на своем футоне. Закрыв лицо ладонями, она ощутила все еще исходивший от пальцев запах краски.

Внутри нее разрасталась глубокая печаль – гораздо хуже той, что может поставить взрослых в тупик – и в уголках глаз проступили слезы. Солоноватые капли покатились вниз по сухим щекам.

Сердце сдавливали тоска и разочарование – ее желание никогда не исполнится, и ко всему прочему она еще и лишилась своих драгоценных красок. Скрючившись в постели, Мика тихо заплакала. Но никто не пришел – ни ее учителя, ни родители. Она плакала и звала их, но никто так и не появился.

Прошло довольно много времени, прежде чем до нее донесся детский голосок.

– …Мика-тян!

В комнату к ней заглядывали лишь учителя, и она давно уже не слышала никого из ребят своего возраста.

Мика не знала, сколько дней она уже здесь лежит, но в голове заметно прояснилось по сравнению с тем, что было вначале, и она многое смогла обдумать. Ей уже не было холодно, только голова болела сзади, наверное, из-за того, что она слишком долго спала в одном положении.

Она подняла голову и услышала, как кто-то стучится. Приглядевшись, Мика заметила маленькую ладошку, колотившую в окно с улицы.

Мика медленно вылезла из постели. Она словно разучилась стоять прямо – пришлось ползти на коленях, и уже одно это движение заставило все тело задеревенеть от напряжения.

Придвинувшись к окну, она осторожно поднялась. Оказалось, что звала ее Титосэ. Вытянувшись на цыпочках, та замерла за окном.

Их взгляды встретились. Щеки Титосэ раскраснелись. Похоже, на улице было очень холодно. Она пришла в одиночку и стояла, уставившись на Мику. На голове у нее была шапка, на шее – шарф.

Мика попыталась открыть окно, но не смогла достать до защелки. Она встала на носочки, потянулась руками вперед, но ей все еще чуть-чуть до нее не хватало.

– Не открывай, – раздался с улицы голос Титосэ.

И все-таки Мике хотелось это сделать. Из-за стекла она плохо слышала, что говорит Титосэ. Мика потянулась вперед еще сильнее – иначе они и не поговорят нормально, но тут ноги ее с непривычки подкосились, и она чуть не упала.

– Не надо, – снова сказала Титосэ.

– А остальные?.. – спросила Мика.

Она так давно ни с кем не говорила, что даже не смогла как следует произнести слова.

– Играют, – ответила Титосэ. – Сегодня у нас «Игры» вместо занятий, так что все разбрелись по Площади и Полю.

– Понятно.

Мика скучала по всем. Она уже сто лет никого не видела.

За стеклом Титосэ на мгновение потупила взор, но быстро снова перевела взгляд на Мику.

– Ты загадала желание?

Этот неожиданный вопрос застал ее врасплох. Они с Титосэ никогда раньше об этом не говорили. Но ее глаза, неотрывно уставившиеся на Мику, были такими чистыми, прозрачными, и она как будто совсем не думала о ней плохо. Поэтому Мика кивнула:

– …Ага.

Титосэ легонько выдохнула. Глядя на белесые клубы пара вокруг ее рта, Мика поняла, что снаружи куда холоднее, чем в ее комнатке, – температура в этих двух мирах была абсолютно разной.

Титосэ как будто хотела что-то сказать.

Но тут…

Раздался резкий свист. Мика много раз слышала его, пока спала здесь. Свисток, сигнал от учителей, что пора заканчивать игру или другое занятие.

Титосэ молча повернулась на звук, а потом обратно к Мике. Она опять попыталась заговорить, но тут же сжала губы, словно не дав словам вырваться наружу, и выдавила лишь короткое:

– До встречи. Поправляйся!

– Спасибо, – пробормотала Мика.

Она, наверное, даже не услышала.

Титосэ развернулась и побежала прочь. Мика явственно ощущала там присутствие других детей. И только она одна осталась здесь, вдалеке от остальных. Ей стало грустно.

Чтобы избавиться от этого чувства, она снова легла на футон и, свернувшись клубком, попыталась уснуть.

– Ну вот Мика и выздоровела. Как хорошо, что она к нам вернулась! – объявила Хитоми-сэнсэй, и Мика уселась на свое обычное место.

Все остальные лишь молча глядели на нее.

Первым занятием на сегодня были «Слова». Каждый день они вместе обсуждали, что будут делать сегодня. На улице все еще было холодно, поэтому неудивительно, что большинство проголосовало за «Слова», которыми можно заниматься в помещении.

– Хорошо, тогда сегодня чуть позже устроим викторину по пройденным ранее пословицам. Все запомнили выражения, которые мы выучили в каруте[6]?

«Конечно, а как же! Черт с металлическим прутом![7] Доказательства лучше рассуждений!» – тут же заголосили в классе. Пословицы – это «Слова», сохранившиеся с древних времен. Мика с ребятами с детства выучили множество таких выражений, в которых содержались подсказки и «принципы» для совместного существования людей.

– А давайте-ка каждый из вас обсудит свои любимые пословицы с соседом! – предложила учительница.

И только тогда Мика поняла, что происходит нечто странное. Хиса-тян, сидевшая рядом, не проронила ни слова в ее адрес. Вообще ничего. Она как будто даже пыталась не смотреть на Мику.

«Хиса-тян».

Мика попыталась позвать ее, но у нее ничего не получилось. И она не знала почему.

Лишь когда занятие закончилось, Мика поняла, в чем дело. Просто ей было страшно, что Хиса ничего не ответит, даже если она ее окликнет. На перерыве Хиса все так же молча ушла к другой девочке, и Мике окончательно стало ясно, что та не хочет с ней разговаривать.

Интересно, как долго она провалялась в той комнате, вдали от всех? Она понятия не имела.

Но теперь она осознала, что провела это время совершенно иным образом, нежели остальные.

На следующий день Мика вернулась к утреннему мытью полов.

Наконец-то она встретится с Ёсиэ-тян и Митиэ-тян – они ее обожают и всегда рассказывают обо всем на свете. Что же они поведают ей в этот раз?

Вот о чем она размышляла.

Когда Мика подошла к ним с тряпкой в руке, девочки повернулись к ней. Выглядели они в это мгновение удивленными, вот только так ничего ей и не сказали.

А потом отвели взгляды и принялись протирать пол, как будто Мики там и не было.

– Мит-тян, отсюда начнем?

– Ага. А ты, Ёт-тян, давай-ка вон туда!

Почувствовав, что они будто делают это нарочно, Мика не выдержала и подала голос:

– Эй!

Митиэ с Ёсиэ, согнувшиеся над полом с тряпками в руках, резко замолчали. Губы их были крепко сжаты, и выглядели они раздраженными. Но девочки по-прежнему ничего не говорили.

– …Вы что все, злитесь?

Мике-то казалось, что теперь все вокруг должны как минимум считать ее храброй.

Совсем как Эрику, пятиклассницу, которая бросила в родник свою ленточку, чтобы загадать желание. Мика ожидала, что остальные будут про нее шептаться, мол, вон она какая, совсем маленькая еще, из подготовительного, а ведь не испугалась.

Ёсиэ с Митиэ обменялись взглядами. Видя недовольные лица, Мика почувствовала, как по спине пробежал холодок. Да, она первая задала этот вопрос. Но в тот миг, когда Мика поняла, что они по-настоящему сердятся, она занервничала. Что же ей делать, что теперь делать?

– …Так ты, Мика, ходила загадывать желание? – наконец заговорила Ёсиэ.

Мика в ужасе молчала.

– А зачем ты отправилась туда ночью? – продолжила Митиэ, будто бы упрекая ее в чем-то.

Мика не могла выдавить из себя ни слова.

Она хотела бы рассказать им, что ночь и утро связаны, что поздняя ночь и раннее утро – примерно одно и то же время, но при этом ощущала, что не сможет все это как следует объяснить.

Эти двое и правда были ужасно на нее злы. Просто вне себя от гнева.

– Взрослые обо всем пронюхали, – сказала Ёсиэ, когда Мика так и не ответила на их вопросы.

– Эм-м-м…

Мика от удивления открыла рот.

– Взрослые узнали про желания. Кучу вопросов нам задали. Выясняли, кто уже успел это сделать, с кого все началось и так далее. А всех ребят, кто ходил загадывать желания, отругали, – продолжила Митиэ.

– Все из-за тебя, Мика.

Слова как будто пронзили ее насквозь.

Все из-за нее.

– Вода в роднике – наша величайшая ценность, и на Совете сказали, что нельзя бросать туда разные искусственные предметы, сделанные человеком. Тех, кто загадывал желания, заставили назваться перед всеми и принести извинения.

– Многие плакали.

Мика попыталась представить.

Совет всегда проводили в большом здании, что располагалось между Училищем и Канцелярией. Когда нужно было обсудить что-то важное, собирали всех – и детей, начиная с самых младших, из подготовительного, и взрослых.

И в этом самом месте перед всеми выстроили детей, загадавших у родника найти любовь, и заставили извиняться.

Даже Мика почему-то догадывалась, что такие желания и само существование у кого-то возлюбленного были тайной, принадлежавшей исключительно этим самым ребятам, и ее нельзя было раскрывать в присутствии взрослых.

Все они плакали. Это значило, что даже «храбрая» Эрика, которой нравился Сигэру, не сдержала слез, ведь так?

Мысль о том, что она должна извиниться перед ними, кольнула Микино сердце, но она не знала, как именно следует это сделать. Митиэ с Ёсиэ продолжали сверлить ее злобными взглядами.

– А тебя почему там не было?

– Думаешь, раз заболела, то удастся вот так просто улизнуть?

Голоса у них были ледяные.

– И с чего ты вообще решила, что можешь загадать желание? Ты еще даже в первый класс не пошла!

– А Сигэру не так уж тебе и нравится, да?

– Если и нравится, все равно у тебя ничего не выйдет. Сигэ-кун уже ведь в шестом классе, а ты всего лишь в подготовительном!

Их обвинения постепенно сливались в единый крик, и становилось уже невозможно различить, кто что сказал. Мику словно все больше и больше парализовало, и она уже не могла произнести ни слова.

Она не могла объяснить им, что желание ее никак не было связано с Сигэру.

И оно не исполнилось, а значит, вся история про родник – сплошная ложь. Но этого она тоже не смогла им сказать.

Зато кое-что заметила.

Они расстроились не потому, что из-за Мики больше не смогут пойти к роднику и загадать желание. Нет, взбесило девочек то, что их тайну раскрыли взрослые. И за это они не могли ее простить…

– Зачем мы тебе только рассказали! – простонала Митиэ. – Не нужно было изливать ей душу, – добавила она тихонько, словно бы обращаясь не к Мике, а исключительно к Ёсиэ.

«Изливать душу». Эти слова добили ее окончательно. Она не до конца понимала, что это значит, но чувствовала, будто потеряла с ними что-то невероятно для себя важное.

– Посмотри на нее – загрязнила родник и ходит как ни в чем не бывало! – все не успокаиваясь, прошептала Ёсиэ.

Услышав это, Мика так и замерла на месте.

Вот оно что. Теперь наконец-то Мика осознала, что это было за странное чувство, не отпускавшее с тех пор, как учителя пришли навестить ее, когда она лежала с температурой.

Она ведь всего лишь бросила в родник драгоценность. Просто утопила краски в воде. А вот взрослые, похоже, считали иначе.

Мика отчетливо помнила, как в ночной темноте краски постепенно расползались по поверхности и как она завороженно следила за этим. Помнила, как холодно было рукам в воде.

А сделала ты это потому, что девочки из младших классов рассказали, будто это поможет твоему желанию исполниться? Не было никакой другой причины, так?

Вот что тогда имел в виду Мидзуно-сэнсэй.

– Тебя точно выгонят, – сказала Митиэ. – Учителя страшно сердятся.

Придя в себя, Мика обнаружила, что уже вернулась в здание подготовительного отделения. Одна.

Теперь, когда она осознала, насколько ужасный поступок совершила, в груди стало так тяжело, что даже невозможно было сделать вдох.

Точно выгонят.

Голова закружилась.

Почему же учителя сами ей все не высказали? Если бы ее поругали, она и сама бы извинилась.

Она бы все им рассказала. Объяснила бы, что ни в коем случае не хотела загрязнять источник.

Папа, папа, папа.

Мама, мама, мама.

Знают ли они, что она натворила?

А если да…

Мика стиснула зубы. Крепко сжатые кулаки налились силой.

Тогда они должны узнать, что именно она попросила. Раз уж ее будут ругать взрослые, пусть даже папа с мамой, ей непременно нужно, чтобы они узнали о ее желании.

И она все еще от него не отказалась.

Мика хотела быть с родителями. Но гораздо отчетливее она сейчас ощущала кое-что другое. И это было мучительно.

Что она будет делать, если ее и правда выгонят?

Мика встретила Титосэ у кабинета Мидзуно-сэнсэя. Сегодня она, как и всегда, была одна.

Титосэ заметила Мику, но ни один мускул на ее лице не дрогнул. Она позвала ее – «Мика-тян!» – с таким же прозрачным, отсутствующим взглядом, как и в тот раз, когда Мика болела и Титосэ пришла ее навестить.

Пока все остальные сторонились Мики, лишь Титосэ-тян вела себя как обычно. Она делала то же, что и всегда – протирала полы, рисовала и гуляла. Теперь только Мика с Титосэ находились вдали от других детей. Но это вовсе не значило, что на этой почве они должны подружиться. Тем не менее присутствие Титосэ, которая была так же одинока, грело Мике сердце.

– У тебя дело к Мидзуно-сэнсэю? – вдруг спросила Титосэ, когда Мика уже собиралась было постучать в дверь кабинета.

– Ага.

– И у меня.

Повисла пауза.

– Он меня вызвал, – наконец сказала Титосэ.

– …Зайдем вместе?

Добрый Мидзуно-сэнсэй всегда угощал Мику сладостями до того, как все это случилось. Ей казалось, что только она удостоилась такого его внимания, но, возможно, он делал это и для Титосэ. Да, Мидзуно-сэнсэй и в самом деле добрый, но сегодня Мике было ужасно одиноко. Титосэ заморгала своими большими круглыми глазами и кивнула.

– Хорошо.

Мика постучалась, и учитель велел заходить. Они молча открыли дверь.

Мидзуно-сэнсэй был один. Он бросил вопросительный взгляд на Титосэ с Микой. Похоже, своим появлением они его удивили.

Кабинет у него был довольно тесный, тут помещался лишь стол Мидзуно-сэнсэя да стул. На печке свистел чайник. Теплый воздух заполнял пространство.

– Что случилось? – спросил Мидзуно-сэнсэй.

Мика легонько прикусила губу. Живот у нее снова сдавило от боли. Титосэ обеспокоенно повернулась к ней.

– Вы меня вызывали. А возле кабинета я встретила Мику, – обернувшись к Мидзуно-сэнсэю, первой заговорила Титосэ.

– Так. Мика, что стряслось?

В голосе его по-прежнему не было злобы. Это полностью шло вразрез со словами Ёсиэ и остальных.

Вот только Мику это заставляло волноваться еще больше.

– Я пришла извиниться.

Когда она наконец произнесла это вслух, в груди стало теплее. Будто прямо у нее в горле образовался эдакий комок тепла, который все норовил прорваться наружу. Она не хотела плакать – глаза оставались сухими, но голос начал дрожать и срываться на рыдания.

Мидзуно-сэнсэй молча смотрел на нее широко распахнутыми глазами.

А Мика уже не могла остановиться.

– Все говорят одно и то же. Что я ужасно поступила, вылив краски в родник. И пока я болела, учителя всех отругали.

– Кто тебе это сказал?

Мика вздрогнула. Назовет имена – и они еще больше ополчатся против нее. Нет, она ни за что не должна их выдавать.

– Все, – лишь повторила она. – Все говорят. А еще спрашивают, почему меня не наказали. Ведь это я во всем виновата.

Мика была благодарна Титосэ за то, что та так и стояла молча. Теперь Мика поняла, зачем позвала ее с собой – эта девчонка уж точно никому ничего не расскажет.

– Простите меня, сэнсэй, – сказала Мика. Слезы уже катились по ее щекам. – Все молчат – и Хитоми-сэнсэй, и вы, но если вы сердитесь, тогда, пожалуйста, не нужно больше это скрывать. Я извинюсь. Мне так жаль. Я как следует извинюсь.

– Ох, Мика! – Мидзуно-сэнсэй вдруг вскочил.

Он приблизился к Мике и заключил ее лицо в свои большие, морщинистые, твердые ладони. Сухой рукой он вытер слезы с кончика ее подбородка.

Что это с ним? Мика изумленно уставилась на Мидзуно-сэнсэя и увидела, что глаза у него полны печали и вместе с этим лучатся добротой.

Он не сердится. Не держит на нее зла.

Все в порядке.

В ту же секунду Мика зарыдала.

– Простите! – сквозь слезы повторила она, еще громче, чем раньше. – Простите, сэнсэй!

– Не бери в голову, Мика, – твердо ответил Мидзуно-сэнсэй. – Не нужно плакать. Это ты меня прости. Учителям нужно было как следует объяснить все детям. Прости, что тебе пришлось через это пройти – все эти разговоры и так далее.

Мика молча покачала головой. И еще раз, и еще.

Мидзуно-сэнсэй привстал. Ладони его все еще лежали на ее щеках, и он заставил ее поднять голову и взглянуть на него. Директор смотрел в упор на Мику. В глазах его стояли слезы.

– Никто не сердится. Мы просто ужасно за тебя переживали, Мика. …И мы не ругали остальных, не обвиняли их ни в чем. Лишь предупредили, чтобы они завязывали с этими играми – иначе нечто подобное может случиться вновь.

– Но я ведь загрязнила родник.

От рыданий она начала икать и все никак не могла остановиться. Говорить было невыносимо трудно, но она все-таки продолжала.

Услышав ее слова, Мидзуно-сэнсэй тяжело вздохнул. А потом снова взглянул на Мику своими добрыми, влажными от слез глазами.

– Так вот что тебя беспокоит, – громко выдохнув, наконец произнес он. – То есть ты считаешь, что поступила плохо, и винишь себя за это?

– Но ведь… Но…

– Ты хорошая девочка. Мика, ты и в самом деле хорошая. Ничего дурного ты не сделала. Просто не знала, что так получится.

И Мидзуно-сэнсэй, будто бы не в силах больше держаться, легонько обнял Мику за плечи. Его борода намокла от ее слез. Влажные волоски коснулись ее щеки.

Впервые она находилась так близко к учителю.

– А за краски не переживай, – продолжил Мидзуно-сэнсэй, все так же держа ее в объятиях. – Мы потом все выяснили. Даже расспросили друга одного из наших учителей, который разбирается в таких вещах. Те краски, что ты использовала, Мика, не могли навредить роднику. Это была акварель. Она отлично растворяется в воде, а затем смывается без следа. С водой в роднике все хорошо. Вот масляные краски из-за своего веса ушли бы на дно, и это было бы уже не очень хорошо, но у нас другой случай. Родник не так-то просто уничтожить.

Мика шмыгнула носом. Мидзуно-сэнсэй все так же спокойно стоял и обнимал ее за плечи, а потом снова взглянул девочке в глаза.

– Вот поэтому никто и не разозлился. Никто, честное слово.

Правда?

Мике все еще было немного не по себе, а Мидзуно-сэнсэй, пытаясь ее переубедить, изо всех сил закивал головой.

– Я впечатлен, – добавил он и посмотрел на Титосэ, стоявшую рядом. – Ты тоже, да, Титосэ? Мику ведь никто не ругал – она дошла до всего сама и явилась ко мне, чтобы извиниться. Не потому, что ей кто-то велел, она приняла это решение сама, где-то глубоко в своем сердце.

Мидзуно-сэнсэй закрывал Мике обзор, и она не смогла разглядеть, кивнула Титосэ или нет.

– Я хочу ответить на твой искренний душевный порыв, – объявил Мидзуно-сэнсэй. Он словно говорил с самим собой. – Давайте-ка мы все поразмыслим над этим на следующих «Вопросах и ответах». В подготовительном отделении и младших классах. В средних и старших. Да что там, пусть даже взрослые поучаствуют.

Директор выпрямился, открыл дверь и, высунув голову в коридор, закричал:

– Хитоми-сэнсэй! Хитоми-сэнсэй! Кто-нибудь! Есть кто из учителей?

– Да-да! – за дверью послышались шаги.

Кажется, кто-то из учителей уже поспешил на зов Мидзуно-сэнсэя. А тот все не замолкал. Он продолжал хвалить Мику, мол, какая она молодец, что не побоялась все рассказать.

Слезы на ее щеках высохли быстрее, чем она успела заметить. Он говорил о ней, но не злобно, а восхищенно, и она застыла от изумления, с головой погрузившись в собственные мысли.

Слышно было, как в коридоре разговаривают учителя. Совет… «Вопросы и ответы»…

В тесном директорском кабинете Мика, все так же стоявшая неподвижно, перевела взгляд на Титосэ. Та выглядела такой же растерянной, как и она сама. Ее ведь почему-то вызвал Мидзуно-сэнсэй – так что же, теперь это дело уже не имело значения? Или это Мика ей помешала?

Зачем вообще ему понадобилась Титосэ?

Мика хотела спросить у нее самой, но не смогла. До этого момента Титосэ всегда была на ее стороне, не проронив при этом ни слова. Вот Мике и показалось, что не стоит приставать к ней с расспросами.

– Сегодня «Вопросы и ответы» займут довольно много времени.

На следующий день занятие провели в подготовительном отделении. Все учителя и дети собрались в большом холле, и Мидзуно-сэнсэй словно говорил с каждым из них по отдельности.

Вы, наверное, все уже знаете, но… Так началась история о том, как Мика сбежала посреди ночи.

Выходить ночью на улицу – плохая идея, Ясуаки.

Не стоит ничего бросать в родник, иначе вода станет грязной, Асука.

А почему это плохо?

Какие опасности это таит?

«Вопросы и ответы» все продолжались.

Но Мика не знала.

Она просто не знала.

Она пришла ко мне и извинилась.

Никто не сердился, но она обдумала свой поступок и действовала с чистыми намерениями.

Она сказала, что хочет извиниться перед всеми.

– Что ты думаешь о таких людях, Хисано?

Мика встрепенулась, когда Мидзуно-сэнсэй обратился к Хисе-тян.

Они ведь подруги. Хиса всегда была рядом – и во время «Вопросов и ответов», и когда они ели вместе.

А теперь Хиса-тян с ней больше не разговаривает.

Хиса, которой был адресован этот вопрос, казалось, всполошилась еще сильнее, чем Мика. Она выпрямила спину и обернулась, глядя на окружавших ее детей и взрослых, будто чтобы удостовериться, где находится. На мгновение ее взгляд остановился на Мике. Но затем она быстро отвела глаза.

– Думаю, они просто замечательные, – наконец ответила Хиса.

Мика легонько сжала руки.

Хоть бы она говорила это от всего сердца! Пожалуйста. Пусть это будет не просто очередная серия «Вопросов и ответов», потому что так приказали взрослые, пусть она и в самом деле так о ней думает.

В тот день на занятие принесли еще и доску, которую обычно использовали на заседаниях Совета. Мидзуно-сэнсэй написал на ней одно слово.

«Прощение».

– Вода из родника, разумеется, очень важна для нас, – сказал он. – Но мы должны принимать и прощать тех, кто чистосердечно признал свою вину. Мика ни в чем не виновата. Думаю, все знают, что она вылила краски в родник.

Присутствующие хранили молчание. Они тихонько ждали, когда Мидзуно-сэнсэй продолжит.

– Но это не беда. Учителя посоветовались со специалистом, и тот подтвердил, что все хорошо. Краски, которые Мика вылила в воду, сделаны из безопасных материалов и не загрязнили родник. Они полностью растворились, и затем их унесло течением – теперь родник опять в полном порядке.

Последние слова Мидзуно-сэнсэя немного разрядили напряженную атмосферу в холле. Наконец директор позвал Мику.

– Хочешь что-нибудь им сказать?

Она не ожидала, что ее вот так вызовут.

Сказать ей было… нечего. Она не могла придумать ничего внятного. Мидзуно-сэнсэй смотрел на нее. И ждал.

Говорить ничего не хотелось, но Мика знала, что должна встать и подойти к нему. Она отчаянно пыталась понять, что же Мидзуно-сэнсэй хочет от нее услышать. Думай, думай, думай. Но в голове было пусто.

Это же как обычные «Вопросы и ответы». Скажи то, чего от тебя ожидают. То, за что похвалят учителя.

Она поднялась с места и двинулась вперед, остановившись перед всеми.

– …Простите меня, – нехотя пробормотала она, и слезы вдруг полились из ее глаз. Лишь в этот момент Мика поняла, что, наверное, все же именно это она и хотела сказать.

Учителя бросились к ней.

– Мика, все хорошо, – произнес Мидзуно-сэнсэй.

– Да, Мика. Все будет в порядке, – добавила Хитоми-сэнсэй.

Другие учителя тоже приблизились к ней и сжали Микины ладони, словно чтобы ее подбодрить.

– Не волнуйся, это же просто акварель.

На этом нескончаемые «Вопросы и ответы» наконец завершились, и к Мике подошла Хиса-тян.

Немного поколебавшись, она сказала: «Идем вместе!»

Мика, вне себя от счастья, дрожащим голосом ответила: «Хорошо!» – и Хиса как будто вздохнула с облегчением.

Похоже, Мидзуно-сэнсэй, как и обещал, провел длинные «Вопросы и ответы» не только в подготовительном отделении, но и во всех параллелях, и даже среди взрослых.

На следующее утро, когда девочки протирали полы, Ёсиэ с Митиэ, неловко переглянувшись, попросили у Мики прощения.

– Ты ведь не приняла близко к сердцу все, что мы сказали, да?

– И пошла к Мидзуно-сэнсэю, потому что сама осознала, что натворила?

– Конечно, – кивнула Мика.

А позднее, на школьном Совете она чувствовала на себе взгляды учеников из старших и средних классов. Когда Совет закончился, к ней подошла группка девочек-старшеклассниц.

– Ты Мика?

Она занервничала – девочки ведь были старше, уже почти совсем взрослые.

– А ты смелая! – вдруг заметила одна из них.

– Ты же скоро в начальное звено пойдешь? Будем чаще встречаться – это так здорово!

Вот что они ей тогда сказали.

Весной Мика пойдет в первый класс.

Она была рада, что все теперь стало, как раньше, и можно было спокойно общаться с Хисой-тян и остальными, вот только Титосэ вела себя по-прежнему.

Все так же оставалась одиночкой.

Они особо не разговаривали. Мику это тревожило. Когда все от нее отвернулись, Титосэ всегда общалась с ней, но теперь Мике казалось, будто она бросила Титосэ.

Скоро они будут ходить в начальные классы у Подножия, и у них начнется настоящая школьная жизнь. Они будут больше пересекаться со старшими детьми – правда, Титосэ никого из них близко не знает. Справится ли она?

Дни у Мики проходили как обычно, но она заметила, что стала чаще обращать внимание на Титосэ.

Когда они ходили к Подножию на экскурсию в младшие классы, все внимательно слушали объяснения учителя, и только Титосэ с отсутствующим видом пялилась в окно. Зимние холода закончились, наступила теплая весна. За окном светило ярко-желтое солнце, а длинные волосы Титосэ красиво блестели в его лучах.

На обратном пути с экскурсии у Подножия одну только Титосэ Хитоми-сэнсэй подозвала к себе. Когда все дети направились в классную комнату подготовительного отделения, учительница отвела ее в противоположный конец коридора. Хиса-тян и остальные обсуждали, что сегодня будет на ужин, и, кажется, никто ничего не заметил, но только не Мика. Титосэ в последнее время стали все чаще вызывать учителя. Даже в тот день, когда Мика пошла к Мидзуно-сэнсэю, Титосэ оказалась там неспроста.

Отделившись от остальных, Мика тихонько повернулась в ту сторону, куда двинулись Хитоми-сэнсэй с Титосэ, и как следует пригляделась.

Перед кабинетом директора стояла женщина. Худая, с короткими волосами. Губы у нее были красные – наверное, она воспользовалась помадой. У них никто из учительниц не красился, и Мику поразил ее внешний вид – уж очень она была похожа на человека с Подножия. И тут же ее осенило – она не просто похожа, она и в самом деле явилась с Подножия! Одета она тоже была совершенно по-другому, не так, как учителя. На ней была рубашка с цветным узором, как на бумаге для оригами, и длинная бледно-розовая юбка. Одним своим видом она будто сделала их привычный коридор чуть красочнее.

Женщина заметила Титосэ, и ее лицо вдруг расплылось в улыбке.

Доброе, нежное лицо.

Хитоми-сэнсэй подвела Титосэ поближе, и рука с длинными, худыми пальцами погладила ее по голове. По одному только этому движению Мика все поняла. Скорее всего, так оно и было.

К Титосэ приехала… мама.

Учителя и другие взрослые никогда вот так не касались детей. Женщина положила ладони на затылок Титосэ. Девочка стояла спиной, и Мика не могла разглядеть, что у нее в этот момент было написано на лице.

Мика торопливо спряталась за углом. Сердце бешено колотилось в груди. Она не знала почему.

Но что, если… что, если Титосэ улыбалась ей с таким выражением, которого они никогда у нее не видели? От одной мысли об этом у нее стало тяжело на душе. Ей и не хотелось бы на это смотреть.

Весной они все пойдут в первый класс…

Интересно, как будет там, в школе, как они будут до нее добираться и какой окажется их школьная жизнь?

От Училища до начальных классов у Подножия расстояние немаленькое. Мика несколько раз пыталась ходить по этому маршруту с девочками-младшеклассницами – далековато, надо сказать.

По дороге в школу и обратно им велели надевать желтые кепки. Их раздали каждому по одной.

Только Титосэ кепки не досталось. Она была единственной, на чьей парте ее не было.

Это еще почему? Мика задумалась над этим вопросом, а перед сном, когда они укладывались в холле на свои футоны, Хиса-тян кое-что ей рассказала.

– Титосэ-тян, кажется, не пойдет с нами в школу, – прошептала она.

– Да ладно!

Сердце в груди Мики пропустило удар.

Футон, на котором спала Титосэ, лежал в дальней части холла, в стороне от Мики и других детей. Но Мика все-таки не удержалась и перевела на него взгляд. В тусклом сумеречном свете она едва могла разглядеть на подушке голову Титосэ.

– Говорят, ее скоро заберут, – продолжала Хиса.

– Кто говорит? Учителя?

– Не-а, – Хиса покачала головой. – Учителя молчат. Но она ведь даже кепку сегодня не получила. Дети из младших классов сказали, что Титосэ отдали сюда только на подготовительные. Знаешь, ведь некоторые уже тоже уезжали. Помнишь Юи-тян? А Томо-куна?

– И куда же она отправится потом?

Сердце бешено стучало в груди. Мика вспомнила ту женщину, гладившую Титосэ по голове.

Уехав отсюда, Титосэ-тян, наверное…

– Не знаю, но… – Хиса-тян тряхнула головой. Вид у нее был сонный. – Так или иначе, она ведь все равно не такая, как мы.

Тон, которым она это произнесла, отличался от того обычного, раздраженного, к которому привыкла Мика. Казалось, Хиса просто озвучила то, о чем думала.

Мика почувствовала, как что-то глубоко внутри нее замерло. Что-то как будто заболело, хотя она нигде не ударялась. И эта тяжесть. Ей стало не по себе.

Как и сказала Хиса, у них и раньше были такие дети, которые сначала приезжали в школу, а потом куда-то бесследно пропадали. Даже среди малышей были подобные случаи – Мика запомнила, хотя это было уже довольно давно. И как раз после этого появилась Титосэ. А теперь и она должна исчезнуть.

Мика уже много позже начала понимать, что ей это не нравится.

Она снова посмотрела на футон, где лежала Титосэ.

Неясно было, слышала она их или нет, но ее голова, темным пятном выделявшаяся в сумеречном свете, все так же покоилась на подушке. Лежавшая рядом Хиса уже успела незаметно завернуться в одеяло. Мике ничего не оставалось, как последовать ее примеру. И она тоже с головой скользнула под одеяло.

Не то чтобы ей так уж не хотелось, чтобы Титосэ уезжала.

Она медленно осознала это.

Да, конечно, Мика была бы не против, если бы та осталась с ними. Уж лучше тут. Но ведь они в общем-то не слишком близки с Титосэ и не проводят вместе много времени.

Может… все дело в этом?

А вдруг Титосэ решила уехать именно из-за того, что Мика с ней так и не подружилась? От этой мысли внутри что-то кольнуло. Что, если бы Мика относилась к Титосэ добрее, все было бы в порядке?

Ведь теперь, покинув это место, Титосэ будет жить с мамой. Это нечестно! Почему только она?

Мика не могла этого допустить. Ей ужасно не хотелось, чтобы для Титосэ все сложилось именно так.

Та миловидная женщина, которую она тогда видела в коридоре, не Микина мама. Это совершенно незнакомый для нее человек. Но когда Мика представляла, как она проводит ладонью по голове Титосэ, как берет ее за руку и ведет за собой, это разбивало ее сердце на мелкие осколки. Ей стало невыносимо грустно. Если бы Мика только знала, что все так закончится, она была бы добрее, приветливее, дружелюбнее. Размышляя об этом, она почувствовала, как слезы снова потекли из глаз.

Накрывшись одеялом с головой, Мика все не могла перестать плакать.

Учителя так ничего толком и не сказали.

Раз уж Титосэ уезжает, стоило бы как-то с ней попрощаться. Но все по-прежнему молчали. А что бы они, интересно, делали, если Мика и остальные ничего не заметили? Неужели для учителей это было бы нормально, если в один прекрасный день Титосэ просто исчезла, а другие дети так ничего бы и не узнали и даже не смогли с ней проститься?

Сама Титосэ тоже ничего не говорила.

Шестиклассники принесли в подготовительное отделение свои школьные ранцы. «Мы закончили – нам они уже не понадобятся», – так они сказали, передавая их младшим детям. Каждому из малышей полагалась сумка и особенное напутствие от старших.

– В школе весело!

– «Вопросы и ответы» помогают обдумать многие вещи, связанные с учебой.

– Я завел кучу друзей в начальных классах – думаю, благодаря этому мне было там гораздо веселее, чем остальным.

Был среди них и Сигэру-кун. В руках он держал черный кожаный ранец, слегка поцарапанный сверху – там кожа как будто облупилась.

– Будьте бережны со школьными ранцами! – шагнув вперед, сказал он. – Когда-нибудь и для вас придет время передать их новым первоклашкам.

Сигэру обвел малышей взглядом. Даже на Мике на мгновение остановился. Сигэ-кун и остальные поступили в средние классы. Теперь они будут ходить в городскую школу.

По одному они начали раздавать младшим ранцы.

Некоторым достались старые, от шестиклассников, а другим учителя выдали новенькие рюкзачки. Новые лежали в коробках. Когда их достали, казалось, что они аж сияют.

Мику и остальных это совсем не удивило – им рассказывали, что так происходит каждый год, кому-то дают старые ранцы, а кому-то – новые, и это совершенно нормально. Старшие дети частенько говорили что-нибудь вроде «Как же классно иметь новый ранец!» или «Ну, вот износится мой, и тогда мне выдадут новый».

Теперь, когда Мика наблюдала за всем собственными глазами, она гораздо лучше поняла, почему дети предпочитали новые рюкзаки. И да, все вокруг, похоже, испытывали те же эмоции.

И тем не менее Мике очень хотелось получить ранец Сигэру-куна.

Выбирать, какой именно рюкзак из выставленных в ряд взять, детям не дозволялось. Учителя просто распределяли их со словами: «Это тебе», «Бери вон тот» и так далее. Мика и остальные дети с трепетом ждали, когда же решится их судьба.

Вообще-то Мика знала, что ей не стоит рассчитывать на ранец Сигэру – девочкам полагались красные рюкзаки, а мальчикам – черные.

Школьные ранцы выстроили по порядку, от новых к самым старым, а старые, принадлежавшие шестиклассникам, еще и распределили по степени чистоты. Несколько самых потрепанных остались невостребованными. Потертый кожаный рюкзак Сигэру так никому и не выдали. Мика сжимала в руках лямку новенького ранца. Ей было любопытно, выбросят ли теперь рюкзак Сигэру и что по этому поводу думает сам Сигэ-кун – он ведь пользовался этим рюкзаком все это время. Сигэру потупил взор, уставившись в пол, и так и стоял, не поднимая головы.

Титосэ с ними в этот момент не было.

Мика сама не интересовалась, но, кажется, Хиса-тян и другие дети спрашивали у Титосэ напрямую.

– Ты уезжаешь?

И Титосэ на это кивала.

– Уезжаю, – отвечала она.

– Куда?

– В Нагасаки.

Мика понятия не имела, где находится это самое Нагасаки.

Уезжает.

Титосэ уезжает.

Однажды утром, без всякого предупреждения от учителей, Титосэ-тян вдруг отказалась идти протирать полы вместе со всеми.

Полочка, на которой она держала вещи, сияла чистотой. Мика и не заметила, когда она успела опустеть.

Вместо мытья полов Титосэ сразу же направилась в сторону кабинета директора.

– Ты уже все? – окликнула ее Мика.

Титосэ медленно обернулась к ней. Какие же у нее все-таки красивые длинные волосы! И эти волосы, и пронзительные глаза, и ее голос, и то, как она говорила, – все было бесконечно милым. Титосэ и вправду хорошенькая, приятная девчонка – Мике всегда так казалось.

– Да, – наконец кивнула она.

Учителя им ничего не объяснили, так что Мика не знала, можно ли им сейчас попрощаться. Титосэ ушла, и Мика снова взялась за дело – нужно было хорошенько вымыть полы на втором этаже. В этот момент с улицы послышался шум автомобиля. Где-то там внизу работал двигатель – непривычный для нее звук.

Вместе с четвероклассницами, которые находились рядом с ней, они выглянули из окна и увидели, что Титосэ стоит перед незнакомой машиной. Возле нее была та самая женщина, которую Мика недавно заметила в коридоре. И мужчина. Он повернулся к машине. Так что его лица она почти не разглядела.

Наверное, это папа Титосэ. Она на него даже больше похожа, чем на маму.

– Значит, Титосэ-тян уезжает сегодня… – протянула Ёсиэ.

– А это ее родители? – спросила Митиэ.

Услышав их голоса, Мика быстро положила тряпку на пол и бросилась бежать.

К Титосэ.

– Титосэ-тян!

Она окликнула ее через заднюю дверь Училища, все еще стоя в домашних тапочках. Титосэ и окружавшие ее взрослые, предположительно, ее родители, разом обернулись к ней.

Еще там был Мидзуно-сэнсэй. А с ним Хитоми-сэнсэй и другие учителя из подготовительного отделения.

И все они удивленно глазели на Мику, сбитые с толку ее неожиданным появлением.

Из всех них одна Титосэ выглядела спокойной.

– Мика-тян, – произнесла она.

Мика не знала, что сказать, поэтому просто молча подошла к ней. Выражение лица матери Титосэ смягчилось.

– Твоя подружка? – спросила она у дочери. – Ты пришла ее проводить? – на этот раз она уже обращалась к Мике.

Подойдя ближе, Мика почувствовала, что от мамы Титосэ приятно пахнет.

– Ее одноклассница. Они с Титосэ дружат, – объяснила Хитоми-сэнсэй.

– И очень хорошо ладят, – добавил Мидзуно-сэнсэй.

Но это неправда. Все совсем по-другому. Так Мика думала, но когда они произнесли это вслух, ей начало казаться, что, возможно, так все и было. Похоже, ей и в самом деле ужасно нравилась эта девчонка.

– Ах, вот оно что!

– Будет скучать, наверное.

– Как ей повезло с подружкой! И она многому научилась здесь, в окружении природы, благодаря учителям и «Школе»…

– Нет-нет, это вовсе не наша заслуга, все дело в тех знаниях, что уже заложены у детей внутри…

Взрослые все продолжали разговаривать между собой.

– Что ты загадала? – внезапно спросила Титосэ у Мики, тихонько, чтобы никто не услышал.

Мика медленно моргнула. Вопрос поставил ее в тупик.

Потому что никто до этого ей его не задавал.

Взгляд у Титосэ был серьезным. У нее всегда такие глаза, по которым не поймешь, о чем она сейчас думает. И теперь они смотрели прямо на Мику.

– …Встретиться с папой и мамой, – ответила она.

И когда она произнесла это своим тоненьким голоском, внутри у нее словно что-то растаяло. В этот момент она наконец-то осознала – ей всегда хотелось, чтобы кто-нибудь об этом спросил.

Титосэ поджала губы. Теперь уже она сама выглядела удивленной и все пристальнее всматривалась в лицо Мики.

Мика больше ничего не сказала. Титосэ тоже молчала.

Вот только в следующий миг Титосэ, не говоря ни слова, протянула руки к Мике. Она положила ладони ей сзади на шею и притянула к себе, крепко обняв.

Ее хрупкое тело оказалось совсем рядом с Микой, а затем она отпрянула в сторону. От Титосэ пахло так же вкусно, как и от ее матери. Когда Титосэ высвободила Мику из объятий, ее глаза увлажнились, хотя на щеках не заблестело ни единой слезинки.

– Мика, Титосэ-сан пора ехать, – сказал Мидзуно-сэнсэй.

Мику он назвал просто по имени, а Титосэ – с уважительным суффиксом, прямо как взрослую.

– Я так рад, что вы подружились.

Директор прищурился и закивал. Мама Титосэ тоже выглядела счастливой. Вот только ее отец за это время так и не произнес ни слова. Он ни разу не улыбнулся Мике, как мама Титосэ, и все продолжал рассматривать машину, даже на учителей глаза не поднимал. Этот блуждающий взгляд, напряженное молчание – Мика почувствовала, что он на нее злится, хоть вслух никто ничего и не сказал.

– Мика… – Хитоми-сэнсэй осторожно обняла ее за плечи сзади и потянула в сторону от Титосэ.

Титосэ все еще смотрела на Мику. Потом ее позвала мать, и она наконец отвернулась.

Вот и все, что Мика запомнила. Дальше – пустота.

Наверное, Ёсиэ с Митиэ сверху наблюдали за Микой, которая, бросив уборку, кинулась на улицу за Титосэ. Может, даже сказали ей что-то, когда она вернулась. Но она этого не помнит. Так же, как и не помнит, чтобы кто-то в подготовительном отделении особенно грустил или чувствовал себя одиноко после того, как уехала Титосэ.

На этом ее воспоминания о дошкольных временах заканчивались.

Как будто это прощание с Титосэ было для нее всем.

А все потому, что спустя совсем немного времени Мика уже пошла в первый класс «Школы будущего».

Устроившись на заднем сиденье автобуса, Норико размышляла о том, как же так получилось.

Никогда еще ей не было настолько плохо, даже во время долгой поездки на машине. На распечатках, которые им раздавали перед школьными путешествиями, в самом низу списка необходимых вещей всегда значилось «препараты от укачивания». Когда Норико еще училась в младших классах, она как-то раз поинтересовалась у мамы, что это значит, и та объяснила: «Это для детей, которым в транспорте становится плохо. Но у тебя с этим все в порядке».

Вот почему Норико смутно представляла, что некоторых детей может укачивать, но была уверена, что ее эта проблема не коснется.

К автобусной остановке их подбросил папа Юи-тян. До этого момента Норико чувствовала себя прекрасно, и даже в автобусе, где они с Юи сидели рядом, девочки некоторое время указывали друг другу пальцем на то, что видели за окном, и весело болтали.

Они ехали вверх по горной дороге, а затем начали спускаться.

Дорога становилась все более извилистой, и именно тогда у Норико возникло то самое странное ощущение. Картинка на вывеске выглядела как-то непривычно, вокруг все цвело, а кивать в ответ на голос рассказывавшей о чем-то Юи было все сложнее. Когда Норико наконец выдавила что-то вроде «Мне нехорошо», ее чуть не стошнило. Юи тут же позвала свою маму, и та, подскочив к Норико вместе с другими взрослыми, сказала, что ее «укачало». Тогда-то Норико и поняла, что это такое.

Ее уложили на заднем сиденье и прикрыли глаза полотенцем. Кто-то поднес к ее рту захваченный из дома пакет из супермаркета и предложил воспользоваться, но, хоть ей и казалось, что сейчас ее вырвет, она в итоге так и не смогла. Норико мутило.

– Ты пила утром таблетки?

В ответ на вопрос взрослых она лишь покачала головой. Вообще-то ей хотелось перед ними извиниться. Объяснить, что ее обычно не укачивает, вот она и не стала специально готовиться к поездке. Если так подумать, то и в той распечатке насчет сегодняшнего, которую Норико передали родители Юи, в списке необходимых вещей значились «препараты от укачивания». Но она не думала, что это имеет к ней отношение, и пропустила этот пункт.

В автобусе ей очень хотелось пообщаться с Юи. Провести время так, будто они лучшие подружки, но она все никак не могла справиться с тошнотой – оставалось лишь лежать с закрытыми глазами, продолжая ощущать, как покачивается салон. Побыстрее бы добраться до места.

А еще ей было неудобно, что она оставила Юи в одиночестве. Норико вдруг пришло в голову, что если бы Юи знала, как все обернется, то ей и не следовало бы садиться рядом…

Пока Норико лежала сзади, автобус объехал остальные остановки и подобрал всех, кто ждал там. Лишь затем они все вместе двинулись к месту назначения.

Норико услышала, как девочка, зашедшая на одной из остановок, закричала: «Юи-тян!» – и та ответила: «Ами-тян!» Похоже, девочки были знакомы – они заговорили, и Норико отметила, что голоса их становятся все громче и веселее.

Она все еще лежала и не могла как следует разглядеть, но, кажется, Ами заняла пустое место рядом с Юи. Норико слышала, что они хохочут, указывая на то, мимо чего проезжал автобус. Иногда к их смеху примешивались голоса других детей. «Как же хорошо, что Юи-тян не осталась одна!» – подумала Норико. Если бы Юи пришлось провести день в одиночестве только из-за того, что ее укачало, тогда зачем вообще Норико было ехать?

– Ой, Ами, а что с тем мальчиком-то стало? Ты рассказывала, как там его, Косукэ-кун?

– Да нет, он мне сто лет назад нравился. А теперь…

Голоса девочек отдавались в ушах Норико.

Поскольку она их не видела, а только слышала, Норико могла лишь предполагать, но ей показалось, что Ами должна быть такой же хорошенькой, как и Юи. По крайней мере, это следовало из их разговора. А если бы Норико не стало плохо, и она все так же сидела на своем месте, познакомила бы их Юи? Может, они бы подружились. При мысли об этом ей стало грустно, но одновременно Норико вздохнула с облегчением – хорошо, что ей не пришлось болтать с этой симпатичной девчонкой, которая так хорошо разбиралась в делах сердечных, ведь у них могло и не найтись общих тем для обсуждения.

– А та девочка что, спит?.. – спросил какой-то другой ребенок в салоне автобуса.

– Интересно, что с ней? – подхватил другой.

Норико догадалась, что говорят о ней. Под их взглядами ей стало неловко, и она сжалась всем телом. В голове снова всплыла та же самая мысль: «Как же так получилось?»

Все началось незадолго до летних каникул.

Однажды днем, когда Норико пришла с занятия по фортепиано, к ним домой явилась мама Юи.

– Привет, Норико-тян!

Норико вздрогнула от удивления. Она никогда до этого не замечала, чтобы их с Юи матери настолько тесно общались. Норико не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь видела их вместе на открытых уроках в школе, семейных пикниках или спортивных мероприятиях. Обычно рядом с ее мамой были члены семейства Мэгуми, с которыми она вместе работала в районном детском клубе, мать Такумы или родители детей, которые ходили в один детский сад с Норико.

Юи-тян же ходила в сад, что располагался далеко от их района, – там носили форму, а отвозил их туда ярко-красный автобус. Жила она в доме с противоположной стороны, за школой.

Да к тому же и Норико с Юи не то чтобы дружили. И зачем тогда ее матери понадобилось приходить к ним домой? Странно все это.

– Зд-равствуйте… – пролепетала Норико.

Юи-тян была очень милой девочкой. Это Норико не сама придумала, так говорили все окружающие. Когда дело в классе доходило до разговоров о том, кто кому нравится, почти все мальчишки называли имя Юи. Вообще-то, были у них и другие симпатичные девчонки, например, Кэйко-тян или Мари-тян, так, по крайней мере, казалось Норико, но почему-то звания «хорошенькой» чаще всех удостаивалась именно Юи, причем как от мальчиков, так и от девочек. Поэтому, в итоге, Норико тоже стала так считать. А еще она слышала, что Юи посещает кучу дополнительных занятий – балет, пианино, английский, каллиграфию и художественную гимнастику.

Вот почему их учителя частенько просили Юи показать какие-нибудь упражнения на уроках физкультуры. Глядя на нее, Норико впервые осознала, насколько гибкими могут быть дети, которые занимаются балетом и гимнастикой.

Норико тоже училась играть на пианино, но в сравнении с Юи ее способности были куда более скромными. Ей недоставало того великолепия, что слышалось в исполнении подруги. И ей почему-то не хотелось, чтобы мать Юи узнала, что она ходит заниматься музыкой, так что Норико спрятала за спиной свою сумочку с вышитым на ней изображением пианино, которую сделала для нее мама.

– Мы еще немного поговорим с твоей мамой, хорошо?

Мать Норико – медсестра. Раз она дома в такое время, значит, у нее сегодня или ночная, или утренняя смена. Если ночная, то ужин, наверное, приготовит папа. Или она поужинает у бабушки – та живет недалеко, – если вдруг он задержится, а потом останется у нее ночевать.

На столе в гостиной, где общались женщины, лежало множество каких-то брошюр и распечаток. Норико было интересно, о чем они говорят, поэтому, уйдя к себе в комнату, она изо всех сил стала прислушиваться.

– Вообще-то определяющим фактором для успешного поступления в старшую школу является вовсе не посещение дополнительных занятий, а то беззаботное время, которые дети смогли провести на природе еще до того, как пойти в начальные классы, – раздался голос мамы Юи. – …Мы же не добавляем приправы к по-настоящему вкусным овощам – они хороши и сами по себе, так? Другими словами, тут все дело в той воде, которой их поливали. …Вот и наша Юи в еде не привередничает. У меня такое ощущение, что и сейчас ей в учебе сильно помогают все те навыки, что она там приобрела. Юи еще только в четвертом классе, но, думаю, когда дело дойдет до экзаменов, она справится и без всяких подготовительных курсов.

Говорила в основном мать Юи, мама Норико лишь изредка поддакивала или удивлялась. Из того, что удалось разобрать Норико, она поняла, что это связано с ней. Стало как-то не по себе.

Через некоторое время ее позвали.

– Что? – откликнулась Норико.

– Хотим показать тебе одно видео.

Она вышла в гостиную, и тут же включилась запись.

«Школа будущего».

На экране перед ней всплыла эта надпись. А потом еще одна строчка:

«Летняя школа-интернат».

После этого в кадре появилась женщина с ребенком на коленях – по виду малыш еще ходил в детский сад или ясли. Она сидела на небольшом диванчике, на заднем плане виднелась кухня. По атмосфере очень напоминало кухню ее одноклассника Синты в многоквартирном жилом комплексе.

– Я так удивилась, – произнесла женщина. – У моего ребенка даже глаза засияли как-то иначе, когда он вернулся домой из «Школы будущего». И все это время он писал мне письма – как хорошо их там кормили, как вкус родниковой воды буквально пропитывал всю еду, что им давали. А перед отъездом он пообещал учителям, что напишет и им, когда приедет домой. И он попросил почтовую бумагу, а дальше как начал трещать без умолку, его было просто не остановить. До этой поездки он вообще почти не говорил.

Еще один ребенок, возрастом примерно как Норико, проскользнул позади матери. Он смущенно взглянул в камеру и быстренько ретировался, но мать улыбнулась ему вслед.

– Даже если у него и были какие-то мысли, он не мог как следует их сформулировать, но слова, казалось, бурлят внутри него и неизменно пытаются прорваться наружу. И уж точно он не мог писать такие длинные предложения. Он пробыл там всего неделю, а я уже чувствую результат.

– Сила, скрытая в игре «Вопросы и ответы», – вот что поразило меня больше всего.

Камера переключилась на другую семью.

С экрана на Норико смотрели неизвестные ей родители очередного ребенка. Женщина с мужчиной стояли в одиночестве, но по тому, как они выглядели и как между собой общались, она поняла, что дети у них точно есть. Дом в этот раз был совсем другой. Он казался просторным и больше напоминал виллу из какого-нибудь сериала. На заднем плане виднелся камин, и в нем горел огонь.

– Они, несомненно, научились говорить друг с другом. И не то чтобы взрослые их заставляли или специально чему-то учили. Скорее – как бы это лучше сказать – они, все еще оставаясь детьми, постигли стройную логику мышления – так я это ощущаю, – произнес отец.

У него были длинные волосы с проседью, стянутые сзади в хвост. Он напоминал какого-то художника или деятеля искусств. Женщина рядом с ним была худой и симпатичной. Одета в новенький, без единого пятнышка белоснежный свитер – Норико в прошлом году просила маму купить ей такой, но та отказала, потому что, по ее словам, белые вещи легко запачкать.

– Сначала мы переживали из-за того, что он уедет на целую неделю. Но я рада, что мы в итоге решились и отправили его. Он подружился с детьми со всей страны – у него в голове как будто появилась новая карта, и на ней теперь не только то место, где он родился и вырос. А еще для него очень полезно было пообщаться с детьми, которые на регулярной основе практикуют «Вопросы и ответы» и «Слова».

Норико вдруг поняла, что они называют своего ребенка «он», а не по имени. «Наверное, это хорошая семья», – подумала она, и эта мысль ее взбудоражила. Их ребенок, должно быть, тоже занимается чем-то особенным – балетом или скрипкой. А еще, возможно, его родители общаются с ним на равных и дают ему высказаться.

…Прямо как в семье Юи.

У Норико все было по-другому.

Теперь камера перенесла их в глубину великолепных гор.

Там было множество детей. Запись, похоже, сделали в летнее время – многие из них загорели. Одни держали в руках сетки для ловли насекомых и демонстрировали в камеру жуков-носорогов и жуков-оленей, другие развернули какой-то лист вроде карты и что-то по ней искали: «Гляди, это разве не там? Контрольная точка?» Следующий эпизод. Все дети в один голос произносят: «Итадакимас!»[8] и принимаются за еду в помещении, напоминающем столовую. Камера фокусируется на еде.

Один из детей на экране широко открывает рот и кладет туда вареные овощи, потом улыбается и говорит: «Как вкусно!» Все выстраиваются в ряд, и включается машинка для мороженого. Раздается хруст. Дети поливают мелко натертый лед разноцветными сиропами. Кто-то хохочет. Наконец детские голоса сливаются в единый гул.

«Суждения и беседы Конфуция», «Пословицы», «Сто стихотворений ста поэтов» – названия вспыхивают на экране, а потом камера приближается и показывает лица детей, которые по памяти цитируют все это. Затем голоса замолкают.

Вдруг в кадре появляется тихий закуток, что-то вроде озера.

Вода сверкает среди деревьев в густом зеленом лесу. Свет проникает сквозь листву. Щебечут птицы. Стрекочет какое-то насекомое. Бабочки – крупные махаоны и чернокрылые парусники – летают вокруг.

Прямо как настоящий «легендарный источник» из какой-нибудь сказки или компьютерной игры! Здесь главный герой, отпив воды, мог бы восстановить свои очки здоровья и ману. Эту сцену будто бы вырезали из фантастического фильма – Норико задумалась, а есть ли в самом деле в Японии такие места?

От тихого озерца камера переместилась на другую локацию.

На этот раз они оказались в помещении. В просторной, похожей на школьный класс комнате сидело множество детей. Перед ними с суровым лицом стоял взрослый – ну, точно, как в школе.

Дети, до этого веселившиеся под солнцем, теперь тоже выглядели посерьезневшими – обстановка совершенно изменилась. Пожилой мужчина в очках, по виду напоминавший учителя, заговорил с ними.

– Как вы считаете, почему войны не прекращаются?

Все дети смотрели прямо перед собой. Наконец один тихонько ответил:

– Потому что все думают только о себе.

– А о чем именно они думают? – продолжал учитель.

– О деньгах, богатстве… – ответил тот же ребенок, опустив взгляд.

– Но дело не только в этом, – начал другой мальчик, постарше. – Я тоже хочу быть богатым, но это должно распространяться не на меня одного.

– Это правда! – с нажимом подтвердила еще одна девочка. – Ведь именно благодаря стремлениям наш мир и наша Земля развились до такой степени, как сейчас… Однако где-то мы все-таки ошиблись…

– Дай сдачи, когда на тебя напали, – вот так войны и начинаются.

– Тогда, может, и вовсе не стоит давать сдачи? – спросил учитель, и все тут же замолчали.

Дети плотно сжали губы, опустив взгляд вниз, на свои руки. Никто больше не смеялся. Все были предельно серьезны.

Все это удивило Норико.

Не говоря уже о том, что такие маленькие дети – с виду из начальной школы – вели подобные дискуссии, больше всего ее поразил тот факт, что некоторые из них заплакали. У одного мальчика слезы стояли в глазах, но он так их и не смахнул, и они закапали ему на колени. И плакал он не потому, что с ним плохо обращались, или ему было больно, или еще что-нибудь в таком духе. Это были слезы по кому-то, кого не было с ним рядом. Но Япония ведь сейчас ни с кем не воюет. Да, по всему миру идут боевые действия, это и ей известно, но, похоже, мальчик плакал именно из-за этого.

Норико впервые видела подобное. Она бы еще поняла, если бы это был взрослый, но все никак не могла поверить, что так плакать может ребенок ненамного старше ее.

– Ну как? – спросила у Норико мама Юи, когда видео закончилось.

Глаза у женщины были красные, и она как будто выглядела слегка смущенной. Ее что, тоже на слезу пробило?

«А она неплохой человек», – подумала Норико.

– Не хочешь съездить туда летом с моей Юи? – предложила она. – Я там тоже буду, так что волноваться не о чем. Вы подумайте с мамой.

Потом она ушла. Мама Норико, кажется, не слишком загорелась идеей.

– Мне в общем-то все равно, – беззаботно ответила она. Похоже, ей и в самом деле нечего больше было сказать. – Решай, хочешь ли сама. Кстати, может, еще и Эри-тян из вашего класса поедет.

Услышав имя Эри, Норико вдруг почувствовала, как в груди стало тяжело. Если до этого ей еще казалось, что все, возможно, складывается довольно неплохо, то теперь это чувство улетучилось без следа.

Юи ей нравилась, а вот Эри – не очень. Да она и сама не горела желанием дружить с Норико. Кроме того, Юи с Эри изначально общались довольно тесно, поэтому, если все они поедут, то закончится тем, что они так и будут всегда вместе, а Норико останется за бортом. Норико быстро пришла к заключению, что если будет Эри, то ей самой там делать нечего.

На следующий день в школе к ней подошла, улыбаясь, Юи.

– Ну что, Нонко-тян, поедешь с нами в школу?

Она так и сияла – еще чуть-чуть, и на нее будет невозможно смотреть не прищурившись.

Хоть они и жили с Юи в одном районе, казалось, та была гораздо больше похожа на горожанку, чем Норико. Может, дело в одежде, которую для нее покупала мать? Волосы у Юи так же, как и у Норико, были заплетены в косичку, но и прическа ее выглядела красивее. Она была не такой тугой, как делала мама Норико, и смотрелась естественнее.

Под «школой» она, наверное, имела в виду ту самую «Школу будущего», которую вчера показывали Норико на видео.

– Мама вчера сказала, мол, хорошо бы Нонко-тян тоже поехала с нами!

– А… Ну… Мы пока думаем.

Лишь некоторые их одноклассники называли ее «Нонко-тян». Ей стало как-то не по себе, когда она услышала это от Юи.

Норико уже давно поняла, что в классе ее считают тихоней – «обычной девчонкой», и не потому, что она сама так себя позиционировала – скорее это из-за того, как остальные к ней относились. И хотя она пыталась соответствовать и вести себя нормально, что-то все же неуловимо отличало ее от остальных. Например, когда дело доходило до обсуждения того, кто нравится мальчикам, имя Норико никто никогда не называл в первую очередь.

Уставившись в зеркало, Норико подолгу размышляла над тем, выглядит ли она странно, и тем не менее не могла понять, чем же все-таки отличается от других. Не толстая, но и худой не назовешь. Просто она непопулярна, и это факт. А раз так, то стоит просто признать это и сдаться, вот только Норико на самом деле хотелось подружиться с Юи и остальными симпатичными девочками. Однако у нее не складывались отношения ни с кем, кроме Юи. Девчонки из той компании никогда не обратились бы к ней «Нонко-тян», даже по ошибке.

А самая хорошенькая и сообразительная из них всех – как раз Юи, и она тепло относится к Норико. Глядя на нее, Норико всегда отмечала про себя, что по-настоящему способный ребенок не будет ни с кем конфликтовать, а, наоборот, станет излучать доброту по отношению ко всем окружающим.

Посмотрев вчера то видео, Норико начала понимать, откуда в Юи взялись эти доброта и открытость. Не зря же ее растила мать, у которой глаза тоже были на мокром месте после тех кадров.

– Там очень весело! – продолжала Юи.

Она улыбнулась, и Норико увидела ее сдвоенный зуб. Она заметила его еще раньше – он был слегка кривым, но совсем не портил улыбку Юи, только делал еще красивее, и в тот самый момент, когда Норико об этом подумала, Эри сказала: «Какой у тебя милый сдвоенный зуб, Юи!» Так Норико впервые узнала, как это называется.

– Кормят очень вкусно, а каждый день после купания в реке мы еще и фруктовый лед делаем, а потом едим все вместе, – увлеченно продолжала рассказывать Юи. – А так у нас «шведский стол». И еще рис, он такой сладкий, совсем не похож на тот, что дают дома. Овощи закупают напрямую у местных фермеров, поэтому они тоже очень сладкие и свежие.

Норико овощи не любила. Ей много что не нравилось: болгарский перец, зеленый лук, баклажаны. Помидоры и репчатый лук она еще ела, но не то чтобы с большим энтузиазмом. Мама всегда ругала ее за привередливость, говоря, что от этого одни проблемы.

Она бы никогда не подумала, что овощи могут быть «сладкими». Но если это действительно так, то она должна их попробовать. Юи так аппетитно описывала и овощи, и рис, что Норико тоже захотелось.

– Неделя пролетит – ты и не заметишь. Поехали вместе, будет здорово!

Обычно, когда они были в школе, Юи с ней так не разговаривала.

«Поехали вместе» – слова эхом отозвались у нее в груди. Норико была счастлива. Она не ожидала, что эта девчонка может вот так просто ее пригласить.

– Я и Эририн позвала, но у нее не получится – ее в это время повезут к бабушке, – продолжила Юи. Вид у нее был слегка разочарованный. – Она живет у моря, и если они поедут позже, то не смогут поплавать из-за медуз. Поэтому решили отправиться пораньше.

– Ого.

Юи, кажется, расстроилась, но когда Норико выслушала ее объяснения, ее сердце радостно затрепетало в груди. Эри не поедет. Только Юи-тян. Дорогая Юи-тян, с которой все так хотят подружиться.

Одноклассники не узнают об этом времени, которое они проведут вместе. А раз так, то по возвращении Юи с Норико могут стать особенно близки. Да, так и будет.

– …Наверное, я бы хотела… – пробормотала Норико.

Юи засияла.

– Ура! – закивала она. – Едем вместе, решено!

К тому времени, когда они собрались идти домой после уроков, Норико уже окончательно определилась насчет поездки. Она не знала, позвали ли еще кого-то из детей, но решила, что, наверное, неплохо было бы провести время в таком месте на летних каникулах.

Она сложила учебники в рюкзак и уже собралась было покинуть кабинет, как вдруг ее кто-то окликнул.

Норико обернулась и увидела Эри. С ней были еще Харуми и Миэ. Все они дружили с Юи.

– Собираешься в «Школу будущего»? – вдруг спросила Эри.

Юи нигде не было видно – похоже, она уже ушла дмой.

Может, Эри подслушала их с Юи утренний разговор. Эти девчонки всегда так себя вели. И поэтому у нее с ними не заладилось. Таких, как Норико, они никогда не называют по имени и позволяют себе начинать разговор вот так внезапно. А говорят они ровно то, что хотят сказать, не более.

– Да. Мы с мамой еще думаем, но, наверное, да.

Норико всегда нервничала, когда приходилось взаимодействовать с их компанией, хоть и понимала, что это лишнее. Ей просто хотелось избежать очередного столкновения.

Услышав ее ответ, девочки переглянулись. Наверное, им не понравилось, что Юи, которую они все обожают, водится с такой, как Норико.

– Юитти ведь половину детского сада там провела, – сказала Эри. – До школы мы с ней ходили в одну группу, «Подсолнух». А до этого она все время была там.

Вот это новости. Эри говорила намеками, будто бы для того, чтобы ее поняли лишь подружки. Норико стало не по себе. Она не знала, как реагировать. Может, если в ответ она быстренько скорчит какую-нибудь гримасу, которую они от нее теперь ожидают, то ей удастся сблизиться и с этими девочками тоже?

Эри бросила быстрый взгляд на Норико.

– Ты знала?

– Нет. – Норико ничего не оставалось, как помотать головой.

Она окончательно запуталась, не понимая, что происходит. На вчерашних брошюрах и видеозаписи, посвященных «Школе будущего», значилось название местности в префектуре Сидзуока. То есть Юи-тян переехала оттуда?

Эри обернулась, посмотрев на подруг. А потом ее поведение вдруг изменилось. Она шагнула вперед, ближе к Норико, словно хотела поговорить с ней по-настоящему, не как обычно, когда она просто бросала реплики в ее сторону и не ждала ответа.

– Все время. Представляешь? – прошептала она.

– Что?

– Не надо тебе туда ехать, Норико, – раздраженно продолжила Эри.

Норико и теперь ничего не поняла. Она молча уставилась на эту троицу, наблюдая, как их лица мрачнеют. Она догадалась, что и в этот раз не смогла отреагировать так, как им бы хотелось.

Эри слегка нахмурилась.

– Почему молчишь? Норико, ты же вроде умная, а сказать нечего?

В ту же секунду Норико почувствовала, как горло и плечи запылали жаром.

Она знала, что ее единственным преимуществом были хорошие оценки. Во время занятий, когда никто не мог ответить, учитель, будто бы уже не зная, что делать, всегда указывал на нее. Норико понимала, что это ужасно злит девчонок. Ей частенько пеняли за то, что она якобы в любимицах у учителя, их раздражало, что она считает, будто одной только учебы достаточно для счастья, говорили еще, что ей повезло иметь хорошие физические данные, да к тому же завести друзей, несмотря на то, какая она глупенькая.

И несмотря на все свои успехи в учебе, Норико оставалась безнадежно непопулярной. Всем нравилась Юи – она хорошо училась, в спорте у нее тоже все получалось, она была гибкой благодаря балету и художественной гимнастике. К неудачнице Норико никто подобных чувств не питал. И она это знала. Но даже так не понимала, что ей следует в себе изменить.

Довольные, что Норико ничего не возразила, девочки расхохотались.

– Эририн, ну ты уж совсем разошлась!

– Прости-и. Прости, если задела!

А для чего же тогда еще было все это говорить? Но неужели это ее вина, что она так все восприняла? Может, именно из-за этого ее образа мышления люди вокруг и считают, что ей «сказать нечего».

– Нет, все в порядке, – ответила Норико. Эри все-таки попросила прощения. – Это ты прости.

Эри еле удерживалась, чтобы не засмеяться, – у нее аж щеки задрожали.

Наконец они, хохоча, ушли, оставив Норико в одиночестве. Она ведь не сделала ничего плохого – так ей, по крайней мере, казалось, почему же в итоге извиняться, как всегда, пришлось именно ей?

Когда Норико приняла решение ехать в летний лагерь, Юи с мамой несколько раз приходили к ней домой. И каждый раз Норико очень радовалась появлению Юи. Все это было как во сне.

Когда Юи играла на ее домашнем пианино, оно как будто превращалось в совсем иной инструмент, не тот, за которым обычно сидела Норико, – настолько хорошо у нее это получалось.

– Я так счастлива, что проведу эти каникулы с тобой, Нонко-тян, – сказала Юи.

А уж сама Норико как была счастлива.

– Пойдем покупать вещи? Понадобится летняя одежда и пижама.

Обычно мама никогда не брала Норико с собой, когда отправлялась в магазин за одеждой, так что она была несказанно рада услышать это от нее.

Норико умоляла маму купить ей классную сиреневую пижаму с оборками на подоле.

– Не слишком роскошно для ночной рубашки? – спросила мама, но в этот раз Норико не сдалась.

Она ведь едет туда в качестве подружки идеальной Юи-тян и не может позволить себе выглядеть по-дурацки.

Нежная на ощупь, с мягкими оборками. Ее сердце радостно забилось, когда она укладывала в сумку новую пижаму.

– Смотри, не заскучай, – усмехнулась мама.

– А? – переспросила Норико.

– Ну, не плачь там по дому и по маме.

– Не буду.

Она ведь уже в четвертом классе как-никак.

Норико догадывалась, что мать над ней смеется, и это ее бесило. С чего бы ей вообще по ней скучать – она и так вечно пропадает на своих ночных рабочих сменах.

– Вот как? Впрочем, о чем это я, ты у нас никогда особо чувствительной не была, – парировала мать, и Норико разозлилась еще сильнее.

Не особо чувствительная у них как раз мама. И это вовсе не значило, что и Норико такая же, пусть не делает поспешных выводов. Вот бы мама хоть иногда принимала в расчет ее переживания, а не просто рубила с плеча, как сейчас.

Она была уверена, что дома у Юи все происходило именно так, как ей хотелось.

Норико не заметила, как задремала.

Благодаря этому тошнота от укачивания наконец отступила. Когда она открыла глаза, то все еще ощущала легкую усталость, но ей было уже гораздо лучше.

Она не знала, сколько времени прошло, но обстановка в автобусе, кажется, изменилась. Норико аккуратно убрала полотенце, лежавшее у нее на глазах, и увидела, что окружавшие ее взрослые с обеспокоенными лицами куда-то пропали.

В салоне все еще разговаривали люди, но уже гораздо тише, чем утром. Ни Юи-тян, ни Ами-тян она больше не слышала.

Лежа на заднем сиденье, она посмотрела на небо сквозь окно, располагавшееся по диагонали от нее.

Автобус, похоже, ехал где-то в горах или по лесу – за окном тянулись зеленые деревья. В лучах летнего солнца листья отбрасывали густые тени, и эти тени наползали на другие листья, что были рядом. Контраст между черным и зеленым показался Норико очень красивым. Наверное, они двигались по горной дороге, но она была совсем другой по сравнению с той, извилистой, и тянулась прямо вверх по длинному склону.

– Норико-тян, ты как?

К ней подошла мать Юи – видимо, заметила, как она открыла глаза. Норико было стыдно, что она доставила ей столько хлопот, поэтому она лишь легонько кивнула.

– Ох, я так рада! – громко воскликнула мама Юи. – Скоро будем на месте, – добавила она, глядя в ту сторону, где сидела ее дочь и остальные. – Юи с другими детьми тоже немного подремали. Мы рано выехали – немудрено, что у всех глаза слипаются.

– Ага.

То есть место, к которому они направляются, настолько далеко, что все даже успели поспать по дороге. Дом, откуда она вышла сегодня утром, остался где-то там, позади.

Норико бывала в школьных поездках со своими одноклассниками. Но они никогда не оставались там ночевать. И еще она всех знала – и детей, и учителей, а здесь она была знакома лишь с Юи и ее матерью. Если подумать, она впервые отправилась куда-то вот так, совсем одна.

Интересно, а Юи-тян не одиноко?

С ней, по крайней мере, мама. А папа остался дома. Наверное, он сейчас по ней скучает.

– Скоро прибудем в «Школу»! Готовьтесь! – объявила Токита, женщина, которая находилась с ними с самого пункта сбора.

Красивая и энергичная, да еще и добрая – не осталась в стороне, когда Норико стало плохо, она чем-то неуловимо напоминала маму Юи. Худая, симпатичная, благодушная с виду, говорливая – да, мать Норико с ней и рядом не стояла. Токита казалась довольно молодой – эдакая «старшая сестра», но она держала на руках младенца, и Норико с удивлением поняла, что ребенок этот – ее.

Автобус, плавно двигавшийся вперед, вдруг затормозил. Норико поднялась и, выглянув в окно, увидела что-то вроде стоянки. Там было множество других автобусов, и каждый ждал очереди, чтобы припарковаться.

Ничего себе, сколько, оказывается, здесь людей!

– Нонко-тян!

Юи принесла рюкзак Норико с переднего сиденья. Она закинула его за плечи и приготовилась выходить.

– Все в порядке?

– Ага. Нормально.

– Хорошо, – с заметным облегчением кивнула Юи.

Позади нее стояла высокая девочка с большими круглыми глазами. Она была загорелой, с коротко стриженными волосами. Наверное, спортсменка – пловчиха, или еще что-нибудь в таком духе.

– Это Асами-тян, – представила девочку Юи. – Мы каждый год с ней ездим в «Школу». Ей столько же, сколько нам, и все зовут ее Ами-тян. Ами-тян, а это Норико-тян, я про нее рассказывала, мы учимся вместе. Я называю ее Нонко-тян.

– Окей! Будем знакомы! – сказала Ами.

В отличие от Норико, которая не знала, что говорить в такой ситуации, она прозвучала невероятно дружелюбно и живо. Услышав это, Норико подумала, что эта девчонка, должно быть, как и Юи-тян, заводила в своем классе.

– А мне можно тоже тебя так называть – Нонко-тян? – спросила Ами.

Хоть Норико и засмущалась немного, радость, разливавшаяся внутри, все же победила стеснение. Девочка, которая ни за что на свете бы не стала общаться с Норико, ходи они в одну школу, теперь, благодаря Юи, станет ее подругой.

– Да, – неловко кивнула Норико. – А я тогда могу обращаться к тебе «Ами-тян»?

– Конечно!

Здесь не имело значения, что у Норико в школе почти не было друзей. Когда Юи представила ее Ами, это ощущалось так, словно и в классе она принадлежала к той самой компании популярных девчонок, и на душе у нее стало бесконечно тепло. Она могла вечность так притворяться. И здесь это не возбранялось.

– Приятно познакомиться, – ответила Норико. Голос ее был слегка хриплым – это из-за того, что она так долго проспала.

Ей снова стало не по себе. А что, если Ами подумает, будто она – мрачная бука, которая и разговаривать-то как следует не умеет? Но, похоже, ни Ами, ни Юи не обратили на это никакого внимания.

– У тебя все хорошо? Если что, ты говори. Я знаю многих учителей, мы им сообщим, если надо будет.

Услышав слово «учителя», Норико понимающе кивнула. Ну да, в школе должны быть преподаватели. На той видеозаписи показывали помещение, похожее на учебный класс, и там точно был пожилой учитель, может, даже директор.

– Вот только, наверное, мы будем в разных группах.

– Да, тут ничего не поделаешь.

Норико удивленно встрепенулась. Слово «группа» камнем легло на ее сердце.

– Детей из одного автобуса редко когда распределяют вместе. Но не бойся. Ты быстро найдешь новых друзей.

Юи с Ами словно бы прочитали ее мысли.

– Вот оно как.

А она-то думала, что всю неделю проведет с Юи. Теперь Норико по-настоящему занервничала. Юи-тян и Ами-тян, разумеется, легко смогут подружиться с кем угодно, но найдется ли кто-нибудь, кто захочет сблизиться с Норико?

– Ами! – позвал кто-то.

Это оказалась та самая симпатичная Токита-сан с ребенком, которую Норико про себя называла «старшей сестричкой».

– Да, мам? – повернулась к ней Ами.

– Ты ведь взяла с собой шампунь и кондиционер в больших упаковках? В прошлом году ты говорила, что маленьких не хватило, поэтому в этот раз я купила побольше и оставила для тебя на умывальнике.

– Да? А я захватила только тот, что достала из дорожной сумки.

– Что?! Это который? Вот не говори потом, что у тебя закончился, свой не дам!

Прислушавшись к их разговору, Норико ужасно удивилась. Так эта красивая молодая женщина – мать Ами? Пока они говорили, она передала кому-то младенца со словами: «Давай, иди к мамочке». Значит, это был чей-то чужой ребенок.

– Мама Ами-тян – учительница английского, – тихонько объяснила Юи. Норико подумала, что та имеет в виду в школе, но Юи продолжала: – Когда-то давно она жила в Америке, там и выучила язык. До сих пор преподает его на дому детям из школы, куда ходит Ами.

– Ого…

Норико вдруг вспомнила кое-что. Когда ее бабушка с папой узнали, что семья Юи пригласила ее в этот летний лагерь, они сказали что-то вроде: «Мама Юи – большая молодец, она ведь училась в университете в Токио». Похоже, ее в их районе знали все. Они даже упоминали название университета, и Норико точно знала, что его посещали люди, которые на телевидении и в комиксах считались «умными».

– Туда так просто не попадешь, – говорил ей дедушка.

Норико удивилась, узнав, что этот же университет окончили многие знаменитые ученые и политики, которых показывали по телевизору. Каково это было – ходить на занятия со всеми этими выдающимися людьми? И как здорово, наверное, уехать из родных мест, чтобы поступить куда-нибудь в Токио.

Женщины, которые теперь помогали детям выйти из автобуса, все как одна были доброжелательными и – как бы лучше выразиться – изящными, про таких говорят, что они «из хорошей семьи», хотя ничем особенным они не выделялись. И все же они окончили престижные университеты, говорили по-английски – Норико искренне поразилась тому, какие замечательные мамы были у Юи и Ами.

Они двинулись вперед.

Голова у Норико немного кружилась из-за того, что она так долго пролежала, но дети выстроились в колонну, и она, следуя за остальными, стала спускаться по ступенькам. Как только они оказались снаружи, Норико не смогла сдержать восхищенного возгласа.

Воздух был прозрачным.

Он кардинально отличался от того, к чему она привыкла в их городке, чем дышала до сегодняшнего утра. Было прохладно. Даже немного зябко, хоть на дворе и стояло лето. Горы высились совсем рядом, а растительность отличалась особенной густотой. Небо было голубое. По нему плыли белоснежные облака. Природные цвета вокруг воспринимались гораздо ярче, чем в городе.

Множество детей с рюкзаками за спиной, как у Норико и ее подружек, выходили из остальных автобусов, припаркованных тут же. Там были и мальчики, и девочки.

Мужчины-администраторы проводили их до места. «Вон туда, скоро все начнется. Сначала в актовый зал…» – вот что они им сказали.

Парковка расположилась несколько вдалеке от зданий, поэтому дети, двигаясь друг за другом, зашагали вниз по горной тропинке.

Их провели к большому строению, перед которым стоял длинный стол. На нем лежали листы бумаги с именами, и взрослые, которые приехали с ними, проверили их один за другим. Похоже, там были распределены те самые «группы», о которых упоминала Юи. Закончив с бумагами, взрослые вернулись с бейджиками, по виду напоминавшими наклейки для одежды.

– Сейчас будем раздавать! – сказали они и принялись передавать их каждому.

Группы, судя по всему, не были пронумерованы стандартно – один, два и так далее. Норико оказалась в «Зеленой» группе. На бейджике так и значилось – «Зеленая. Четвертый год обучения. Норико». Фамилии указано не было.

Когда всем вручили по бейджику, они прошли в зал. Отовсюду послышались голоса: «“Красные” – сюда!», «“Синие” – вам вон туда!». Юи попала к «Фиолетовым». Ами достался «Желтый». Группы были довольно большие, от десяти до пятнадцати человек. Почти как школьный класс получается.

Взрослые, вероятно, тоже каким-то образом поделились на группы, и не успела Норико и глазом моргнуть, как у каждого из них на груди тоже оказалась наклейка с именем.

Все двинулись к своим группам. Норико уже было собралась шагнуть в сторону, как вдруг Юи схватила ее за правую руку. Сжала она ее неожиданно крепко, и Норико удивленно обернулась.

– Спать мы будем все вместе, – сказала Юи.

– Да?

– Нам необязательно быть со своей группой во время сна – можем ложиться так, как захотим. Так что давай вместе – со мной и с Ами. Я займу тебе футон, ты только нас найди.

– …Хорошо, – кивнула Норико.

Юи с довольным видом пошла к своим. За ее спиной Норико увидела приклеенную к стене большую надпись:

«Добро пожаловать в Школу будущего!»

Если приглядеться, то становилось понятно, что знаки в надписи сделаны в особой технике, когда рисовую бумагу разрывают на кусочки и приклеивают на основу. А еще там были изображения арбузов, жуков и бабочек, созданные по такому же принципу. Смотрелось все это так, как будто над вывеской потрудилось множество детей. В школе, где училась Норико, такие приветственные надписи для спортивных соревнований или встречи первоклашек обычно мастерили шестиклассники.

И тут до нее наконец-то дошло.

Она почему-то решила, что отправляется в летний лагерь, но ведь это же «Школа будущего». Интересно, а есть ли тут дети, которые ходят в нее каждый день – как Норико в свою школу?

– А сейчас прозвучит приветственное слово нашего директора, Синтаро-сэнсэя, для всех вновь прибывших!

Как только прозвучало это имя, все дети, до этого болтавшие друг с другом, разом замолчали. Прямо как на общих собраниях в школе Норико. Как только директор начинает говорить, на некоторое время все погружается в тишину.

Стоявший перед ними учитель был совсем не похож на того старика, которого Норико видела на той записи. Он был моложе. В его черных волосах виднелось немного седых прядей, и он носил очки. Одет он был в обычную футболку и брюки и, в общем-то, не выглядел как директор. Скорее его можно было бы принять за отца кого-нибудь из одноклассников.

– Добро пожаловать в «Школу будущего»! – сказал Синтаро-сэнсэй.

«Учителя тут все такие разные!» – пронеслось в голове у Норико, наблюдавшей за директором, начавшим перед ними свою речь.

Но все, о чем она могла сейчас думать, так это получится ли у нее заговорить хоть с кем-то, подружиться с кем-нибудь из ребят, что входили в их только что собранную группу. Все дети, что сидели с ней в зале, по возрасту примерно соответствовали начальной школе. Те, что были поменьше и ходили в детские сады и ясли, хоть и ехали с ними в одном автобусе, теперь куда-то незаметно исчезли. Прямо у входа в зал она услышала, как кто-то сказал: «Подготовительное отделение – за мной!» – наверное, туда они и ушли.

Сколько же в их группе ее ровесников? Впрочем, даже это не гарантирует, что они подружатся, но, возможно, стоит начать с таких же, как она, девчонок-четвероклассниц.

Взрослые всегда так поступают.

Им, видимо, кажется это хорошей идеей – разлучить детей, которые и до этого неплохо общались, и объединить их с другими, новыми ребятами. Это как когда классы в школе перемешивают раз в два года. На третьем году обучения Норико вот так разделили с Ясуко-тян и Саки-тян, с которыми она сблизилась еще во втором классе, и сейчас у нее совсем не осталось друзей в школе.

– Из-за слова «школа» в нашем названии вы можете решить, будто здесь царит такая же официальная атмосфера. Но «Школа будущего» совсем не такая. Здесь вы учитесь играя. На самом деле только так и можно что-то освоить. Наш главный принцип заключается в том, что обучение и игра по сути своей есть одно и то же. И приобретая знания, вы должны чувствовать радость и удовольствие. А теперь я попрошу каждого из вас прикоснуться к своей голове…

Пока Норико все еще витала в облаках, дети вокруг вдруг начали прижимать ладони к головам. Стоявший перед ними директор тоже приложил ладонь к затылку. Норико спешно повторила жест за ними.

– Будущее существует лишь здесь, – произнес Синтаро-сэнсэй. – Не в нас, взрослых. А только в вас, – он убрал руку с затылка и обвел взглядом зал. – Итак, в первую очередь вам нужно будет найти как можно больше друзей среди тех, с кем вы проведете ближайшее время, начиная с сегодняшнего дня. Первый у нас – Дзюмпэй-сэнсэй, «Желтые»!

– Будем знакомы! – откликнулся тот.

Так, один за другим, все учителя познакомились с детьми. Похоже, в этой школе их принято было называть не по фамилиям, а по именам. Все глядели на своих учителей, которых представлял директор, с неподдельным интересом.

Норико встрепенулась, когда Синтаро-сэнсэй дошел до «Оранжевых».

– «Оранжевые» – Мами-сэнсэй!

– Я тут! – дружелюбный голос принадлежал матери Ами-тян, которую Норико видела в автобусе.

Пока она удивленно осмысливала это, вызвали следующего учителя, ответственного за «Желто-зеленых» – им оказалась Тихару-сэнсэй, мама Юи.

– Рада всех вас видеть! – сказала Тихару-сэнсэй.

Норико тут же бросила взгляд на Юи. Пусть они и оказались в разных группах, ей все равно было любопытно, где та сидит, поэтому она искала ее глазами даже здесь, в огромном актовом зале.

Юи, как и все другие дети, молча глядела вперед. Как будто эта женщина – вовсе не ее мать, а какой-то посторонний человек.

Одного за другим в качестве «учителей» представляли мужчин и женщин, ехавших с ними вместе. Значит, и остальные учителя прибыли сюда на тех автобусах, что успели припарковаться на стоянке до них. То есть они не находятся здесь постоянно. Странно тогда называть их «учителями».

Когда все наконец познакомились, Норико почувствовала, что в задней части аудитории как будто кто-то есть. Кто-то терпеливо ждал.

– А теперь я представлю ваших товарищей из Училища, которые проведут с вами всю следующую неделю, – сказал Синтаро-сэнсэй, и тут со стороны задних рядов показались дети.

Некоторые были одного возраста с Норико, другие – гораздо старше и по виду учились уже в средних или даже старших классах. Всего их было человек двадцать.

– Если у вас будут вопросы – обращайтесь. А теперь передаю вас им.

Атмосфера в зале разом изменилась.

В этих старшеклассниках, девчонках и мальчишках, явственно ощущалось нечто «покровительственное». Они выглядели такими невозмутимыми. И вели себя непринужденно, когда Синтаро-сэнсэй отдал им микрофон.

– Добро пожаловать в «Школу будущего»! Мы рады приветствовать вас всех! – объявила самая старшая девочка.

Она держалась уверенно, и все взгляды были прикованы лишь к ней. Эти дети, наверное, учатся в той самой «Школе»? Все время, а не только летом, как Норико с остальными.

В этот момент она вдруг вспомнила, что ей тогда сказала Эри.

Юитти ведь половину детского сада там провела.

Все это время – разве не здорово?

Норико думала, что кто-нибудь сейчас расскажет подробнее об этих детях. Но они все продолжали называть свои имена, и ей так и не удалось узнать о том, что ее интересовало. Дети из Училища – вот и все, что им сообщили. Приветствия лились нескончаемым потоком, как будто так и было задумано.

– Меня зовут Алиса. Если что-то будет непонятно, всегда рада помочь.

– Я Цуёси. Надеюсь, мы все с вами скоро подружимся.

– Я Митиэ.

– А я Ёсиэ.

– Меня зовут Сёта.

– Меня Хисано.

– Мика.

Сразу запомнить всех было решительно невозможно.

Эта мысль тут же пришла в голову Норико, но среди детей, приезжавших сюда не впервые, конечно, были и те, кто уже успел с прошлого года подружиться с кем-то из местных. Несколько ребят помахали стоявшим перед залом ученикам, и те застенчиво заулыбались в ответ. Юи тоже так сделала. Она едва заметно подняла руку, приветствуя группку девочек примерно ее возраста.

– Давайте же вместе построим благодатное будущее внутри каждого из нас! – на этот раз заговорил другой ученик, по виду тоже старшеклассник.

У большинства мальчиков были короткие стрижки, но только не у этого. Он носил очки и выглядел довольно расслабленно. Явно смышленый и по-своему привлекательный.

И тут Норико вдруг осенило.

Она вспомнила те самые «Вопросы и ответы», которые видела на записи перед тем, как сюда приехать. Дети еще тогда рассуждали о войне, и у одного ученика с бритой головой при этом в глазах стояли слезы. Он чем-то неуловимо напоминал этого мальчика, который теперь выступал перед ними.

– Рад встрече с вами, – коротко добавил он без тени улыбки на лице.

Кажется, он представился как Сигэру.

– Эй, слушай, – неожиданно заговорила с ней девочка, сидевшая рядом. Приветственные речи все продолжались. Длинноволосая, в очках, девочка была одета в платье с воротничком. – Ты в четвертом классе?

Она указала на свой бейджик. «Зеленая. Четвертый год обучения. Сая». Норико кивнула, и девочка – Сая-тян – радостно улыбнулась.

– И я.

– Ты откуда? – спросила Норико.

– Из Кавасаки.

Норико ожидала, что та скажет ей название префектуры, но пока она размышляла над тем, где же все-таки находится Кавасаки, приветствия наконец подошли к концу. Разговор прервался, не успев начаться, и Норико упустила возможность расспросить Саю поподробнее.

И все-таки тот факт, что хоть кто-то с ней заговорил, принес Норико некоторое облегчение – возможно, она не проведет всю эту неделю в одиночестве.

Когда собрание закончилось, все группы во главе с учителями отправились на экскурсию в Училище.

«Зеленым» полагалось несколько учителей, но сегодня ими в основном занималась Сатико-сэнсэй. Она выглядела гораздо старше мамы Юи – нечто среднее между тетушкой и бабушкой.

Жаль, что ими руководит не мама Юи или Ами. Уж они бы, скорее всего, уделяли Норико особое внимание – они ведь приехали на одном автобусе, да и учится Норико в одном классе с Юи. Так ей было бы гораздо веселее.

– Уже поздно, так что сейчас вы отправитесь мыться, а потом ужинать и спать, – объявила Сатико-сэнсэй. – Завтра мы соберемся снова, чтобы подробнее рассказать о том, как вы будете здесь жить.

Мыться, а потом ужинать.

Разве обычно бывает не наоборот? Норико решила, что учительница ошиблась, но в итоге все оказалось так, как она сказала. Они и в самом деле сначала отправились мыться. Наверное, из-за того, что детей так много, их разделили на две группы – одни мылись до ужина, другие – после.

Купальня располагалась снаружи, за небольшим холмом. Она напомнила Норико ванну на открытом воздухе в традиционной гостинице-рёкане, куда они с мамой ездили давным-давно. До нее тоже приходилось довольно долго идти от номера. Снаружи там было лишь небольшое строение с купальней внутри.

Норико не очень-то хотелось мыться вместе с незнакомыми детьми.

Даже среди младшеклассниц уже есть те, кто носят бюстгальтер. Норико, которая сама еще то надевала его, то нет, сначала постеснялась раздеваться, но учительница сказала: «Послушай, если не поторопишься, не успеешь как следует искупаться!» – и в итоге у нее не осталось времени на сомнения. Сегодня она была без бюстгальтера. Норико быстренько скинула одежду и залезла в купальню. Она оказалась неглубокой – даже детям вода доходила до плеч, только если они присаживались на корточки. Если бы не лето, в ней было бы холодновато.

– Ты тут впервые? – спросила Сая, та самая девочка, которая заговорила с ней в зале.

В купальне она сняла очки. Без них Сая казалась совершенно другим человеком – Норико аж вздрогнула от неожиданности.

– Ага, – кивнула она.

Они голышом сидели рядом в неглубокой купальне. Норико показалось, что шампуни и кондиционеры, которые все привезли с собой, по объему больше тех, что были у нее. Хватит ли ей на неделю? Вот и Ами мама в автобусе за это пожурила.

А если не хватит, тогда что?

В их классе учеников с жирными волосами и перхотью не любили и всегда обсуждали за спиной. Напротив, у миловидных, популярных детей всегда были чистые, приятно пахнущие волосы.

Поделится ли кто-нибудь остатками с Норико, если ее шампунь закончится до конца недели? Может, Сая-тян, если они подружатся к тому времени? Интересно, большой ли у нее шампунь…

– Сая-тян, а ты бывала здесь раньше?

– Нет, я тоже впервые. – Сая зачерпнула воду ладонями и ополоснула лицо, а потом принялась моргать – кажется, капли попали в глаза. – Мама сказала, что мне нужно перестать так привередничать в еде. Она предложила поехать или в лагерь при храме – ну, там, знаешь, сидеть в дзадзэне, всякое такое, или сюда, и я выбрала второе.

– В дзадзэне…

Это она про медитацию? Люди садятся на колени в линию на полу, а монах с деревянной колотушкой ходит туда-сюда и бьет по плечам каждого, кто пошевелится.

– Из-за дзадзэна ноги болят, вот я и решила, что лучше поеду сюда, – усмехнулась Сая, глядя, как напряженно раздумывает Норико.

Похоже, она и в самом деле имела в виду ту самую буддистскую практику, о которой было известно и Норико, правда, ее удивило, что в такие места берут даже детей. Впрочем, она и о «Школе» ничего до этого не слышала. Да уж, каких только детских лагерей не бывает на свете!

– Я тоже много чего не ем, – сказала Норико, и Сая засмеялась.

– Я ненавижу молоко и яйца. Да и мясо тоже недолюбливаю.

– Ого! А что ты тогда ешь?

– Овощей мне вполне хватает.

Яйца ведь в какие только блюда не кладут! А насчет молока – Норико сама никогда не задумывалась, нравится оно ей или нет.

Раздался стук – это открылась дверь купальни.

– Следующая группа уже на подходе, так что нам пора. Сегодня придется поторопиться, но завтра это уже не понадобится – сможете провести здесь столько, сколько захочется.

– Хорошо-о!

Следуя указаниям Сатико-сэнсэй, все поспешили вылезти из воды. Не было даже времени ощутить неловкость – все тут же натянули одежду.

Норико засомневалась, как поступить с нижним бельем, которое она носила весь день, но тут учительница сказала, что его заберут утром.

– Завтра назначим дежурных. Один из них соберет белье и отнесет в прачечную. А потом еще погладит.

То есть у них тут тоже, как и в школе, есть свои обязанности. Норико это слегка напрягло, но ей одновременно стало интересно, какие именно дела поручают детям. Она даже с некоторым предвкушением подумала о том, что может достаться ей.

А еще она очень ждала предстоящего ужина. Этой вкусной еды, которая должна была на корню убить ее разборчивость. Сладких овощей. Риса, совсем не похожего на обычный.

Дежурных должны были выбрать завтра, а сегодня на стол для них накрыли старшие, ученики пятых и шестых классов – прямо как во время школьных обедов. Норико с остальными выстроились в ряд с подносами, и, как в обычной столовой, им выдали рис и закуски.

Рис, мисо-суп, свинина в кисло-сладком соусе, омлет, вареные овощи. Из напитков – молоко и чай.

С виду – стандартный школьный рацион.

– Окончательно оторвавшись от земли, человечество просто перестанет существовать. Так давайте же будем благодарны ей за все эти угощения. Итадакимас! – произнесла учительница.

Все дружно принялись за еду.

Норико сначала попробовала рис.

Ей рассказывали, что благодаря воде он приобретал особенно приятный вкус, но она ничего такого не почувствовала.

Норико даже слегка расстроилась. Рис ничем не отличался от того, что давали в школьной столовой. Еще и горячий – дома у нее готовили гораздо лучше.

А овощи, которые, как ей обещали, должны были быть вкусными и без всяких приправ, ощущались как обычные морковка и болгарский перец. Они уж точно не сладкие. Сладость чувствовалась в свинине, но сам соус был ненасыщенным и довольно водянистым.

Понравился ей только омлет – вот он был по-настоящему сладким.

Норико бросила взгляд на сидевшую рядом Саю и заметила, что она даже не притронулась к бутылочке с молоком. Омлет она тоже не попробовала. Он же тут самый вкусный – и что же теперь она будет с ним делать, если не съест? Норико аж разволновалась, хоть это ее и по большому счету не касалось. Вообще-то, если Сая его не будет, она и сама бы за ней доела, но ей не хватило духу сказать об этом девчонке, с которой они только сегодня познакомились…

– А ты это не будешь? Можно взять? – подал голос какой-то мальчишка, как только она об этом подумала.

Это был самый капризный и надоедливый мальчик среди «Зеленых». На его бейджике значилось «Масахико».

– Нет! – Громкий крик раздался еще до того, как Сая успела ответить. – Каждый должен сам съесть все на своей тарелке. А жаждать чужого – просто непозволительно!

Масахико недовольно нахмурился, выслушивая замечание Сатико-сэнсэй. Он что-то сказал мальчику, сидевшему рядом, и они захохотали. Эти двое, похоже, были на год старше Норико и остальных и ходили в пятый класс.

Закончив с ужином и почистив зубы, дети отправились в холл, где в углу комнаты их ждали футоны, которые им велели расстелить самостоятельно.

– Кому какой футон достанется – это дело ваше, можете сами выбрать себе место для сна. Необязательно со своей группой, – сказала учительница.

Норико тут же поняла, что именно об этом Юи ей и говорила.

– Норико-тян, ты где ляжешь? – спросила Сая.

Норико замерла, не зная, как поступить, но тут вдруг она услышала, как ее зовут: «Нонко-тян!»

Приглядевшись, она заметила Юи. Ами стояла с ней рядом. Они смотрели в ее сторону и махали руками.

– Сюда! Нонко-тян, мы и тебе футон постелили!

Норико на мгновение задумалась, а потом повернулась к Сае. Та отступила назад.

– Твои подружки, да? – сказала она и зашагала прочь.

Норико это встревожило, но атмосфера не располагала к тому, чтобы просить Юи с Ами принять в их компанию еще и Саю. Да и у Саи наверняка должны были быть хоть какие-то знакомые дети, с которыми она ехала в одном автобусе.

– Ну что, подружилась с кем-нибудь? – спросила Юи.

– Ага, – ответила Норико, переодеваясь в пижаму. – А ты, Юи?

– Я тоже. С девчонкой из Сэндая, ее Мива зовут.

– Ого…

Они с Ами и Юи уже легли, но ей столько всего еще хотелось обсудить. Впечатления об общей купальне, о первом ужине. Норико ужасно хотелось узнать, что Юи имела в виду, когда называла овощи «сладкими»…

– Все устроились? Или кто-то еще переодевается?

Норико услышала знакомый голос и, подняв голову, заметила маму Юи.

С самого прибытия в «Школу» Норико окружали одни только незнакомцы, поэтому она была рада ее видеть. Она пристально уставилась на нее, надеясь, что их взгляды встретятся, но та не посмотрела в ее сторону. Может, даже не заметила, что Норико и остальные здесь.

– Тихару-сэнсэй, у меня наволочка порвалась, – окликнул ее кто-то.

– Да ты что? Точно. Спасибо, что обратила внимание!

Мама Юи ушла на зов. Теперь она точно уже сюда не вернется. Норико перевела взгляд обратно на Юи. Она была уверена, что та тоже следит за матерью, но все оказалось совсем не так. Юи спешно переоделась и устроилась на своем футоне.

Норико уже было хотела сказать ей, что ее мать здесь, но замерла на полуслове. Она вдруг почувствовала, что – как бы это лучше выразить – эту тему сейчас поднимать не стоит.

Лежа на футоне, Юи подняла взгляд на Норико.

– Ну и как тебе Така – правда, классный?

– Така?

– Тот, который поздоровался со мной в зале. Это Такаси, он из средней школы.

– А-а…

Наверное, он из тех, кто учится в «Школе» на постоянной основе. Но Норико не смогла сразу вспомнить, который именно.

– Така вообще много кому нравился в прошлом году, – подхватила Ами. – Некоторые даже хотели отправить ему письма уже после того, как смена закончилась.

– Точно. В прошлом году я не особо обращала на него внимание, но теперь – вы только поглядите! Мне даже кажется, что он похож на кого-то из «Hikaru GENJI»[9].

– На кого, на кого?

– Хм-м-м, может, на Утиуми-куна…

– Да ну! Он же из «Hikaru»? А мне больше те, кто в «GENJI», нравятся.

– Мне тоже.

Юи с Ами начали обсуждать артистов, и Норико чувствовала, как ей становится все скучнее и скучнее. Она почти не смотрела музыкальные шоу и сериалы. Может, еще и из-за этого она не могла влиться ни в одну компанию в классе.

Когда они закончат, Норико все же хотела обсудить с девочками еду и все остальное. А еще послушать об Училище, об обязанностях, которые будут распределять завтра, и о том, как здесь весело…

– Выключаю!

Ей кучу всего нужно было с ними обсудить, но тут учительница погасила свет. Юи и Ами сразу же замолчали.

– Спокойной ночи.

– Спокойной.

– Сладких снов.

Так они сказали друг другу.

И тут раздался голос:

– Наконец-то этот день закончился.

Голос этот принадлежал Юи.

Норико это просто поразило. Но от удивления она не смогла выдавить из себя ни слова.

– Осталось шесть, – добавила Юи.

– Что тут уже говорить, – сказала Ами. – Удачи нам перетерпеть это время.

На этом их разговор прервался. И стало тихо. Норико поняла, что девочки уже готовятся ко сну.

Лежа под одеялом, Норико чувствовала, как бешено бьется ее сердце. Что происходит? Норико помнила улыбку Юи и то, что она сказала ей тогда, до отъезда.

– Там очень весело!

Юи улыбнулась, и Норико увидела ее сдвоенный зуб. Она так старалась, рассказывая Норико обо всем.

– Кормят очень вкусно, а каждый день после купания в реке мы еще и фруктовый лед делаем, а потом едим все вместе. А так у нас «шведский стол». И еще рис, он такой сладкий, совсем не похож на тот, что дают дома. Овощи закупают напрямую у местных фермеров, поэтому они тоже очень сладкие и свежие.

А потом в голове Норико зазвучал еще один голос. На этот раз он принадлежал не Юи, а Эри.

– Не надо тебе туда ехать, Норико.

Сердце все продолжало быстро колотиться. Юи хорошая девочка. Добрая, замечательная. Норико это знала. Вот только…

Здесь не было весело.

Норико тоже наконец-то это осознала.

Здесь не было весело.

Она слышала, как дышат во сне Юи с Ами. И не только они, но и все остальные дети тоже.

– Смотри, не заскучай.

Теперь в ее памяти всплыли слова матери. «Не буду» – вот что Норико тогда ей ответила. Да, именно так. А ведь прошел всего лишь день. Впереди еще шесть. И до этого момента она была уверена, что точно не станет скучать по дому.

Норико надела пижаму с оборками, которую купила для нее мама, но Юи с Ами так увлеклись беседой, что даже не похвалили ее и вообще ничего не сказали. Наверное, они и не обратили внимания.

Она свернулась на футоне и крепко зажмурилась. Горячие слезы покатились по щекам, и Норико поняла, что если она сейчас же не прекратит об этом думать, то точно разрыдается в голос. Она как будто различила чьи-то тихие всхлипы, смешивавшиеся со звуками сонного дыхания остальных детей, если ей только это не показалось. В огромном, бесконечном холле, заполненном футонами, Норико все еще слышала, как кто-то плачет – прямо как она сама.

Следующее утро прошло как в тумане.

Столько разных мыслей лезло ей в голову ночью, что, хоть Норико и проснулась, ее взгляд все не мог как следует сфокусироваться хоть на чем-то. А Юи с Ами вели себя в точности, как и вчера, словно ничего не произошло.

– Доброе утро! Ну что, новый день впереди! – весело поприветствовали они ее и шмыгнули к умывальникам.

Норико поплелась за ними.

«Нет, все же они не могли меня обмануть», – так думала Норико, пока чистила зубы. К этому заключению она в итоге пришла после всех своих ночных размышлений.

Юи не водила ее за нос. Не могло быть такого – даже если представить, что мама велела ей заманить сюда как можно больше детей.

Но потом Норико снова задумалась обо всем, что здесь происходило, и ее опять начали терзать сомнения.

Ами с Юи старательно чистили зубы, с шорохом проходя щеткой по зубам.

– Нонко-тян, дать тебе зубную пасту? Она со вкусом клубники, – предложила Юи, протягивая тюбик.

И когда она это сказала, Норико поняла, что просто не может на нее злиться.

– Давай, – пробормотала она и взяла тюбик.

У Норико дома такую не покупали. С собой ей пришлось взять обыкновенную белую невкусную пасту.

– Доброе утро, Юи-тян!

– О, Мива-тян! Привет «Фиолетовым»!

Подошедшая девочка и Юи улыбнулись друг другу. Это, должно быть, и есть Мива, та, кто в одной группе с Юи и с которой они вчера подружились. У умывальников появлялись все новые дети, и каждый из них приветствовал Юи: «Доброе утро, Юитти!» Они называли ее так же, как и Эри с девчонками в школе, – похоже, они были знакомы уже довольно долго.

Воспоминания о втором дне в «Школе» у Норико остались весьма расплывчатые.

Сначала состоялся Совет, на котором им рассказали, как устроена жизнь в Училище. Местные все собрания называли Советом. Норико это показалось странным.

Потом распределяли дежурство. Норико поставили на раздачу еды. Начиная со следующего дня разрешалось играть на берегу реки, поэтому им объяснили правила безопасности. Взрослые по многу раз задавали им один и тот же вопрос – «Как вы думаете, что еще опасно?» Это напоминало «Вопросы и ответы», которые Норико видела на записи.

За ужином, когда она проходила мимо «Фиолетовых», Юи окликнула ее: «Эй, Нонко-тян!» Большую часть дня они проводили со своими группами, так что Норико редко встречалась с Юи, поэтому была рада ее видеть. Когда Норико подняла взгляд, Юи вдруг сказала:

– С сегодняшнего дня я буду спать рядом с Мивой и остальными. Так мы с «Фиолетовыми» решили.

Юи улыбнулась.

– Я и Ами хотела то же самое передать. Но вы двое можете спать вместе.

– Ладно.

Норико тоже улыбнулась, но она не была уверена, получилось ли у нее это как следует. Она вообще не понимала, почему улыбается. Да, Ами ей нравилась, но она подружка Юи, и Норико не знала, о чем говорить с Ами без нее.

Когда наступило время ложиться, Норико, расстелив футон, рассказала обо всем Ами, и та ответила только: «А, понятно». Юи обещала ее предупредить, но, кажется, так этого и не сделала.

– Тогда сегодня вдвоем?

Ами это, похоже, не слишком задело, и Норико подумала о том, какая же она все-таки уже взрослая. Как же это здорово! А вот Норико вечно переживает из-за подобной ерунды – значит, что она еще совсем ребенок. «Наверное, это плохо», – решила она. Все это лишь заставило ее острее ощутить собственную неполноценность.

– Нонко-тян, а тебе нравится кто-нибудь в школе?

– …Не-а.

Они легли на бок на своих футонах, чтобы поболтать перед сном. Свет уже выключили, но глаза Норико понемногу привыкли к темноте, и она пристально уставилась на потолочные балки.

Разговор не клеился. Наверное, Ами считает ее скучной – Норико стало даже как-то перед ней неудобно.

Завтра вечером она, скорее всего, переберется к кому-нибудь из «Желтой». Подумав об этом, Норико пожалела, что той первой ночью отказала Сае. Даже если она теперь попросится к ней, Сая может и не захотеть. Почему Юи вчера не могла решить, что будет спать с «Фиолетовыми»?

За сегодняшний день дети сдружились получше, поэтому то тут, то там было слышно, как они шепчутся между собой. Кое-кто даже весело хихикал.

Норико лишь оставалось надеяться, что к ним вскоре заглянет с обходом учительница. Ей просто хотелось спать. Вот бы учительница пришла и поругала всех тех, кто болтает. Ами тоже уже почти заснула. Потому что с Норико не о чем поговорить. С ней скучно.

Это случилось следующим утром.

Они с Ами снова отправились к умывальникам чистить зубы. По пути они заметили Юи, радостно сворачивавшую свой футон с Мивой и остальными.

– Я в туалет сначала, – сказала Ами.

Она ушла, и Норико в одиночестве зашагала к раковине. К комнате с умывальниками на первом этаже выстроилась очередь. Ей захотелось побыть одной, и тогда она поднялась по лестнице на второй этаж.

Слышно было, как за окнами в коридоре чирикали птицы.

Оставшись одна, Норико выглянула на улицу – зеленый лес показался ей таким же красивым, как и в первый день.

Ей велели найти друзей, но именно сейчас, когда она была не вместе с остальными, Норико по-настоящему разглядела красоту природы вокруг – не зря же она все-таки сюда приехала. Воздух был прозрачным, а зелень, насколько хватало взгляда, – свежей.

Может, ей даже было бы веселее, если бы она изначально приехала в одиночку.

Тогда бы не пришлось переживать из-за того, с кем она будет спать или сможет ли вообще хоть с кем-то подружиться, а вместо этого можно было бы спокойно наслаждаться местной природой и всем, что ее окружало.

И вот в этот миг все и произошло.

– Доброе утро! – кто-то вдруг окликнул ее сзади.

У Норико аж дыхание перехватило от неожиданности.

Обернувшись, она увидела девочку с тряпкой в руках. В отличие от детей из лагеря, которые по утрам ходили в пижамах, она была уже полностью одета – белая блузка, джинсовая юбка.

Это была та самая девочка, которая сегодня заходила к «Зеленым», чтобы помочь распределить дежурства, а потом еще помогала в столовой.

Точно, ее звали Мика.

– А…

Она, наверное, сердится, что Норико без разрешения поднялась сюда? Как только эта мысль пришла ей в голову, глаза у Мики вдруг засияли.

– Ого! – воскликнула она. – Какая красивая пижама! И цвет, и эти оборки!

Мика радостно заулыбалась.

Она услышала это по телевизору, который оставила включенным.

Суббота, вторая половина дня. Норико дождалась мужа, который утром встречался по работе с клиентом. Теперь супруг помогал ей с ребенком. Она готовила кое-какие документы – их нужно было предоставить в районное управление.

Норико слышала, как хихикает ее дочь, Айко, которой скоро уже исполнится три. Она так и не убрала со стола тарелку из-под спагетти, съеденных мужем еще в обед.

Норико заполняла заявление на прием Айко в государственный детский сад. Очереди в детские учреждения – давняя и весьма острая проблема, но, к счастью, когда дочь была еще совсем малышкой, ей удалось пристроить ее в маленький садик в Токио – «Лес счастливых детей» – с лицензией, но не государственный. Однако его можно было посещать только до двух лет.

Норико хотела перевести ее в сад, куда она могла бы ходить до начальной школы – вплоть до пяти лет. Потому что, если так продолжится и дальше, в следующем году ей негде будет оставлять дочь на день. Они с мужем как раз сейчас обсуждали, что, возможно, стоит рассмотреть и частные сады, часы работы которых были длиннее, чем в государственных. У Норико аж голова разболелась от мысли о том, что им, как и три года назад, снова придется в спешке мотаться по детским садам, выбирая подходящий. Она уже даже начинала подумывать о том, чтобы в скором времени уйти во второй декрет.

Норико оторвала взгляд от документов и уставилась на экран телевизора.

Она, должно быть, среагировала на что-то, но даже не сразу поняла. И все-таки нечто привлекло ее внимание.

На экране показались двое ведущих, мужчина и женщина, оба с серьезными выражениями лиц. Титры в правом верхнем углу гласили: «Скелет девочки найден на территории бывшей организации».

Опять какие-нибудь фанатики?

В голове невольно всплыли воспоминания о зариновой атаке[10] и последовавших за ней обысках на территории секты – все это случилось, когда Норико училась в старших классах. Может, и в этом деле замешана какая-нибудь очередная религиозная организация?

Рассеянно уставившись в телеэкран, она вдруг уловила неожиданное словосочетание из общего потока.

– На территории в префектуре Сидзуока ранее находилось главное отделение организации, носившей название «Школа будущего», и множество детей совместно проживали здесь вплоть до закрытия учреждения в две тысячи втором году.

Ее глаза округлились от удивления.

Время словно остановилось. Звук телевизора слышался теперь куда отчетливее, чем до этого.

– На пике там находилось до сотни учащихся, большинство из них составляли дети тех, кто поддерживал философию «Школы будущего».

В соседней комнате во весь голос захохотала игравшая с отцом Айко. Норико судорожно принялась искать пульт. Схватив его с края стола, она быстро сделала звук погромче.

– В две тысячи первом году «Школа будущего» отозвала из продажи питьевую воду их производства в связи с обнаруженными в ней посторонними примесями. Была проведена санитарно-гигиеническая проверка, по результатам которой фабрику и связанные с ней объекты один за другим закрыли. Останки же были найдены в ходе геологических изысканий для строительства в этом месте поля для гольфа.

Камера переключилась с ведущих.

Теперь на экране демонстрировали пластиковую бутылку, на этикетке которой виднелась надпись: «Школа будущего». Картинка на ней выглядела знакомой, и Норико пригляделась повнимательнее. Акварельный рисунок, явно выполненный ребенком.

Они используют работы лучших из лучших.

Вот что она когда-то слышала. Надпись на этикетке тоже была выведена рукой ребенка. В речевых пузырях на картинке значилось: «Моя вода» и «Наша вода». Бутылка эта точно не из нынешних времен. Ее сняли больше десяти лет назад, когда возникли проблемы с водой и партию убрали с прилавков. Давняя история.

На экране появились кадры, снятые с высоты птичьего полета.

Вершина горы. Вертолет пролетает над ней. Внизу – густой лес. Среди деревьев виднеется синяя крыша. Заметив ее, Норико почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Фабрика. Там воду разливали по бутылкам.

Все еще сжимая в руке пульт, Норико придвинулась поближе, не отрывая взгляда от телевизора. Родник мог промелькнуть рядом с фабрикой в любую секунду. Но его так и не показали. Изображение снова переключилось. Увидев следующий кадр, она даже дышать перестала.

На экране показали участок, накрытый голубым виниловым листом.

В ту секунду, как Норико увидела его, новость из телевизора наконец-то окончательно дошла до ее сознания и даже как будто обрела вес.

Найден скелет девочки.

Там ее и обнаружили.

Скелет закрыли виниловым листом, хотя вокруг не было никаких построек. А даже если бы и были, она не смогла бы как следует распознать их, ведь все это – дела давно минувших, детских дней. Правда, фабрику она определила сразу. Интуитивно, не иначе.

А это разве не Площадь?

Стоило только этой мысли прийти ей в голову, и Норико тут же почувствовала, как кровь отлила от лица.

– Что-то случилось? Телевизор так громко работает, – окликнул ее муж.

Норико и не заметила, как смех игравшей в соседней комнате Айко смолк. Она стояла подле Норико, сжимая штанину отца и пристально вглядываясь в ее лицо.

– Я там…

– Что?

– Я там была.

Она указала пальцем на экран. Муж Норико, Эйдзи, тоже был юристом – они познакомились, когда проходили вместе практику.

– Да ладно? – Эйдзи прищурился.

– Я ездила туда. В их лагерь, когда была маленькой. Каждое лето, на протяжении трех лет.

– А это что же… Те, которые водой занимались?

Эйдзи наконец начал что-то понимать, переводя взгляд с телевизора на Норико. Та кивнула. И вместе с этим ощутила какую-то неясную тревогу. Даже сразу не догадалась почему.

Передача продолжалась. В вечерней студии частной новостной программы собралось трое известных ведущих. Сейчас говорил университетский профессор – он нередко мелькает на телевидении, когда дело касается вопросов религии, вот и теперь его попросили прокомментировать события.

– Зариновая атака в токийском метро тысяча девятьсот девяносто пятого значительно изменила восприятие сект в Японии. А потом еще и этот инцидент с загрязненной водой из «Школы будущего». Что происходило здесь, за этими закрытыми дверями? Мы даже представить себе не в состоянии…

– Эй, погоди-ка! Ты раньше об этом не рассказывала, – сказал, не дослушав его, Эйдзи.

Он словно бы растерялся, а уголки рта у него почему-то подрагивали. Как будто он еле удерживается от смеха.

– Как ты вообще туда попала?

– Подружка пригласила, – с ошарашенным видом произнесла в ответ Норико.

Вплоть до сегодняшнего дня – пока она не услышала это название, «Школа будущего», с экрана телевизора – Норико и в самом деле совершенно ничего не помнила. И даже не осознавала этого. И в том, что она ничего не рассказала мужу, тоже не было никакого умысла. Она не то чтобы скрыла от него правду – ей в принципе не пришло в голову заговорить об этом в какой-то момент.

Она посещала «Школу будущего» каждый год с четвертого по шестой класс. Проводила там неделю во время летних каникул. Тогда это было для нее чем-то важным, но до этого момента она об этом и не думала. А теперь в ее сознании как будто отворилась дверь. Она начала вспоминать.

Первыми в памяти всплыли Мика и Сигэру.

Эта бледно-розовая почтовая бумага – кажется, ее дал кто-то из взрослых. Норико в какой-то момент перестала писать письма.

– Мама моей одноклассницы там работала. Она пригласила меня, и так я стала ездить туда на неделю каждое лето, три года из шести, что была в начальной школе. Так что я знаю это место. И я была не единственной – другие мои одноклассники тоже там появлялись.

– То есть они принимали детей со стороны только летом? Что-то вроде летнего лагеря?

Теперь Эйдзи, по-видимому, был готов обсуждать все всерьез. Чувствовалось, что это словосочетание, «дети со стороны», ему претит, но он лишь молча покивал.

Только сейчас, когда муж задал вопрос, Норико наконец-то осознала, что это было. Потому что для нее все это оставалось лишь воспоминаниями о лете, когда Юи Косака предложила ей поехать вместе в лагерь. Выражения «дети со стороны» и «летняя школа» были от этого максимально далеки.

Летние каникулы. Дети проводят время на природе, объединяются в группы, обсуждают все на свете и определяют правила собственной жизни. Так они научатся думать своей головой и действовать по обстоятельствам. Мы будем развивать их мышление с помощью серии «Вопросов и ответов»…

Точно! Вот как это называлось, «Вопросы и ответы». Занятие, на котором они с другими детьми и учителем задавали друг другу вопросы и рассуждали о разном.

Одно воспоминание потянуло за собой остальные разрозненные фрагменты. Норико мысленно погружалась в то время. Они с друзьями называли то место Училищем.

– Там было… хорошо, – вдруг вырвалось у нее.

Она и сама не ожидала, что скажет это. И, к еще большему удивлению, поняла, что и в самом деле это ощущала.

Чего там только не происходило. Стояло лето, она находилась вдалеке от родителей, не могла смотреть телевизор, перекусывать, когда ей хотелось, в горах не было магазина, книжки и комиксы привозить тоже не разрешалось. Да уж, правила там были еще те. За неделю она по нескольку раз успевала поругаться и с теми, с кем приехала, и с новыми друзьями, с которыми познакомилась уже на месте. Иногда обстановка накалялась настолько, что ей хотелось просто сбежать, но и это оказалось невозможно.

И все-таки было весело.

Она завела новых друзей – те были совсем не похожи на ребят из ее школы, играла на берегу реки, в непривычной для себя обстановке, ела фруктовый лед, спорила по стольким темам во время «Вопросов и ответов», выучила множество новых слов и познакомилась с огромным количеством мнений, а потом, когда пришло время прощаться, пролила много слез.

Я возвращаюсь к Подножию.

Этот голос вдруг прозвучал у нее в голове, и Норико вздрогнула.

Ведущий продолжал говорить, а в кадре все еще показывали тот же вид сверху на покрытые лесом горы.

«Местные» и «дети со стороны». Она никогда не размышляла об этом в таких терминах, но те дети из Училища, с которыми она тогда подружилась, называли Норико и остальных, приехавших в лагерь в горах, «детьми с Подножия». Слово «Подножие» у них обозначало всю территорию за пределами «Школы будущего».

– Там было хорошо. Мы постоянно находились на воздухе, и это отличалось от учебы в школе. Могли обсудить все что угодно, и сами решали, чем займемся в тот или иной день и какие будут мероприятия. Делали огромный «бумажный театр» по группам, мальчишки возились в грязи, точно борцы сумо, а девочки красили ткани и мастерили юбки.

Ее сердце тем временем билось все чаще.

Норико стало не по себе от всего, что она услышала от ведущих. Да еще и эти надписи – «организация», «скелет девочки». Она знала – что-то здесь не так. Но что именно, понять не могла, и сердце от волнения уже было готово выпрыгнуть из груди.

– В лагере, даже если остаешься всего на неделю, между детьми непременно происходят конфликты. Но взрослые лишь говорили нам, чтобы мы «подумали об этом», и позволяли всем самостоятельно решать разногласия. Такая у них была политика – мол, детям надо доверять, и они последовательно ее внедряли, хоть и для школы это необычно. Подружку, которая меня туда пригласила, воспитывали так с самого детства, думаю, поэтому она и выросла такой смышленой.

Норико пыталась объяснить мужу, почему ее настолько взбудоражило слово «секта», как вдруг ее осенило. Это ведь сказал ведущий – не последний человек на телевидении. Секта. Это совсем не вязалось со «Школой будущего», какой ее знала Норико.

– Вот оно что, – пробормотал Эйдзи, все это время молча слушавший, а затем тихонько вздохнул. – Ты меня, конечно, удивила.

– Это еще почему?

– Ну как же – так неожиданно заявила, что была там. Я подумал, может, твои родители – тоже их последователи. А я и не знал ничего, вот и заволновался – неужели и среди моих знакомых такие есть.

– Последователи…

Теперь губы задергались уже у самой Норико, а не у ее мужа.

– «Школа будущего» – никакая не секта. Там учились самые обыкновенные дети, да и духовных наставников тоже не было.

– Да? Но даже если так, и с религией они связаны не были, разве это все равно не один и тот же подход? Как я понял, то, чем они занимались, очень напоминало какие-то семинары по саморазвитию. Они называли себя «школой», но ведь на самом деле не имели отношения к официальной системе образования? Сомнительно все это.

Семинар по саморазвитию. В этом чувствовалось что-то уничижительное.

Норико попыталась было поспорить, но не смогла подобрать нужных слов. На «Вопросах и ответах» они говорили о том, почему войны и другие конфликты в мире никогда не заканчиваются. Еще им давали время, чтобы обсудить сильные стороны каждого из ребят. Они делились тем, что было для них важно, что нравилось и не нравилось, и искали подсказки в словах, которые оставили для них жившие давным-давно люди. Ребенком Норико высоко ценила такие моменты. Чем больше они разговаривали, тем богаче в широком смысле она себя ощущала, и это казалось правильным.

Но она могла понять и Эйдзи.

Если бы она сама не бывала там, «Школа будущего» и у нее вызвала бы подозрение. Это очевидно.

– А еще эта вода, – продолжал Эйдзи.

Айко, похоже, наскучил их разговор – отцепившись от штанины отца, она неуверенно зашагала к стулу, стоявшему возле стола, залезла на него и потянулась к разложенным документам. Норико быстро подхватила дочь.

– Я точно не помню, но ведь именно «Школа будущего» была связана с той шумихой, да? Продажа воды – это уже как-то чересчур. А еще как раз тогда по новостям показывали, что дети там живут отдельно от родителей. Довольно нестандартное решение, не находишь? Я удивлен, что мама отправляла тебя в такое место. Мне казалось, она была довольно требовательна к твоему образованию, так что это по меньшей мере неожиданно.

– История с водой случилась уже много позже того, как я была в их лагере.

Норико тоже помнила, как впервые услышала об инциденте с загрязнением. Тогда было совершенно не до этого, она готовилась сдавать экзамен на адвокатскую лицензию. Узнав о случившемся из новостей, она изумилась – это пробудило воспоминания о летнем лагере в «Школе». «Ужас какой», – подумала Норико тогда, а вскоре снова обо всем забыла. Наверное, все дело в том, что в итоге никто не погиб.

– Хм-м-м. Вот это, конечно, были времена. Люди о подобных вещах вообще не задумывались и относились ко всему так просто. Без всяких опасений отправляли туда детей. Не стоило им быть такими беспечными, – заключил Эйдзи. – Знаешь… Лучше особо об этом не трепаться.

– Но почему?

Эйдзи неловко улыбнулся.

– Люди могут неправильно понять. Да, тебя пригласила подруга, и семья твоя не из таких, но все же.

Норико не сразу поняла, что он имел в виду под «этим». Лишь спустя мгновение до нее дошло, что Эйдзи говорит о летнем лагере. На этот раз она ощутила уже не легкое беспокойство, а самую настоящую тревогу. И теперь ее истинная природа становилась все яснее.

Те, которые водой занимались?

Норико было странно ассоциировать «Школу будущего» исключительно с водой. Еще эта двусмысленная фраза из новостного выпуска – «территория бывшей организации». Кто-то называл ее сектой, а другие превратно все понимали и видели в ней нечто вроде семинара по саморазвитию.

Она бывала там всего несколько раз, пока училась в начальной школе, и то только в лагере. Она не знала это место настолько хорошо, чтобы сейчас поднимать шум, и не жила в школе на постоянной основе.

Но ей хотелось поспорить с Эйдзи.

И все же она не знала, что дальше. Что ему сказать?

Да, атмосфера там была не самая расслабленная. И она прекрасно помнила это чувство, будто ты заперт в ловушке. Она помнила шок, который испытала, узнав, что дети там живут отдельно от родителей.

И все же.

В памяти снова ожило то, что она говорила раньше. Что там были самые обыкновенные дети. Норико не знала, как донести эту мысль тем, кто знал о «Школе будущего» лишь из новостей. Она не могла подобрать слов, даже для мужа, с которым они вместе уже так долго.

Она прижала Айко покрепче к себе, велев той не трогать ничего на столе, и дочь принялась яростно брыкаться. Взвизгнув, она вырвалась из рук Норико и бросилась к своей любимой кукле, стоявшей в углу. Когда Айко задергалась в ее объятиях, Норико ощутила, как мягкая круглая щечка на долю секунды коснулась ее лица. От дочери пахло молоком и солнцем.

И как только она вдохнула этот запах, мороз пробежал у нее по коже.

Скелет девочки.

Даже Норико, которая знала об этом месте куда больше, чем Эйдзи, или тот ведущий, с торжествующим видом бросавшийся громким понятием «секта», – а быть может, именно поэтому – ощутила, как ее пронзил леденящий душу ужас. Телевизионщики все продолжали смаковать одни и те же давние истории о том, как были найдены останки, и о происшествии с водой. Никакой новой информации. Сколько лет было девочке, как долго тело пролежало в земле, были ли у нее повреждения, какова причина смерти? Подробности, по-видимому, все еще оставались неизвестны.

Хорошо бы они не были знакомы.

В этот миг Норико запоздало осознала, что это вполне могла оказаться одна из тех девочек, кто были с ней в лагере, и содрогнулась от мысли об этом.

Например, Мика.

Ее образ неизменно всплывал в памяти. Летом после шестого класса, когда Норико в последний раз отправилась в лагерь, они уже не встретились. Мика исчезла, как и многие другие дети.

– Хочешь, расскажу секрет?

Мика спросила это тогда, в первый год, как Норико оказалась в лагере.

– На самом деле я хочу жить вместе с мамой. Как дети с Подножия.

Она произнесла это так, словно это была какая-то страшная тайна.

Норико казалось, что дети из Училища, которые изначально жили отдельно от родителей, в отличие от нее самой, привыкли к такому положению дел, так что жалеть их или думать, будто им одиноко, было бы ужасно невежливо. Когда она поделилась этим с Микой, та только улыбнулась.

– Знаешь, когда одиноко – то и нам одиноко, а когда грустно – то и мы грустим.

Норико знала, какое у нее тогда было выражение. Она помнила. Но детские воспоминания – жестокая штука. Она никак не могла отчетливо воскресить в памяти Микино лицо. В пятом классе у нее была короткая стрижка. Она помнила, как Мика хмурилась и как улыбалась, но черты лица оставались неясными. Мика часто носила юбку. Кажется, джинсовую. В памяти сохранились детали – предметы одежды, прическа, но когда Норико пыталась собрать их воедино, чтобы получить образ своей подружки из летнего лагеря, выходило лишь нечто очень туманное.

А потом та последняя поездка в шестом классе.

Мики там не было – этого Норико не забыла. Они не увиделись. Дети, приезжавшие в лагерь, в принципе встречались далеко не со всеми учениками. Им говорили, что с ними были лишь те, кого выбрали, чтобы они помогали новичкам. И вот, так получилось, что Мики в этом году с ними не оказалось.

«Но разве не могла она заглянуть ко мне хотя бы ненадолго?» – подумала тогда Норико. Ведь дети из Училища жили совсем рядом.

Мысли бурлили в голове.

Норико окончательно запуталась. Или, лучше сказать, погрузилась в состояние какой-то зловещей тревоги. Неужели ее детские воспоминания настолько резонировали с этими кадрами, продемонстрированными в новостях, что теперь хотелось оказаться как можно ближе к эпицентру событий?

Все это, разумеется, произошло уже много позже того, как она покинула «Школу». Примерно во времена инцидента с водой. Норико тогда уже была взрослой. Или, по крайней мере, пыталась себя в этом убедить. И все же не в силах была избавиться от мысли, что тело могло оказаться там и гораздо раньше.

Например, тем летом, когда Норико впервые поехала в лагерь. А вдруг тело неизвестной девочки уже тогда покоилось на территории «Школы», а никто даже не догадывался об этом?

– Интересно, что же там такое произошло? – пробормотал Эйдзи.

Муж все так же молча сидел возле Норико, уставившись в экран телевизора.

– Раз вокруг исчезновения не подняли шумиху, значит, это, скорее всего, был ребенок кого-то из местных. Бедняжка, – добавил он.

Лучше особо об этом не трепаться. Норико все еще раздумывала над тем, что сказал Эйдзи. Она же просто обо всем забыла, а не скрывала, не молчала специально. Но…

«Школа будущего», организация, раньше известная как «те, кто занимались водой», после этого неизбежно прослывет в народе как «те, у кого нашли скелет».

И в этом она уже не сомневалась.

– Кондо-сэнсэй, вам звонят. Господин Арая на третьей линии.

Этот звонок буквально застал ее врасплох на работе.

В их юридической конторе на Гиндзе только у их главы, Ямагами, был свой кабинет, остальные же трое адвокатов ютились в одной комнате с офисными клерками. Тем утром получилось так, что из всех троих на месте оказалась только Норико.

Ямагами, начальнику Норико, в этом году исполнялось шестьдесят пять. Он любил браться за дела по корпоративным спорам. Импозантности Ямагами не занимать – то ли это из-за того, что он довольно высокий по сравнению со своими сверстниками, то ли благодаря его мускулистой шее бывшего пловца.

– Поняла, – ответила Норико секретарше, принявшей звонок, и нажала кнопку с мигавшей на ней цифрой три. – Слушаю.

– Алло, Кондо, это вы? – на том конце провода прозвучал знакомый голос.

Арая – директор строительной фирмы в районе Коива. Вот уже долгое время он выступал консультантом для их конторы, но обычно дела с ним вел сам Ямагами, так что к Норико Арая обращался весьма редко.

– Простите, Ямагами, к сожалению, сейчас нет на месте, – попыталась было объясниться Норико.

– О, нет-нет, – перебил ее Арая. – Я, конечно, и с Ямагами мог бы пообщаться, но сначала мне нужны вы, Кондо. Один мой знакомый – давным-давно мы работали вместе, и я ему многим обязан – попал в затруднительное положение. Ему понадобился адвокат, и я хотел бы предложить вас.

– Меня? – переспросила Норико.

Раз это его знакомый, то наверняка человек в бизнесе не последний. А тогда лучше подойдет Ямагами – у него и опыта побольше будет, чем у нее.

– Пять лет назад именно вы, Кондо, помогли мне разобраться с наследством жены. Как вы намучались тогда с ее братцем!

Это было еще до ее декрета.

Когда умерла мать жены Араи, Норико назначили заниматься ее наследственными делами. Отец ушел из жизни еще около десяти лет назад, а основным имуществом под вопросом была недвижимость – пустой дом. Деньги на кону стояли не слишком большие, но у жены Араи был младший брат, с которым они полностью разорвали отношения. Главная проблема состояла в том, как лучше поступить с его долей наследства, желательно оформив все законным путем. С этим они и обратились к Норико.

Само по себе дело о наследстве – обычная история, вот только был один нюанс, все усложнивший. Этот самый брат присоединился к одной из новых религий, принял монашество и обрубил связи с внешним миром. Норико не стала допытываться подробностей, но, похоже, с родственниками он разругался все по тем же причинам.

Супруги Арая были не против поделиться наследством, но с эмоциональной точки зрения им очень не хотелось, чтобы оно перешло к религиозной общине. Норико при поддержке Ямагами взялась за дело. Чтобы встретиться с младшим братом госпожи Арая, связь с которым была окончательно потеряна – семья даже не смогла сообщить ему о смерти матери, – Норико вышла на организацию, известную как «Общество колеса», и провела серию переговоров. В результате многочисленных встреч вопрос наконец был улажен, и младший брат отказался от своей доли наследства.

Речь шла о небольшой сумме, но ее было бы достаточно, чтобы на некоторое время покрыть все его расходы на жизнь. Однако он не стал брать ее – долго и нудно объяснял, что, мол, «доставил неприятности и матери, и сестре».

Голова у него была обрита, глаза – прозрачные, словно стеклянные бусины. Он сидел, сгорбив худые плечи, и больше напоминал старика – так и не скажешь, что ему всего около пятидесяти.

– Да нет, все в порядке. Кроме того, брат вашей супруги и сам был готов идти на уступки.

– У моего знакомого похожая проблема – опять фанатики замешаны.

– Что?

Снова родственники из «Общества колеса»? Но в следующий момент Норико услышала нечто неожиданное.

– Вы знаете что-нибудь про «Школу будущего»? В прошлом месяце там нашли скелет ребенка.

Как будто невидимая рука схватила ее прямо за грудь. Не дожидаясь ответа – Норико застыла, не зная, что сказать, – Арая продолжил:

– Так вот, дочка моего знакомого – его фамилия Ёсидзуми – вместе с ребенком уехала в эту самую «Школу будущего», и с тех пор от них ни слуху ни духу. Но он уверен, что в тот момент, когда выкопали останки, они как раз проживали на территории школы в Сидзуоке.

– Ясно, – наконец сказала Норико.

– Он переживает, что скелет мог принадлежать его внучке. Судя по новостям, возраст и время обнаружения останков совпадают. А виделся он с ней в последний раз, когда она была еще совсем маленькой.

Норико все еще не могла выдавить из себя ничего внятного.

Она снова вспомнила летние каникулы своего детства. Время, проведенное там, живших в «Школе» детей. Тогда она вообще не задумывалась о том, кто их родители и из какой среды происходят. Но, конечно, имелись у них и бабушки с дедушками. Все они жили у Подножия.

С того дня, как по телевизору объявили о том, что был обнаружен скелет, прошел уже месяц. Личность погибшей все еще не установили, но всплыли кое-какие новые подробности.

Останки пролежали в земле около тридцати лет. Жертве было от девяти до двенадцати – скорее всего, она ходила в начальную школу.

Норико в этом году сорок.

Она ездила в лагерь с десяти до двенадцати. Это совпадение ее буквально шокировало, но каждый раз, когда ее мысли возвращались к детям, которых она там повстречала, Норико тут же себя одергивала.

Не может быть, чтобы это оказался кто-то из тех, кого она знала. Это, разумеется, какой-то неизвестный ей ребенок. А то, что она подозревает, будто это Мика, всего лишь игра ее воображения.

– Но почему именно я? – на мгновение Норико не смогла сдержать чувств.

Она с удивлением отметила, что в обычной ситуации никогда не позволила бы себе сказать такое на работе. Норико перехватила трубку и услышала беззаботный ответ Араи:

– Вы так ловко уговорили тех верующих в нашей с женой истории с ее младшим братом, и дело закончилось миром. Когда Ёсидзуми мне обо всем рассказал, я сразу вспомнил об этом. Мы поговорили, и он попросил меня познакомить его с вами.

– Да нет, я…

В том деле с младшим братом жены Араи Норико действовала в полной уверенности, что основной вопрос тут – дележ наследства. То, что он состоял в религиозной организации, лишь дополнительно усложняло ситуацию.

Установить, где находится младший брат, о котором не было известно ничего, кроме его присоединения к «Обществу колеса», не составило большого труда. Они сообщили это при первом же обращении, а в дальнейшем после первой встречи с их представителем, на которой обсуждалось, готов ли брат контактировать с адвокатом супругов Арая, Норико общалась с ним напрямую, и вопросы, которые они поднимали, были исключительно личными и никак не задействовали организацию. Наоборот, ей даже показалось, что ему не хотелось, чтобы они имели к этому хоть какое-то отношение. Процесс еще был в самом разгаре, когда их юрист и представители перестали появляться на встречах, а брат госпожи Арая в итоге был настроен скорее окончательно порвать контакты с семьей, нежели бороться за наследство.

До этого случая Норико казалось, будто религиозные группы только и стремятся заполучить все денежки последователей.

После беседы с братом супруги Араи Норико ожидала, что «Общество колеса» что-нибудь предпримет. Но они так ничего и не сказали, и дело о наследстве благополучно разрешилось.

В ходе переговоров она выяснила, что учение «Общества колеса» включало следующий пункт – верующие должны полностью отказаться от мирских желаний и денег. Неизвестно, насколько точно они следовали этому указанию, но, возможно, брат госпожи Арая отказался от наследства именно из этих убеждений.

Норико навещала его в жилом комплексе «Общества колеса», старом здании с потрескавшимися стенами, и, когда он уже уходил, она глядела ему вслед не в силах вымолвить ни слова. До самого конца супруги Арая так и не пожелали встретиться с ним лично.

– Тогда я лишь немного помогла вам, только и всего. Да и не то чтобы «Общество колеса» было настолько замешано в том деле.

– Все равно у вас обоих, получается, есть опыт взаимодействия с подобными организациями. Ну что, встретитесь с Ёсидзуми? Я вас представлю.

– Погодите-ка… – произнесла Норико.

Ни контора Ямагами, ни Норико в частности на этом не специализировались. У каждой юридической фирмы есть своя определенная сфера интересов. Некоторые занимаются новыми религиозными течениями, и частенько берутся за дела, связанные с уходом родственников в секты или требованиями вернуть имущество, пожертвованное на нужды таких сообществ.

Честно говоря, даже в случае с семейством Арая ей пришлось проконсультироваться с коллегами, которые разбирались в этих вопросах. Не то чтобы у нее совсем не было на примете подходящих специалистов.

Нужно предложить господину Ёсидзуми другие варианты и отправить его туда…

Так она решила в ту секунду. Именно это пришло ей в голову.

– Поняла, – почему-то вдруг вырвалось у нее вместо этого. – Я вас поняла. Дайте ему мои контакты.

Супруги Ёсидзуми, ожидавшие в приемной, оказались небольшого роста.

Чем-то они напоминали маленьких птичек, рисовок или канареек, сложивших крылышки и тесно прильнувших друг к другу на насесте. Оба седые, он – в белой рубашке, она – в белой блузке, и это делало их еще больше похожими на птиц.

Таканобу и Киёко Ёсидзуми. Восемьдесят семь и восемьдесят пять лет.

– Я с самого начала говорил, что от места, в названии которого есть слово «будущее», ничего хорошего не жди, – сказал Таканобу.

Норико с Ямагами молча его слушали.

Таканобу, в очках с толстыми стеклами и темной оправой, со слуховым аппаратом, несмотря на преклонный возраст, выглядел весьма опрятно – эдакий бывший сотрудник престижной торговой компании, все еще не утративший лоска. Незадолго до ухода на пенсию он обратился в строительную фирму Араи, чтобы те помогли ему привести в порядок дом, – так они и сдружились.

Сидевшая рядом Киёко, его жена, тоже ни в чем не уступала Таканобу. До самого порога их офиса она прикрывалась от солнца зонтиком в цветочек, но стоило ей сесть, как она церемонно извинилась и, пока несли чай, изящным движением сложила его и убрала в сумку. Теперь, немного склонив голову и сжимая ручку сумки, она внимательно слушала, что говорит муж.

– «Будущее» – такое пафосное слово. Люди и учреждения, которые не просто используют его в наименованиях, но и делают вид, будто могут кого-то чему-то научить, не вызывают у меня доверия. Когда я сказал Ясуми, что «Школой будущего» могут позволить себе называться лишь компании по разработке экологически чистых источников энергии и новых технологий, мы страшно поругались.

Говорил он громко и четко, возможно, благодаря слуховому аппарату. Лицо и руки его были покрыты морщинами, а голос иногда становился хриплым, но слушать его было легко.

Ясуми – это их с Киёко единственная дочь.

– Наверное, так любой родитель бы сказал, но наша дочь – человек целеустремленный и талантливый. Мы и представить не могли, что она попадет в такую передрягу, – на этот раз заговорила Киёко. Она подняла на них взгляд, все еще сжимая в ладонях ручку сумки.

Киёко объяснила, где училась их дочь – это оказались престижные школы в Токио, средняя и старшая. Потом она поступила в местный государственный университет, а по окончании устроилась работать в рекламную компанию. Затем вышла замуж за коллегу и под этим предлогом уволилась. У них родился ребенок, но вскоре после этого они развелись.

Именно тогда супруги Ёсидзуми и узнали, что их дочь намерена поселиться в «Школе будущего». До этого они даже не подозревали о ее существовании, не говоря уже о том, что Ясуми оказалась последовательницей их идей.

Внучке тогда как раз исполнилось два.

– Как бы мы ни возражали, Ясуми не слушала. После развода ей, похоже, было невыносимо одиноко и страшно. Думаю, в «Школе будущего» этим как раз и воспользовались. Дочь так упорствовала, что мы в конце концов сдались. Решили, что это временное помешательство – поживет там немного, ей надоест, и она вернется домой. Но вот внучку мы велели оставить в покое. Это ее дело, во что верить, а тащить с собой ребенка уже никуда не годится. Но…

Рука Киёко, державшая сумку, дрожала. Лицо ее было мрачным.

– Но Ясуми лишь засмеялась в ответ. Она сказала, что тогда в этом вообще нет смысла. Одна бы она, скорее всего, и не поехала в Училище, а так все ради дочери. «Мам, будущее существует лишь в этих детях» – так она нам сказала, гладя ее по голове.

Мурашки побежали у Норико по коже.

Она молча уставилась на супругов. Ей были известны эти слова, она слышала их и раньше. Будущее существует лишь здесь. Так говорили взрослые в Училище, кладя ладони на детские затылки.

А еще ее поразило, что Киёко вот так просто, без всяких колебаний произнесла это слово – Училище. До этого момента Норико не с кем было разделить этот опыт. По иронии судьбы, эти люди, хоть и никогда не бывали там, все еще могли составить представление об этом месте, пусть и с иного ракурса.

– Я была против, и даже угрожала, что прерву с ней всякое общение, но она все равно уехала, – дрожащим голосом добавила Киёко.

– А о том, что дети с родителями там живут раздельно, мы узнали уже после того, как Ясуми забрала нашу внучку, – продолжал Таканобу. Сожаление так и сквозило в его словах. – До этого мы еще как-то пытались смириться, ведь в любом случае для нее лучше всего было бы оставаться с матерью. Нас же просто предали. И хоть она и моя дочь, я чуть со стыда не сгорел, когда понял, что Ясуми решила вступить туда, лишь бы только отказаться от ребенка. Как жаль, что не вышло внучку от этого уберечь.

Похоже, сейчас, когда он облек эти чувства в слова, они вновь вспыхнули внутри, и щеки у Таканобу покраснели.

– Вы не пытались тогда найти Ясуми с дочерью и забрать из «Школы будущего»? – Ямагами, сидевший рядом с Норико, заговорил впервые за все это время.

Таканобу кивнул:

– Пытались, а как же. Но сколько бы раз мы ни обращались к «Школе», как часто бы ни приезжали в Сидзуоку, Ясуми продолжала настаивать, что не хочет с нами видеться, и нас не пускали. Нам даже связаться с ней не позволили, и мы с женой часто обсуждали, там ли еще наша дочь – может, она вообще уже мертва.

Как только он произнес это слово, «мертва», атмосфера в приемной тут же накалилась еще сильнее.

– Все в точности, как и в той ситуации с водой, – продолжал Таканобу. – В итоге мы начали подозревать, что там все-таки произошло нечто ужасное, и через представителя снова связались со «Школой будущего» – просили допустить нас к Ясуми. Но они сказали, что ее у них больше нет. Она оставила «Школу будущего» и уехала с их территории, – он перевел дыхание и медленно покачал головой. – Не знаю, насколько это правда.

– А что по поводу внучки? – спросил Ямагами.

– По словам людей из «Школы будущего», Ясуми забрала ее с собой. Но с тех пор прошло уже столько лет, а мы так ни разу и не виделись ни с одной из них. Никакой связи. Куда они отправились, мы тоже не представляем.

Несмотря на прорывавшийся иногда резкий тон, все, о чем говорила Ясуми, звучало убедительно для них тогда. Похоже, она и в самом деле была, как описывали ее родители, талантливой и хорошо воспитанной.

«Но ведь поэтому с ней все это и произошло, разве нет?» – подумала Норико.

«Учителя», которых она там повстречала, все были выдающимися, умными людьми, совсем не похожими на ее ничем не примечательную мать. Ей, наивной девочке, это частенько тогда приходило в голову. Образованные, знавшие языки и особенно хорошо поднаторевшие в «свободном мышлении» – эдакий идеал, к которому стремится каждый в воспитании детей. И именно за этим чистым идеалом и последовала Ясуми.

– У нас есть к вам просьба… – Теперь руки задрожали и у Таканобу. В его грозном выражении лица читалась глубокая беспомощность на грани злости. – Пожалуйста, выясните, не принадлежат ли эти кости нашей внучке.

Кости. Это слово опустилось на них тяжелым камнем. Не останки. Кости. С того самого момента, как они услышали все по новостям, пожилые супруги наверняка не могли перестать в деталях воображать это место и найденный скелет, а потом соотносить с историей дочери с внучкой.

– Если нет, тогда ладно. На самом деле, я искренне надеюсь, что это не она. Бедняжка – вы только представьте, она и не подозревала ни о чем, а мать увезла ее туда. Потом росла одна, без родителей, и в итоге там и умерла. Бедняжка, бедняжка, бедняжка, – все повторял Таканобу, и слезы текли из глаз сидевшей рядом Киёко.

Она тихонько всхлипнула и закрыла лицо руками. Звук словно эхом отозвался и в Таканобу – глаза его покраснели еще сильнее и тоже увлажнились.

– Если наша внучка еще жива, в этом году ей исполнится сорок. И да, мы понимаем, что сорок – уже большой возраст, так что неважно, где она теперь и как для нее все сложилось, – это ее жизнь. Но после всех этих новостей мы не можем перестать думать о том, что ее время на этой земле закончилось, еще когда она была совсем маленькой, и это разбивает нам сердце. Девочка ни в чем не виновата. Нам так ее жаль. Мы теперь даже умереть спокойно не сможем.

Норико сжала губы – она чувствовала, что иначе тоже сорвется.

Если она еще жива, ей будет сорок.

Прямо как Норико.

Она наконец кое-что поняла. С самого первого момента, как они познакомились с супругами Ёсидзуми, Норико все пыталась разглядеть в их лицах одну вещь.

Сходство с Микой.

Хоть что-то.

Нечто, что срезонировало бы с ее собственными, пусть и туманными воспоминаниями об этой девочке.

Чем больше она об этом думала, тем отчетливее ощущала, что помнит о ней совсем мало. Просто удивительно. Ей то казалось, что она и в самом деле видит Мику в Таканобу и Киёко, то, наоборот, что они вовсе не похожи.

Девочка ни в чем не виновата.

И это тоже ее добило – внучке Ёсидзуми было всего два года, когда ее забрали из семьи. Стоило Норико вспомнить, какое маленькое, теплое тельце было у Айко, ее собственной дочери, как осознание обрушилось на нее с невиданной доселе силой. Вот что значит в таком возрасте находиться вдали от родителей – ребенком она этого до конца не понимала.

Когда одиноко – то и нам одиноко, а когда грустно – то и мы грустим.

Голос Мики снова зазвучал в ее ушах.

– Могу я узнать имя вашей внучки? – спросила Норико.

Муж с женой переглянулись. Первой заговорила Киёко:

– Ее звали…

– Я Мика, – представилась она.

Другая девочка выглядела ужасно удивленной.

Она не ответила – наверное, растерялась от неожиданности. А еще, может быть, стесняется – Мика-то уже переоделась, а девочка все еще была в ночной рубашке.

Но какая же у нее все-таки красивая пижама! Этот сиреневый цвет, а оборки! Мика бы в такой целый день ходила.

– Сама выбирала? – с улыбкой поинтересовалась она.

В Училище им не разрешали самим выбирать себе одежду.

– Красивая! Тебе идет, – с завистью добавила она.

– …Норико.

– А?

– Меня зовут Норико, – наконец ответила девочка.

Мика вздохнула с облегчением – она уже было решила, что та ее просто игнорирует. Шел третий день летнего лагеря. Мике нравилось каждый год помогать им.

Точно, это та самая девочка из «Зеленой», которую она видела вчера.

– Норико-тян, ты же в четвертом классе, да? – спросила Мика. – Как я.

Та как будто удивилась еще больше и снова замолчала. «Да, болтать эта девчонка – Норико – похоже, не любит», – подумала Мика.

– Ты меня запомнила? – вдруг заговорила Норико.

– Мм?

– В лагере ведь так много детей. Я вот даже всех из Училища вспомнить не смогу.

– А, ну да. По имени я не всех знаю, но ребят своего возраста запомнила. Хочу с вами всеми подружиться. Я тоже в четвертом классе. Будем знакомы!

Мика с самого начала заговорила с ней, потому что Норико выглядела какой-то грустной.

Может, на самом деле это и не так, но каждый год в лагере находятся вот такие дети. Отбившиеся от группы, спящие в одиночестве. Они приехали в «Школу», но сердце их осталось у Подножия, а теперь эти ребята просто хотят вернуться домой.

У Мики почему-то хорошо получалось их находить.

Вот и эта девочка – Норико – производила похожее впечатление. Иначе зачем ей было в одиночку подниматься сюда, на пустынный второй этаж, только чтобы почистить зубы?

Мике гораздо больше нравилось общаться с детьми, которые не могли влиться в общую компанию. Стоило ей найти такого, и она уже не в силах была его оставить.

Она понимала, что они чувствуют.

– Будем знакомы, – повторила она, и Норико едва заметно кивнула.

Мика уже начала переживать, что Норико, возможно, и не захочет с ней разговаривать, как вдруг на лице той расплылась улыбка.

– И я рада познакомиться, – ответила она, чем ужасно обрадовала Мику.

– Ребят своего возраста я запомнила. Хочу с вами всеми подружиться. Я тоже в четвертом классе.

Голос Мики звучал дружелюбно и энергично. Норико слушала ее, застыв с зубной щеткой в руке.

– Будем знакомы! – добавила она.

Сердце в груди у Норико затрепетало. Дети из Училища привыкли к этому месту и не робели перед учителями. Все их обожали, вот Норико и не смогла заставить себя заговорить с Микой, когда та вчера пришла помогать ей накрывать на столы. Ей казалось, что это – привилегия лишь отдельной группки активных ребят.

Она и не думала, что кто-то из учеников вообще к ней обратится.

Мика была очень хорошенькая.

Но впечатление она производила совсем иное, чем, например, Юи или Ами. Они все были безумно симпатичные, вот только Мика не выглядела как девочка, которой интересно обсуждать кумиров или мальчиков, которые ей нравятся. Норико не знала, как это понятнее объяснить, но взгляд у нее был острый, и держалась она с достоинством.

Она почувствовала, что Мика как раз из тех, кто смог бы поговорить с Норико о том, какая красивая здесь природа и как ей нравится в горах. Учитывая, что они только что встретились, это, конечно, странно.

– И я рада познакомиться. – Норико поразилась, насколько легко дались ей эти слова. – А ты тут все время живешь?

Ей столько всего хотелось у нее узнать. Взрослые ведь ничего толком им не объяснили – где спят эти «дети из Училища» и почему вообще живут здесь.

Норико все еще сомневалась – может, ей не стоило спрашивать, но Мика с улыбкой ответила:

– Да. Сейчас мы спим вон там, в холле, и в пустых комнатах общежития для взрослых. А обычно – в Училище, но оно сейчас занято детьми из лагеря.

– Ой, так мы что, ваши места заняли?

– Ага. Но ничего. Мы всегда рады видеть детей с Подножия у нас.

Она снова довольно улыбнулась.

Тут снизу раздался голос учительницы.

– Эй, как закончите чистить зубы, идите переодеваться! И быстрее в столовую, а то завтрак пропустите!

Вздрогнув от неожиданности, Норико быстро схватила пасту. Вода, потекшая из крана, оказалась невероятно холодной. Горная вода, что тут скажешь, от такого холода немудрено проснуться окончательно.

– Еще увидимся! – сказала Мика.

Эти слова врезались в память Норико.

До этого она была погружена в мысли о Юи и Ами и о том, с кем будет спать сегодня, но от этой фразы на душе у нее стало легче.

Почистив зубы и переодевшись, они все собрались в столовой по группам.

Сегодня утром посредине столов лежали разделочные доски и ножи, а еще крупные персики, выставленные в ряд.

– Персики нам привезли местные фермеры. Вы сами почистите их за столом, а потом съедите. Девочки, кто-нибудь, помогите с этим! – попросила Сатико-сэнсэй.

Норико удивилась, что им придется делать все самим.

Она хоть иногда и помогала маме с бабушкой на кухне, но пользоваться ножом ей еще не приходилось. Почистить персик, наверное, не так-то и просто.

– Ты такое уже делала? – спросила Норико Саю, еще одну девочку из четвертого класса.

– Не-а, – покачала головой та.

Остальные дети тоже наблюдали за происходящим издалека, пока наконец учителя не велели девочкам-шестиклассницам из каждой группы попробовать, и с их помощью у тех начало получаться.

– К отъезду каждый должен научиться делать это самостоятельно. Чтобы потом, когда вы вырастете и станете родителями, у вас не было проблем… С каждым годом становится все меньше и меньше детей, которые умеют управляться с ножом, – заметила Сатико-сэнсэй, как будто не обращаясь ни к кому конкретно.

Персики оказались очень сладкие.

Норико съела булочку с молоком, вареное яйцо и все остальное. Впервые ей по-настоящему понравилась местная еда. Сидевшая рядом Сая не притронулась ни к молоку, ни к яйцу, и учительница ее поругала.

После завтрака состоялся Совет. В «Школе будущего» так назывались все общие и классные собрания. На Совете у всех детей проверили состояние здоровья. А потом Сатико-сэнсэй сделала объявление. Прозвучало это так, будто грядет нечто чрезвычайно важное.

– Сегодня мы наконец-то отправимся к роднику.

Что значит «наконец-то»?

– Мы пойдем в лес, так что будьте внимательны и не потеряйтесь! – продолжила учительница, и тут до Норико дошло.

На записи, где рассказывали про лагерь, она видела нечто, похожее на легендарный источник – как в компьютерных играх. А ведь до поездки у нее в голове и правда мельком, но проносилась мысль о том, что ей хотелось бы там побывать.

– Вся вода, которую вы пьете с момента прибытия сюда, в которой моете овощи и которая при варке впитывается в рис, берется именно из него. Даже во время уборки в Училище дети приносят воду из родника, а потом моют ей полы. Сегодня каждому из вас в качестве исключения тоже позволят ее набрать, – объяснила Сатико-сэнсэй.

Перед всеми группами стояло по большой кадке или ведру – они выглядели так, словно сошли со страниц книги сказок.

«Зелеными» командовали Сатико-сэнсэй и еще один учитель по имени Кэн, который, кажется, был гораздо моложе ее. Кэн-сэнсэй носил модные очки, и во всем его облике чувствовалось что-то городское. На нем, как и вчера, была ярко-зеленая рубашка поло. «Я как узнал, что меня к вам распределили, тут же набрал зеленых вещей, сколько смог найти» – вот что он сказал в первый день во время знакомства. Все женщины, которых Норико повстречала в «Школе», в ее глазах неизбежно воспринимались как чьи-то матери, а вот Кэн-сэнсэй, с его громким голосом и внятной речью, вполне мог и в самом деле оказаться настоящим школьным учителем.

Пока Сатико говорила, мальчик-четвероклассник из их группы со скучающим видом встал с места и двинулся прочь из помещения. Кэн-сэнсэй бросился за ним.

За три дня, что дети провели в лагере, такое случалось уже не раз. Мальчику, похоже, сложно было долго слушать и сидеть на месте, поэтому он частенько вскакивал и принимался ходить по комнате или и вовсе норовил выйти наружу. Каждый раз Сатико-сэнсэй строго окрикивала его «Нобу!», так что Норико уже выучила его имя.

Прервавшись на полуслове, Сатико-сэнсэй перевела взгляд на него. «Нобу, когда с тобой разговаривают, надо сидеть тихо», – угрожающим тоном произнесла она. Норико тихонько вздохнула про себя – ну, вот, опять.

Норико не нравились избалованные дети. Может, это потому, что сама она – девочка серьезная. Ее просто бесило, когда кто-то вот так безобразничал или не делал того, что нужно.

Нобу с недовольным видом все же уселся обратно, а Сатико-сэнсэй продолжала:

– Родник – это очень важное место. «Школа будущего» когда-то появилась именно благодаря ему – основателям хотелось, чтобы дети свободно играли и учились возле источника чистой питьевой воды. Мы с вами здесь совсем ненадолго, но вот для тех, кто живет в «Школе» постоянно, родник еще более ценен, чем мы можем представить, так что сегодня ведите там себя хорошо. Шанс увидеть собственными глазами подобное место выпадает далеко не каждому.

Все обулись и вышли на улицу. Дети выстроились по группам рядом со зданием, в месте, которое здесь называли Площадью.

– Все сразу мы пойти не сможем, поэтому «Зеленые» сегодня объединятся с «Желтыми». «Фиолетовые» и «Красные» уже ушли – возможно, мы даже встретим их по дороге.

Сатико-сэнсэй все еще говорила, когда кто-то из детей в середине шеренги вдруг шлепнулся на землю. Это снова оказался Нобу. Норико поразилась – рубашка, которую он надел только утром, штаны и даже волосы, все было покрыто сухим желтым песком. Он выглядел обессиленным, как будто жизненная энергия полностью его покинула.

– О нет…

Глаза Саи за стеклами очков помрачнели. К третьему дню Норико начала догадываться, что Сая, скорее всего, помешана на чистоте – на это намекали и все эти ее предпочтения в пище, и носовой платок, который она неизменно расстилала на коленях во время любых занятий.

Словно бы услышав ее слова, Нобу, растянувшийся на земле, вдруг посмотрел в их сторону. Норико вздрогнула. Сая стояла прямо позади, и ей бы не хотелось, чтобы он вот так на нее пялился. Но в глазах Нобу не было ни искорки. Он уставился в никуда, и его взгляд, хоть и устремленный в сторону Норико, будто проходил сквозь нее.

Прошло всего три дня, но она уже чувствовала, что с таким, как Нобу, ей точно не поладить. Она не понимала, о чем он думает, и ей хотелось держаться от него подальше. Интересно, а в школе он тоже так себя ведет?

Пока Норико размышляла обо всем этом, Кэн-сэнсэй подошел к Нобу.

– Эй, Нобу! Ты что, спиной на земле валяешься? – изумленно поинтересовался учитель.

Он не кричал, как Сатико-сэнсэй, напротив, его голос звучал в высшей степени беззаботно.

– Нобу, можешь лежать тут сколько влезет, но без тени долго не протянешь. Видишь вон там дохлого червяка?

Нобу, не обращая на него внимания, продолжал лежать, широко раскинув руки и ноги и уставившись в небо. Но Кэн-сэнсэй так и не сорвался на крик.

– Забавный ты мальчишка, Нобу, – с усмешкой заметил он.

Учитель даже не попытался потянуть его за руку или приподнять.

– И поэтому… – Кэн-сэнсэй придвинулся поближе к Нобу, который все так же смотрел на небо. Их взгляды встретились, и он улыбнулся. – Ты мне и нравишься.

Нобу ничего не ответил – его глаза все еще были открыты, а взгляд устремлен ввысь. А Кэн-сэнсэй, как будто и не ожидая реакции, медленно отодвинулся назад.

– Лучше бы тебе встать, да поскорее. Ты ведь тоже высохнешь, как этот червячок. Сигэру-кун, пусть Нобу поваляется тут сколько ему захочется. Но если все-таки передумает и решит идти с нами, сможешь его проводить?

– Хорошо, – прозвучал чей-то взрослый голос.

Норико резко обернулась и увидела, что на Площади с ними стоят двое из Училища, Сигэру и Мика. Она и не заметила, как они появились.

Норико перевела взгляд на Мику. Заметив ее, та улыбнулась и легонько помахала кончиками пальцев.

Сердце ее переполняла радость.

– Вы знакомы? – спросила Сая.

– Ага, – ответила Норико. Она была так рада, что Сая задала этот вопрос. – Встретились сегодня, когда я чистила зубы.

– Серьезно?

В этот момент Норико вдруг поняла, что сейчас – самое время все выяснить.

– Сая, а ты с кем сейчас спишь рядом?

Юи уже не с ней, Ами с сегодняшнего дня тоже, скорее всего, перейдет к ребятам из своей группы. С Норико ей слишком скучно. И тогда она останется в одиночестве. Еще со вчерашнего дня Норико жалела, что не приняла приглашение Саи и пошла с Юи и Ами.

– …Да я еще как-то не решила, – промямлила Сая.

То есть это значит, что она спит одна? Ей как будто стало неловко, когда Норико у нее об этом полюбопытствовала. Любому стало бы страшно – а ну как окружающие подумают, что у нее нет друзей?

– Давай сегодня вместе ляжем?

– Да, конечно!

– Отлично. Спасибо! – с облегчением поблагодарила она Саю.

Пока они шли к роднику, дети из Училища, включая Мику, держались рядом с учителями в начале и хвосте колонны и не подходили к Норико и остальным. Это ее слегка расстроило, хотя, конечно, она была счастлива и просто шагать с ними рядом.

По мере того как они углублялись в лес, запахи земли и травы становились все сильнее. В них ощущалось что-то неуловимо знакомое. Небо было ясным, но здесь, в лесной чаще, кое-где встречались еще места, которые не успели высохнуть после дождя. Норико чувствовала, как пахнет влажной почвой и листьями.

Где-то зачирикали птицы.

Вокруг стрекотали цикады.

Какое-то насекомое с жужжанием пронеслось прямо рядом с ухом.

– Осторожнее, не поскользнитесь! – предупредила всех шедшая впереди Сатико-сэнсэй.

За густой листвой белыми отблесками просвечивало солнце. В лесу были одни деревья да камни, а в некоторых местах горы, больше напоминавшие насыпи, подступали совсем близко. Казалось, они блуждают по бездорожью, но если приглядеться внимательнее, становилось понятнее, что маршрут был проложен заранее и определенно выделялся из общего окружения. Наверное, это все благодаря детям из Училища, которые постоянно ходили туда-сюда.

Впереди появилось здание с синей крышей. По колонне пронесся гул детских голосов.

– Это фабрика, – остановившись, сказала Сатико-сэнсэй. – Здесь воду из родника разливают по бутылкам, чтобы отправить к Подножию. Она популярна даже там – настолько хороша. «Фиолетовые» и «Красные» сейчас как раз возвращаются, пожалуйста, уступите дорогу!

В колонне «Фиолетовых» Норико заметила Юи. Та тоже увидела ее и, коротко воскликнув, радостно улыбнулась. А потом помахала рукой.

Норико тоже была рада встретить ее и помахала в ответ.

– Сколько же у тебя подруг… – пробормотала стоявшая рядом Сая, глядя на Норико.

– Мы вместе приехали. Она из моей школы.

«Школа будущего», «Училище» – так и запутаться недолго, когда говоришь о своей обычной школе. Однако Сая, похоже, все правильно поняла и утвердительно кивнула.

Когда Юи проходила мимо, Норико услышала, как кто-то из «Фиолетовых» спросил у нее: «Вы дружите?» – на что та ответила: «Да!»

Глядя на это, Норико в очередной раз подумала о том, что Юи не могла ее обмануть.

Наконец-то этот день закончился.

Эта неожиданная фраза, которая перед сном донеслась до Норико с соседнего футона.

Но даже если Юи и сыграла с ней злую шутку, она не в обиде. На душе у нее теперь спокойно.

Раз Юи пришлось пойти на такую хитрость, чтобы привезти ее сюда, значит, та была в отчаянии. И, как бы это лучше сказать, Юи ведь одинаково настойчиво приглашала что Норико, что Эри.

Ей хотелось, чтобы кто-то был рядом, пусть даже на первые один-два дня, пока она не найдет новых друзей. Настолько она боялась остаться в одиночестве. Так сильно, что в итоге подошла даже Норико, с которой в классе никто не общался.

Норико смутно догадывалась об этом. Что Юи на нее рассчитывает. Вот и тогда, в автобусе, когда ей стало плохо, она подумала: «Из-за меня Юи вынуждена сидеть одна – зачем же вообще я согласилась ехать?»

Норико было приятно, что Юи ей доверилась.

И тогда то, что сказала перед их отъездом Эри, звучало еще более пугающе. «Не надо тебе туда ехать» – она предупредила ее исключительно из благих намерений, ведь знала, что на самом деле чувствует Юи.

Разве они не подруги?

Норико не могла перестать об этом думать. И эта мысль бередила ее душу. Что вообще значит быть подругами? Норико всегда хотела присоединиться к их компании, сблизиться с ними. Но как могли эти девчонки, которые, казалось бы, любили Юи, говорить такие вещи?

Она вспомнила еще кое-что.

Юитти ведь половину детского сада там провела. Мы с ней ходили в одну группу, «Подсолнух». А до этого она все время была там.

Все время. Представляешь?

Выходит, Юи тоже из этих детей, что живут в Училище? Прямо как Мика и остальные.

«Кстати…» – вдруг подумала Норико, оборачиваясь. Она проводила взглядом колонну «Фиолетовых», исчезающую вдали.

«Зеленые» и «Желто-зеленые» направлялись к роднику вместе. А «Желто-зелеными» руководила мать Юи, Тихару-сэнсэй. Ей стало интересно, поприветствовали ли мать с дочерью друг друга, проходя мимо, как это только что сделали Норико с Юи.

Но к тому моменту, как Норико повернулась, колонны уже почти прошли, и она не смогла разглядеть ни Юи, ни Тихару-сэнсэй и уж тем более заметить, как именно они отреагировали друг на друга.

Норико никогда не считала свою маму такой уж образцовой. Она не была молодой и модной, как матери Юи и Ами, частенько строго отчитывала дочь – она ведь старше и опытнее как родитель, и не особо-то вникала в чувства Норико. И все-таки они с мамой с самого детства были вместе – это ощущалось для нее настолько естественным, что она и представить не могла, будто можно жить отдельно от семьи. Поехав в этот лагерь, она впервые так надолго рассталась с мамой. И с папой тоже. Да что там, даже дедушку с бабушкой, которые брали ее к себе, пока мама была на ночной смене, она не оставляла на такой длительный срок.

Все время. Она задумалась над тем, что на самом деле подразумевало под собой это выражение.

Юи жила здесь до первого класса. То есть она находилась вдали от семьи очень долго, может, даже целый год? Теперь понятно, почему Эри говорила об этом с таким благоговением.

Только сейчас Норико осознала, что все это ее шокировало.

Для нее было немыслимо оказаться далеко от родных, с которыми она все это время жила вместе. И вот тебе Юи, девочка ее возраста. Они еще и близко знакомы.

Норико-то приехала всего лишь в летний лагерь, так что может и потерпеть, а как же дети из Училища? Они ведь тут с малых лет. Значит, и Мика живет отдельно от своих папы с мамой?

С самого прибытия сюда они ни разу не смотрели телевизор и не читали комиксы. Им давали разные угощения, но в округе, похоже, не было ни одного магазинчика, где дети могли бы запросто купить шоколадок или мармеладных конфет. И чем больше Норико об этом размышляла, тем больше терялась – ей это казалось чем-то неправильным. Или в «Школе будущего» все-таки где-то есть телевизоры, просто Норико с остальными туда не допускают?

– Сая-тян, а ты знала, что ребята из Училища живут тут все время? – спросила Норико, когда «Фиолетовые» прошли и они снова двинулись вперед.

Она решила, что, если будет говорить тихо, Мика и другие дети ее не услышат.

– А? Ну да, – кивнула Сая. – Перед тем как сюда приехать, я посмотрела видео. Там говорили, что, если ты с родителями, они, конечно, всегда поддержат, но когда дети остаются одни, у них развивается умение самостоятельно мыслить.

– Вот оно что.

Похоже, ей показывали какую-то другую запись.

– Дети живут сами по себе, а взрослые лишь помогают на занятиях и подталкивают к размышлениям, – продолжала Сая. – И благодаря этому ученики показывают прекрасные результаты – на экзаменах в школе, например. Особенно хорошо им дается японский. – Она поправила очки и высунула язык. – Меня родители тоже хотели туда отправить, но с этим могли быть проблемы, поэтому пока что решили ограничиться летним лагерем. А про «Школу будущего» они узнали из флаера, который мама взяла в городском культурном центре – она туда на занятия по лоскутному шитью ходит.

– Как думаешь, ребятам тут одиноко? – вдруг выпалила Норико.

Сая посмотрела на нее. Взгляд Норико же был, естественно, устремлен вперед, туда, где шагала Мика.

– Постоянно жить вот так, вдали от родителей?

– Вряд ли, – честно ответила Сая.

Норико обомлела. Сая снова взглянула на нее.

– Ну, они ведь тут с детства. Для них это нормально – они с родителями никогда и не жили, так почему им должно быть одиноко? – Сая как будто даже немного закатила глаза. – И даже если для тебя это ненормально, некрасиво жалеть местных и сочувствовать им, считая, что только ты права.

Норико ощутила пробежавший сверху вниз по телу холодок.

Нет же, нет.

Она и не думала никого жалеть. И сочувствовать тоже. Ей просто показалось, что им может быть одиноко.

Нужно все как следует объяснить Сае. Норико уже пожалела, что начала этот разговор. Все это выглядело так, словно Сая отчитала ее за то, что она говорила гадости о ком-то за спиной.

– Я вовсе не это… – Норико только было попыталась оправдаться, как вдруг впереди кто-то закричал:

– Ого, глядите!

– Красота какая!

Подняв взгляд, Норико увидела яркое, переливающееся сияние.

При виде его удивленный вздох вырвался у нее из груди. Она забыла, что хотела сказать Сае, глаза ее округлились от изумления. Над головами и плечами шедших впереди детей она разглядела мерцающую водную гладь.

Родник.

Казалось, ему не было ни конца, ни края. Вокруг воды росли низкорослые деревца и трава.

Запах влажной земли, который сопровождал их с того момента, как они вступили в лес, стал еще сильнее. Вблизи родника воздух, казалось, сгустился. Это ощущение усиливалось еще и за счет зеркально-гладкой поверхности. Два махаона летели вдоль кромки воды, будто гоняясь друг за другом.

– Очередь! Эй, тут очередь, не толкайся!

Друг за другом они подходили ближе к роднику. Вода, которой почти не касалась рука человека, и в самом деле была кристально чистой.

Как же красиво! В разы лучше, чем на том видео.

После обеда, вернувшись из леса, дети все вместе отправились вниз по склону горы. Родник располагался где-то наверху, а теперь они спускались ниже.

В Училище все переоделись в купальники и плавки. Потом снова собрались на Площади, выстроившись по группам. В руках у каждого было полотенце, на ногах – пляжные сандалии.

С сегодняшнего дня им разрешалось играть на реке.

На Площади Норико стало как-то не по себе.

Увидев в списке необходимых вещей «плавательные принадлежности», Норико с матерью, недолго думая, положили в сумку школьный купальник и шапочку. Некоторые из девочек, по-видимому, сделали так же, но много среди них было и тех, кто выбрали яркие купальники с бантиками и рюшами или, наоборот, спортивные, с названием школы плавания на них. Эти девчонки выглядели особенно подтянутыми и привлекательными.

У Норико на груди красовался пришитый к купальнику лоскут ткани, на котором большими цифрами и буквами значились ее год обучения, класс и имя, отчего она чувствовала себя ужасно неловко. Ко всему прочему, поскольку прошлогодний купальник все еще был ей по размеру, прямо поверх тройки в надписи «третий год – класс А» перманентным маркером вывели четверку. Да уж, из всех присутствующих она, без сомнения, смотрелась наиболее жалко.

На Площади она заприметила и Юи с Ами. Норико с надеждой пригляделась – вот бы они тоже оказались в школьных купальниках, но на девочках были стильные костюмы в пастельных тонах. На секунду она ощутила, будто ее предали.

Мать велела ей взять еще и шапочку, тоже обозначенную ее именем, мол, вдруг тоже потребуется, и теперь ей было за это стыдно. Конечно же, больше никто до этого не додумался. Норико поспешно спрятала ее за спиной.

Группы по очереди выдвинулись с Площади. «Фиолетовые» были первыми, и, когда Юи снова заметила Норико, она помахала рукой. Норико, присевшая в ожидании своей очереди, помахала в ответ, правда, на самом деле ей больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю – настолько ей было неловко, что Юи видит ее купальник. Вряд ли у нее сложилось хорошее впечатление о семействе Норико.

Наконец подошел черед «Зеленых», и они зашагали вперед.

Спустя двадцать минут, как дети вышли из Училища, они свернули в лес у дороги. Норико услышала шум реки. Звук становился все громче. А потом они оказались на широком берегу. Выше по течению яростно ревел поток, перед ними же река текла спокойно.

– Пожалуйста, будьте осторожны в воде! – попросила Сатико-сэнсэй, повернувшись к реке спиной.

Учителя в других группах тоже приступили к очередным объяснениям.

– В районе той скалы и под кленовыми деревьями глубоко, туда не ходите. Течение здесь медленное, и тем не менее каждый год по нескольку человек чуть не захлебываются. Соблюдайте предельную осторожность!

Все кивнули в ответ. Норико уже хотелось поскорее войти в воду. Хоть в горах и было прохладно, летнее солнце жарило нещадно. Ее затянутая в купальник спина все сильнее нагревалась под его лучами, и по дороге ей даже стало больно.

После Сатико-сэнсэй вперед шагнул Кэн. Он оглядел детей, остановившись на Норико.

– Гляжу, уже не терпится прыгнуть в воду? А тут я со своими разговорами.

Норико испуганно замерла. Он словно прочитал ее мысли.

В школе ее считали «серьезной», поэтому к таким подтруниваниям она не привыкла. Ей инстинктивно захотелось спрятать лицо, но Кэн-сэнсэй тут же отвел взгляд. Похоже, он обращался не только к ней, но и ко всем детям.

– Позже я спрошу у вас, видели вы что-нибудь, пока играли, или нет, так что не забывайте об этом. Обсудим, что интересного встретилось вам на берегу.

Услышав это, все переглянулись. Они-то думали, что идут развлекаться, а им вдруг как будто задали домашнее задание. Заметив их смятение, Кэн-сэнсэй заулыбался.

– Не нужно так уж серьезно к этому относиться. Просто наслаждайтесь временем, проведенным на реке!

Последние слова прозвучали как команда, и дети ринулись к воде. Мальчишки рванули все вместе, девочки медленно последовали за ними.

Норико потрогала воду кончиками пальцев ног и неловко вскрикнула от того, насколько холодной она оказалась. Она так ждала, чтобы окунуться в реку, да и солнце продолжало припекать голову – у нее даже волосы нагрелись на жаре, и все-таки это было для нее чересчур. Мальчики прыгали в воду с громкими возгласами: «Ой!», «О нет! Я сейчас от холода помру!» А другие забавы ради принялись плескаться, окатывая их волной брызг. Первые тоже в долгу не остались, и уже скоро в воде образовалась настоящая куча мала.

– Какие же они неугомонные, эти мальчишки! – сказала Сая.

Она тоже была в школьном купальнике – конечно, без ярлыка с именем на груди, но даже так Норико почувствовала облегчение, а вместе с тем и эгоистичное разочарование. С Норико дружат только такие – кто ни в школе, ни в лагере модных купальников не носит.

Они уже постепенно начали привыкать к температуре воды. Норико наконец решилась и зашла в реку по пояс. Теперь можно было хотя бы зачерпнуть воду ладонями и побрызгать на голову, чтобы охладиться. А вот Сая так и осталась на мелководье, она лишь слегка присела. Ей не то чтобы было настолько холодно, она просто в целом не хотела заходить в воду.

– Хватит! Перестань, ну, перестань!

Услышав, как мальчики радостно хохочут, Сая повернулась в их сторону.

– Надо же, когда все играют, то и Нобу тоже ведет себя, как обыкновенный ребенок, – произнесла она.

Норико посмотрела на резвящихся мальчишек.

Среди тех из них, кто уже некоторое время носился по воде, находился и Нобу. Он был совсем не похож на себя – того самого мальчика, который валялся на Площади и вечно пытался вскочить, чтобы уйти. Напротив, теперь он толкался с другими мальчишками, плескал в них водой и пытался увернуться, когда они брызгались в ответ. Ничем не отличался от остальных.

– Зато, когда заходит серьезный разговор, он не делает того, что нужно, – это, конечно, сложно и все такое, но…

– …Да, верно, – голос Саи прозвучал раздраженно.

Она, кажется, терпеть такое поведение не может. В этом они с Норико похожи.

– А ну, аккуратнее! Не поскользнитесь! И не снимайте сандалии – порежетесь камнями! – лениво окликнул мальчиков Кэн-сэнсэй.

Норико невероятно понравился родник и вся его магическая атмосфера. Берег реки по сравнению с ним, конечно, проигрывал, но в целом и здесь было довольно неплохо.

– Норико-тян!

Она вдруг услышала, как ее зовут по имени, а потом обернулась и увидела Мику. Никто из местных детей не стал надевать купальники. Вместо этого они закатали шорты выше колен, подвязали футболки и прямо так, в обычной одежде, принялись ходить в воде.

– Мика-тян!

– Смотри, стрекоза!

Там, куда указывала Мика, и в самом деле пролетела стрекоза.

– Вижу! – пробормотала Норико.

– Говорят, они появляются осенью, но у нас здесь и летом летают, – улыбнулась Мика.

– Ага. Здорово!

– Потом будем арбуз есть. Он как раз сейчас охлаждается, – сказала Мика, повернувшись к реке.

На этот раз она ткнула пальцем себе под ноги, где лежали три больших арбуза, погруженные в воду.

Хоть они и были одного возраста, Норико воспринимала Мику как старшую сестренку, на которую можно во всем положиться. Что тут скажешь, все дети из Училища казались ей взрослыми и очень славными.

Рядом с Микой мальчик по имени Сигэру строил из камешков что-то вроде плотины, чтобы не дать арбузам уплыть. Склонившись над водой, он молча занимался делом, в отличие от остальных мальчишек, весело плескавшихся в реке.

Через некоторое время на берегу расстелили виниловое полотно, и, завязав глаза, дети разделались с арбузами. Вместо того чтобы разрезать ножом, их разбили палками, а затем они все, хихикая, ели получившееся в итоге месиво, приговаривая: «А это еще что такое?» Даже Сая, аккуратистка и эстетка, со смехом присоединилась к остальным.

Норико решила, что после арбуза их сегодня больше ничем уже не угостят, как вдруг Кэн-сэнсэй сказал:

– А не поесть ли нам фруктового льда…

Она ждала этого с тех самых пор, когда Юи рассказала ей, что в лагере дают фруктовый лед, к которому можно еще и выбрать любые сиропы, какие захочешь. Юи говорила, что это очень весело.

– Если мы быстро вернемся в Училище и переоденемся, то у нас останется время для этого, – сказала Сатико-сэнсэй, и все заторопились пуще прежнего.

Играть на реке было весело, но к тому моменту, как они собрались уходить, все уже успели замерзнуть. Выйдя из воды, дети завернулись в полотенца, словно в одеяла.

В Училище Норико наконец-то смогла снять ненавистный школьный купальник и вздохнуть с облегчением.

Переодевшись, они направились в столовую, где перед длинными столами уже стояла мороженица. Это была настоящая большая махина, какую можно увидеть в торговых палатках на местных праздниках и фестивалях фейерверков. Краска кое-где облупилась – мороженица была далеко не новой, и тем не менее она создавала какую-то необычайно теплую атмосферу. Сбоку к ней была приделана тяжелая на вид рукоятка.

На столе у каждой группы красовались разноцветные пластиковые бутылки с прилепленными кусочками клейкой ленты, на которых, словно на ярлыках, маркером были выведены слова «Клубника», «Голубые Гавайи» и так далее. Сиропы для льда. Норико впервые видела, чтобы их наливали в такие большие емкости.

Потом принесли лед. Завидев огромную, вытянутую прозрачную глыбу, возвышавшуюся над тазом, дети издали радостные возгласы.

– Круто!

– Надо же, какая громадина!

– Эй, не трогайте пока! – одернул их учитель из «Синей» группы. – Кстати, лед мы тоже получили из воды, которую набрали в роднике, – вы как раз туда сегодня ходили.

– Ого! – послышались удивленные голоса.

– Так что ешьте аккуратно. Оставлять его было бы расточительно, поэтому берите столько, сколько захочется.

Мороженица была всего одна, поэтому дети расселись по группам и принялись ждать своей очереди.

– Сегодня начнем с «Розовых», – сказали учителя.

– Ура! Вот повезло-то! – крики детей из «Розовой» группы эхом отдавались в столовой.

А сразу после послышалось шорканье машины, строгающей лед. Похоже, делать это было не так-то просто – учителя-мужчины периодически сменяли друг друга на посту у мороженицы.

Сладкий запах сиропов просачивался даже сквозь закрытые крышки и плыл над столами. Пока они ждали своей очереди, Кэн-сэнсэй встал перед «Зелеными».

– Давайте-ка поговорим о реке, где вы только что были. Заметили или нашли вы что-нибудь, пока играли в воде? – спросил он.

Сердце у Норико забилось быстрее.

Не то чтобы она не знала, что ответить. Это могло быть и так в случае многих других ребят, но она заволновалась именно из-за того, что ей было что сказать. Она почти всегда умела ловко выразить свое мнение или впечатления, да и ответы на вопросы ей были зачастую известны.

Вот только Норико ненавидела эти странные взгляды, которые устремлялись на нее после того, когда она начинала говорить. «Ну да, Норико-тян все-таки в этом разбирается!», «Во дает!» – хмыкали окружающие, изумленно всматриваясь в нее, будто она всеми силами старалась привлечь к себе всеобщее внимание, хотя, конечно, ничего такого она не хотела.

Что, если и здесь случится то же самое? А вдруг она окончательно надоест Сае?

– Ну, Норико, что скажешь?

Когда учитель назвал ее имя, сердце Норико пропустило удар. Она подняла на него взгляд – до этого девочка стояла опустив голову, лишь бы не встречаться с Кэном глазами.

Он уже успел опросить нескольких детей.

Перво-наперво Норико поразило то, что Кэн-сэнсэй запомнил ее имя – впрочем, он мог просто прочесть его на бейджике.

– …Уже появились стрекозы. Я так удивилась, когда их увидела!

До этого ребята говорили что-то вроде: «Вода была холодной», «Там были острые камни» и так далее. Кэн-сэнсэй задавал каждому встречные вопросы: «Насколько холодной?» или «Ты потрогал острые края?».

– Стрекозы, значит! – сказал учитель, весело кивая. – И сколько же ты их насчитала? – поинтересовался он у Норико.

– Ну, я заметила стрекоз два или три раза. Даже видела, как две летят вместе.

– Как здорово, Норико! – Кэн-сэнсэй улыбнулся ей. Выражение его лица слегка смутило ее. – Я спросил о количестве стрекоз, а ты ответила, сколько раз их видела. Я уж было задумался почему, и тут ты объяснила, что две из них пролетали мимо вместе. А ты глазастая!

У Норико даже дыхание сперло. Сердце колотилось еще чаще, чем прежде, но на этот раз от радости.

Она была счастлива и одновременно удивлена от того, что взрослый внимательно ее выслушал. И не просто хотел услышать правильный ответ, ему словно и в самом деле было интересно беседовать с ней.

Норико впервые столкнулась с таким человеком. У нее возникло стойкое ощущение, что, если бы это был кто-то другой, к примеру, ее школьный учитель, ей бы недовольно сказали что-нибудь вроде: «Тебя спросили, сколько стрекоз, вот и отвечай!»

Когда Кэн-сэнсэй назвал ее «глазастой», все остальные, включая Саю, будто бы еще пристальнее уставились на Норико. Она одновременно и смутилась, и ощутила нечто вроде гордости за себя.

– А еще что-нибудь ты приметила, Норико? – спросил учитель.

Если бы это был обычный школьный урок, она бы ответила «нет». На одного ученика полагался один ответ. А станет много болтать – все опять подумают, что она выпендривается, и будет неудобно. Но…

– Я смотрела на воду и все думала, почему в тех местах, где глубоко, она кажется темно-зеленой?

Горло у нее горело. Здесь она могла прямо озвучивать то, о чем думала, не переживая, как посмотрят на нее окружающие.

– Ага, – сказал Кэн-сэнсэй. Затем взглянул на Норико и энергично закивал. – Все так, – пробормотал он. – И в самом деле, вода на глубине действительно другого, темно-зеленого цвета. Но почему так получается? Сама по себе вода прозрачная, но и дно реки тоже не зеленое, как мне кажется.

«Точно», – согласилась про себя Норико. Это она и пыталась донести. Девочка все продолжала молчать, и Кэн-сэнсэй улыбнулся.

– Загадочно это все. Давайте разберемся с этим вопросом в следующий раз. Спасибо, Норико.

Она кивнула. После такого долгого разговора внутри все еще бурлило волнение, но она отчаянно пыталась не подавать виду. Честно говоря, Норико хотелось бы узнать, что Сая и остальные думали по поводу их беседы с учителем. Убедиться, что это и впрямь было замечательно.

– «Зеленые», ваша очередь отправляться за мороженым! – окликнул Норико и остальных учитель из группы, что шла перед ними.

– Какой будешь сироп? – спросила Сая у Норико как ни в чем не бывало.

Она даже не упомянула об их с учителем недавнем разговоре. Норико почувствовала легкое разочарование, хотя, с другой стороны, была вполне довольна. Уже одно то, что никто из них не бросил на нее удивленного или странного взгляда, делало это место по-настоящему особенным.

Норико заметила стрекоз только благодаря Мике. Наверное, их видели и все остальные, но именно Мика помогла ей понять, что это – то самое «интересное», о котором упоминал Кэн-сэнсэй. Норико захотелось отыскать ее, чтобы отблагодарить, но, как оказалось, никто из местных детей не пришел есть мороженое.

Фруктовый лед, который она попробовала в тот день, показался ей самым вкусным в ее жизни. Клубничный сироп был сладким, точно во сне, и она была готова есть его вечность.

Вот уже три дня, как они ходят в купальню за холмом.

Норико и сама удивилась, как стала воспринимать все это по-другому. А еще вчера она печалилась, что прошло только два дня.

Вымывшись, она бросила смену белья в корзину, принесенную девочкой-дежурной по стирке. Поначалу ей было как-то не по себе, когда она клала вещи в общую кучу, но сегодня это ее больше не беспокоило.

После ужина они вернулись в холл, чтобы переодеться в пижамы, и там обнаружили в корзинах аккуратные стопки выстиранных вещей, сданных днем ранее. Похоже, их тоже разложила дежурная.

В «Школе будущего» учатся одни дети, но, если так посмотреть, она чем-то напоминает большую семью. И у каждого в ней свое место.

Это прямо как в тех «Вопросах и ответах», что были вчера.

Перед сном для них всегда проводят Совет и «Вопросы и ответы». Потом они делают записи в дневниках и ложатся.

На «Вопросах и ответах» они говорят на разные темы. В первый день дети обсуждали, что делать, если в мире закончится вся пища. Вчера они беседовали о том, ради чего живет человек. Все люди играют какую-то роль в обществе, которое они поддерживают, и делают то, что в их силах. Поэтому стоит задуматься о том, что каждый может совершить для другого.

Сегодня, на третий день, темой стала травля. Почему вообще такое встречается в школах и прочих сообществах?

Норико начинала думать, что это и в самом деле отличная идея – обсуждать такие серьезные темы, да еще и со взрослыми.

Той ночью, когда пришла пора ложиться, к ней подошла Ами. Она уже переоделась в пижаму.

– Нонко-тян!

Услышав, как та зовет ее, Норико поняла, что этот миг наконец настал. Теперь, когда Юи с ними уже не было, ничего не могло остановить ее. Сейчас Ами скажет, что больше не будет спать с Норико. Лучше бы она просто молча ушла – как-то неудобно еще и заставлять ее извиняться.

– А ты сегодня где будешь спать?

Норико застал врасплох этот вопрос. Она посмотрела на Ами. Та была одна, без девчонок из своей группы.

Рядом с Норико стояла Сая, с которой они днем договорились лечь вместе. Они сейчас как раз выбирали местечко для своих футонов.

Тут Ами наконец заметила Саю.

– Вы вместе? – спросила она, и Норико, не зная, как лучше поступить, просто кивнула.

Она все еще сомневалась, что делать, но Ами вдруг заулыбалась.

– Я Асами, – обратилась она к Сае. – Но все называют меня Ами.

– Сая, – тихонько представилась та. – Я в «Зеленой», как и Норико.

– Понятно. А я в «Желтой».

Норико молча наблюдала за их разговором.

– Где ляжем?

– Лучше подальше от входа.

Голоса их звучали так непринужденно, будто все они с самого начала и планировали спать втроем.

И, кажется, ни одну из них не обидело, что Норико договорилась и с Ами, и с Саей одновременно.

Они наконец определились с местом и улеглись. Даже когда погас свет, все вокруг продолжили разговаривать. Норико с девочками тоже не отставали.

– А вода-то в реке какая холодная сегодня была, да?

– Холодная, это точно. Но некоторые из «Желтых» даже с головой ныряли!

– Так это Мит-тян. Она классная! Мы еще когда ходили к роднику…

Сегодня они не обсуждали мальчиков, которые им нравились, или поп-звезд. И все-таки разговор продолжался. Они веселились.

Это была всего лишь пустая болтовня, не больше, но Норико все же почувствовала колоссальное облегчение. Ами пришла к ней даже в отсутствие Юи. И Сая тоже осталась рядом.

Ночью она так боялась, что никто больше не станет с ней спать, а на деле все оказалось так просто.

В тот день она задумалась о травле, которую они обсуждали на «Вопросах и ответах». В обычной школе сколько бы вы ни говорили, что притеснять кого-то плохо, это все равно никогда не выходило за рамки учебных занятий. И даже если все говорили, что ни за что не станут этого делать, никто, скорее всего, потом не связал бы рассказанное в школе с каждой мелочью, происходившей в их взаимоотношениях с друзьями.

Но здесь все обстояло не так.

В школе у Подножия это было бы невозможно. Но то, что нельзя было и представить там, вполне реально тут.

На следующее утро они снова почистили зубы, умылись и переоделись. Норико больше не ходила на второй этаж одна – теперь она делала все вместе с другими детьми.

Распрощавшись за завтраком с Ами, Норико тихонько извинилась перед Саей.

– Прости, я не сказала, что Ами тоже будет с нами, – сказала она.

Сая лишь сонно моргнула и склонила голову.

– Да? А мне показалось, ты с самого начала так и хотела.

Сая хоть и выглядела нервной, но, похоже, она не из тех, кто особо переживает за дружбу, как Норико. Эта мысль заставила Норико почувствовать себя ужасно жалкой – ее-то как раз волнуют подобные мелочи.

А Сая все-таки отличная девчонка! Хоть иногда и не стеснялась в выражениях, но Норико она все равно нравилась.

Норико думала, что они и сегодня пойдут к роднику, но оказалось, что нет.

Девочка из пятого класса, которая была в лагере и в прошлом, и в позапрошлом году, сказала, что к роднику водят всего один раз. Услышав это, Норико, которой там понравилось, ощутила легкое разочарование. Но, наверное, такой порядок вполне оправдан. Ведь родник – это важное место для каждого, кто живет в Училище. С их точки зрения они – всего лишь гости, которые приезжают сюда лишь летом. И то, что они, пусть только и раз, позволили им увидеть родник и даже зачерпнуть воды оттуда, это нечто гораздо более особенное, чем ей казалось.

На четвертый день мальчики боролись в грязи на Поле – площадке с мягкой почвой, расположенной в некотором отдалении от Училища. Девочкам же выдали по куску ткани, из которой они шили юбки, а потом их окрашивали.

Норико пришла в восторг, когда узнала, что каждая сможет сделать для себя уникальную вещицу. Интересно, мама обрадуется, когда она приедет домой в этой самой юбке?

В итоге у девчонок все пальцы были выпачканы синим и фиолетовым, а мальчишки пришли с волосами и лицами, перемазанными грязью. Обмывшись в реке, дети принялись обсуждать номер, который они должны были продемонстрировать на прощальном Совете в последний день. Для этого каждая группа собралась в отдельной комнате.

Когда Норико только приехала, неделя казалась ей бесконечностью, а теперь она с удивлением слышала слова «последний» и «прощальный».

Предложений по поводу последнего Совета оказалось множество. Кто-то предложил спеть хором – тогда, может, подойдет гимн «Школы будущего»? А еще лучше было бы поставить пьесу о времени, проведенном ими в лагере…

Честно говоря, Норико не нравилась особо ни одна идея – другие группы все равно будут делать нечто похожее. Своих предложений у нее не было, поэтому она молчала.

– Нобу! – вдруг громко вскрикнула Сатико-сэнсэй. – Мы же разговариваем! Куда это ты собрался?

Обернувшись, Норико увидела, что Нобу стоит у двери, готовый выйти.

«Ну вот, опять за старое» – шепоток пронесся по комнате «Зеленых». Нобу как будто ничего не слышал – даже недовольного окрика учительницы. Уходить он передумал, зато повалился на пол и бессильно растянулся рядом с остальными детьми, пока те продолжали говорить.

Кэн-сэнсэй, который в таких ситуациях разбирался с Нобу, еще не пришел.

– Вообще-то не нужно заставлять себя делать то же самое, что и все, – негромко заметил кто-то из пятиклассников.

– Пусть Нобу поступает, как ему хочется.

– Он все равно даже не участвовал в обсуждении.

Прислушиваясь к ребятам, Норико поняла, что в чем-то согласна с ними.

– Но ведь когда мы играем, он ведет себя нормально, – едва слышно произнесла Сая.

– …Ага.

Норико тоже терпеть не могла избалованных детей. Сатико-сэнсэй тяжело вздохнула – похоже, она услышала, что они сказали.

– Ладно, Нобу, будь по-твоему. Что поделать – вот такой он у нас. А вы, пожалуйста, больше не обращайте на него внимания.

И тогда это и произошло.

– Как ты сейчас сказала? – раздался чей-то стальной голос.

Это оказался Кэн-сэнсэй. На него обернулась не только Сатико, но и все дети. Потому что… он был пугающим.

Они даже не заметили, как он появился на пороге. У Сатико-сэнсэй рот распахнулся от удивления.

– Кэн-сэнсэй.

– И вы все. Что вы только что сказали? Мол, можно не обращать внимания на Нобу – надо же, до чего додумались!

Но Кэн-сэнсэй ведь человек мягкий – по крайней мере, Норико так показалось. Он вчера столько приятных слов ей сказал. Сатико-сэнсэй хоть периодически и недовольно их одергивала, но никогда не повышала голос по-настоящему. А вот Кэн-сэнсэй сейчас определенно был зол.

– Кто это предложил?!

Воздух в комнате словно задрожал от напряжения. И Сатико-сэнсэй, и дети замолчали – они впервые слышали, чтобы он говорил так резко. Кэн-сэнсэй с подозрением в глазах переводил взгляд с одного на другого, внимательно рассматривая каждого из «Зеленых».

Никто не признался. Шептавшиеся до этого пятиклассники аж съежились от ужаса. Никто не признался, но все они, в общем-то, думали примерно об одном и том же, поэтому их и ругали всех вместе.

– Сатико-сэнсэй, – позвал Кэн.

Та испуганно вздрогнула и молча взглянула на него.

– Достаточно, – сказал он. – Бросать здесь нельзя никого. Это же «Школа будущего»! Я ни за что не отвернусь от Нобу.

– «Не обращайте внимания» – это же просто фигура речи.

– Еще я думаю, что говорить ребенку нечто вроде «вот такой ты у нас» и «тут ничего не поделаешь», непозволительно, – не успокаивался Кэн-сэнсэй.

Сатико-сэнсэй замолчала. Голос Кэна больше не был громким, теперь в нем слышались грустные нотки.

– А теперь послушайте меня, – сказал Кэн-сэнсэй.

Нобу, все еще лежавший на полу, должно быть, понимал, что речь идет о нем, но тем не менее так и не поднялся, лишь уставился в потолок.

– Нобу – тоже один из нас. Мы обсуждали это вчера на «Вопросах и ответах». Да, кажется, будто ему не хочется ничего делать. Но думать, что лучше бы его с вами не было, это и есть настоящая травля.

«Ого», – пронеслось в голове у Норико.

Не только голос – теперь и глаза Кэна подернулись печалью.

– Сатико-сэнсэй, я прав?

Учительница молчала. Ее глаза были красными, когда она бросила сердитый взгляд на Кэна. Так и не сказав ни слова, она резко отвернулась.

– Давайте же сделаем это вместе. Мы оказались в одной группе по чистой случайности, но теперь все мы стали друзьями, – объявил Кэн-сэнсэй.

– Да, – одобрительно закивали дети.

И хоть всем было как-то не по себе, они вернулись к прежнему обсуждению. Вместо Сатико его возглавил Кэн-сэнсэй, который теперь снова заговорил своим расслабленным тоном. Постепенно все стало так, как раньше.

Сатико-сэнсэй незаметно выскользнула из комнаты. Кэн, скорее всего, увидел это, но ничего не сказал.

Норико это поразило до глубины души. Она и представить не могла, чтобы взрослые ссорились вот так, на глазах у всех. Ей казалось, что такое возможно только в семье. Ее удивили и крики Кэна, и поведение Сатико, которая, разозлившись, просто его проигнорировала. Это все было так по-детски.

А ведь их учителя легко могли оказаться чьими-нибудь родителями.

В тот момент Норико волей-неволей задалась вопросом о том, привезла ли и своего ребенка в лагерь Сатико-сэнсэй. И если да, то хорошо было бы, чтобы он не узнал, что его мать вот так отчитал другой взрослый.

Сердце в груди сжалось. Она почему-то вспомнила лицо собственной матери – впервые за долгое время.

На следующий день Сатико-сэнсэй так и не пришла.

Утром на Площади расстелили огромные листы веленевой бумаги, и каждая группа нарисовала по картине. Девочки надели свои постиранные и высушенные купальники, мальчишки были в плавках и без футболок. Все так увлеклись, что с ног до головы перепачкались красками. Похоже, эти картины тоже вывесят на прощальном Совете.

Некоторые мальчики прыгали прямо на бумагу и возили по ней руками и ногами, оставляя отпечатки, но никто их за это не ругал. Задачей сегодняшнего дня было «действовать решительно».

Пока все занимались делом, пришли несколько незнакомых им взрослых. Среди них был пожилой мужчина с седыми волосами, по виду старше остальных. Он легко мог бы сойти за настоящего директора школы у Подножия.

Кэн-сэнсэй, который рисовал вместе с Норико и остальными, тут же замер и выпрямился, когда они приблизились.

– Мидзуно-сэнсэй.

– Ох, продолжайте, продолжайте! Уверен, в этом году работы тоже получатся замечательные.

У незнакомого старика были седые волосы и длинная белая борода, отчего он походил на горного отшельника прямиком из сказок. Он прищурился, глядя на картины, которые рисовали Норико и другие дети.

– Какая динамика! Да, люди часто боятся действовать по зову сердца, но вот перед детьми изначально не стоят подобные преграды. В них скрыто столько всего – взрослые многим из этого похвастаться уже не могут.

Он как будто обращался ко взрослым – но одновременно и к Норико с остальными.

– Верно, – ответил Кэн-сэнсэй. Он, похоже, немного нервничал. – И это прекрасно, не правда ли?

Мидзуно-сэнсэй мягко кивнул, соглашаясь, а затем двинулся прочь с другими взрослыми. Не успела Норико подумать о том, кто же это был, как Кэн-сэнсэй тихонько сказал:

– Это заведующий нашим подготовительным отделением. А еще Мидзуно-сэнсэй – известный художник.

– Ого! – послышались удивленные возгласы.

Художник. Норико, конечно, знала о такой профессии, но настоящего художника видела впервые в жизни.

Она обернулась, чтобы посмотреть на Мидзуно-сэнсэя. Тот медленно шагал вперед под лучами солнца, сложив руки сзади, и оглядывал картины других групп. Худощавый, невысокий – и тем не менее была в нем какая-то таинственная притягательность. Из всех взрослых, с кем приходилось общаться Норико, такого человека ей еще не встречалось.

То ли благодаря воде из родника, то ли из-за жары, но с самого первого дня фруктовый лед оставался неизменно вкусным. Самозабвенно поедая очередную порцию, Норико заметила возле мороженицы шестиклассницу из «Зеленой» группы. Стоило младшим мальчикам попросить добавки и протянуть свои миски, как она забирала их и ложкой доверху наполняла наструганным льдом. Вообще-то она не дежурила по столовой, но, кажется, со вчерашнего дня начала частенько помогать на раздаче. Это была та самая девочка, которую Сатико-сэнсэй учила чистить персики.

– Кому-нибудь еще добавки?

Может, она просто сама по себе такая, переживает за окружающих. Так и не тронутый лед в миске на ее месте медленно таял – в заботах о младших ей даже присесть некогда было.

– Давай-ка, поешь, – сказал ей другой шестиклассник, заметив это. – Чего это ты торчишь тут все время?

– Так ведь женщина во время еды и не должна садиться. Делом надо заниматься.

Норико это удивило. Ее что, дома такому научили? Или она это узнала здесь, от учителей?

– Ты о чем? Ничего не понял, – ответил мальчик. – И почему тогда другие девчонки сидят? – громко спросил он, глядя на пристроившихся рядом Норико с Саей. – Вон тут, и там тоже.

Норико стало неловко, как будто их отчитали, хотя они даже не дежурные. Однако шестикласснице, по-видимому, было все равно.

– …Другие пусть поступают, как им хочется.

Мальчик, будто бы сдавшись, резко отвернулся и ушел с ложкой в руке.

Норико промолчала. Внутри ей все еще было неуютно.

– Сатико-сэнсэй все еще не вернулась, – сказала Сая.

– А?

Норико огляделась вокруг. И тут зазвучал чей-то голос.

– Внимание, у вас пять минут!

Кэн-сэнсэй поднялся с места. Лицо у него было по-прежнему добродушным, и он как будто больше и не вспоминал о своей вчерашней стычке с Сатико-сэнсэй.

После мороженого занятия продолжились, но Сатико-сэнсэй так и не присоединилась к «Зеленым».

Дети принялись тихонько перешептываться.

– А вдруг Сатико-сэнсэй уехала?..

Она, должно быть, прибыла с Подножия, как и мама Юи, и другие учителя. В голосах одногруппников скорее сквозила зависть, а вовсе не грусть. Как будто им тоже не терпелось вернуться домой.

Учительница появилась вскоре после этого разговора.

– Прошу прощения у вас всех. Я приболела, и пришлось взять выходной, – объяснила она с улыбкой. – Что ж, давайте начнем! – добавила она уже громче.

Приболела и взяла выходной. Норико не знала, насколько это была правда, но ей почему-то показалось, что взрослым, наверное, гораздо сложнее помириться после ссоры, чем детям. Все это смутило не только Норико, но и других «Зеленых», ведь они не привыкли видеть взрослых такими.

Впрочем, Сатико-сэнсэй на самом деле выглядела нездоровой. Или, лучше сказать, какой-то подавленной.

Вечером они провели короткую сессию «Вопросов и ответов», разделившись на группы.

На доске значились два слова – «война» и «мир». Те ребята, на кого указывал Кэн-сэнсэй, должны были говорить, какие ассоциации вызывает каждое из них.

Сатико-сэнсэй записывала за ними на доске.

– Мир – это приятно.

– Война – это печально.

– Мир – это свобода.

– Война – это разрушение.

– Мир – это изобилие.

– Война – это ссора.

– Чего? Какая еще ссора? – среди гула многочисленных голосов с сомнением произнес третьеклассник по имени Цубаса.

– А что не так? – тут же спросил Кэн-сэнсэй, и Цубаса задумчиво хмыкнул.

– Учитель, но ведь война – это плохо, разве нет?

– Верно. Я с тобой согласен. Множество людей страдает от войн.

– Но мне кажется, что ссоры иногда будто бы даже укрепляют отношения.

Кэн-сэнсэй уставился на Цубасу:

– Почему ты так решил?

– Ну, как же. Когда мы с младшим братом ссоримся, мама с папой всегда говорят: «Хватит! А то закончится войной!» Но тогда разве это так уж плохо?

– Называть простую ссору войной, конечно… – вмешалась Сатико-сэнсэй.

– Сатико-сэнсэй, давайте выслушаем до конца, – тут же предложил Кэн-сэнсэй.

Эти двое заговорили друг с другом впервые с момента возвращения учительницы. Дети наблюдали за ними с легким напряжением. Норико испугалась, что они могут снова сцепиться, но Кэн-сэнсэй быстро вернулся к Цубасе:

– Итак?

– Еще родители говорят, что чем больше мы ссоримся, тем ближе становимся. Так что иногда и война бывает нужна…

Кэн-сэнсэй тяжело вздохнул.

– Ну ты даешь, Цубаса! – пробормотал он, повернувшись к остальным. – А теперь давайте подумаем о «ссоре» и «войне». В чем состоит разница между ними? Сатико-сэнсэй, запишите на доске. «Ссора» и «война».

Сатико-сэнсэй даже не двинулась с места. Она просто молча стояла. Кэн-сэнсэй с недоумением взглянул на нее.

– Сатико-сэнсэй? Что случилось?

– А «война» и «мир» больше не понадобятся?

– Можете пока их стереть. Рассуждения о «ссоре» и «войне» в итоге и приведут нас к «миру».

Сатико-сэнсэй опять ничего не ответила.

Глядя на то, как они взаимодействуют друг с другом, Норико ощутила, как что-то неприятно сжимается в животе. Это была та самая боль, которая возникала, когда она волновалась – будь то перед соревнованиями по плаванию или фортепианным выступлением.

– Сатико-сэнсэй?

– …Пишу.

Она подошла к доске и стерла слова, которые успела написать до этого. «Вопросы и ответы» возобновились, на этот раз они обсуждали различия между «ссорой» и «войной». Каждый снова называл свои ассоциации, а Сатико-сэнсэй их записывала. «Поссориться можно даже с тем, с кем ты в хороших отношениях», «На войне используют солдат и оружие»…

Они все продолжали говорить, но рука Сатико-сэнсэй вдруг замерла над доской.

– Что случилось? – спросил Кэн-сэнсэй, заметив это.

Сатико-сэнсэй снова долго молчала, а потом грустно улыбнулась и легонько склонила голову.

– Простите. Мне все еще нехорошо. Могу я вас пока оставить?

Кэн-сэнсэй изумленно уставился на нее, но тут же кивнул:

– Понял. Конечно, отдыхайте.

– Простите, – сказала Сатико-сэнсэй детям и вышла из комнаты.

Когда дверь за ней закрылась, Кэн-сэнсэй вздохнул.

– На этом, наверное, сегодня мы закончим «Вопросы и ответы». Спасибо всем! Нам сегодня о стольких вещах пришлось задуматься – это, без сомнения, было нелегко.

Кэн-сэнсэй резко отвернулся к доске и быстро стер все, что там было написано. Все, что касалось «ссоры» и «войны». После этого он снова посмотрел на них.

– А в оставшееся время займемся чем-нибудь еще. Например, поиграем! – добавил он с радостной улыбкой.

Игра, которую придумал Кэн-сэнсэй, заключалась в том, что они разделились на команды и записывали свои «любимые вещи» на доске. Они выстроились на противоположных концах комнаты, как на спортивных состязаниях, и когда один возвращался, написав что-то, передавал эстафету следующему. Команда, которая за отведенное время напишет больше всего вариантов, должна была победить.

– Сегодня на «Вопросах и ответах» мы с вами обсуждали очень серьезные вопросы. Вы, наверное, устали? Так что теперь давайте подумаем о чем-нибудь веселом. Победившая команда завтра первой получит фруктовый лед!

Послышались радостные крики. С самого приезда в «Школу будущего» все начали особенно ценить вот такие мелочи.

Норико все это тоже взбудоражило. Теперь ей придется написать как можно больше «любимых вещей». В обычной школе она бы такого не сделала. Что вообще можно назвать в числе «любимого»?

Интересно, ее не поругают, если она напишет про девчачьи журналы «Лента» и «Подружка»? А может, наоборот, благодаря этому кто-нибудь потом подойдет с ней пообщаться – они ведь многим нравятся. Воображение у нее так разыгралось, что она уже не могла остановиться.

Составляя команды, Кэн-сэнсэй разделил их так, чтобы в каждой было примерно одинаковое количество детей одного возраста. Однако глядя на своих сокомандников, Норико почувствовала некоторое разочарование. Или, лучше сказать, она приготовилась действовать самостоятельно.

Перед ней стоял Нобу. В этот раз он не валялся на полу, но на лице его было все то же выражение, по которому невозможно понять, о чем он думает.

«Его тоже заставят идти», – в то же мгновение пронеслось у нее в голове. Может, и не стоит – он все равно, скорее всего, не воспримет происходящее всерьез. Одно присутствие Нобу уже не добавляло им преимуществ.

А ведь они не просто в одной команде – он, что еще хуже, прямо перед ней по очереди.

– Приготовились и… начали!

По команде Кэна первые в шеренге дети помчались вперед.

Они написали на доске по одной своей любимой вещи и побежали обратно. Времени они потратили совсем немного, а лица их излучали радость. Бифштекс, футбол, кролики, лента… Слова одно за другим заполняли доску. Ой, лента? Интересно, кто это написал? Этот человек имел в виду журнал? Или настоящую ленту?

– Давай!

– Быстрее!

Каждая команда громко подбадривала своих участников.

– Отлично! – вдруг вскрикнул кто-то впереди Норико.

«Ого», – подумала она.

Нобу вскочил со своего места. Он взволнованно вскинул руку вверх и завопил: «Цубаса, поторопись!» Норико замерла от неожиданности. Глаза Нобу горели. Его обычная вялость куда-то испарилась, казалось, что внутри него буквально бурлила жизненная энергия. Когда подошла его очередь, Нобу тут же сорвался с места и побежал. Как и другие дети, он вскоре вернулся и передал эстафету Норико. Так повторилось и на втором, и на третьем круге.

– Осталось три минуты! – предупредил Кэн-сэнсэй, и шум пронесся по комнате.

«Последний рывок!» – крикнули из какой-то команды. Нобу пошел на четвертый круг.

– Норико, давай! – коротко произнес он, передавая ей эстафету.

Пораженная до глубины души, она побежала вперед.

Он назвал ее «Норико». Нобу обратился к ней по имени.

То есть он знал, как ее зовут!

Она просто не могла в это поверить.

Нобу внимательно наблюдал за ней. Он знал. А она и не замечала, что он проявляет интерес к другим детям из их группы. Он всегда казался ей таким заторможенным, и она все никак не могла понять, что же у него на уме.

Думать, что лучше бы Нобу с вами не было, это и есть настоящая «травля».

В голове у нее была лишь звенящая пустота. Она вдруг вспомнила слова Кэна.

Норико подбежала к доске и взяла маркер. Остановившись перед исписанной поверхностью – свободного места почти уже не оставалось, она глубоко вздохнула.

Игра «Напиши свою любимую вещь».

Прямо перед собой она увидела крупную, выведенную кривым почерком надпись «Кэн-сэнсэй».

Гадать тут не пришлось – она сразу поняла, кто ее сделал.

Что-то кольнуло в груди. Она вспомнила еще кое-что из того, что говорил Кэн-сэнсэй.

Бросать здесь нельзя никого. Это же «Школа будущего»!

И тогда Норико написала.

«Школа будущего».

– На этом все! – громко объявил Кэн-сэнсэй. Все наконец вздохнули с облегчением.

Когда Норико вернулась к своей команде, Нобу опять с отсутствующим видом уставился куда-то вдаль. Словно кто-то нажал какой-то неведомый переключатель. И тот одновременно серьезный и счастливый взгляд, который он бросил тогда на Норико, теперь казался лишь выдумкой.

А Норико, наоборот, стало очень совестно. Она вдруг поняла, что всегда смотрела на него свысока, решив, что толк от него есть только в играх, и почувствовала ужасный, ужасный стыд.

– Итак, кто же написал больше всего вариантов?

Кэн-сэнсэй принялся считать. Глядя на него, Норико поняла, что не так уж важно будет победить, главное, чтобы все заметили, что именно Нобу записал среди своих «любимых вещей». Ей хотелось, чтобы они ощутили то же самое, что и она.

И в этот миг Норико почувствовала на себе чей-то взгляд. Она посмотрела на дверь и замерла от изумления.

На пороге стояла Сатико-сэнсэй.

Та, похоже, не обратила на Норико никакого внимания и продолжила пристально вглядываться в школьную доску. Она выглядела озадаченной.

Сатико-сэнсэй…

Ей почему-то захотелось позвать учительницу. Но она тут же поняла, что этого делать не стоит. Вот бы Кэн-сэнсэй тоже заметил. Что Сатико-сэнсэй пришла. Но он был слишком занят, подсчитывая итоги вместе с остальными ребятами. «Один, два… А кто это написал “золотая рыбка”? У тебя дома есть, да?» – спрашивал он.

Сатико-сэнсэй прищурилась. Так и не сказав ни слова, она развернулась и вышла из комнаты.

– О, да я гляжу, многие написали «Школа будущего»! – донесся до Норико радостный голос Кэна.

Ужин подошел к концу, а Сатико-сэнсэй так и не появилась.

У Норико болел живот, как будто кто-то сжимал ее внутренности. Эта была та же самая боль, которую она ощутила, когда Кэн-сэнсэй с Сатико-сэнсэй поругались, и ей стало не по себе. Норико решила, что все позади, но боль незаметно вернулась с новой силой.

Она поняла, что здесь что-то не так, когда после ужина пошла в уборную. Между ног было влажно. Сначала она думала, что просто вспотела, но ощущалось это совсем по-другому. Стянув трусы, она испуганно вздрогнула. Белье оказалось грязным. На нем было что-то красное, похожее на кровь.

Месячные.

Мысли метались.

Кажется, первые месячные по-научному называются «менархе». Она читала об этом в одном комиксе из библиотеки. Там говорилось, что у высоких и «физически развитых» девочек менструация может начаться примерно с четвертого класса начальной школы. Норико среднего роста по сравнению со своими одноклассницами. Мама как-то сказала ей, что телосложение у нее тоже среднее. Так что она решила, что с ней такого точно не произойдет.

Потом она вспомнила о косметичке.

В школьном туалете она видела шестиклассницу с косметичкой. На ней был нарисован персонаж, который нравился Норико, так что косметичка показалась ей симпатичной, и она захотела рассмотреть ее поближе, но девочка, поймав ее взгляд, тут же подхватила косметичку, будто пытаясь спрятать, и вышла.

Пока Норико недоумевала, что же произошло, другие девчонки, которые, по-видимому, учились вместе с той шестиклассницей, обменялись многозначительными взглядами. «У нее, кажется, месячные», – сказали они.

Вот и в «Школе будущего» у нескольких шестиклассниц были косметички похожих размеров. Никто, конечно, не шептался об этом за их спинами, но когда Норико увидела их, то подумала: «У этих девочек все уже началось».

Но тогда ей казалось, что ее это все не касается.

Норико отмотала длинный кусок туалетной бумаги, свернула и положила на белье сверху. Может, она просто ошиблась? Но бумага сразу же окрасилась красным. А вдруг это не месячные, а какая-то болезнь? Тогда еще страшнее. Она пришла в ужас, когда увидела красные пятна. Это и в самом деле был цвет крови, и он казался ей даже еще более ярким, чем она себе представляла. Красные нити плавали в унитазе. Норико нажала на смыв, и потоки воды начали уходить – они чем-то напомнили ей извивающееся тело карпа, покрытое красными пятнышками, а затем все исчезло.

Она снова вспомнила про тот комикс.

Там было множество разных историй. Но сюжет всегда один и тот же. Главная героиня понимает, что у нее начались месячные, и говорит об этом маме. Мама дает ей заранее приготовленную косметичку с прокладками и менструальные трусы. Стесняться тут нечего, все нормально – очередной шаг на пути к взрослению. А потом мама говорит ей: «Поздравляю!»

Но что делать, если мамы рядом нет?

К кому обратиться?

В некоторых главах комикса месячные у девочки неожиданно начинались во время школьного похода или экскурсии. И что же в таком случае делала героиня? Сообщала подружкам? Нет, точно, она ходила к школьной медсестре или учительнице…

Учительница.

Норико чуть не заплакала. Сатико-сэнсэй сейчас нет. Может, она вообще сегодня не придет. Кто ее знает. Но в комиксах и книжках героиня всегда обращалась к маме или к учительнице. Значит, к учителю-мужчине с таким подходить точно не стоит. Норико нравился Кэн-сэнсэй. Очень нравился, но ей казалось, что, если она расскажет ему, у того будут из-за нее проблемы.

«Мама Юи-тян!» – вдруг пришло ей в голову.

Других вариантов просто не было.

Но если она расскажет ей, то и Юи тоже быстро обо всем узнает. Может, не во время лагеря, но потом – точно. А если узнает Юи, то слухи, скорее всего, поползут по всему классу. Норико даже думать об этом было невыносимо. Это даже не настолько стыдно, скорее мучительно. У них в классе были и другие девочки, выше нее и с большой грудью, и она боялась, что над ней будут смеяться, мол, а у Норико-то откуда месячные взялись. Ей даже представлять это было тошно.

Ей так хотелось стать выше. И чтобы у нее были длинные руки и ноги, как у актрис и балерин, которых она видела по телевизору. Но она где-то читала, что, когда у девочки начинается менструация, она перестает расти. Выходит, и Норико навеки останется такой же, как сейчас?

В столовой Норико обычно сидела довольно далеко от «Желто-зеленых», которыми руководила мама Юи. Что подумают остальные, если она вдруг появится рядом с ними?

Но ей больше ничего не оставалось.

Посреди всего этого многообразия переживаний самым сильным было чувство несправедливости.

Да, конечно, однажды это должно было случиться и с ней. Держа эту мысль в голове, она внутренне постепенно готовилась к этому событию, и даже начинала ждать его с нетерпением. Но почему все должно было произойти именно сейчас? Когда рядом нет ни мамы, ни учительницы. Если бы только все началось несколькими днями ранее, она тоже могла бы приехать в лагерь с косметичкой, которую собрала для нее мать.

Трусы теперь и не постирать.

После мытья принесут корзину для грязного. Дежурные соберут у всех белье, но она не сможет положить туда свое. Никто не должен это заметить.

Она была готова разрыдаться, когда услышала голоса снаружи. Пришли другие девочки. Норико поспешила выскочить из кабинки.

Вернувшись в столовую, она присмотрелась к «Желто-зеленым». Они уже закончили есть и убирали за собой тарелки. Мамы Юи нигде не видно. Ну и куда же она подевалась?

Сегодня «Зеленые» должны были отправиться в купальню после ужина.

А как быть с мытьем во время месячных? В книге вроде бы писали, что в этом случае залезать в ванну не стоит.

В глазах Норико уже стояли слезы, когда вдруг она услышала голос.

– Норико-тян, что с тобой?

Обернувшись, она увидела Мику. Та обеспокоенно смотрела на Норико.

– Тебя дежурные на раздаче спрашивали. Пора убирать со стола, а ты ушла куда-то после ужина и надолго пропала. Так что я тоже отправилась тебя искать. Хорошо, что ты нашлась!

– Мика-тян…

Ни Сатико-сэнсэй, ни мама Юи так и не показались в столовой. Норико вдруг живо представила себе, как красная кровь просачивается наружу сквозь набухшую, грязную туалетную бумагу. Она всхлипнула.

– У меня месячные начались, – наконец выдавила Норико.

Услышав это, Мика лишь моргнула.

Мика среагировала так быстро и спокойно – сложно было поверить, что они с Норико одного возраста.

– Да? Понятно.

Велев Норико немного подождать, она скрылась из виду, но вскоре вернулась и позвала ее за собой.

Мика отвела Норико в отдельное здание поблизости от Училища. Это было длинное строение, составленное из нескольких объединенных вместе блочных помещений.

Внутри никого не оказалось. Но вдоль стены в большой комнате, куда ее привели, Норико увидела множество выстроенных в ряд коробок с одеждой и другими вещами. «Хисано», «Юдзуко», «Риэ», «Микико»… На каждой был наклеен вырезанный из цветного картона ярлычок с именем.

Норико догадалась, что Мика и остальные живут здесь. Они переехали сюда на то время, пока в Училище устроили летний лагерь для Норико и других детей.

Сейчас внутри были только они двое.

– Так.

Мика принесла белый пластиковый пакет, похожий на тот, в котором обычно носят покупки.

Заглянув в него, Норико обнаружила прокладки. И новую пару трусов. А еще пластиковую косметичку в красную клетку.

– Можно?..

– Ага. У нас такие штуки дают тем, «чье время пришло», и учителя разрешают брать их просто так.

«У нас» – это она, наверное, про девочек из Училища.

– Спасибо, – поблагодарила Норико, взяв у нее пакет.

Потом снова огляделась в полутемной комнате. Неужели девочки, которые жили здесь, тоже обращались к учителям, когда «наступало время», чтобы получить такой же пакет? То есть его им давала не мама, а учительница?

– А где все?

– Помогают ребятам в лагере, готовят еду на завтра, да мало ли еще что, – ответила Мика и взглянула на Норико. – Я предупредила Кэна-сэнсэя. Сегодня помоешься в душе, которым пользуются взрослые. А с завтрашнего дня можешь ходить вместе со всеми. Только в купальню не залезай, просто обмойся в душе, ладно? У нас тут так принято во время месячных.

– Хорошо.

Они ведь с Норико одногодки – и все-таки на Мику можно было положиться.

Мика отвечала так деловито, что Норико до конца не поняла, начались ли уже месячные у нее самой. Впрочем, это неважно, она все равно была уверена, что Мика ее не подведет.

Успокоившись, Норико осознала, что ей снова удалось проникнуть в такое место, куда обычно детям из лагеря путь был заказан.

Пройдя по темному коридору, они оказались у комнаты, из-под двери которой пробивался свет.

Девочки заглянули внутрь. Там оказалось несколько взрослых, одни что-то писали, другие штопали одежду. Комната была большой и чем-то напоминала учительскую в школе. Люди тут собрались разные, включая и довольно пожилых мужчин, и еще совсем молоденьких женщин.

– Мика, что случилось? – спросил один из взрослых.

– Это Норико-тян, она из лагеря. Ей нужно воспользоваться душем.

Она произнесла это так просто, без всяких вежливых формальностей. Взрослые посмотрели на Норико. Похоже, они все поняли даже из этого краткого объяснения.

– О, хорошо, – ответили они и улыбнулись ей.

Она несколько стушевалась перед этими незнакомыми людьми – ни с одним из них она не сталкивалась за время, проведенное в лагере. Наверное, они не из тех учителей, что приезжают с Подножия, скорее живут здесь все время, как Мика и остальные.

– Ой, а эта девочка, часом, не из группы Ямаситы? – поинтересовалась другая женщина.

Норико замялась. Эту фамилию она слышала впервые. Но тут Мика пришла ей на помощь:

– Да, все верно.

– Я так и думала. Поэтому ты, Мика, и привела ее, да?

– Ага.

– Спасибо тебе!

– Не за что! – радостно ответила Мика. – Норико-тян, идем! – добавила она и взяла ее за руку.

Когда они вернулись в темный коридор, пятно света, тянувшееся из учительской, показалось нестерпимо ярким. До девочек донеслись приглушенные голоса.

«Что в итоге с Ямаситой?» «Опять в Учебной комнате. Наверное, до утра там просидит». «Кто-нибудь к ней заходил?» «Ученики с Подножия – такие молодцы!»

Они миновали учительскую и наконец оказались у комнаты с табличкой «Душевые». Стоило шагнуть внутрь, и Норико почувствовала едва уловимый запах сырости.

Это напомнило раздевалку в городском бассейне. Здесь было место, чтобы оставить одежду, а дальше располагались четыре душевые, разделенные стенками.

– Я подожду снаружи, – сказала Мика и вышла.

Норико показалось, что внутри как-то темновато, хотя свет и был включен – наверное, это из-за того, что она осталась в одиночестве. Она осторожно разделась и открыла кран. В тот момент, как потекла вода, что-то вдруг выпрыгнуло у нее из-под ног.

Норико невольно взвизгнула. Это оказался коричневый кузнечик с длинными лапками. Она испуганно подскочила. Сердце бешено колотилось.

Купальня за холмом, куда они ходили все вместе, была гораздо чище и новее, по сравнению с этим местом. Возле смесителя лежал одинокий четырехугольный брусок белого мыла – ни тебе шампуня, ни кондиционера. Делать нечего – пришлось намылить им и тело, и волосы.

Почти автоматически она намочила в воде испачканные трусы и принялась тереть их мылом. Только потом она задумалась о том, где будет их сушить. Но было уже поздно. Останавливаться на полпути бессмысленно.

Она терла и терла, пока все пятна не исчезли. Ей стало жарко, даже пот выступил. Закончив с бельем, она решила, что пора и ей облиться горячей водой из душа. Она еще раз промыла волосы с мылом.

Выключив воду, Норико заметила в раздевалке несколько сложенных стопкой синих полотенец. Сначала она засомневалась, можно ли их брать, но затем все-таки вытащила одно. Тонкое полотенце оказалось жестким, как будто пережило уже множество стирок. Когда она поднесла его к лицу, то ощутила тот же сильный запах сырости, что и в душевой.

Норико оделась и вышла в коридор. Мика ждала ее.

– Спасибо. А куда девать полотенце?

Норико еще хотела спросить, что делать с выстиранными мокрыми трусами, но не решилась – ей было неудобно, даже перед Микой. Она просто положила их в пакет из-под прокладок.

– Оставь в душевой. Их потом постирает дежурный.

– Ладно, – кивнула она.

Значит, у взрослых здесь тоже есть дежурства. Правда, в этом контексте слово «дежурный» звучало как-то странно.

– Ну что, пойдем обратно? «Зеленые», наверное, скоро придут из купальни… – беззаботно сказала Мика.

– Слушай… – начала Норико. Ей хотелось спросить Мику кое о чем – она думала об этом все то время, пока мылась. – А Ямасита, про которую говорили взрослые, это ведь Сатико-сэнсэй?

Мика на мгновение замолчала.

– Да, – наконец произнесла она, спустя несколько мгновений. – Она.

– Где она сейчас? Они сказали что-то об Учебной комнате – она там занимается?

Они подразумевали ту же самую учебу, что и Норико? Когда кто-то занимается самостоятельно? У Норико в школе тоже периодически бывали такие часы, если учитель по каким-то причинам не мог прийти.

Но ведь Сатико-сэнсэй говорила, что плохо себя чувствует?

– Не совсем. Скорее размышляет.

– Что? – Норико удивленно склонила голову.

– Размышляет в одиночестве, – продолжала Мика. – «Вопросами и ответами» мы занимаемся в компании других людей, но подумать над чем-то в одиночестве бывает не менее важно.

Норико медленно втянула воздух через нос.

Ничего себе. Слова Мики были лишены всяких эмоций, словно она зачитывала их по книжке.

– Сатико-сэнсэй вернется?

– Наверное, – кивнула Мика. – Если встретится лицом к лицу с собой и оглянется на свои поступки.

– Оглянется?

– Ну да, – сказала Мика. – Жить – значит бесконечно обдумывать свое поведение. Только так можно заметно вырасти над собой.

Норико одновременно и понимала, и не понимала, что та имела в виду. Все это прозвучало, точно цитата, полностью взятая откуда-то.

Она не знала, что и ответить, и тут Мика вдруг заулыбалась.

– Норико-тян, а тебе нравится в «Школе будущего»?

Вопрос был неожиданным, и Норико сначала растерялась.

– Я видела, ты написала это сегодня во время игры в «любимые вещи». Так тебе нравится? – повторила Мика.

– …Да.

– А что именно?

– То, как все внимательно относятся к самым разным вещам, а еще, наверное, родник, – выпалила она, легко и без всяких сомнений.

– Сходим к роднику? – предложила Мика.

– Что?

Мика смотрела прямо на Норико.

– Ночью там тоже очень красиво. Темно, но по звукам понятно, что родник совсем рядом.

Было в этом что-то поэтичное. Норико почувствовала, как ее сердце сладостно дрогнуло.

Детям из лагеря сказали, что родник им позволено будет посетить лишь однажды. Но если Мика отведет ее туда ночью, ей удастся увидеть нечто особенное, о чем другие ребята не могли и мечтать.

– Давай, – ответила Норико.

– Ты ведь скоро уедешь обратно к Подножию.

Взявшись за руки, девочки шагали вперед по дорожке, освещенной лишь огоньками фонариков.

– А я когда-то давным-давно умудрилась здесь заблудиться, – продолжила Мика с озорной улыбкой, еще крепче стискивая руку Норико.

– Я буду по тебе скучать.

Мика обернулась. Лунный свет струился позади нее, и ее лица почти не было видно. Вокруг стрекотали насекомые.

Помыв волосы, Норико наконец-то ощутила внутри легкость и безмятежность. Теперь от нее пахло мылом.

– А ты будешь?

В лагере куча детей. Каждый год Мика встречается со множеством таких же, как Норико. И все же ей было бы приятно, если бы та хоть иногда вспоминала о ней.

Мика кивнула.

– Я бы хотела, чтобы ты осталась здесь навсегда.

– Не выйдет, – она почувствовала, что, стоило ей произнести это, как ее лицо тут же расслабилось. – Никак не получится, – с улыбкой добавила Норико.

– Никак? – вдруг переспросила Мика.

Норико поразилась серьезности ее тона. Она посмотрела на Мику.

Впереди показался родник.

Слышно было, как журчит и клокочет поток. Негромко, но в воздухе явственно чувствовалась близость воды. Просачивавшееся сквозь деревья сияние луны слегка освещало ее поверхность.

Лицо Мики было едва видно в отблесках фонариков и лунном свете.

Почему она так сказала? Да, Мика нравилась Норико, и они подружились. Но ведь в Норико, по сути, не было ничего такого, из-за чего Мика захотела бы, чтобы та «осталась навсегда». Так к чему же тогда эти слова?

Ответа Норико не знала. Но мысль о том, что Мика и правда могла настолько к ней привязаться, делала Норико счастливой.

– Никак. Придется ехать обратно, – ответила Норико.

Она вдруг задумалась – а отчего ей вообще хочется вернуться домой? В школе у нее сейчас нет близких друзей. Норико прекрасно понимала, что она – одна из самых неинтересных девчонок в классе. А здесь у нее есть Мика, да и популярные в школе у Подножия дети, например, Юи и Ами, с ней тоже в хороших отношениях. Ей было приятно общаться с ними здесь – складывалось впечатление, что и она тоже стала частью этой компании с Подножия.

Но она не смогла бы жить здесь постоянно. Это не ее дом, и точка.

Как бы ей ни было здесь весело, как бы она ни полюбила «Школу будущего», тоска по дому, которую она ощутила еще в самый первый день, так никуда и не делась.

И именно благодаря этому прекрасному времени, которое она здесь провела, Норико наконец-то начала понимать. Понимать Юи, которая в первую же ночь сказала: «Наконец-то этот день закончился», понимать Эри, предупреждавшую Норико, что той не стоит ехать в Школу.

Неважно, насколько здесь хорошо. Это не дом, а ей нужно домой – только и всего.

– Понятно, – сказала Мика. – Я буду скучать, – повторила она.

Услышав этот ответ, Норико вдруг кое о чем вспомнила.

Это касалось Юи. В школе у Подножия они с Норико учатся в одном классе, но все время до этого Юи находилась здесь, в «Школе будущего». А раз и Мика одного с ними возраста, могли они с Юи жить вместе в Училище?

– Мы приехали сюда с девочкой по имени Юи-тян. Вы ведь с ней вместе были в детском саду, да?

Юи, которая каждый год приезжала в лагерь с матерью, хорошо была знакома и с местным распорядком, и с расположением зданий и комнат.

– А-а… – неопределенно протянула Мика и отвела взгляд в сторону, словно вглядываясь куда-то в даль. – Да. Раньше она жила с нами. Но это было так давно. В Училище достаточно детей, которые, как Юи, в какой-то момент уезжают, а потом появляются только летом.

– Вот как?

– А некоторые и вовсе после подготовительного отделения исчезают навсегда. Они все словно какие-то наши очень дальние родственники.

– Ого…

У Норико тоже была жившая далеко двоюродная сестра, с которой они виделись один-два раза в год. Наверное, подобные чувства испытывают и те, кто провели детство вместе, а потом вынужденно расстались.

Даже дойдя до родника, они продолжали крепко держаться за руки. Поток все продолжал бурлить, под лунным светом поверхность покрывалась рябью, и вода журчала все громче.

– В школе у Подножия настолько весело? – вдруг спросила Мика.

Норико покачала головой:

– Не-а. У меня и друзей-то там нет.

Здесь она не боялась ответить начистоту. Пусть Мика знает.

Девочка хихикнула.

– Прямо как у меня.

– Да ладно? – улыбнулась Норико. – У тебя-то, наверное, полно друзей!

– Нет, – снова хохотнула Мика.

Смеется, но лица не видно. Луна светила прямо позади, и Норико понятия не имела, как в тот момент выглядела Мика. Она запомнила лишь ее растянутые в улыбке губы.

– Ну а дома-то у тебя весело? Не в школе.

– Дома?

– Ага.

Это слово – «дом» – показалось Норико таким мягким и добрым. Услышав его, она еще больше захотела отсюда уехать. Радость от того, что это случится всего через три дня, усилилась.

– Да, дома хорошо, – кивнула Норико.

Пусть ее мама не такая классная, как у Юи или Ами, но она живет там, и именно это делает дом домом. Еще она, конечно, скучала по папе и по дедушке с бабушкой.

– Здорово! – сказала Мика.

Не может быть!

На мгновение Норико показалось, что она произнесла нечто ужасно бесцеремонное, но тут же поняла, что это не так.

Потому что для Мики и остальных жить вот так, без родителей, – нечто естественное, и было бы эгоистично из-за этого их жалеть. Она вот привыкла находиться со своей семьей – ну и что с того, нельзя же судить окружающих только с высоты собственных представлений, это просто бестактно по отношению к этим детям.

– Хочешь, расскажу секрет? – вдруг предложила Мика. – На самом деле я хочу жить с мамой. Как дети с Подножия.

Голос у нее при этом был такой, словно она делится самой сокровенной своей тайной. Норико застыла, не в силах выдавить ни слова.

Лицо Мики, окутанное ночной тьмой, повернулось к ней.

– Прости, – вырвалось у Норико.

– Что? – переспросила Мика. – Зачем ты извиняешься?

– Я решила, что вы о таком даже не думаете. Ты и другие ребята. Вы ведь все это время прожили здесь одни.

– Не одни. У нас ведь есть учителя.

– Но…

– Но ты права, – медленно, тихо произнесла Мика. – Знаешь, когда одиноко – то и нам одиноко, а когда грустно – то и мы грустим.

– …А когда ты была маленькой, вы жили с семьей? – собравшись с силами, Норико все-таки задала этот вопрос.

Мика как будто даже немного удивилась. Она некоторое время молчала, а потом едва заметно кивнула:

– Я – да. Мне было тогда совсем мало лет. Иногда я думаю, что именно из-за этого мне порой становится так одиноко, но среди нас есть и другие дети, которые плачут и говорят, что хотят увидеться с мамой. И я понятия не имею, почему им грустно, зачем они этого хотят и откуда вообще в них берется это чувство.

«Э-э-эй!» – вдруг раздался где-то недалеко чей-то голос.

Приглядевшись, Норико заметила, как к ним приближается свет фонаря. Голос постепенно становился все громче.

«Э-эй! Мика! Норико-тян!»

Кажется, это был Сигэру-кун, мальчик постарше, который вместе с Микой помогал «Зеленым».

Огонек блеснул совсем рядом. Сигэру с фонарем появился из темноты. Он часто дышал – похоже, добирался сюда бегом.

– Вы все-таки здесь. Все так волновались, что Норико долго нет.

– Да? Неужели такой шум подняли?

– Нам еще повезло, что сегодня Кэн-сэнсэй на дежурстве, – ответил Сигэру Мике, а затем посветил фонарем в сторону Норико. – Но все равно пора возвращаться.

– Я еще немного побуду здесь, – сказала Мика.

Норико удивленно взглянула на нее. Лучи от фонарей Мики и Сигэру схлестнулись, и вокруг родника стало гораздо светлее, чем до этого. На раскинувшихся над водой ветвях деревьев распустились мелкие белые цветочки. Они были такими красивыми, что Норико не могла отвести глаз.

– Мика.

– Вы с Норико-тян идите, Сигэру.

– Но…

– Все в порядке, – заверила Мика, отпуская ладонь Норико.

Она склонилась над родником. Отбросив фонарик на землю, Мика положила руки на колени и вгляделась в поверхность воды. Норико показалось, что по спокойной водной глади пробежала легкая рябь. Мелкие насекомые носились в желтом свете. Листья деревьев отбрасывали резкие тени на родник.

– Норико-тян, – сказала Мика с грустной улыбкой на лице. – Спасибо, что составила компанию. Но теперь вам с Сигэ пора уходить.

– …Хорошо.

На самом деле Норико не настолько близко общалась с Сигэру, поэтому ей хотелось, чтобы Мика была с ними. Но, взглянув ей в глаза, она не смогла вымолвить больше ни слова.

Сигэру тяжело вздохнул, словно сдавшись окончательно.

– Идем, – сказал он Норико.

После чего протянул ей ладонь. Она вздрогнула и посмотрела на него.

– Опасно, потеряться можем. У нас так принято – по ночам ходим к роднику, только взявшись за руки.

– …Ладно.

Интересно, а Мика и правда когда-то давно здесь заблудилась? Занервничав, Норико взяла Сигэру за руку. Ладошка Мики была теплой с того самого момента, как она впервые коснулась ее, но рука Сигэру оказалась холодной.

Сердце забилось чаще. Она едва ощущала собственные ноги.

Она впервые держалась за руки с мальчиком, да еще и старше себя. Норико старалась особо за него не цепляться, чтобы он не понял, насколько она волнуется, но, стоило им только шагнуть в сторону леса, как Сигэру крепко сжал ее ладонь.

Она дернулась.

– Держись как следует. Не то потеряешься, – резко сказал он.

Когда они отошли на приличное расстояние от родника, Сигэру обернулся. Свет фонарика, который Мика отбросила на землю, все так же оставался неподвижным.

Пока они шагали вдвоем с Сигэру, Норико снова почувствовала сильный запах мыла от своих волос.

– Мика – она всегда такая.

– Ты о чем?

– Часто приходит к роднику по ночам и вот так садится подле него, не шевелясь. Вообще-то нам не разрешают находиться тут в одиночку, но…

Норико ощутила укол боли внутри. И как долго Мика собирается вглядываться в темные воды родника, не двигаясь с места?

На ладони Сигэру выступило немного пота. Мальчишеского пота. Но, как бы это лучше сказать, он был совсем не таким, как у мальчиков в ее классе.

– В прошлом году это закончилось для нее Учебой, но она все равно не перестала. А если узнают, что Мика еще и тебя с собой притащила, будут большие неприятности.

– Учебой… – повторила Норико. Сначала ей показалось, что она не расслышала, но нет, он сказал именно это.

В ответ Сигэру лишь вздохнул.

– Это когда в одиночестве размышляешь над своими поступками.

В памяти всплыло лицо Сатико-сэнсэй.

То самое ее выражение, с которым она, будто громом пораженная, стоя на пороге, наблюдала, как Нобу и остальные наслаждаются игрой с Кэном-сэнсэем.

Учеба – это время, чтобы подумать о себе. Но из уст Сигэру сейчас это прозвучало как что-то вроде наказания. Почему же тогда Сатико-сэнсэй оказалась в Учебной комнате?

– Эй, Сигэру.

– Что?

– Идем, – сказала Норико, и Сигэру изумленно уставился на нее.

Ему, наверное, нравится Мика.

Даже оставшись наедине с Норико, он только о ней и говорит. Видимо, волнуется за нее. Стоило Норико задуматься обо всем этом, как она снова почувствовала тупую боль в животе. И уже не была так уверена, что причиной стали лишь месячные.

В лагере среди мальчишек из «Школы будущего» особой популярностью пользовались активные юноши с короткими стрижками, вроде Такаси – его еще обсуждали тогда Юи с Ами, или того парня по прозвищу братец Ю, который помогал «Фиолетовым».

Однако Норико с первого взгляда решила, что Сигэру, с его очками и расслабленным настроем, из них самый классный. За время смены она не раз ловила себя на том, что, хоть и бессознательно, а все-таки на него поглядывает – примерно так же она искала глазами и Мику.

И вот теперь они с ним вдвоем, и сердце ее готово выпрыгнуть из груди, но…

– Ты ведь волнуешься, что Мика осталась там одна, да?

Мика все так же сгорбившись сидела у родника. Она сказала, что ей одиноко, но она не знает, откуда в ней берется это ощущение. А еще она не хочет, чтобы Норико возвращалась к Подножию.

Может, Норико лучше было бы и вовсе здесь не появляться.

Ведь Юи как будто могла пригласить в лагерь хоть Норико, хоть Эри – да кого угодно. Мика казалась такой взрослой, но это ее выражение лица и слова, что она произнесла, просто не выходили у Норико из головы.

– Да, но…

– Вернемся обратно все вместе.

Норико понятия не имела, как смогла в тот момент на это решиться, но она высвободила свою ладонь из руки Сигэру и бросилась обратно по темной тропинке.

Тусклый свет фонарика все еще разливался по земле у родника.

– Мика-тян! – позвала Норико.

Та все еще была в той же позе и на том же месте, где они с Сигэру ее оставили. Только голова повернута в сторону – она высматривала Норико в темноте.

– Мика-тян!

– Норико-тян…

Глядя на нее, Мика удивленно моргнула.

– Что случилось? – спросила она.

– Пойдем с нами, – сказала Норико.

Она, конечно, волновалась за Мику, но еще больше ей просто хотелось побыть рядом с ней.

– …А как же вы?

По поверхности воды пробежала легкая рябь – едва заметное движение, словно от упавшего с дерева листка. Мика, не моргая, уставилась на Норико.

А та вдруг протянула ей руку.

– Идем.

– Норико-тян, послушай. Я… – начала Мика.

Взгляд у нее был серьезный, так что и Норико не стала отводить глаза.

– Ага, – кивнула она.

– Можно я буду считать тебя своей подругой? Подругой с Подножия? – спросила Мика.

И с чего это вдруг ей пришло в голову просить о таком? С другой стороны, Норико понимала, что Мика говорит искренне. Это как тогда, когда она рассказывала о своем одиночестве. Сейчас она словно сняла свою маску взрослой, которую надевала перед остальными – так делали все из Училища, и общалась с Норико по-простому, как ее ровесница.

Поэтому Норико закивала. Что было силы.

– Конечно, – без всяких сомнений ответила она. – Я – твоя подруга.

Мика медленно протянула руку Норико. Выражение ее лица, до этого казавшееся напряженным, теперь смягчилось.

– Хорошо, – тихо пробормотала она. – Спасибо.

И Мика наконец улыбнулась.

– Эй! – позади снова показался Сигэру.

Они втроем взялись за руки – Норико была посередине – и принялись спускаться по горной тропинке. Единственными звуками, которые доносились до них на пути обратно, были их шаги да стрекотание насекомых. Все молчали, и Норико, почувствовав себя неловко в этой тишине, наконец заговорила первой:

– Сигэру-кун.

– Что?

– А ты ведь снимался в том видео про лагерь от «Школы будущего»? – спросила Норико.

Сигэру повернулся к ней. Видно было, что за стеклами очков его взгляд стал одновременно испуганным и смущенным. Всматриваясь в его лицо, она кое-что поняла.

Вероятно, он заинтересовал ее еще с тех самых пор, как она увидела ту запись.

– Мама подружки, которая пригласила меня в лагерь, принесла его нам домой и показала. Да, это, кстати, Тихару-сэнсэй из «Желто-зеленой».

Когда Норико не хотела, чтобы остальные заметили, что она волнуется или напряжена, то всегда начинала очень быстро тараторить.

– И там как раз было про «Вопросы и ответы». Один мальчик заплакал прямо во время занятия, и мне показалось, он выглядел точь-в-точь как Сигэру…

Мика не выдержала и захохотала. Норико впервые видела ее такой. Смеялась она громко, раскатисто.

– Выходит, они это засняли, Сигэ-кун! Так это, оказывается, было для детей из лагеря.

Норико наконец расслабилась. Похоже, к Мике все-таки вернулось ее обычное приподнятое настроение. Сигэру озадаченно почесал затылок.

– И почему только меня выбрали? Вот бы и снимали ребят из лагеря. А теперь меня время от времени узнают те, кто сюда приезжают. Так неловко.

– Вовсе нет. Я была просто в восторге. Ты настолько серьезно рассуждал о войне, а потом еще и заплакал, переживая о других. Меня это восхитило – чтобы мальчик, и вот так себя вел!

– Так себе получилось, на самом деле.

– Да нет же! – перебила его, обернувшись, Мика. – Правда? – переспросила она, на этот раз переведя взгляд на Норико.

Только благодаря этому она смогла внятно ответить:

– Да. Это было здорово!

Произнеся это, она почувствовала, что у нее горят щеки.

Насекомые снова завели свою заунывную песню. Сигэру взглянул на Норико. Ей стало не по себе от того, что она сказала, и она попыталась отвернуться.

– Спасибо, – вдруг выпалил Сигэру.

Правой рукой Норико сжимала ладонь Сигэру, левой – Микину.

– Спасибо, – повторил он. – Круто, что тебе понравилось.

«Круто» – так мог бы выразиться обычный мальчишка, но никак не старшеклассник из «Школы будущего».

Впереди в лесу показался широкий просвет.

«Ох, – подумала Норико. – Как же я вас обожаю, Мика-тян и Сигэру-кун!»

Когда они вернулись в Училище, все уже готовились ко сну.

Дети успели помыться и заполнить свои дневники. Они как раз начали переодеваться в пижамы.

– Норико-тян! – окликнули ее Ами с Саей. Они обе обеспокоенно уставились на Норико. – Мы так испугались! Говорят, тебе стало плохо?

– Да, но сейчас уже все в порядке.

– Правда? Ну что, где ляжем сегодня?

– Норико-тян, можно тебя на минутку? – Она вдруг услышала голос кого-то из взрослых и удивленно обернулась.

Это оказалась мама Юи, Тихару-сэнсэй. Она помахала ей рукой, подзывая к себе. Когда Норико подошла поближе, та приобняла ее и вывела в коридор.

– Мне сказали, у тебя началась менструация. Поздравляю! – прошептала она.

Норико молчала, широко раскрытыми глазами глядя на Тихару-сэнсэй. Та отодвинулась и с улыбкой посмотрела на нее.

– Когда вернемся домой, я обо всем расскажу твоей маме. Поздравляю!

– …Спасибо, – еле слышно ответила Норико.

Мама Юи закивала и легонько погладила Норико по спине. А потом ушла, все еще продолжая улыбаться.

Норико не знала, как на это реагировать.

И тут она почувствовала, что кто-то на нее смотрит. Норико как ни в чем не бывало подняла глаза и неожиданно встретилась взглядом с Юи.

Она вздрогнула.

Норико готова была поклясться, что в тот миг они обе подумали об одном и том же. Юи, уже надевшая пижаму, мгновенно натянула фальшивую улыбку и радостно помахала ей. Затем развернулась и зашагала к тем детям, с которыми спала.

Это длилось всего мгновение, однако Норико успела заметить.

Глаза у Юи, когда она смотрела на Норико, были пустые. Она просто уставилась на нее – ни тебе привычной дружелюбности, ни хоть какой-то эмоции. А в довершение еще и мама Юи незаметно куда-то ускользнула.

Норико стало как-то не по себе.

Ведь глядела Юи вовсе не на нее…

– Сатико-сэнсэй и на вечернем Совете не было, – поспешила доложить Сая, не успели они приготовиться ко сну и улечься на футоны.

– Серьезно?

Совет состоялся поздно вечером, но она так и не пришла – из учителей от них присутствовал лишь Кэн-сэнсэй.

Норико вспомнила об Учебной комнате в здании с душевой, куда ей одной довелось попасть. Может, Сатико-сэнсэй все еще там?

– Выключаю свет! – объявил кто-то из учителей, когда все дети устроились на футонах.

Огни погасли.

Норико закрыла глаза. Она лежала посередине, между Ами и Саей.

В ту ночь ей приснилась девочка, в одиночестве сидевшая в Учебной комнате, в которой Норико ни разу в жизни не бывала. Проснувшись, она все никак не могла вспомнить, кто же эта девочка – Мика, Юи или она сама?

Наступил шестой день смены. Сегодня должен был пройти прощальный Совет.

Каждая группа готовила к этому вечеру нечто особенное. «Зеленые» решили нарисовать стенгазету с впечатлениями от лагеря – что показалось им самым веселым, какие разговоры они вели на «Вопросах и ответах» и так далее.

Они как раз обсуждали разные идеи, записывая их на больших листах бумаги, приготовленных Кэном-сэнсэем, когда к ним заглянула мать Ами – Мами-сэнсэй из «Оранжевой» группы. Похоже, ее прислали на замену Сатико-сэнсэй, чтобы она помогла им. «Стенгазету делаете? Как здорово!» – сказала она, глядя на Норико и остальных.

Пульс у Норико учащался всякий раз, как Мами-сэнсэй подходила ближе. Каждую ночь она спала рядом с ее дочерью, Ами. А еще из головы не выходил тот разговор с мамой Юи. «Поздравляю». Вероятно, Мами-сэнсэй в курсе про Норико и может сказать ей нечто в том же духе. От одной мысли об этом ее охватывало странное волнение – было одновременно и неловко, и радостно.

Однако, поравнявшись с Норико, учительница не только не заговорила, но даже и не посмотрела в ее сторону. Здесь, в классе, она была просто «Мами-сэнсэй», а не мамой Ами.

– А кто это написал тут про «женские обязанности»? – вдруг спросила Мами-сэнсэй, уставившись на макет газеты. Это был раздел, посвященный еде.

– Я, – тут же подняла руку и ответила шестиклассница по имени Саюри.

Она не занималась дежурством в столовой, зато чистила персики и накладывала малышам добавку фруктового льда.

Картинка в стиле комиксов изображала учительницу, которая стояла рядом с ученицей на раздаче и говорила ей: «Девочки должны уметь исполнять женские обязанности. Чтобы потом, когда вы вырастете и станете матерями, у вас не было проблем».

Мами-сэнсэй нахмурилась и с сомнением покачала головой.

– Вам что… и правда так сказали? – спросила она.

Саюри кивнула.

– Во время еды девочкам не следует садиться. Они должны помогать во всем – им ведь в будущем быть матерями…

– Сатико-сэнсэй так и сказала? Про «женские обязанности»? – настойчиво уточнила Мами-сэнсэй, и Саюри снова закивала, но уже не так уверенно.

Возможно, она не вполне хорошо запомнила тот момент.

Мами-сэнсэй тяжело вздохнула.

– Это ведь не совсем одно и то же, согласна? Стать матерью и исполнять женские обязанности – все же разные вещи. – Учительница говорила быстро и раздраженно.

Саюри испуганно покачала головой.

– Наверное, Сатико-сэнсэй такого не говорила. Я просто перепутала.

– Даже если и не говорила, то вы все поняли это именно так. Большой разницы тут нет. Мне вообще не нравится эта формулировка – «стать матерью». Это предписывает женщине единственно возможную роль в нашем обществе.

Мами-сэнсэй будто бы рассуждала сама с собой. Саюри окончательно стушевалась и запуталась, что делать.

Норико и сама замерла в изумлении.

– Что-то случилось? – спросил Кэн-сэнсэй. Он только что подошел – до этого помогал другим детям с их работой.

– Кэн-сэнсэй, на минутку. – Мами-сэнсэй отвела его в угол, и они принялись шептаться. – Ямасита-сан… – Услышав, как Мами-сэнсэй произнесла фамилию Сатико-сэнсэй, Норико почувствовала, как ее плечи сжались.

Она только вчера застала в том отдельном здании взрослых за разговором о Ямасите, предположительно находившейся в Учебной комнате.

– А-а… – закивал Кэн-сэнсэй.

Мами-сэнсэй снова что-то сказала. Вид у нее был угрожающий. А ведь она такая хорошенькая и молодая. Преподает английский.

– Тогда в обучении нет смысла, – донеслось до Норико. – Это все просто промывка мозгов.

Норико не поняла, о чем они.

Кэн-сэнсэй ничего на это не ответил. Он молча, с серьезным видом слушал Мами-сэнсэй. Дети словно боялись на них взглянуть, и каждый отводил глаза в сторону. Одна Саюри, нарисовавшая злополучную картинку, старательно стирала ластиком написанные на бумаге слова. Выражение у нее было растерянное. Она не знала, что вставить вместо них, поэтому речевой пузырь возле фигуры учительницы так и остался пустым.

– Послушайте-ка все! Особенно девочки.

Мами-сэнсэй вернулась к детям. Почему-то это напомнило Норико школьный урок по физическому воспитанию, на котором учителя ведут отдельные беседы с мальчиками и с девочками. Ей на мгновение показалось, что Мами-сэнсэй вот-вот заговорит о менструации. Наверное, это из-за того, что Норико сама сейчас через это проходит.

Учительница молча оглядела девочек. Какая же она все-таки красивая! Мами-сэнсэй стояла прямо перед ними. У нее был длинный, прямой нос и большие глаза, излучавшие горделивую уверенность.

– Вы – это будущее, – прозвучал ее голос, отчетливый и певучий. – И как вы, девочки, будете жить дальше, зависит только от вас. Сатико-сэнсэй пыталась объяснить вам, что важно быть женственными и добрыми. А если среди вас есть те, кто решил, что «обязанность женщины» – молчать и не выражать свое мнение, услужливо подчиняться мальчикам и так далее, то вы не правы. Все совсем не так, – сказала Мами-сэнсэй.

Кэна-сэнсэя с ней рядом не было. Он отошел к мальчишкам, чтобы помочь им с газетой.

– Запомните это хорошенько, – продолжала Мами-сэнсэй. – Я не хочу, чтобы вы уехали домой с превратными представлениями.

Норико не до конца уловила, что имела в виду учительница. Но главную мысль в целом уяснила. Остальные, по-видимому, ощущали ровно то же самое, что и она сама. Это все главным образом благодаря тому, что Мами-сэнсэй была предельно серьезна.

Она пыталась как следует все объяснить. Мами-сэнсэй их понимала, поэтому и они воспринимали то, что она говорила. Учительница стремилась донести необыкновенно важную мысль, и, понятное дело, ей было досадно, что она не в состоянии передать все нюансы. Норико, в свою очередь, тоже нервничала из-за того, что не могла до конца ее осознать.

– Ладно, а теперь за дело.

Мами-сэнсэй улыбнулась, и все вернулись к работе над стенгазетой. Учительница подошла к Саюри, которая стерла надпись про «женские обязанности».

– Прости. Я на тебя не сержусь.

В процессе Норико решила сходить и посмотреть, как продвигается раздел про фруктовый лед, который готовили мальчики. Там она внезапно встретила Сигэру. При виде его сердце замерло в груди. В памяти всплыло, как они прошлой ночью держались за руки, и Норико поспешно опустила глаза, но Сигэру ее все равно заметил.

– Норико-тян! – позвал он.

Мики с утра не было видно. Она, наверное, сегодня не присоединится к «Зеленым».

– А где Мика-тян? – спросила Норико.

Сигэру на мгновение замешкался с ответом.

– Сегодня ее не будет, – слабо улыбнувшись, сказал он. – Разве что вечером, наверное, придет. На прощальный Совет – он ведь для всех.

– Она, часом, не в Учебной комнате? – особо не задумываясь, поинтересовалась Норико.

Сигэру удивленно уставился на нее.

– С чего бы это? – пробормотал он.

– Может, кто-то узнал, что она вчера водила меня к роднику, – сказала Норико.

Никого из учителей в этот момент рядом не было. И все равно теперь она заговорила тише. Сигэру вздохнул.

– Нет, – отрезал он, качая головой.

Норико не до конца поверила ему.

– А в эту Учебную комнату идут по собственному желанию? – продолжила расспрашивать она. – Я слышала, туда отправляются, чтобы обдумать свое поведение.

На самом деле ей было не так-то уж интересно, просто хотелось подольше пообщаться с Сигэру. Из всех детей в лагере Норико, похоже, была единственной, кто знал об Учебной комнате. Только ей одной был доступен этот секрет Училища. Она даже слегка возгордилась.

Замявшись, Сигэру умолк. А потом вдруг повернулся к Норико.

– Давай потом, – прошептал он и почти незаметно приложил указательный палец к губам.

Глядя на этот жест, Норико почувствовала, будто бы по телу пробежала какая-то теплая волна. Она впервые видела, чтобы мальчик сделал так в реальной жизни, а не в комиксе или по телевизору.

Сигэру ушел. Ноги у Норико одеревенели, и она не могла сдвинуться с места. Глядя ему вслед, она остановила взгляд на его ладони, за которую держалась буквально вчера. И ей вдруг захотелось снова к нему прикоснуться.

Она вернулась к своему куску стенгазеты. На пустом месте, где раньше значилось «женские обязанности», кто-то написал целую фразу. «Какие вкусные персики!» Картинку тоже перерисовали, и теперь вместо риса в плошке красовались фрукты.

– Норико-тян.

После обеда Норико протирала столы и убирала на раздаче, когда появился Сигэру. Едва завидев его, она невольно дернулась.

– Касательно того нашего разговора.

Сигэру обещал, что потом расскажет, но она и не думала, что он в самом деле об этом вспомнит. Норико молча подняла глаза и взглянула на него. Мальчик подошел ближе и принялся помогать ей вытирать стойку для посуды.

– В Учебную комнату вообще-то ходят по желанию, но иногда бывает, что кто-то настоятельно советует тебе отправиться туда. В таком случае покинуть ее без разрешения нельзя.

– А что происходит внутри? Чем там занимаются – книжки читают, учатся?

– Ничем, – покачал головой Сигэру.

Наверное, все в «Школе будущего» примерно представляли, что подразумевалось под Учебной комнатой. И именно поэтому Сигэру уставился на нее с таким интересом – только кому-то со стороны пришло бы в голову задать подобный вопрос.

– Там ничем не занимаются. Просто размышляют. Книжки или занятия только бы отвлекали от этого. Туда ходят, чтобы подумать.

– А ты бывал в Учебной комнате, Сигэру?

– Нет. Обычно туда ходят только взрослые. Дети – в крайнем случае. Бывают, конечно, и исключения, но тогда они сами должны этого захотеть.

Норико смерила Сигэру взглядом.

– Что?

– Там ведь, наверное, ужасно скучно, – пробормотала она.

Сигэру расхохотался.

– Да, наверное, – все еще хихикая, ответил он. – Вот поэтому я и стараюсь изо всех сил каждый день думать о разных вещах. Чтобы в конце концов не оказаться в Учебной комнате. Лучше уж так – ежедневно, понемножку размышлять и молиться об этом мире. А в Учебной комнате кроме этих размышлений у тебя ничего другого и не будет.

– О мире, – слово это казалось таким весомым, что Норико не удержалась и повторила за Сигэру.

– О мире, – Сигэру же произнес его с невероятной легкостью. – О мире и о будущем.

А затем он опять заулыбался.

– Мика придет вечером, – сказал он. – Она будет скучать по тебе, Норико. Ты уж, пожалуйста, будь к ней добра до самого конца.

С этими словами он забрал у нее тряпку и ушел. Норико снова непонимающе уставилась ему вслед.

И тут вдруг она кое-что заметила боковым зрением. Кое-что, от чего по коже побежали мурашки.

Недалеко она заметила группку девочек, смотревших в ее сторону. Их было трое. Они чем-то напомнили Эри и компанию из школы у Подножия – Норико за это время успела напрочь о них позабыть. И каждая смерила ее недовольным взглядом – сомнений быть не могло. Не то чтобы они пялились. Но глаза их определенно не лучились дружелюбием.

Это были девочки из Училища, и они помогали другой группе. По виду – четвероклассницы, как Норико и Мика.

Норико не знала их имен, но одна девочка точно была ей знакома. Ее звали Хисано. Мика с ней вроде бы неплохо ладила, вот Норико и запомнила.

Она отвела взгляд и попыталась незаметно улизнуть. Это было что-то вроде условного рефлекса, который Норико освоила еще в школе у Подножия. Когда она сталкивалась с такими вот задиристыми девчонками, ей ничего не оставалось, кроме как сделать вид, что ничего не происходит, и тихонько ретироваться.

Но было слишком поздно.

– Вообще-то, Сигэру нравится Мика! – вдруг раздался чей-то громкий голос.

Норико испуганно застыла на месте. Она стояла, потупив взор, изо всех сил стараясь не смотреть им в глаза. Чувствовала, что они приближаются. Но вместо того, чтобы обратиться к ней напрямую, они просто медленно прошли мимо.

– Уже очень давно.

– Да. И это взаимно!

Норико казалось, будто вместо ног у нее две палки. Девочки так и не заговорили с ней, лишь заставили прислушаться к своей беседе. Значит, дело не в ней. Норико все пыталась убедить себя, что они ни в коем случае не пытались ее уколоть. Вот только она знала, что это неправда. Такое частенько случалось и в школе у Подножия.

Норико чувствовала ужасную несправедливость, если в классе Эри и ее подружки начинали открыто ее травить. Но когда ее вот так игнорировали, как бы позволяя ей со стороны послушать их обсуждение, это было еще ужаснее. Они как будто всем своим видом демонстрировали, что между ними есть секреты, которых ей никогда не узнать. Почему-то именно Норико выбрали на эту незавидную роль объекта всеобщих насмешек.

– Замолчите! Разве можно такое вслух говорить – она же все слышит! – захихикала та самая девчонка, Хисано.

Норико по-прежнему молчала, пытаясь внутренне убедить себя, что говорят совсем не про нее. Она не имеет к этому никакого отношения, поэтому не нужно реагировать.

Девочки засмеялись, и, шепчась о чем-то, ушли. Норико прекрасно понимала, что они на нее пялятся, поэтому не поднимала головы. Ей-то уж точно не хотелось их видеть. Было досадно и совестно, и она чувствовала, как шея и лицо становятся горячими.

Норико впала в ступор.

Не потому, что узнала, будто Сигэру и Мика влюблены. Она и так смутно об этом догадывалась. И не из-за того, что те девчонки сказали вслух, мол, ей нравится Сигэру.

Больше всего ее шокировало то, как все это оказалось похоже на школу у Подножия.

Даже несмотря на то, что во время «Вопросов и ответов» Кэн-сэнсэй и остальные так серьезно обсуждали проблему травли, эти дети никогда не задумывались о ней в контексте собственных жизней. А Норико-то решила, что «Школа» – как раз место, где можно не только искренне, без всякого страха подвергнуться насмешкам, говорить о таких вещах, как мир, будущее, война или травля, но и напрямую связывать эти разговоры со своей повседневной реальностью.

Ах да, и еще…

Мика ведь тоже, наверное, так думает? Что Норико нравится Сигэру. Вот она и рассказала Хисано и остальным, а потом попросила их вместо себя… Если это так…

Хисано с девочками исчезли где-то вдалеке.

Но еще некоторое время после этого Норико продолжала стоять на месте, не в силах поднять взгляд.

Мика появилась незадолго до того, как начался прощальный Совет.

Норико переживала – а ну как взрослые узнали, что она водила ее к роднику, но Мика, вернувшись, была необыкновенно спокойна и весела. Она тут же влилась в общую суматоху – будто бы и никуда не пропадала на день.

– Скоро придется прощаться. Я буду по тебе скучать! – сказала она Норико.

Норико сдержалась, чтобы не начать искать взглядом Сигэру. А еще она нервничала, когда они говорили с Микой. Виделась ли Мика с Хисано и другими девочками? Ей стало дурно, когда она представила, как те разбалтывают Мике, что Норико влюбилась в Сигэру. Ей захотелось извиниться перед подругой, объяснить, что она о таком даже и не думала.

Но Мика вела себя как обычно.

Совет начался на закате. В зале царила непринужденная атмосфера – наверное, потому, что скоро все должны были разъехаться по домам.

После речи директора и групповых выступлений каждому раздали по брошюре с именами и адресами всех детей, которые находились в лагере.

Похоже, их разделили не по группам, а по регионам, откуда они приехали. Оказалось, что дети и в самом деле прибыли в «Школу будущего» буквально из всех уголков страны – столько там было названий разных префектур и городов.

В разделе «Кавасаки» Норико обнаружила имя Саи. Сая Мицумото. Она впервые увидела, как это пишется на иероглифах. А ее фамилия точно читается «Мицумото»?

– Я буду тебе писать, – сказала Норико.

– И я тоже, – ответила Сая, точно так же разглядывавшая рядом свой список.

После того как раздали листы, все засуетились. Дети из лагеря бродили кругами, держа в руках списки, и оставляли друг другу послания на свободных страницах на обратной стороне. Эдакая своеобразная автограф-сессия получилась. Естественно, больше всего народу подходило к ребятам из Училища.

– Братец Такаси, прошу, напиши что-нибудь на прощание!

Каждого из них окружила толпа детей из лагеря, а к некоторым даже длинные очереди выстроились, точно к каким-нибудь поп-звездам. А они не то чтобы и сильно протестовали – со стоическими выражениями лиц, мол, что тут уже поделаешь, подписывали листы для каждого желающего.

К руководителю «Зеленых», Кэну-сэнсэю, тоже рвались многие. Шестиклассницы встали к нему в очередь, и каждая получила от него какое-то послание.

Норико хотелось, чтобы Сигэру с Микой тоже что-нибудь для нее написали, но она испугалась, что Хисано с остальными заметят, и не стала просить. Даже сейчас, когда все вокруг так весело галдели, она все не могла перестать думать об этих девчонках.

Сигэру с Микой окружила толпа детей. Норико увидела, что в очереди к Сигэру стоит Юи со своими подружками из «Фиолетовых». Ее вдруг накрыло волной смешанных чувств – казалось, будто кто-то крепко схватил ее чуть пониже горла.

Они ведь все говорили о том, какой Такаси классный, а о Сигэру даже не упоминали. Девочка, стоявшая рядом с Юи, пальцем указала на Сигэру, который в тот момент расписывался на листочке другого ребенка, и, радостно засмеявшись, что-то ей сказала. Норико отвернулась. Но эта мысль все не давала ей покоя. Пусть Мика с Сигэру влюблены друг в друга. Это еще куда ни шло. А вот стоило представить, что с ним общаются Юи и другие девочки, как тут же становилось не по себе. Почему же?

Вместе со списками им еще выдали по пластиковой бутылке с водой в качестве сувенира. Ее разливали на фабрике с синей крышей, мимо которой они проходили по дороге к роднику. На ней была этикетка с надписью «Школа будущего». А еще акварельный рисунок, явно выполненный кем-то из детей.

– Они используют работы лучших из лучших, – сказал один из местных ребят, помогавших другой группе.

На бутылке, кроме того, были надписи «Моя вода» и «Наша вода», тоже сделанные детской рукой.

Поскольку Норико дежурила в столовой, ей пора было уже идти накрывать столы перед ужином. Сжимая брошюру в руке, она тихонько ушла.

В столовой еще почти никого не было. Задумавшись, не сходить ли сначала в туалет, Норико бросила взгляд в сторону уборной в конце коридора – она была ближе всех к столовой – да так и застыла.

Там стояла Сатико-сэнсэй.

Может, она вернулась потому, что сегодня прощальный Совет? Норико подумала об Учебной комнате, вспомнила, какое грустное выражение было на лице учительницы, когда она в тот день вышла из класса, и решила, что нужно ей что-нибудь сказать. Но подойти поближе у нее не получилось. Учительница была не одна.

– Сатико-сан, – послышался чей-то голос.

Кэн-сэнсэй.

– Сатико-сан, послушайте, – сказал Кэн-сэнсэй, протягивая ей ладонь.

В следующий миг она резко оттолкнула его руку в сторону. Прямо как капризный ребенок. Она метнула на него пронзительный взгляд.

Норико растерянно наблюдала за ними.

Кэн-сэнсэй тихонько вздохнул, а потом крепко схватил Сатико за руку и потянул за собой. Он дернул так сильно, что Сатико-сэнсэй слегка даже стукнулась головой о стену в коридоре. Глаза ее округлились. Кэн-сэнсэй потащил ее в ближайшую комнату.

Сердце в груди бешено колотилось. Все это выглядело как сцена из какого-нибудь романтического сериала, и Норико отчаянно пыталась понять, что же она только что увидела.

Кэн-сэнсэй был еще совсем молодой, он больше напоминал старшего брата, чем учителя.

А ведь у Сатико-сэнсэй наверняка есть свои дети. И она гораздо, гораздо старше, чем Кэн-сэнсэй. Вот поэтому-то ей и показалось все это нереальным, как с экрана телевизора. Одновременно Норико почувствовала себя виноватой – разве можно вообще так думать о своих учителях?

Она спешно отошла подальше от того места, продолжая напряженно обдумывать произошедшее. Успокоиться она так и не смогла, поэтому через некоторое время все же вернулась в тот коридор, делая вид, что просто идет по своим делам. Там, однако, уже никого не было.

А потом эти двое снова вели себя как раньше, как будто увиденное просто приснилось Норико.

Но она-то точно уже не забудет, как Кэн-сэнсэй прошептал: «Сатико-сан». Не «Сатико-сэнсэй», как это было принято между учителями, а «Сатико-сан». Та смотрит на него с перекосившимся от гнева лицом, отталкивает прочь…

Теперь, стоя перед всеми ними, она просто «сэнсэй», словно ничего и не было. Сатико-сэнсэй вновь держалась с достоинством, как тогда, в первый день смены, и выглядела довольно веселой.

– Простите, что меня так долго не было. Вы, наверное, беспокоились. Теперь все будет хорошо, – сказала она.

Не похоже было, однако, что они помирились с Кэном. На самом деле, они почти и не разговаривали. Норико с замиранием сердца следила за ними – а ну как проскочит что-нибудь необычное, но так ничего и не заметила. Наверное, они старались не выдать себя в присутствии детей.

После ванной все собрали свои вещи. Детям вернули их рюкзаки и чемоданы, которые до этого все вместе хранились в одном помещении. Увидев свой старый рюкзак впервые за неделю, Норико ощутила, как ее захлестывает волной воспоминаний.

– Сегодня будем запускать фейерверки! – объявили учителя, пока они возились с вещами.

Придя на Площадь, дети увидели пять наборов из фейерверков, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга.

– Запустим их на прощание. Давайте же начинать!

По команде директора, Синтаро-сэнсэя, взрослые начали поджигать фейерверки, сначала – по правую руку от Норико.

Летнюю темноту осветили огни. В тот же миг дети радостно завопили.

Эти залпы, конечно, ни в какое сравнение не шли с теми, что можно увидеть на праздниках, – они гораздо меньше и быстро заканчиваются, такие обычно запускают около домов. Но ощущения были совсем иные – одно дело смотреть на фейерверки из дома, и совсем другое – вот так, вместе со всеми остальными, летней ночью в детском лагере.

Когда все закончилось, каждому выдали бенгальские огни.

– А теперь давайте зажжем ваши огоньки! Когда они догорят, сложите их вот сюда, в ведра с водой.

На Площади стояло семь или восемь емкостей с бенгальскими огнями, и рядом с каждой – ведро с водой.

– Если кому-то не хватило, возьмите со стойки спереди!

Сжимая огни в руках, все тут же принялись наперегонки их поджигать. Вскоре вокруг раздалось щелканье пламени, а потом и треск искр. Площадь в мгновение ока затянуло дымом.

Норико зажгла свой огонек и принялась пробиваться вперед, туда, где дыма было поменьше. Пахло порохом. На Площади было жарковато, и даже стало тяжело дышать.

– Норико-тян.

Она подняла глаза, услышав свое имя, и увидела Мику. Та тоже держала в руке бенгальские огни.

– Не поможешь зажечь?

– Давай.

Норико зажгла Микин огонек от своего. Новый сноп розовых искр с треском взметнулся над соединенными концами палочек.

На запуск фейерверков все девочки в лагере нарядились в юбки, которые сами сшили и покрасили. Ткань была жесткой, да и сами юбки оказались коротковаты – Норико с самого начала ощущала себя неуютно. А ведь до того, как покрасить ткань в фиолетовый, она все надеялась, что получится сделать юбку еще красивее.

Вокруг слышались радостные детские голоса. Мальчишки зажигали огни по два, а затем принимались направлять пламя в сторону окружающих, и учителя строго их одергивали: «Эй! Не нужно баловаться!»

– Завтра все закончится, – сказала Мика. – Приезжай еще!

– …Ладно.

Что Норико еще оставалось – она лишь кивнула. Ей и в самом деле понравилось в «Школе будущего». Но завтра она отправится домой, и от этой мысли становилось радостно. Жаль только, что с Микой они больше не встретятся.

– Я буду тебя ждать.

Норико было приятно услышать это, но одновременно она почувствовала, как что-то кольнуло в груди. Это Мика так говорит. А вот Хисано и остальные вчерашние девчонки вряд ли будут рады снова ее увидеть.

– Мика, как же тебе все-таки повезло! – невольно выпалила Норико.

Она вдруг поняла, что все вокруг обожают Мику – Сигэру, Хисано, другие дети. Не то что Норико – к ней так никто не относился.

Мика посмотрела на Норико.

– Это почему же? – с улыбкой спросила она.

– Ну, тебя все любят, – ответила Норико.

– Неправда, – возразила Мика. – И друзей у меня мало.

Она, кажется, и раньше что-то такое говорила. Правда, Норико так и не поняла почему.

Только потом, много-много позже она осознала, что для Мики существовало две «школы».

На следующий год, когда Норико перешла в пятый класс, она долго сомневалась, ехать ей в лагерь или нет, но в итоге ей так захотелось увидеться с Микой, что она согласилась. Все повторилось и через год, в шестом классе, правда, тогда она решила, что этот раз точно будет для нее последним. В итоге она провела в Училище три летние смены подряд, начиная с четвертого класса.

Уже потом, став взрослой, Норико увидела по новостям, что «Школа будущего» официально учебным заведением никогда не считалась, так что дети оттуда получали обязательное образование в школе у Подножия.

Площадь наполнял дым от фейерверков. Его тонкие клубы витали в воздухе повсюду и все никак не исчезали.

– Напишешь потом что-нибудь для меня? – попросила Норико. – На обороте списков с адресами, как остальные делали?

На Площади стало жарко от пламени фейерверков. Мика улыбалась. Дым был не настолько плотным, чтобы Норико не могла ее разглядеть, но, хоть она и запомнила, что подруга улыбалась, позже так и не смогла воскресить в памяти конкретные черты или выражение лица.

– Конечно. Обязательно напишу.

Выполнила Мика в итоге свое обещание или нет, Норико тоже позабыла.

И вот так закончилась ее первая смена в лагере. Было весело, но неделя тянулась так долго, и уже вернувшись домой, Норико еще некоторое время чувствовала себя как-то странно. Стоило только осознать, что она дома, и неделя, проведенная в том далеком месте, начинала казаться лишь сном. Дни, что она прожила в Училище в горах, словно потеряли свой вес и стали для нее чем-то ирреальным.

В автобусе на обратном пути – они отправились сразу же после завтрака – все дети спали. Вообще-то предыдущей ночью они неплохо выспались, но, похоже, все утомились после этих долгих дней в лагере, поэтому так и получилось.

А пока они спали, автобус, миновав туманный тоннель, доставил Норико и остальных от горного родника прямиком в реальность города у Подножия.

Норико посадили впереди, рядом со взрослыми, на случай если ее опять укачает, как по дороге в лагерь. Рядом расположились матери Юи и Ами.

Закрыв глаза, Норико услышала, как взрослые тихонько о чем-то говорят. Наверное, они решили, что все дети спят и поэтому не услышат, а даже если и услышат, то все равно ничего не поймут.

– …Нелегко же ему пришлось, – раздался чей-то голос.

Взрослые назвали чью-то фамилию – Норико слышала ее впервые в жизни, но почему-то догадалась, что речь шла о Кэне-сэнсэе.

– Там точно не обошлось без кого-то из учительниц… В следующем году по-другому…

– Да. Честно говоря, мне…

Норико не была до конца уверена, что из этого слышала точно, а что ей просто показалось. Но голоса все не замолкали – теперь обсуждали других учителей, и в разговоре то и дело мелькали имена разных людей.

Вечером того дня, как Норико вернулась домой, мама взялась разбирать ее вещи.

– Эй! – позвала она дочь. – А почему эти трусы в отдельном пакете? Ты что, прямо так их и положила, даже не высушила как следует? Они же так заплесневеют, и носить больше будет нельзя.

Тут до Норико дошло. В руках у матери был пакет с трусами, которые она сама выстирала в тот день, когда у нее начались месячные, а потом просто забросила туда. Норико постеснялась класть их в общую стирку.

– А, ну… да. У меня месячные пошли… – запнулась Норико.

Глаза матери округлились. Она вопросительно уставилась на дочь.

Может, следовало сразу сообщить об этом, как только Норико приехала? Но она была так рада снова оказаться дома, что совершенно про это забыла.

– Когда? – спросила мать.

– В конце смены, – ответила Норико. Ей стало не по себе. – Мне дали прокладки и запасные трусы.

– И ты все еще ими пользуешься?

– Да.

Месячные у нее еще не закончились. А поскольку ей выдали только одну пару менструальных трусов, теперь она надевала прокладку на свое обычное белье, привезенное из дома.

Мама Норико совсем не похожа на матерей Юи и Ами, и точно не стала бы радостно поздравлять дочь с таким событием. Поэтому Норико молчала в надежде, что разговор быстро сойдет на нет, но мать вдруг приблизилась к ней.

Она тяжело вздохнула и обняла дочь.

Норико так и замерла на месте. Этого она точно не ожидала.

– Прости меня, – сказала мама. Ее руки напрягись, крепче обхватывая Норико. – Прости, что меня не было рядом в такой важный момент. Ты, наверное, так испугалась! Не знала, к кому обратиться, верно?

– Да нет, все нормально. Ведь тут уж ничего не поделаешь, – торопливо ответила Норико.

Вообще-то ее мама никогда так не ведет себя. Услышав извинения, Норико одновременно удивилась и замялась, не зная, как следует поступить дальше.

– Ничего не поделаешь, – повторила мать, отпуская Норико и всматриваясь в ее лицо. Взгляд у нее был серьезный. – Прости, что оставила тебя там одну. У тебя не болит живот? Так часто бывает во время месячных. Все нормально? Или, может, ты устала и хочешь поспать?

– Все хорошо.

– Если что, сразу говори мне. Прости еще раз. Я думала, у тебя это позже начнется.

– Да ладно, проехали.

Норико все еще было неловко, ей хотелось побыстрее закончить разговор. С другой стороны, она чувствовала и некоторую радость вперемешку с облегчением.

Да, ее мать – это тебе не мама Юи, но когда она вот так принимается суетиться возле Норико, переживая за ее здоровье, ей неизменно приходит в голову одна мысль. «Моя мама – все-таки настоящая медсестра!» И это заставляет Норико хоть чуточку, но гордиться.

– Мне очень жаль, правда, – снова сказала мама.

– Пустяки, – на этот раз с улыбкой покачала головой Норико.

Письмо кинули в их почтовый ящик где-то спустя месяц после окончания смены.

Летние каникулы подошли к концу, начался второй семестр, и Норико продолжила ходить в школу как обычно.

– Нонко-тян, до завтра! – крикнула вслед Юи, когда она уже собралась уходить.

Рядом с Юи стояли Эри и остальные девочки. Они ничего не сказали Норико, только молча смотрели.

Несмотря на то что они с Юи со второго семестра состоят в разных группах и домой вместе не ходят, Норико казалось, что после летнего лагеря в «Школе будущего» они определенно стали ближе. Девочки особо не обсуждали то, что случилось во время смены, но теперь Юи как будто чаще подходила к ней, когда оставалась одна. И это не просто игра воображения Норико.

– Ага. Увидимся!

Норико помахала ей рукой и в одиночестве зашагала домой. Каникулы кончились, наступила осень, и даже воздух как будто немного переменился. Воспоминания о лагере к этому времени уже изрядно угасли. Теперь Норико занимали другие дела – подготовка к спортивным соревнованиям, новая рассадка в классе и новые дежурства.

Вернувшись домой, она заглянула в почтовый ящик. Большинство писем обычно были адресованы взрослым, и сама Норико редко что-то получала. Но в тот день в общую кучу неожиданно затесался загадочный конверт.

Он был украшен изображением персонажей из мультика. Такое мог бы отправить ребенок. Норико вспомнила про листы с адресами, которые им раздали в «Школе будущего», и тут же решила, что письмо от Саи. Норико и сама подумывала ей написать, но подруга ее опередила…

Однако, перевернув конверт и прочитав имя отправителя, она обомлела.

«Школа будущего». Сигэру Окимура.

Все это были дела давным-давно минувших дней.

После того лета в четвертом классе, которое Норико провела в лагере Училища, она вернулась туда и на следующий год. Ее снова пригласила Юи Косака, ее одноклассница, а на очередной смене Норико опять встретилась с Микой и Сигэру. Поэтому-то ее воспоминания и перемешались – она не могла точно сказать, что произошло во время первого заезда, а что – в ходе второго.

Других детей она помнила гораздо хуже, чем этих двоих. Вот, например, та девчонка из Кавасаки, с которой они были в одной группе на первой смене, – она тоже приехала на следующий год, но они уже не особо общались. Может, все из-за того, что в лагере было слишком много детей, и, оказавшись в разных группах, они уже не могли так часто пересекаться. Когда они впервые встретились спустя целый год, смущение перевесило теплые воспоминания, и девочки так и не смогли как следует поговорить.

Сейчас Норико вдруг вспомнилось то выражение, «дальние родственники», которое использовала Мика.

Они с ней довольно долго пробыли вместе, но, поскольку давно не виделись, им требовалось много времени, чтобы снова начать доверять друг другу. Девочкам было неловко находиться рядом, разговор не клеился. Так же дело обстояло и с той ее подружкой из Кавасаки – ее, кажется, звали Сая. Они коротко поздоровались, и на этом все. На третий год ее в лагере уже не было.

Зато она хорошо запомнила мальчика по имени Нобу.

Но он после пятого класса тоже перестал появляться в Училище.

Еще Норико было интересно, что стало с учителями. Каждый раз она не была уверена, встретит ли их в следующем году. Ведь даже если они и приедут, она может оказаться в другой группе.

Еще кое-что отчетливо запечатлелось в памяти.

Когда Норико приехала в лагерь в шестом классе – это была ее последняя смена, – Мики там не оказалось.

В тот раз помогать им прислали других детей, с которыми она до этого не встречалась. Знакомых лиц стало в разы меньше. Норико точно не знала, какие в «Школе будущего» имелись правила на этот счет, но чем старше они становились, тем больше новых ребят появлялось в лагере.

Так что Мику Норико в последний раз видела, когда была в пятом классе, и она понятия не имела, что с ней случилось потом.

Поэтому-то у нее и не выходили из головы мысли об останках девочки, найденных на территории «Школы будущего».

И когда супруги Ёсидзуми явились к ней, чтобы выяснить, не их ли это внучка, она почти инстинктивно принялась искать в этом деле следы Мики.

– Как я и говорила по телефону, имя моего клиента – Таканобу Ёсидзуми. Его внучку зовут Каори Ёсидзуми. Господин Ёсидзуми подозревает, что обнаруженный скелет может принадлежать ей, – сказала Норико женщине из токийского отделения «Школы будущего», расположенного в Иидабаси.

В комнате было темно.

С того самого момента, как Норико оказалась перед этим зданием, она пребывала в легком замешательстве.

«Школа», которую она знала, пряталась глубоко в лесу под яркими лучами солнца. Она слышала, что Училище в Сидзуоке закрыли уже больше десяти лет назад из-за того инцидента с водой. К тому же за несколько лет до этого произошла зариновая атака в метро, в связи с чем и общественное мнение, и законы касательно новых религий и близких к ним идеологических объединений стали куда строже.

Конечно, все не могло остаться ровно так же, как это было в детских воспоминаниях Норико о летних каникулах, проведенных в Училище. Она это прекрасно понимала и тем не менее не могла перестать удивляться тому, что «Школа будущего» все еще существует, пусть и с куда меньшим размахом.

Отделение в Сидзуоке больше не работало, но организация продолжала заниматься еще тремя Училищами – в Тояме, Коти и на Хоккайдо. Все они были небольшие. Однако стоило немного покопаться в интернете, и она почти сразу наткнулась на веб-страницу с рекламой «обучения в горной деревне», проводившегося в этих трех локациях. На длинных каникулах – летом, зимой, весной и в Золотую неделю[11] – детей приглашали побыть в принимающих семьях местных фермеров, чтобы вдали от родителей получить незабываемый опыт жизни в горах.

Сила, что таят «Вопросы и ответы». Этот заголовок, находящийся прямо под картинкой на сайте, бросался в глаза.

Учимся посредством дискуссии на лоне природы. Развиваем у детей способности к мышлению. Приобретаем жизненные навыки, используя слова… Вот что значилось далее.

А еще на странице было полно фотографий детей с комментариями вроде «Я доил корову!», «Я нашел друзей» или «На “Вопросах и ответах” было так интересно!». Все это – и снимки, и текст – было настолько безыскусным, что складывалось сильное впечатление, будто сайт делал скорее какой-нибудь любитель, а не матерый профессионал. Оформление тоже было старомодным, словно страничку создали уже много лет тому назад и все продолжали использовать в неизменном виде. Тем не менее кое-какие обновления здесь появлялись.

И даже после того, как был найден скелет, сайт «Школы будущего» не только не закрылся, но и продолжал принимать заявки от детей, желавших провести грядущие летние каникулы в учебном лагере в горной деревушке. Увидев это, Норико тяжело вздохнула.

После обнаружения останков на них, без сомнения, обрушился поток критики, подозрений, протестов и ненависти. И все же информация о следующем наборе на поездку осталась в открытом доступе. Сайт не заблокировали. Норико подумала, что это было очень в духе той «Школы будущего», которую она знала. Воля у них несгибаемая, и иногда это доходило до абсурда. Их не заботили голоса с Подножия – они до них даже не доходили. Вот и после той истории с водой все, наверное, обстояло ровно так же.

Лица детей на снимках не были размыты – и это в нынешнюю-то эпоху, когда все помешаны на защите личной информации. Комментарии внизу страницы с рекламой представали перед пользователями как впечатления детей, уже побывавших в лагере. На фотографиях, однако, скорее всего, были именно местные ребята из Училища, а не те, кто приехали с Подножия. Наверное, эти дети тоже живут большой коммуной отдельно от родителей. Единственное, что исчезло из описания, это слово «родник». Теперь мероприятие называлось просто «Лагерь в горной деревне».

Уставившись в экран, Норико снова вздохнула.

Неужели все так и продолжается?

– Нашу внучку звали Каори.

В ушах Норико еще звучали голоса супругов Ёсидзуми, посетивших тогда их офис.

– Каори, – пробормотала Норико себе под нос.

Имя это она слышала впервые. По крайней мере, это не одна из ее лагерных подружек.

Значит, не Мика. В тот момент, когда они назвали имя внучки, Норико почувствовала облегчение, смешанное с некоторой долей разочарования.

– Нужно выяснить, не принадлежат ли эти останки нашей внучке. Мы хотим знать, что случилось с той девочкой.

«Поняла», – ответила тогда Норико. И добавила, что сначала попробует связаться с представителями «Школы будущего». Потратив некоторое время на поиски информации, она выяснила, что помимо Училищ, где проживало большое количество человек, у «Школы» есть еще и офис в Токио.

Занимал он одну комнатушку в здании на Иидабаси.

Норико видела его снаружи по телевизору. Сразу после обнаружения скелета его окна часто попадали в телевизионные камеры во время репортажей о нынешнем состоянии дел в «Школе». Даже днем шторы там были задернуты. Порой за тонкими занавесками мелькали чьи-то тени.

Впервые увидев здание в реальности, Норико отметила, насколько же оно мрачное и маленькое.

Снаружи ее встретила вывеска массажного салона. Плитка на видневшейся за тесным входом лестнице еле-еле держалась, а кое-где и вовсе отсутствовала. Название «Школа будущего» сиротливо притулилось в одной из секций третьего этажа на информационном плане здания у входа. На фоне других организаций оно выглядело как наименование какого-нибудь весьма сомнительного заведения. Норико это поразило. Совсем не похоже на ту «Школу», что она знала.

Прямо у здания она разминулась с двумя мужчинами. Один из них обернулся на Норико, и она тут же заподозрила, что это могли быть журналисты. С момента обнаружения останков прошел уже месяц. Скелет все еще не идентифицировали, и, возможно из-за того, что дело застопорилось, информацию о нем почти перестали транслировать в СМИ. Но до конца об этом, конечно, никто не забыл. Некоторые источники продолжали спекулировать на тему того, что представляла собой «Школа будущего», и даже включали в свои репортажи показания тех, кто так или иначе был с ней связан.

С самого начала в «Школе» настаивали, что не имеют отношения к произошедшему. Ни их отдел по связям с общественностью, ни другие представители так и не появились ни на одной пресс-конференции с журналистами – «Школа» ограничилась письменным заявлением, которое они выпустили через своего адвоката. Мол, они не владеют никакими сведениями по поводу найденных останков и по возможности всячески содействуют полицейскому расследованию. Для них все это тоже неожиданно и крайне неприятно.

То же самое в темном офисе сказала Норико и женщина, которая теперь сидела прямо перед ней. Она представилась как Танака, вот только Норико понятия не имела, какую должность она занимала в организации – та даже визитку ей не дала. Волосы у нее были некрашеные, лицо – усталое. В суровом взгляде явно читалась настороженность.

Ее выражение не изменилось, даже когда она услышала имя Каори Ёсидзуми.

– Вы ее знаете? – снова спросила Норико. – Каори Ёсидзуми. Предположительно проживала с матерью в отделении «Школы» в Сидзуоке. В сентябре тысяча девятьсот девяностого господин Ёсидзуми через адвоката послал вам запрос. Но тогда ему ответили, что Каори с матерью уже покинули отделение.

– Ну, значит, так и случилось, разве нет? Мне неизвестно, что там происходило в то время, но раз они сказали, что те уехали, то так все и было.

В блокноте, что лежал у Норико в сумке, имелась копия записей. Там было подробно описано, когда, как и какие именно запросы делал Ёсидзуми в «Школу будущего». Правильность содержания этих рукописных заметок подтвердили и в юридической конторе, которая тогда занималась делами Ёсидзуми, так что Норико могла быть уверена – все обстояло именно так, а не иначе. В заметках буквально оказалась задокументирована отчаянная борьба супругов за свою семью.

– То есть имя Каори Ёсидзуми вам ни о чем не говорит?

– Да не знаю я.

Норико смерила Танаку взглядом. Женщина выглядела старше ее. Интересно, насколько, задумалась Норико.

Если Каори еще жива, ей сейчас сорок, как Норико. Может, Танака и не одного с ними возраста, но, если представить, что та росла в Училище в Сидзуоке, они с Каори вполне могли там пересечься. Впрочем, похоже, на тот момент «Школа будущего» уже владела отделениями в горах, куда они сейчас зазывают детей, так что Танака могла воспитываться и не в Сидзуоке. А если все же там, то тогда этот ее ответ – «Да не знаю я» – определенно вызывал подозрения.

Норико не были известны все обстоятельства. Да, в «Школе» проживало множество детей, но чтобы вот так, даже имени не вспомнить. Подготовительное отделение, младшие классы, средние и старшие классы. Вот как это там называлось. Не могли они не знать друг друга, проведя столько времени вместе. Слишком уж эта женщина настаивала на своем – а ведь Норико вполне хорошо представляла себе масштабы того места.

– Может, проверите по записям? – попросила Норико. Она заметила гримасу недовольства на лице Танаки, но все же продолжила: – Меня интересует, как долго дочь и внучка Ёсидзуми находились в «Школе будущего» и в какой момент покинули ее. Оставили ли они какую-нибудь контактную информацию? В прошлый раз на мой запрос ответили, что не могут мне ничего сообщить. Мы не успокоимся, пока не выясним хотя бы это.

– Вот так, сразу, не получится. У меня нет под рукой всех записей.

– Я подожду.

– Это займет какое-то время.

– Понимаю. Так вы поищете?

Танака злобно посмотрела на Норико. Та молча отвела взгляд и пригубила чай, который ей принесли.

Отвечала Танака резко, но, по крайней мере, она не отказала. В таком случае оставалось лишь упорно настаивать на своем. Танака вздохнула.

– Если что-нибудь выясню – свяжусь с вами, – уклончиво произнесла она.

– Хорошо. Спасибо вам, – кивнула Норико.

Вряд ли у них совсем не было никакого учета. Такое можно представить разве что в далеком прошлом. Когда закрылось Училище в Сидзуоке, хранившиеся там персональные данные и документы, вероятно, переправили куда-то еще – и не обязательно, что все они оказались в одном месте.

Но теперь совсем иная ситуация. Останки ведь обнаружили месяц назад. В Училище проживали дети, и найденный скелет тоже принадлежал ребенку.

Полиция, несомненно, сейчас изучает деятельность «Школы», и наверняка от них потребовали предъявить все необходимые бумажки. Так что к этому времени они уже должны были собрать и документы, и личную информацию. Танака явно заговаривала Норико зубы, пытаясь от нее избавиться.

«Школу» должны были буквально засыпать запросами и заявлениями. Из сегодняшней короткой беседы с Танакой Норико поняла, что она – речь шла, конечно, более о «Школе» – не намерена реагировать на все это всерьез. Но зачем они тогда пригласили Норико сюда? Могли просто отказать по телефону. Так, как они, предположительно, делали и со всеми остальными.

А вдруг Танака и остальные, кто имел отношение к «Школе будущего», чего-то ждали или даже боялись, и поэтому ответили на ее запрос? Или она уже додумывает себе лишнее, и ничего такого в этом нет?

Неужели у Танаки внутри и впрямь ничего не шевельнулось, когда Норико упомянула имя Каори?

– Мать Каори звали Ясуми Ёсидзуми. Если вам удастся найти кого-то, кто знал ее в то время, я была бы очень признательна. Господин Ёсидзуми очень волнуется за своих пропавших родственниц.

Танака лишь кивнула. Будто бы это единственное, что ей оставалось, чтобы заставить Норико замолчать.

– Я перезвоню в ближайшее время, – продолжала та. – Искренне надеюсь, что вы раздобудете хоть какие-нибудь сведения о Каори и ее матери.

Норико учтиво склонила голову. Глядя на то, как кивает в ответ Танака, она подумала, что та вряд ли с ней свяжется. Поэтому Норико начала продумывать следующий шаг. Нужно поговорить с другими людьми, которые могли иметь отношение к этому делу. Наверняка полно тех, кто, как и Ёсидзуми, долгое время безуспешно вели переговоры с «Школой будущего». Может, часть из них уже успела объединиться в какую-нибудь «ассоциацию жертв», лишившихся семей и имущества. Ёсидзуми, скорее всего, кое-что знали. Если даже не участвовали, то, по меньшей мере, слышали об этом.

Хоть Норико и поклонилась, Танака так ничего больше и не сказала. Она молча встала и открыла дверь, что вела в коридор, как бы предлагая Норико уйти.

Ей здесь были не рады – это дело ясное. Норико вышла из комнаты. Соседняя дверь оказалась приоткрыта, и она мельком заглянула внутрь. Там высились книжные полки, забитые всевозможными бумагами и папками, а еще стоял чей-то рабочий стол. Она понимала, что засматриваться не стоит, и все же не могла отвести взгляд.

Из комнаты показался парень. Тот самый, с дружелюбной улыбкой на лице, который принес чай для Норико.

– Уже уходите? Были рады вас видеть! – сказал он.

Парень, кажется, собирался проводить ее до лифта. Ну надо же. Танака все еще помалкивала, так что она по-человечески была благодарна за то, что он хотя бы как следует попрощался.

Двери лифта открылись, и Норико скользнула внутрь.

– Большое спасибо! Еще увидимся. – Норико постаралась выделить последнюю фразу особенно отчетливо.

Она легонько кивнула им, как вдруг до нее донеслось какое-то неразборчивое бормотание.

– …Но ведь вы же не появлялись все это время.

«Что?» – пронеслось у нее в голове. Норико подняла на них взгляд. Может, ей послышалось?

Но тут двери лифта начали закрываться. В щели между ними она успела разглядеть лишь насмешливую ухмылку. Стоявшая позади юноши с добродушным лицом Танака улыбалась.

Норико почувствовала, как мурашки побежали по всему телу. Сердце сжалось в груди.

Кабина двинулась вниз. В этот момент Норико почудилось, будто к ногам привязали что-то тяжелое, и теперь ее тоже тянет вслед за лифтом. Что это было? Она окончательно запуталась.

Она вышла на первом этаже. Яркие лучи солнца освещали асфальт за стеклянной дверью в конце узкого коридора. Снаружи все было совсем иначе, нежели внутри этого здания. На контрасте с уличным светом темнота в помещениях казалась лишь гуще.

Норико неуверенно зашагала вперед, куда глаза глядят. В ушах у нее до сих пор звучали немыслимые слова, которые она только что услышала.

Вы же не появлялись все это время.

Танака сказала это. Скорее всего, слова были адресованы чете Ёсидзуми, клиентам Норико. Ее, наверное, взбесило, что те опять принялись за поиски дочери и внучки под предлогом волнения из-за найденных останков. Танака имела в виду, что они уже довольно давно не появлялись в поле видимости «Школы».

В их работе это не такая уж и редкость – иметь дело с людьми, которые могут выдать что-то подобное на эмоциях. И тем не менее Норико все еще не находила себе места от беспокойства. Конечно, они ее там не ждали. Но даже если и так, то почему Танака позволила себе высказаться подобным образом в ее присутствии?

Думала, никто не услышит? Впрочем, похоже, Танаку это не слишком волновало – судя по громкости ее голоса и моменту, когда это было сказано. Какая-то детская шалость, не иначе. А главное, она произнесла это и глазом не моргнув. Размышляя обо всем произошедшем, Норико, неизвестно, который раз за день, снова тяжело вздохнула.

Все это ужасно напоминало ей поведение взрослых из «Школы будущего».

Норико вышла из здания, где расположилось токийское отделение. Встреча оставила неприятный осадок, и она зашагала вперед, опустив голову вниз. Норико казалось, словно Танака наблюдает за ней из окна – нужно поскорее убираться отсюда. На ближайшей улочке Норико спешно завернула за угол – теперь она хотя бы вне их поля зрения. Да уж, добиралась она сегодня сюда с совершенно иным настроением, чем теперь.

Вы же не появлялись все это время.

Вдруг слова предназначались именно ей? Но нет, этого не может быть. А ведь Норико и сама не вспоминала об этом месте до тех пор, пока не обнаружили скелет. Она вдруг почувствовала, будто ее в чем-то обвинили.

– Ассоциация жертв?.. – протянул на том конце провода Таканобу Ёсидзуми.

– Да, – кивнула Норико. – Вам не доводилось связываться с подобными организациями?

– К сожалению, мы ни в одном таком объединении не состоим.

Ёсидзуми произносил все слова очень медленно. Он оставил Норико номер не мобильного, а домашнего телефона. Стоило ему поднять трубку, и до нее донесся громкий звук работавшего в комнате телевизора.

– Погодите-ка, – сказал Ёсидзуми, и в телефоне стало тихо. Потом он снова взял трубку. – Я надел слуховой аппарат.

Норико старалась говорить как можно громче и четко делить речь по фразам.

– Если бы у нас был контакт с группами, которые уже выступали против «Школы будущего», это помогло бы в переговорах. Вот я и решила узнать.

– Да, нам ведь и правда кто-то звонил. Они узнали, что мы разыскиваем дочь, и обещали помочь, если возникнут какие-то проблемы со «Школой», но в тот момент… Мы переговорили с женой и решили к ним не обращаться. А больше они с нами и не связывались.

Ёсидзуми как будто хотел добавить еще что-то, но не решался. Норико не стала на него давить.

– Знаете… – наконец неуверенно продолжил он. – У того человека вышло несколько книг о «Школе будущего». Мы испугались, что он, чего доброго, и про нас напишет…

– Понимаю.

Неизвестно, когда именно он вышел на семейство Ёсидзуми, но, скорее всего, Таканобу тогда был гораздо моложе и, вероятно, еще даже работал. Так что его переживания не были беспочвенны.

– Впрочем, если все и в самом деле обстоит именно так, то эти люди должны быть в курсе всех проблем, связанных со «Школой», – сказал Ёсидзуми. – Кажется, у меня все еще сохранились контакты. Я проверю и дам знать.

– Была бы очень признательна. Спасибо! – поблагодарила его Норико и повесила трубку.

После той единственной встречи с представителями «Школы будущего» у Норико сложилось впечатление, что их враждебное отношение вряд ли когда-нибудь переменится. Не станут эти люди по своей воле разыскивать внучку Ёсидзуми. В перспективе это означало, что они снова окажутся в тупике, а ей хотелось бы этого избежать.

Норико попросила помощницу проверить, и та выяснила, что, начиная с середины девяностых, множество бывших жителей «Школы» судились с ней, требуя возврата имущества. Большинство из них утверждали, что пожертвовали средства и недвижимость на нужды организации, чтобы их приняли в Училище, но не получили ничего обратно, когда покинули «Школу». Помимо этих, были еще иски с требованием выплатить заработную плату за трудовую деятельность в Училище. Во многих из этих случаев «Школе будущего» по решению суда предписали вернуть бывшим членам их собственность и заплатить деньги за работу, хоть и не в полном объеме.

А еще были иски по поводу того инцидента с водой. В начале двухтысячных в составе воды, которую поставляла «Школа», обнаружили посторонние примеси. Внимательнее изучив новости того периода, Норико поняла, что в «Школе» производили два вида той самой воды. Один был предназначен для продажи широкой публике – ее бутилировали на фабрике недалеко от родника, перед этим подвергая термической стерилизации и прочей необходимой обработке. Другой же – так называемая «родниковая вода» – имел хождение лишь среди участников организации. Эту воду буквально брали из родника и употребляли без всякого очищения.

Поначалу «родниковую воду» распространяли неофициально – к ней имели доступ лишь избранные члены «Школы», но постепенно масштабы росли, и вскоре ее начали продавать по весьма немалой цене.

Причиной этому стала всеобщая убежденность в том, что вода, взятая напрямую из родника и не подвергнутая обработке, имеет гораздо большую ценность.

Внешних членов, которые не проживали в Училищах, в «Школе будущего» называли «последователями с Подножия». И как раз по просьбе этих самых «последователей» вода, которую употребляла лишь маленькая группка посвященных, постепенно стала достоянием общественности – теперь ее можно было даже заказать с доставкой прямо из Сидзуоки.

Все началось с того, что одна из участниц «Школы» передала немного «родниковой воды» соседке, домохозяйке из Тибы, когда ее ребенок слег с высокой температурой. Сделала она это вовсе не со зла – наоборот, пыталась помочь, вот только ребенок, выпив этой воды, стал жаловаться на боли в животе, и состояние его все ухудшалось. Воду в конце концов сдали на экспертизу, и в ней обнаружили кампилобактерии.

Вслед за этим по стране прокатилась целая волна похожих случаев. К тому времени стоимость «неофициальной» воды, никоим образом не очищенной, доходила до пяти тысяч иен за пластиковую бутылку в пятьсот миллилитров, что тоже вызывало вопросы. За дело взялась санитарная служба, и в итоге «Школе будущего» пришлось расстаться с Училищем в Сидзуоке, где располагался родник.

Если углубиться в историю «Школы», то становится ясно, что в основе всего лежала как раз та самая «родниковая вода». Именно благодаря этой локации в Сидзуоке, идеально подходившей для того, чтобы воспитывать в детях самостоятельность, они и смогли настолько расширить поле своей деятельности. «Школа будущего» в строгом смысле не являлась сектой, и тем не менее бессмысленно отрицать, что они приписывали чудодейственные, практически волшебные свойства и самому роднику, и воде из него. Поэтому-то ее частенько и ставили в один ряд с другими религиозными организациями. Вероятно, потеря родника стала для них по-настоящему тяжелым ударом.

После разговора с Ёсидзуми Норико поискала в интернете ту книгу, о которой он упомянул. Нашлось сразу несколько подходящих названий. «Будущий коллапс “Школы будущего”», «Украденное образование: границы “Школы будущего”» и «Высокомерие “Школы будущего”: разорванные узы». Авторы и издания у каждой книги свои. Издательства все, как на подбор, небольшие и малоизвестные. Похоже, их больше не было в продаже – приобрести можно лишь подержанные экземпляры. Норико взяла себе парочку из тех, что бросились в глаза, – пригодятся в качестве справочного материала.

Взглянув на стоявший на столе календарь, Норико отметила, что этой осенью грядет множество праздничных дней подряд. У ее мужа, который тоже работал в сфере юриспруденции, но в другой фирме, осень обещала быть напряженной – ему точно придется появляться в офисе даже в выходные.

Норико же задумалась о том, не отправиться ли ей на эти праздники вместе с Айко к родителям. Обычно она просила их приехать к ней, чтобы помочь с внучкой, – все равно они уже оба на пенсии, да и это избавляло ее от необходимости навещать родительский дом в Тибе. А ведь она не была там уже около полугода.

Этому ее желанию оказаться дома имелась вполне объяснимая причина.

По пути на обед Норико позвонила матери. Услышав, что дочь собирается приехать, да не одна, а с Айко, та обрадовалась.

– Да ты что? – произнесла мать в ответ. Бурного восторга в ее словах не слышалось, но голос определенно зазвучал веселее, чем до этого. – Кстати, как там с садиком у Ай-тян? Ты говорила, вы в нем только на год? И еще не определились, куда пойдете в следующем году.

– Ага. Может, появится свободное местечко в государственном саду. Хочу попробовать подать туда заявление.

– Правильно, вдруг кто из детей переведется. Хорошо бы, конечно, все-таки куда-нибудь пристроить Ай-тян.

Ее мать раньше работала медсестрой – видимо, благодаря этому она так хорошо понимала все проблемы, что возникали у Норико в связи с воспитанием дочери. Вот и теперь ей не нужно было в подробностях объяснять всю эту ситуацию с детскими садами, которая беспокоила Норико, – та и так обо всем догадалась.

Мать засмеялась на другом конце провода.

– Айко-то все-таки окрепла за последнее время. Она ведь постоянно болела, когда только пошла в этот садик, а теперь вы почти меня и не вызываете.

– Точно. Айко вообще молодец.

– Но если нужно будет, звони. Я всегда готова примчаться.

– Спасибо. Кстати, у меня к тебе одна просьба. Сможешь кое-что для меня сделать до того, как мы приедем?

– Конечно. Что именно?

Норико слегка удивилась, как быстро мать согласилась – она ведь даже не знает, о чем конкретно идет речь.

– Помнишь, в детстве я ездила в лагерь в «Школу будущего»? Меня еще Юи Косака туда пригласила. Так вот, нам там раздавали список с именами и адресами всех детей со смены. Он еще у нас?

Как только она заговорила, мать погрузилась в молчание.

– Эй? – переспросила Норико. – Может, что-то со связью?

– Зачем?.. – начала мать. – Зачем тебе это понадобилось? Там опять что-то произошло?

По голосу матери Норико почувствовала, что та заняла оборонительную позицию. Это напомнило ей кое о чем. Она вдруг подумала, что не стоило спрашивать об этом вот так, как ни в чем не бывало.

Лучше особо об этом не трепаться.

Я удивлен, что мама отправляла тебя в такое место.

Тогда она не восприняла слова мужа всерьез. Ей это никогда не казалось чем-то особенным – ни Норико, ни ее родители не были членами «Школы будущего», а поездку в лагерь воспринимали просто как одно из летних развлечений.

Однако если так подумать, то мать, которая хоть и не часто, но все-таки звонила дочери, особенно если что-то такое происходило, ни разу с тех пор, как в прошлом месяце в «Школе будущего» нашли скелет, не упоминала об этом в разговорах. Возможно, намеренно.

Из-за своей работы мама Норико не общалась близко практически ни с кем из родителей ее одноклассников. Сплетни ее тоже не интересовали – Норико вообще не могла припомнить, чтобы в ее детстве она хоть раз обсуждала дома чьи-нибудь семейные дела. Не исключено, что именно поэтому мать Юи и пригласила Норико поехать в лагерь.

До нынешнего момента Норико ни разу не задумывалась о том, что чувствовала мама.

– Не то чтобы он особенно был мне нужен. Я не собираюсь ни с кем связываться. Просто хочу взглянуть, – сказала Норико.

Вообще-то все и правда обстояло именно так. Она и не думала использовать список в рабочих целях. И искать никого оттуда тоже не стала бы.

Ей просто захотелось на него посмотреть. Другого объяснения не было.

Мать снова замолчала. После долгой паузы Норико наконец услышала ее голос в трубке.

– Что-что? – переспросила Норико, не разобрав слова.

– Если станет известно, что ты там бывала, это, часом, не повредит тебе на работе? На нынешней должности?

Мать заволновалась. Голос у нее дрожал, и Норико явно чувствовала ее беспокойство.

– Все нормально, – заверила ее Норико. – Поищи, пожалуйста, к нашему приезду. Хорошо бы он нашелся.

– Ладно.

Мать у нее аккуратистка, так что списки точно лежат где-то у них дома, надежно укрытые от посторонних глаз. Если они все еще там, то мать не станет их от нее прятать и покажет.

В списках значились только контакты приезжих детей – там не должно было быть ни Сигэру, ни Мики, ни других детей из Училища, с которыми дружила Норико. Каори Ёсидзуми в них тоже не найти. А даже если бы ее и включили в список, то на месте адреса наверняка значились бы данные Училища в Сидзуоке, которое все равно больше не работало.

Такой же адрес фигурировал и у Сигэру, с которым они обменивались письмами. Норико отправляла свои послания именно туда. А потом в какой-то момент все прекратилось. Она уже и не помнила, чье письмо оказалось последним. Кажется, именно она перестала ему отвечать.

Мать, скорее всего, сохранила списки. Но вот писем от Сигэру дома точно уже не найти. Когда к ней пришло первое из них, она решила, что будет хранить их в особом месте, словно какую-нибудь драгоценность. Кто бы мог подумать, что наступит тот день, когда она напрочь забудет, где они лежат. Надо же быть настолько черствой. Впрочем, ей все равно не особо хотелось их сейчас перечитывать.

Давно забытые письма. Потревоженные воспоминания, которые никогда не вернулись бы к ней, если бы не найденные останки.

Вы же не появлялись все это время. Танака словно бы выплюнула эти слова прямо ей в лицо, пронзив насквозь ее сердце, глубже, чем она могла даже представить.

Стоя напротив Танаки в пыльной маленькой комнатушке токийского отделения «Школы будущего» в качестве законного представителя семейства Ёсидзуми, Норико чувствовала, как ее так и подмывает вытворить что-нибудь эдакое.

Рассказать, что она бывала в «Школе». Что в курсе об Училище, встречала детей оттуда, а еще видела родник. И что она знает – они совсем не опасны.

Ей хотелось, чтобы они поняли – Норико им не враг.

Да, она проводила там всего по неделе летом на протяжении трех лет. Конечно, она не могла знать всего. Но эти внутренние порывы поражали и ее саму.

Айко шагала по дорожке между домами и рисовыми полями, держа в руке колоски лисохвоста.

Городок Ятимата, где родилась и выросла Норико, полон зеленых насаждений. Со всех сторон его окружают поля и леса. Префектура Тиба находится совсем рядом с Токио, и друзья из других регионов обычно представляли ее настолько же урбанизированной, однако на самом деле тут все еще можно было повсюду наблюдать не тронутые человеком живописные виды. Конечно, со времен ее детства домов стало больше, и некоторые привычные места изменились до неузнаваемости. Впрочем, многое тут напоминало ситуацию в других префектурах – и отдаленность от железнодорожной станции, и необходимость пользоваться автомобилем, чтобы хоть куда-то добраться. Прямо за жилыми домами тянулись рисовые поля и пустые участки земли, заросшие травой. Здесь Норико играла еще ребенком.

Когда она только приехала в родительский дом впервые за долгое время и решила сходить в круглосуточный магазинчик – в ее детстве его там не было, – чтобы купить Айко булочку к завтраку, родители в один голос стали предлагать ее подвезти.

– Не надо. Мы с Айко прогуляемся.

– Точно? Пешком далековато будет.

Да не может такого быть. Даже для ребенка это расстояние не должно оказаться слишком уж большим. Но родители настолько привыкли ездить повсюду на машине, что для них и десять минут пешком уже превратились в долгий путь. Услышав их протесты, Норико окончательно осознала, что она наконец дома.

Родители все продолжали настаивать – наверное, решили, что она стесняется. А еще, скорее всего, они хотят как можно больше времени провести с внучкой. Правда, стоило Норико сказать, мол, пусть Айко немножко поиграет на улице, как они тут же умолкли. Идти вместе с ними родители тоже отказались.

Айко плелась по той самой дорожке, где ходила сама Норико, когда была маленькой. По пути они набрели на заросший травой участок, и Айко нагнулась сорвать несколько колосков лисохвоста. Глядя на то, как дочь трогает их кончики – будто бы прикасается к чему-то таинственному и непонятному, Норико тоже принялась рвать лисохвост, собирая его в подобие букета.

В отдалении слышался шум сельскохозяйственного трактора. А ведь сегодня выходной. Для Норико же эта картина тоже давно стала привычной.

Айко шагала вперед – хоть и медленно, но не жалуясь, что устала. Наверное, их приучили подолгу ходить по улице в детском саду. Обычно они не гуляли с ней расслабленно, как сейчас, – Норико или неслась в сад, торопясь в последний момент забрать дочь, или по выходным они бегали с Айко наперегонки в маленьком парке возле дома. Норико не вспоминала об этом в ежедневной суматохе, но теперь в голову вдруг пришла мысль о том, что им с дочерью стоит больше времени проводить вот так, спокойно и в компании друг друга. Как жаль, что это не всегда получается.

Далеко наверху синело осеннее небо.

В последнее время Норико все чаще задумывалась о том, чтобы воспитывать Айко в той же обстановке, в которой росла сама.

Вот бы она могла гулять на улице, не боясь машин, собирая травы и цветы по пути! А рядом с домом пусть будут леса и открытые поля. Бабушка с дедушкой – под боком, и можно видеться с ними, когда захочется. Потом Айко пойдет в начальную школу – местную, а не ту, большую, в городе…

Всякий раз при этом ее охватывало какое-то странное ощущение.

У самой Норико о начальных классах остались не только хорошие воспоминания. Вообще-то, плохих даже больше. Все те неловкие ситуации все еще были с ней.

В классе Норико не пользовалась особой популярностью, а поскольку народу в их школе в целом училось немного, она страдала из-за натянутых отношений с другими детьми.

И все-таки подсознательно она никогда не отказывалась от этой мысли – растить Айко здесь, в хорошо знакомых местах. Наверное, это потому, что сама Норико провела тут детство – кроме этого у нее тогда ничего и не было. Она выросла на лоне природы, в тесном кругу тех, кого хорошо знала, выучилась и только потом оказалась во внешнем мире. Норико нравилась та жизнь. Вот она и не могла просто отмахнуться от чувства, будто и для Айко это было бы лучше всего.

Но они с Эйдзи оба работают, так что, как бы ей этого ни хотелось, ничего не выйдет. Да и она не то чтобы серьезно настроена. Просто иногда ловила себя на этой мысли.

По пути к магазину им встретился еще один пустой участок. Когда-то давно здесь стоял большой завод – проходишь мимо, и эхом разносится гул станков, а взрослые в рабочей одежде выходят на улицу покурить. Теперь от всего этого осталось лишь старое здание, но вокруг – ни души, а парковка, где раньше теснилось множество автомобилей, превратилась в пустырь.

– Ай-тян, гляди-ка сюда!

Норико решила отправить фотографию Эйдзи. Она навела камеру смартфона на дочь со спины, и та, радостно обернувшись, прижала ладонь к правой щеке. Эту позу мультяшной принцессы дочь выучила совсем недавно. Наверное, так делал кто-то в ее садике.

– Мамочка, нужно еще лисьих хвостиков! Для бабушки тоже.

– Точно. Она, наверное, обрадуется, если мы соберем и принесем букет домой. Специально для нее.

– Ага!

Айко наклонилась и сорвала еще несколько пучков травы с пустыря. Приглядевшись, Норико заметила, что помимо лисохвоста, там рос еще и мискантус.

На эти выходные выпала «пятнадцатая ночь»[12]. Норико вспомнила, как мать с Айко бурно обсуждали, что будут готовить рисовые клецки, и выдернула немного мискантуса. Когда-то традиционное угощение для «пятнадцатой ночи» делала еще бабушка Норико, ныне давно почившая. В памяти сохранились запах и бульканье красной фасоли в кастрюле на кухне – бабушка варила ее на сладкую бобовую пасту.

Мать ее тогда была слишком загружена работой и редко стояла у плиты. Клецки всегда готовили бабушка с Норико после школы. Так что теперь ей было странно слышать от матери такое предложение.

Если подумать, то, может, ей всегда этого хотелось, вот она и решила, что раз у нее появилась внучка, время пришло.

В детстве, когда они делали клецки, Норико всегда следовала указаниям бабушки, не вдаваясь в детали. Если они с Айко когда-нибудь соберутся слепить их дома, в Токио, то у нее, скорее всего, ничего не получится.

– Ай-тян, идем мыть ручки. Вставай вот сюда.

– Хорошо-о!

Дома пахло чем-то сладким. Паста из красной фасоли, не иначе.

– Норико, скоро будем готовить клецки. А вы с Айко пока посидите в гостиной. Я записала ее любимый мультик и детскую телепередачу – пусть посмотрит.

– Ага, спасибо.

Они с Айко вернулись в гостиную, и Норико включила телевизор. С тех пор как она переехала от родителей, его успели поменять уже не один раз, нынешняя же модель была оснащена записывающим устройством с жестким диском. От одной мысли о том, как ее папа с мамой разбирались, как им пользоваться, и специально записывали программы для внучки к приезду Норико, она расплылась в улыбке.

У Норико дома был другой телевизор, но она примерно понимала, как это работает. Она принялась щелкать пультом в поисках программы для Айко, как вдруг кое-что привлекло ее внимание.

Новости – «Школа будущего».

Норико выдохнула.

Эта надпись ждала ее в самом низу папки, где хранились записанные передачи.

– Ампамман[13]! Включи Ампаммана! – потребовала Айко, и Норико наконец пришла в себя.

– Прости, – извинилась она и выбрала нужный файл с мультиком.

С экрана тут же зазвучала знакомая мелодия из заставки. Вслушиваясь в нее, Норико задумалась о той записи. Новости о «Школе будущего». Значит, кто-то, отец или мать, забеспокоились и сохранили передачу – специальный выпуск или что-то вроде этого.

Там опять что-то произошло?

Норико вспомнила их с матерью недавний телефонный разговор. Она ведь когда-то сама отправила дочь в тот лагерь в Училище – интересно, что она сейчас чувствует по этому поводу? Они никогда не обсуждали, но, вполне вероятно, мать это тревожит гораздо сильнее, чем казалось Норико. Что, мол, она своими руками послала дочь в опасное место, и все такое.

Городок у них маленький. И возможностей столкнуться где-нибудь с членами семьи Косака до сих пор предостаточно, будь то в местной администрации или на чьих-нибудь похоронах. Зная мать, Норико была уверена, что та при этом и глазом бы не моргнула, ни за что на свете. Но что, если она все это время переживала это где-то глубоко внутри себя, втайне от всех?

Норико нестерпимо захотелось посмотреть тот выпуск.

– Ай-тян что, уснула? – Голос заглянувшей в гостиную матери заставил ее встрепенуться.

Мультфильм еще шел, но Айко уже задремала, свернувшись на ближайшей подушке. Вообще-то, дневного сна у нее сегодня не было. Наверное, еще и на прогулке устала.

– Думала, приготовим клецки вместе, но, видимо, не получится. Жалко. Я принесу, чем ее укрыть.

– Спасибо.

Мать ненадолго вышла и вернулась с легким одеялом в руке. Она обожала внучку – это было буквально написано на ее лице. Норико взяла пульт и остановила мультфильм. В списке записанных программ она выбрала строку «Новости – “Школа будущего”» и нажала на нее.

– Мам.

– Да?

– Можно я посмотрю?

Мать, закутывавшая Айко в одеяло, подняла глаза.

Взглянув на экран, она замолчала. Но это продлилось не больше секунды.

– Конечно, – равнодушно ответила она. Со своей обычной назидательной интонацией. – Эту передачу показали вскоре после того, как в Сидзуоке нашли скелет.

– Мм. Хорошо.

В тот период СМИ буквально с ума сходили, и программы появлялись одна за другой, но она пропустила большинство из них. Кто же тогда знал, что супруги Ёсидзуми обратятся к ней и Норико окажется втянута в это дело.

– Погоди-ка… Это вон там, в середине… Да, эта. – Мать закивала, глядя на экран, где Норико переключала записи. – Специальный выпуск, – добавила она. – Там показывали людей, которые бывали в «Школе». Они делились своим опытом. Правда, они не в лагерь ездили, а жили прямо там, в Училище.

– Да ладно?

– Остальные программы все примерно об одном и том же – все мусолят тот случай с водой да строят теории о том, какое это подозрительное место. А в этой говорили нечто похожее на то, что ты рассказывала. Впечатления от «Школы будущего», скажем так.

– То, что рассказывала я? – переспросила Норико.

Мать удивленно посмотрела на нее, будто не понимая, зачем она это делает.

– Тебе ведь понравилось в «Школе»? – уточнила мать.

На этот раз замолчала Норико. Мать слабо усмехнулась.

– Ты же говорила, что там было здорово, – сказала она. Затем вскочила и заторопилась обратно на кухню. – Пора делать клецки, а то жесткие будут.

Некоторое время Норико не двигалась с места.

Мать, кажется, испытывала по поводу «Школы будущего» гораздо более сложную гамму чувств, нежели она сама. Воспринимая факты из новостных выпусков, мать не забывала и том, что когда-то рассказывала Норико.

Она явно не просто волнуется из-за того, что отправляла туда маленькую Норико. Прочитать мысли матери она, конечно, не могла, но во всем этом ощущалась даже некоторая ностальгия по тем старым добрым временам, когда Норико еще ходила в начальные классы.

Норико запустила передачу из середины списка, ту, на которую указала мать.

Это был вечерний выпуск новостей. После рассказа об обнаружении останков на территории «Школы будущего» телевизионщики показали интервью с ее бывшими членами.

Через некоторое время Норико начала понимать, что мать имела в виду. Кажется, этот выпуск, в отличие от многих других новостных репортажей, хотя бы отчасти пытался продемонстрировать зрителю ситуацию с другого ракурса. В других похожих интервью участники программ акцентировали особенное внимание на отсутствии свободы и давлении, которое они испытывали со стороны взрослых в Училище. Иногда они даже открыто задавались вопросом о том, можно ли считать это настоящим насилием.

Но эта передача не стремилась представить образовательный стандарт «Школы» как нечто в высшей степени странное. Они даже постарались объяснить зрителю суть «Вопросов и ответов». В интервью их упоминали как один из видов дискуссии – Норико тоже когда-то давным-давно участвовала в подобном. Впрочем, даже так их методы и содержание этих бесед в глазах взрослого человека, коим теперь являлась и Норико, выглядели как какой-нибудь семинар по саморазвитию. И это удручало. Почему серьезное обсуждение таких тем, как «война», «мир», «дружба» или «любовь», должно само по себе восприниматься с неотъемлемой долей скептицизма?

Интервью давала женщина. Лицо ее было скрыто. Снимали ее ниже шеи, зато голос обрабатывать не стали, оставили, как есть. Она была в блестящем синем платье. На худой руке виднелись скромный серебряный браслет-цепочка и обручальное кольцо.

– Я помню, как в детстве скучала по родителям, когда мы не могли увидеться. Папа с мамой постоянно скандалили по поводу того, с кем я должна жить. До сих пор у меня в ушах звенит папин крик – мне разрешили переночевать у подружки, и они с мамой забирали меня на машине. «Может, хватит уже?» – вот что он тогда ей говорил.

По голосу можно было предположить, что женщина, чьего лица она не видела, была очень красива. Все слова она произносила достаточно четко.

– Но оставаться одной нравилось мне еще меньше. Безусловно, это делает детей более самостоятельными. И я научилась множеству разных вещей. Все эти походы к роднику по лесным тропинкам, утреннее мытье полов в Училище – в наше время дети практически не имеют возможности приобрести подобный опыт. Все только и твердят, что о той истории с водой, но – как бы это лучше сказать – я не думаю, что наша жизнь в «Школе» в целом была настолько уж странной, как все теперь отмечают. Даже сейчас, будучи взрослой, я чувствую, что этот опыт частенько мне помогает. И да, там было весело.

Интервьюер поинтересовался у нее, что она думает по поводу обнаружения скелета. Женщина на миг замолкла.

– Это печально, – наконец ответила она. – Очень, очень печально. Надеюсь, это не кто-то из тех, с кем я дружила. Я уверена, это был несчастный случай, или что-то в этом роде. Насколько я могу судить об Училище, жизнь там текла спокойно, своим чередом, а местные никоим образом не представляли опасности. Наоборот, «Школа» была оплотом спокойствия, и к воспитанию детей там подходили со всей ответственностью.

Говорила она так грамотно и беспристрастно, что слушать ее было одно удовольствие.

– Я, конечно, давно уже не с ними, и все-таки ужасно переживаю за друзей, с которыми жила там, – продолжала женщина.

Норико испытывала похожие чувства.

Ведь «Школа будущего» – и в самом деле вовсе не сборище сумасшедших фанатиков, какими их пытаются изобразить в СМИ. Местные никоим образом не представляли опасности – да, именно так Норико всегда к ним и относилась. А еще она отлично понимала беспокойство этой женщины по поводу того, как «Школу» раскритиковали в глазах общественности.

– Норико, держи, – вдруг послышался голос матери.

Норико обернулась – она тут как тут, стоит в дверях гостиной. Похоже, так и не дошла до кухни.

– Нашла для тебя.

Норико невольно выпрямилась, увидев, что именно мать держит в руке. Белая брошюра, слегка пожелтевшая от времени.

Мать, наверное, с самого ее приезда поджидала подходящего момента, чтобы ее отдать.

Словно пытаясь избежать неудобного разговора, мать положила бумаги на стол и быстро ретировалась.

– Спасибо! – лишь успела произнести Норико и взяла брошюру в руки.

Список адресов. Сверху было напечатано «Учебный лагерь. “Школа будущего”», и стояла дата. Мать сохранила материалы за все годы. Три брошюры были на месте.

Она открыла самую старую, со времен четвертого класса.

Пролистав до странички с префектурой Тиба, она нашла имя «Юи Косака». Она вела пальцем вниз по списку и тихонько вздыхала.

Норико Кондо.

Вот и ее имя. Фамилия девичья, но она все еще использует ее на работе.

Еще ей попалось на глаза имя Асами Токита. Она ее помнила. Ами-тян, с которой они в лагере спали рядом.

Потом в памяти всплыла девчонка из Кавасаки – кажется, они подружились, и Норико все собиралась ей написать, но так в итоге этого и не сделала.

Норико долистала до последней страницы. Тут оставляли свои послания ребята из Училища, но она все пропустила. А ведь ей так хотелось, чтобы Мика для нее что-нибудь написала – жаль, не судьба…

В этот самый миг она вдруг заметила какую-то надпись. Ее сделали маркером.

Ее словно ударили под дых.

Сердце заколотилось. Громко и быстро.

Писал, определенно, ребенок. У нее совершенно вылетело это из головы, но, видимо, Мика все же выполнила свое обещание.

«Не забывай меня» – глубинного смысла в этом, похоже, искать не стоило. Мика, должно быть, писала это с легким сердцем – мол, надеюсь, ты и в следующем году приедешь в лагерь. И все же…

Норико принялась листать брошюры за следующие годы. Ее интересовали последние страницы. Каждый год после прощального Совета дети из Училища подписывали их для всех, кто был в лагере. А она совсем об этом позабыла. Но и в этих брошюрах обнаружились записи.

На второй год Мика написала следующее:

Норико-тян.

Норико разом вспомнила темноту ночного леса. Стрекотание насекомых.

Разве это не она тогда шла к сидевшей у родника девчонке?

Не она разволновалась, что Мика останется совсем одна, хоть та и настаивала, чтобы они уходили? И не захотела бросать ее там?

– Норико-тян, послушай. Я…

Голос у Мики дрогнул. Потом она снова заговорила.

– Можно я буду считать тебя своей подругой? Подругой с Подножия?

Что же она ей ответила? Согласилась, конечно, какие тут сомнения. По-другому и быть не могло.

Вот только все это стерлось из памяти.

Летом после шестого класса они с Микой уже не встретились. Та не приехала помогать в лагерь. Норико помнила свое разочарование – она-то была в полной уверенности, что Мика непременно окажется там. Значит, за этот год послания быть не должно.

Однако неожиданно в брошюре за шестой класс тоже обнаружились кое-какие надписи. Уже тогда понимая, что это их последний год, они, хоть и будучи детьми, расчувствовались и даже впали в некоторую сентиментальность. Впрочем, большинство посланий были от детей с Подножия, приехавших в лагерь со всех уголков страны. Среди них Норико заметила и подписи Юи Косаки с Асами Токитой.

И только одна фраза разительно отличалась от веселых сообщений, сочиненных ее подружками. Ее вывели мелкими буквами в правом уголке, у самого края.

Сигэру-кун. Выходит, он тоже подписал для нее брошюру – она забыла и об этом.

Не забывай меня.

Подруги навсегда.

Приезжай еще.

К этим голосам примешивался еще один. Тот самый, что Норико услышала, стоя в лифте темного здания на Иидабаси.

Вы же не появлялись все это время.

За окном вдруг резко сгустились тени.

– Черт, дождь пошел! Дорогой, не поможешь? – крикнула мать из сада.

Она снимала белье. И обращалась мать не к приехавшей в гости дочери, а к мужу. Норико внезапно поняла, что теперь стала для нее кем-то вроде дальней родственницы.

Прислушиваясь к барабанившим по стеклу каплям дождя, она прикоснулась к щеке мирно дремавшей Айко. Мягкая кожа податливо прогнулась под ее пальцами. Но Айко даже не пошевелилась.

Норико поднялась и пошла в сад помогать матери с бельем. Небо затянули мрачные тучи.

Ей позвонили после обеда, сразу после длинных выходных – она уже вернулась из Тибы и вышла на работу.

– Это вас, Кондо-сэнсэй. Некто по фамилии Кикути.

Макино, их секретарша, перевела звонок, и Норико взяла трубку. В рамках нынешнего дела эта фамилия ей ни разу не попадалась.

– Алло, это Кондо.

– А, здравствуйте, Кондо-сэнсэй! Простите за неожиданный звонок. Моя фамилия Кикути.

– Я вас слушаю.

– Ваш номер мне дал Таканобу Ёсидзуми. Кажется, вы хотели поговорить о «Школе будущего»?

– Вот как, – сдавленно выдохнула Норико.

Мужчина говорил энергично, без всякой тени смущения. Она поняла, что это тот самый человек, о котором упоминал Ёсидзуми, и что он имеет какое-то отношение к объединению пострадавших от деятельности «Школы».

– Ёсидзуми-сан сказал, что передаст вам мои контактные данные, но я решил, что лучше позвоню сам, и на рабочий номер, а не на личный, – продолжал он. – Простите.

– Нет-нет, ничего страшного! Зато не пришлось беспокоить Ёсидзуми-сан.

«Кондо-сэнсэй». Собеседник произнес это легко и естественно – наверное, у него большой опыт общения с адвокатами и остальными представителями юридической сферы.

Супруги Ёсидзуми уже очень пожилые люди. Даже для того, чтобы поговорить по телефону, им нужны слуховые аппараты. Мужчина, назвавшийся Кикути, похоже, предвидел эти сложности, вот и связался с Норико напрямую.

– Спасибо, что позвонили. Ёсидзуми-сан сообщил вам какие-нибудь подробности?

– Суть дела примерно представляю. Еще он рассказал, что переживает за дочь с внучкой.

– Все так.

– Как вы, наверное, знаете, некоторое время назад – довольно давно – я обращался к Ёсидзуми. Кажется, он несколько раз посещал Училище в Сидзуоке в поисках родных.

– Да, верно.

Ёсидзуми рассказали ей, что этот человек написал несколько книг, посвященных «Школе будущего». Интересно, есть они среди тех, которые она на днях заказала из онлайн-магазина? Продолжая держать трубку у уха, она потянулась к одной из книг, стоявших на полке над столом.

– Давным-давно мне доводилось встречаться с внучкой Ёсидзуми, Каори, – вдруг сказал Кикути.

– Ого! – от неожиданности она чуть не выронила трубку. – Так вы знакомы? – переспросила она.

– Да, – отчетливо произнес он. – Меня зовут Кэн Кикути.

В ту же секунду Норико поняла, что знает даже, какими иероглифами записывается это имя. Потому что оно буквально глядело на нее с обложки книги, которую она только что взяла с полки. Кэн Кикути.

Внезапно где-то глубоко внутри у нее что-то заворочалось.

Кэн.

Говорит ясно, отчетливо. Решительный…

Не может быть. Это просто совпадение. А потом он снова заговорил.

– Около десяти лет – примерно с того момента, как мне исполнилось двадцать, я преподавал в Училище в Сидзуоке.

Кэн-сэнсэй. В груди у нее словно оборвалась натянутая веревка.

«Украденное образование: границы “Школы будущего”».

Вот как называлась книга Кэна Кикути.

Крупноблочный домишко, куда их привели, внутри был устроен как школьный кабинет.

Аккуратно расставленные на одинаковом расстоянии парты и стулья – штук тридцать, шкафчики позади. От обычной классной комнаты эту отличали лишь расстеленный на полу тонкий ковер да белая, а не стандартная черная, доска в передней части. Учеников здесь сейчас не было, но на их присутствие явно намекали наклеенные на стенах таблица умножения и латинский алфавит. Эдакие подготовительные курсы, но с налетом домашнего уюта.

– Простите, что задержался! – В комнате показался Кикути.

В руках он держал стопку книг и какие-то папки. Норико и супруги Ёсидзуми подняли взгляды, услышав его голос.

– Спасибо, что нашли время приехать! – добавил он.

Они сейчас в городе Касама, это в префектуре Ибараки. Здесь ныне проживал Кэн Кикути. Он сказал, что не сможет быстро приехать в Токио из-за работы, и Ёсидзуми приняли решение, что стоит отправиться туда самим. Сначала хотели послать одну Норико – пусть, мол, выслушает, что ему есть рассказать, но, узнав, что Кикути встречал Каори, они согласились присоединиться.

Вместе с четой Ёсидзуми они сели на скоростной экспресс на станции Токио, а потом на такси доехали до дома Кикути в тихом спальном микрорайоне. Норико была там впервые, но все равно испытала некоторое дежавю. Небольшой пустырь, тропинки, заросшие лисохвостом, – и пейзаж, и общая атмосфера невероятно похожи на окрестности родного дома Норико, где она побывала совсем недавно. И хоть это был жилой квартал, чувствовалось, что лес и поля находились где-то совсем недалеко отсюда.

Первым делом Кикути положил книги и папки, а потом сдвинул парты так, чтобы они могли расположиться друг напротив друга, будто младшеклассники, рассаживавшиеся по группам, чтобы пообедать.

– Пожалуйста, устраивайтесь, – сказал он, и все четверо опустились на стулья.

Норико, мгновение поколебавшись, все же выбрала место рядом с Кикути, напротив Ёсидзуми.

– У вас тут что-то вроде… подготовительной школы? – робко поинтересовалась Киёко, жена Таканобу, с любопытством оглядываясь вокруг.

Кроме таблицы умножения и латинского алфавита, на стене обнаружилось и что-то вроде списка учеников. Глаза Кикути за стеклами очков заметно потеплели.

– Точно. Самая обыкновенная подготовительная школа.

Слово «обыкновенная» удивило Норико. Да и Киёко с Таканобу, кажется, тоже.

– Преподаем ровно то же самое, что и в остальных школах, но с оригинальным подходом, – абсолютно невозмутимо продолжал Кикути. – Никаких «Вопросов и ответов». И мы уж точно не навязываем никому никаких убеждений. Обычное учебное заведение.

– Кикути-сан, вы говорили, что раньше преподавали в «Школе будущего». – Помявшись в нерешительности, Норико все же перешла к основной теме.

Заговорив, она вновь бросила взгляд на лицо сидевшего рядом мужчины.

Волосы уже редеют, и кое-где заметна седина, очки в черной оправе, рубашка поло, повидавшая виды, но дизайна вполне молодежного, с логотипом бренда на ней. Для своего возраста он оставался достаточно стройным и подтянутым.

С виду ему под шестьдесят. Может, уже даже и больше, просто выглядит моложе своих лет.

В первую секунду, как Норико его увидела, ей показалось, что он почти не изменился с тех пор, когда они встречались в последний раз. Но в следующий момент она засомневалась – вероятно, ей все померещилось потому, что она об этом думала. Поди разбери.

Взгляд у него точно остался прежним. И он все такой же стройный, как раньше. Когда-то он был учителем в «Зеленой» группе, носил модные очки и ярко-зеленую рубашку – вот и все, что она могла вспомнить о том Кэне-сэнсэе. Глубже всего в памяти отложился цвет рубашки, и из-за того, что сегодня он тоже был в зеленом, образ Кэна-сэнсэя из ее воспоминаний одновременно и накладывался на человека, которого она теперь видела перед собой, и нет.

– Да, – ответил Кикути. – Сначала я не жил в Училище, а лишь приезжал туда на длинные выходные, например, во время летних каникул. Потом бросил свою тогдашнюю работу и поселился там на постоянной основе. Буквально увидел «Школу» изнутри.

В слове «изнутри» чувствовался какой-то особый символизм.

– Я провел там три года. И тогда-то мы и познакомились с Каори Ёсидзуми. Она как раз оканчивала начальную школу.

– А Ясуми? Мать Каори?

– Кажется, она тогда уже покинула Училище в Сидзуоке, – отчетливо произнес Кикути, отвечая на вопрос Киёко. – Как вы, наверное, знаете, в «Школе будущего» дети проживают отдельно от родителей. Когда я присоединился к «Школе», многие из родителей наших учеников находились не в Сидзуоке, а в Училищах в других регионах. Из всех них отделение на Хоккайдо развивалось наиболее бурно – его хотели сделать таким же масштабным, как и в Сидзуоке, и там всегда не хватало рук. Вероятно, и Ясуми тоже отправили именно туда.

– На Хоккайдо… – пробормотала Киёко.

– Каори была скромной, спокойной девочкой.

Супруги Ёсидзуми резко подняли глаза на Кикути и уставились на него просящими взглядами. Казалось, Киёко вот-вот заплачет.

– А еще доброй. Такое у меня сложилось о ней впечатление. До самого моего отъезда из «Школы» она находилась там, и с ней все было в порядке.

– Вот как?..

Киёко прижала ладони к глазам. Сидевший рядом Таканобу хранил молчание. Он склонил голову вперед, будто пытаясь сдержать проступившие слезы.

– Сколько лет было Каори, когда вы уехали, Кикути-сан? – спросила Норико.

Им нужны были доказательства. Подтвержденный возраст погибшей девочки – приблизительно от девяти до двенадцати лет. Скорее всего, она училась в начальных классах – в промежутке от третьего до шестого.

– Если я правильно помню, она тогда ходила в среднюю школу, – ответил Кикути. – Я преподавал в младших классах, а к моменту моего отъезда ее, кажется, уже не было в числе моих учеников.

– Ох… – выдохнула Киёко.

Больше не в силах сдерживаться, она закрыла рот руками и опустила глаза. Таканобу же, который до этого сидел потупившись, напротив, поднял взгляд.

– В среднюю школу, говорите?

– Ну, да. Если я вдруг ошибаюсь, прошу меня простить. – Кикути бросил взгляд на чету Ёсидзуми, и лицо его исказила гримаса грусти. – Надо было раньше, – пробормотал он. – Надо было раньше вам все рассказать. Простите. Мне так жаль.

– Нет-нет! Это наша вина, – решительно возразила Киёко, не поднимая головы и схватившись за грудь. – Если бы мы только поговорили с вами! Еще тогда, в тот момент, когда вы вышли с нами на связь в первый раз… – Она замолчала, не в силах продолжать.

С губ ее срывались рыдания. Словно волна эмоций, которые эти двое так тщательно сдерживали внутри, вдруг прорвала плотину и хлынула наружу.

– Сэнсэй, – произнес Таканобу.

Норико с Кикути одновременно посмотрели на него.

С Кикути все понятно – он, скорее всего, откликнулся по привычке. И тогда, в прошлом, во времена «Школы будущего», и теперь, на этих подготовительных занятиях, он неизменно выступал в роли учителя. Но Таканобу обращался к Норико.

– Раз Каори училась в средней школе, значит, мы можем считать, что найденные останки в итоге ей не принадлежат, ведь так?

– Пока рано утверждать. Предполагаемый возраст погибшей девочки – всего лишь догадка, не более.

Нельзя исключать возможности, что девочка ходила в средние классы – она просто могла быть худенькой и маленького роста. Ей сложно было объяснить это Таканобу, глядевшему на нее глазами, полными надежды.

– Думаю, мы вправе предположить, что вероятность этого заметно снизилась. Кикути-сан, может, вы помните, Каори была хорошо сложена физически? Какого она была роста?

– Простите, точно не скажу. Но раз я не запомнил ничего особенного, значит, наверное, она не была ни слишком высокой, ни маленькой…

Кикути покачал головой.

– Здесь я вам, к сожалению, помочь не смогу.

– Вовсе нет, вы очень помогли! – на этот раз произнес Таканобу, повернувшись к Кикути. – Сегодня мы впервые узнали хоть что-то о Каори с тех пор, как она оказалась в «Школе». До этого никто о ней ничего не рассказывал – они даже не пытались с нами встретиться. Я уже был внутренне готов к тому, что мы вообще больше никогда и ничего о ней не услышим.

Таканобу прищурился, едва слышно вздохнул и поклонился Кикути.

– Большое вам спасибо!

– Спасибо! – сидевшая рядом с мужем Киёко тоже склонила голову.

Кикути улыбнулся.

– Я мало что смог для вас сделать. Но мне приятно, что я хоть чуть-чуть облегчил ваши страдания. Простите, я вам даже чая не предложил. Одну минуточку. Сейчас принесу из главного корпуса.

Кикути вскочил и вышел из класса. Таканобу с Киёко, уже заметно успокоившиеся, перевели взгляд на Норико.

– Вас, сэнсэй, мы бы тоже хотели поблагодарить. Если бы вы не затронули эту тему, мы вряд ли бы вспомнили о Кикути-сан, не говоря уже о том, чтобы с ним связаться. Спасибо, что предложили!

– Да нет, я ничего особенного не сделала, – замотала головой Норико.

Она искренне так считала. И пусть даже Кикути и в самом деле встречался с Каори, когда та училась в средней школе, они до сих пор не знают, где она теперь. Да и однозначных подтверждений тому, что скелет ей не принадлежит, тоже нет. Однако видя, с каким умиротворением супруги Ёсидзуми смотрят друг на друга, Норико не нашла в себе сил сказать что-то еще.

– Простите за ожидание.

Это вернулся Кикути. В одной руке он держал электрический чайник, в другой – поднос с заварочным чайником и чашками. Все это он поставил на стол, чуть дальше от них, закинул листья в заварник и залил кипятком.

– А вы один здесь работаете? – полюбопытствовала Норико.

Если бы это был семейный бизнес, или в школе имелся помощник или административные работники, то кто-нибудь наверняка помог бы ему с чаем и принес все в класс. Кикути кивнул:

– Да. В основном один. Иногда мне помогает кто-нибудь из моих бывших учеников, поступивших в государственный университет здесь, недалеко – когда приезжает на летние каникулы, или еще по какому случаю. Родители частенько просят меня увеличить количество принимаемых в нашу школу, но нынешнее качество образования мы сможем сохранить лишь при небольшом числе учащихся, поэтому менять формат пока не намерены. А вы, сэнсэй, наверное, Токийский университет оканчивали?

– Что? – Вопрос застал Норико врасплох, и сначала она даже не знала, что ответить. – Нет, вовсе нет, – растерянно сказала она.

– Понятно, – кивнул Кикути, расставляя перед ними чашки. – Видите ли, просто в прошлом году один из моих учеников поступил в Токийский университет на филологический факультет, вот я и решил поинтересоваться, вдруг и вы тоже там учились. Было бы здорово, если бы такие талантливые ребята помогали мне со школой, но наши ученики редко когда идут в местные университеты.

– Значит, среди ваших учеников много талантов?

– Немало. Но дело совсем не в моих преподавательских способностях. Просто так получилось, что все они собрались здесь. По счастливому стечению обстоятельств. Так-то мы частное заведение, и узнают о нас лишь по рекомендациям родителей учеников, так мы и набираем новеньких. Я им за это благодарен.

Кикути посмотрел Норико прямо в глаза и улыбнулся. Она тоже слегка улыбнулась в ответ, надеясь, что получилось не слишком натянуто. От налитого чая поднимался пар.

– Итадакимас, – с этими словами Норико потянулась к чашке.

«Вот это он, конечно, завернул», – мелькнуло у нее в голове.

Норико словно старалась провести внутри оборонительную черту. Она убеждала себя, что воспринимать рассказанное Кикути исключительно как его самодовольное хвастовство – это ужасно цинично. Ей не хотелось думать о Кэне Кикути в подобном ключе.

Тем более, если он тот самый «Кэн-сэнсэй».

Но даже если и так, то вряд ли он вспомнит ее. В «Школе» было полно детей. Норико нравился Кэн-сэнсэй, и она хорошо помнила и то, что он говорил непосредственно ей, и то, как подбадривал детей, от которых все уже готовы были отвернуться. Впрочем, лагерь проходил каждое лето, и после первого года с «Зелеными» Норико больше никогда не оказывалась в его группе. Да и она не была уверена, приезжал ли вообще Кэн-сэнсэй туда после того раза.

– Вы говорили, что делали запросы в «Школу будущего». Наверное, общались с Танакой-сан? – вдруг спросил Кикути.

– Да.

– Так я и думал. Ее так просто не раскусить. Даже слушать вас не стала, да?

– Точно.

Норико лишний раз убедилась, что этот человек и в самом деле все еще продолжает свое расследование в отношении «Школы» и свою борьбу с ней.

– Она тоже у вас училась?

Сначала Норико хотела спросить что-то вроде: «Она была вашей ученицей?», но засомневалась, стоит ли использовать именно это слово, и перефразировала. Кикути отрицательно покачал головой:

– Нет. Она глава Женского отделения «Школы будущего», но приехала с Хоккайдо, как раз после того, как штаб-квартира в Сидзуоке буквально развалилась на части из-за инцидента с водой. Детство она частично провела в Сидзуоке, а вот в среднюю школу пошла уже на Хоккайдо. После истории с водой множество людей покинули «Школу», и как раз в это время ее назначили на пост в Женском отделении – ей тогда было немного за тридцать. С тех самых пор она и стала отвечать за связи с общественностью в токийском офисе.

– Ясно. С Хоккайдо, значит.

– Да. А еще она оставила там своих детей, – многозначительно добавил Кикути.

Норико подняла на него взгляд. Кикути пожал плечами.

– После того как они лишились родника, «Школе» пришлось заметно свернуть масштаб своей деятельности – такого Училища, как было в те времена, когда я жил там, они больше содержать не могли. Теперь они базируются на Хоккайдо. Это называется «обучение в горной деревне», или что-то вроде того, и, как и раньше, дети живут там отдельно от родителей. Многие из детей сотрудников токийского офиса тоже сейчас находятся там под предлогом «исследований в сфере образования».

– …Вот оно что.

Норико вспомнила лицо Танаки, сидевшей тогда напротив нее в той темной комнате. В тот момент она воспринимала ее лишь как сотрудницу офиса, эдакую неприступную скалу, до которой невозможно было достучаться. А ведь она тоже чья-то мать, и у нее есть семья – теперь отношение Норико к ней поменялось. Она тут же подумала о своей дочери, Айко. В «Школе будущего» было подготовительное отделение. Норико и в голову не могло бы прийти оставить свою дочь, но от одной мысли о том, что где-то до сих пор дети живут отдельно по решению собственных родителей, у нее сдавило сердце, пусть это и было, возможно, всего лишь сентиментальное заблуждение.

– А я хоть и с опозданием, но все-таки отыскала и прочла вашу книгу, Кикути-сан, – сказала Киёко. – Вы там пишете, что деятельность «Школы будущего» во многом ущемляла права детей.

– Да. Сейчас, правда, мне уже не кажется, что это определение было точным. То, чем занималась «Школа», не просто ограничивало детей, но и было в корне неправильным. Да, когда дети живут одни, они учатся самостоятельности. Однако они многого лишаются в этом процессе. Вот, например, есть в «Школе» отделение для старшеклассников. И там дети продолжают во время «Вопросов и ответов» рассуждать вместе со взрослыми об идеальном обществе и таким образом учиться. Но стоит им сделать лишь шаг за пределы «Школы», и все это уже нигде не засчитывается в качестве пройденного учебного курса. Потому что «Школа будущего» официально не признана учебным заведением. А дети в итоге остаются с аттестатом средней школы.

Супруги Ёсидзуми лишь кивали, слушая Кикути.

– И кто же тогда возьмет на себя ответственность за этих детей, оказавшихся никому не нужными? – нахмурился тот.

Норико молча смерила его взглядом. Он сидел сбоку от нее, в профиль, и она заметила, что лицо его раскраснелось еще сильнее, чем прежде.

Она тоже прочитала его книгу. «Украденное образование: границы “Школы будущего”».

– И как бы красиво ни рассказывали в «Школе» про возвышенные принципы, эти дети живут в той среде, куда их поместили родители – это не их собственный выбор. Они, быть может, и не хотели там оказаться. После того, как дети заканчивают старшие классы, «Школа» дает им выбор. Остаться и работать учителями или административными сотрудниками, вступить во внутренние структуры «Школы» или уехать. Но к тому моменту последний вариант уже невозможен, даже если бы им этого и хотелось. Потому что если они его выберут, то их буквально выбросят на улицу – без какого-либо образования, помимо обязательного, и с полным отсутствием базовых навыков жизни во внешнем мире. И как бы хорошо у них ни были развиты мыслительные способности и самостоятельность, это не особо поможет существовать в социуме, вот они и застревают в «Школе» до конца своих дней. Я начал задумываться о смысле такого образования еще тогда, будучи одним из них.

Кикути протараторил все это, словно скороговорку, затем гневно вздохнул.

– А что еще хуже… – он покачал головой. – Почти никто в «Школе» не принял мои сомнения всерьез. Они не хотели обсуждать эти противоречия, и уж тем более искать пути решения. «Вы еще так молоды» – вот каков был их ответ. К тому времени, как я присоединился к ним, «Школа будущего» уже разрослась до чудовищных масштабов. Там уже начали забывать, с чего вообще все начиналось и какие идеалы преследовали те, кто становились членами организации. Все просто держались вместе, чтобы «Школа» продолжала существовать – никаких глубинных намерений больше не было.

– Я читала в вашей книге, что изначально вы работали учителем в средней школе, – сказала Норико.

Кикути на мгновение умолк.

– Это правда, – наконец кивнул он. – Преподавал в муниципальной школе. И там я всегда чувствовал некие «стены», которые не в силах был преодолеть в одиночку. Я задавался разными вопросами. А что, если стандарты и цели, установленные министерством образования, на деле не помогают детям приобретать необходимые навыки? Вдруг нынешняя школьная система никуда не годится? Тогда-то я и узнал о существовании «Школы будущего».

Кикути сделал глоток чая.

– И сперва она меня просто поразила. Настоящее революционное начинание. Совсем непохоже на нашу систему образования, в которой авторитет вышестоящих играет определяющую роль. Здесь не нужно переживать из-за необходимости подтянуть средний балл в классе в расчете на оценки наиболее способных учеников, и никто не оказывается обделен вниманием из-за того, что якобы недостаточно талантлив. Никто не пытается выделиться, наоборот, все могут делать что-то вместе, и вместе же расти… Эти принципы меня буквально заворожили.

Еще до того, как он успел произнести это слово – «заворожили», Норико отметила про себя нечто подобное. То, что сказал Кикути, эхом отдавалось в сердце.

Никто не оказывается обделен вниманием.

Она уже раньше слышала нечто подобное. И именно благодаря тем словам Норико когда-то поняла, что ей нравится в «Школе будущего».

Конечно, это был он. Норико снова взглянула на Кикути.

– Еще они говорили, что эти принципы – не выдумка какого-то одного человека, они родились в ходе многочисленных и весьма серьезных дискуссий множества взрослых. Другими словами, в «Школе» нет иерархии даже среди старших. Получается, все равны, и в такой атмосфере каждый может иметь мнение об образовательном процессе в его самом что ни на есть чистом виде. Поэтому-то мне и захотелось им помочь – так я в итоге оказался в «Школе».

Сначала он совмещал работу в муниципальной средней школе со «Школой будущего», отправляясь в последнюю лишь на время летних каникул.

Норико пыталась совместить все эти факты с тем образом Кэна-сэнсэя, который сохранился в ее воспоминаниях. «Он», определенно, был человеком серьезным.

– Мне казалось, я могу принести пользу. Некоторые из основателей «Школы будущего» тоже когда-то были учителями, у которых возникли сомнения по поводу нынешней системы образования. Выяснилось, однако, что представления у них весьма устаревшие. А я-то был молодым учителем и прекрасно разбирался в том, что происходило тогда в нашей сфере, вот и решил, что с моим появлением дискуссии по поводу подхода к обучению в «Школе» станут еще более глубокими. Как бы не так.

– Нелегко вам, наверное, было решиться уйти со своей должности. Учитель, как-никак, – робко заметил Таканобу. – Уверен, близкие точно из-за этого переживали.

– Да. Родители говорили, что глупо бросать такую стабильную работу.

– Они беспокоились о вашем будущем, – сказала Киёко.

Глаза у нее все еще были затуманенные. Похоже, потому что она недавно плакала.

– Простите, конечно, но если бы вы были моим сыном, я точно попыталась бы вас остановить. Я и Ясуми то же самое говорила.

– Не уверен, что они тогда поступили правильно. Я ведь в итоге все равно ушел из «Школы будущего». А родители просто ополчились на меня, безо всякой на то причины. Выглядело это так, словно они просто пытаются связать меня по рукам и ногам по собственной прихоти.

Похолодев от страха, Норико вслушивалась в их разговор. Супруги Ёсидзуми же как будто никоим образом не соотносили рассказанное со своей ситуацией и воспринимали это исключительно как историю семьи Кикути. Они все так же молча кивали. Кикути тоже спешно отвел от них взгляд.

– В «Школе будущего» нет иерархии – но это только видимость. Особое влияние в этой организации имеют женщины.

– Женщины? – не удержавшись, переспросила Норико.

Кикути кивнул.

– Вот почему их позиции до сих пор так сильны. Я имею в виду Танаку и остальных из Женского отделения. – Он презрительно усмехнулся. – «Школа будущего» ведь так печется о том, чтобы дети росли и воспитывались в естественной природной среде – в лесу, у родника. Многие ее члены – бывшие домохозяйки из богатых семейств.

Норико вдруг задумалась о том времени, в котором родилась и выросла. В период Сёва[14], еще до открытия «Школы будущего», множество женщин были домохозяйками – здесь не поспоришь. Ее мама ходила на работу, но Норико смутно помнилось, что даже в ее классе это воспринималось как нечто из ряда вон выходящее. Учительницы да медсестры – вот и все варианты, остальные же полностью посвящали себя домашним делам, если речь шла о сельской местности, или трудились на полставки. Мало кто работал в штате на полную смену.

«Богатые семейства» – эта фраза тоже заставила ее кое о чем вспомнить. Папа Юи, той самой, которая пригласила ее в лагерь, кажется, заведовал крупной фирмой, связанной с недвижимостью. А мать ее тоже была домохозяйкой.

– Есть три наиболее важные вещи в процессе воспитания ребенка, – произнес Кикути своим звучным голосом, словно пропевая ноты какой-то мелодии. – Финансы, свободное время и энтузиазм. Представьте женщину, у которой все это есть. И вот ей становится известно о «Школе будущего». Муж занят на работе, и домашние дела его не волнуют, а жена, на которой лежит ответственность за семью, погружается в эти идеи. Более того, женщины эти частенько хорошо образованны и предельно целеустремленны. «Что еще я могу сделать для детей и общества в целом?» – вот какими вопросами они задаются. Вот только эта их целеустремленность и есть главная проблема.

Норико вспомнила «учительниц», которыми она восхищалась тем летом. Этих замечательных матерей, которые были так непохожи на ее собственную. И у мамы Юи, и у мамы Ами имелось отличное образование, а еще они знали английский. Они всегда говорили уверенно, не боялись вслух озвучивать свои и чужие ошибки, и, да – они определенно придерживались неких идеалов.

Дедушка с бабушкой еще тогда говорили Норико, что мама Юи окончила престижный университет в Токио. Впрочем, даже получив высшее образование, такие женщины обычно возвращались в родные края, где в большинстве случаев в итоге рожали детей и становились домохозяйками. Это было еще во времена детства Норико.

Кикути снова тяжело вздохнул.

– Ничего против этого не имею. Но то, как эти женщины сплотились в отчаянной попытке сохранить «Школу», настолько, что отрицали все новые идеи, – мне это не по нраву. Мы с ними постоянно цапались по разным поводам.

– Вот как?

Об этом Кикути тоже писал в своей книге. Он не уточнял, идет речь о мужчинах или о женщинах, но упоминал, что, насколько бы ни были благородны их идеалы, взрослые, управлявшие «Школой», в итоге до последнего держались за свои мелкие должности и постоянно конфликтовали по пустякам. Ни о каком единении и речи не шло, а здоровая дискуссия в такой обстановке в принципе была невозможна. Кикути последовательно изложил все эти пункты, подчеркивая, как в такой специфической атмосфере странно было слышать, что к этим людям обращаются словом «сэнсэй». Проскакивала у него даже фраза, что, мол, они в принципе не имели права называться учителями.

Норико не была до конца уверена. Слушая Кикути, она не могла избавиться от мысли о том, что это всего лишь его субъективное мнение. Иногда казалось, что Кикути просто-напросто затаил обиду на «Школу» – он ведь так и не смог пробиться наверх.

И к тому же…

Не исключено, что ей просто показалось, но одна сцена все никак не выходила у нее из головы. Как Кэн-сэнсэй назвал одну учительницу, которая ему явно не нравилась и с которой они разошлись во мнениях, Сатико-сан. Он потянул ее за руку, она оттолкнула его. А потом он как будто попытался ее обнять.

Теперь, когда Норико уже стала взрослой, этот случай она могла интерпретировать по-разному. Только сейчас она наконец поняла, почему это так врезалось в память и насколько сильно на нее повлияло. Подходы к воспитанию детей у этих двоих, несомненно, были разными, но что насчет истинной природы их взаимоотношений?

Мог ли Кэн-сэнсэй вести себя именно так потому, что оказался молодым мужчиной в окружении этих самых женщин, о которых теперь рассуждает подобным образом? Даже в ее детских воспоминаниях он остался достаточно привлекательным.

Наверное, он не вспомнит, даже если она спросит. Да и то, что видела маленькая Норико, было уж слишком неявным. И все-таки она не могла перестать думать об этом в подобном ключе.

У тех, с кем конфликтовал Кикути, определенно не было преподавательской лицензии. То ли дело он сам – с профессиональным образованием, да еще и работавший на самой что ни на есть передовой линии. Казалось, все это время внутри его все разрасталось чувство несправедливости – почему, несмотря на квалификацию, то, что он говорил, никогда не брали в расчет? У Норико от его книги сложилось именно такое впечатление. Если все и правда обстояло так, то это вдвойне иронично – он ведь, кажется, должен был быть разочарован в существующей системе образования, и тем не менее считал свой опыт определенным преимуществом.

Кэн-сэнсэй, горевший своими идеалами.

По крайней мере, тот Кэн-сэнсэй, которого знала Норико, обладал множеством заслуживавших уважения качеств – и как преподаватель, и как взрослый в целом. Впрочем, ей также было очевидно, что остальные учителя его недолюбливали, несмотря на то что детям он ужасно нравился. И даже те, кого Кикути теперь под одну гребенку называл «женщинами из Школы», похоже, не особо-то сходились в мнениях по множеству вопросов. Иными словами, они тоже постоянно пытались нащупать правильный путь, чтобы надлежаще выстроить образование в «Школе будущего».

«Новые идеи» – что-то в этих его словах привлекло внимание Норико. Новые. Но этой «новизне» на самом деле уже лет тридцать – еще с той поры, когда Кикути работал в «Школе будущего». Вот и юность Кикути – тогда молодого специалиста – так навеки там и осталась. В том, что он сейчас говорил, чувствовалась какая-то беспомощность.

– Можно сказать, «Школа будущего» разрослась настолько исключительно благодаря этим самым матерям, рекомендовавшим ее всем вокруг. Вы же, наверное, в курсе, что они проводят летний детский лагерь для «неместных»?

Сердце Норико пустилось в галоп.

Глядя на Кикути, она изо всех сил старалась не подавать виду.

– Да, – кивнула она.

Казалось бы, ничего такого, но все, начиная от движения головы и заканчивая тем, как она моргала, почему-то ощущалось каким-то несуразным.

Кикути медленно покачал головой в ответ.

– Ученики младших классов приезжали туда на неделю. Без родителей. За время смены им предлагали на собственном опыте познакомиться с основными принципами, которые пропагандировались «Школой». В Училище все живут на природе, в окружении леса, рядом с родником, а город там зовут «Подножием». Там же оставались и родители детей из Училища – «последователи с Подножия», вот только стоило начаться каникулам, и они тут же превращались в учителей. Квалифицированных людей, вроде меня, которых по-настоящему волновали вопросы школьного образования, там по пальцам можно было перечесть. Большинство же – простые домохозяйки.

«Знаю», – подумала Норико.

Сердце гулко колотилось в груди.

Ей все это было прекрасно известно. Что внешний мир там называли «Подножием». Что простые домохозяйки, чьи-то матери, вдруг резко становились «учительницами».

Если задуматься, то в «Школе будущего» все было еще более неорганизованно, чем она могла тогда представить. У каждого из взрослых имелись свои взгляды и жизненная позиция, и они при этом еще и выступали в роли учителей.

– Детям в лагере предлагалась лишь эдакая выжимка из философии «Школы будущего» – буквально лучшее из лучшего, так что большинство из них возвращались домой с ощущением, что они отлично провели время. Да и родители явно отправляли их туда с легким сердцем – мол, еще одно хорошее летнее воспоминание в общую копилку. Всего лишь неделя – это же весело. А еще немало семей всерьез воспринимали рассказы своих детей по возвращении из лагеря и впоследствии вовлекались в деятельность «Школы».

Норико слушала его молча. «Все не так», – пронеслось у нее в голове.

Это было ни капельки не весело.

Нет, может быть, конечно, и весело, но только этим все не ограничивалось. Все хотели домой, и даже те дети, которые приезжали туда каждый год, вечерами бормотали себе под нос что-то вроде «Наконец-то еще один день закончился». Норико помнила, как ее шокировали тогда перед сном эти слова. То, что взрослые легкомысленно называли «всего лишь неделькой», для них ощущалось как бесконечность.

Вот только когда взрослые потом спрашивали Норико, она неизменно отвечала, что ей было весело. Даже между собой дети писали друг другу «Было здорово!», «Увидимся!» и так далее. Наверное, просто не знали, что еще можно было сказать. И это относилось не только к Норико – по какой-то неведомой причине другие дети поступали точно так же.

– На самом деле, именно благодаря этим домохозяйкам – «последовательницам с Подножия» – руководители «Школы будущего» начали повсеместно проводить свои семинары, а это позволило значительно увеличить количество новых участников. Люди шли к ним по рекомендациям, а еще они публично демонстрировали сессии «Вопросов и ответов» с детьми. Вдвойне иронично, что та история с водой тоже случилась из-за оплошности очередной домохозяйки.

Тон голоса Кикути вдруг переменился.

– У ребенка с Подножия, которого тоже приглашали посетить лагерь, поднялась температура, и соседи по доброте душевной поделились с его семьей чудодейственной водой. Отсюда и пошли все проблемы. Я в то время тоже еще находился в «Школе», и мне всегда казалось, что нечто подобное должно было когда-нибудь произойти.

Кикути резко качнул головой.

– Во всем этом не было никакой системы. Только многочисленные правила и запреты, но кто их придумал и зачем – это никого особенно не волновало. Вот поэтому нечто совершенно невообразимое и стало в итоге возможным. Разливать по бутылкам непонятную, никак не очищенную воду, а потом раздавать их кому ни попадя. Этого стоило ожидать.

Он, похоже, имел в виду тот случай с заражением кампилобактериозом. Говорил Кикути об этом с каким-то неожиданным пылом.

Домохозяйка, которая передала воду соседям, сперва настаивала на том, что состояние ребенка ухудшилось не из-за нее – просто его изначальные симптомы с течением времени стали проявляться все сильнее. А потом в пробах неочищенной воды нашли кампилобактерию. Эта бактерия, погибающая при нагревании и хлорировании, в прошлом часто становилась причиной отравления колодезной водой.

– Я с самого начала относился к этой идее скептически. Образовательные принципы и соответствующая им среда – с этим все понятно, но вот вода и это ее странное возведение в культ… Я еще тогда подозревал, что это не доведет «Школу» до добра. Так все и получилось.

– Разве не все члены «Школы» с трепетом относились к воде? – спросил Таканобу.

Кикути мотнул головой.

– Изначально идея была такова, что мы растим детей в максимально естественном, природном окружении – вода была его частью. Свежие продукты без добавок – все в таком духе. Но и вода, и само место в целом могло быть любым, лишь бы только отвечало этим условиям. А потом все это постепенно превратилось в суеверное представление о том, что особую ценность имеет исключительно вода из того родника. Думаю, всему виной комплексы людей с Подножия, которым хотелось жить в «Школе», но не хватало на это смелости.

Кикути горько усмехнулся.

– Так они пытались заполнить внутреннюю пустоту. Раз они не могут оказаться в Училище, то хотя бы получат частичку драгоценной воды, практически в натуральном виде. А пожили бы они хоть чуть-чуть рядом с родником и сразу же поняли бы, что ничего особенного в нем нет. И на этом все бы и закончилось.

– …И правда, – согласилась Норико.

В груди снова едва заметно кольнуло.

Дальше Кикути уже никто не перебивал. Он все продолжал говорить о том, что «Школа» находится на грани закрытия, что она оказалась неспособна следовать собственным принципам и что все в ней перевернули с ног на голову…

Все это звучало как гневная реакция Кикути на то, что он сам оказался предательски обманут – пришел в «Школу» в поисках идеала, но в итоге разочаровался. Слушая, как он рассуждает о том, насколько высоки были его стандарты и как он был полон ожиданий и надежд, Норико не один раз почувствовала, как ее охватывает грусть.

– Мне жаль ребят, – сказал Кикути. – Принципы принципами. И я до сих пор согласен со многими из тех, которым следовали в «Школе будущего». Но в изоляции ничего хорошего нет. Как бы мы ни ценили самостоятельность и ни пытались сконцентрироваться на том, чтобы воспитать в детях независимость суждений, мы все-таки живем в обществе. …Вынуждены жить. А раз так, то необходимо научиться с ним сосуществовать. Находиться в окружении других людей. И одними принципами этого не добьешься.

Взгляд Кикути устремился куда-то вдаль, на висевшие на стене списки иероглифов и таблицу умножения.

– Мне искренне жаль этих детей, но у них нет выбора. Они не знают ничего, кроме «Школы будущего», поэтому впоследствии вступают в брак со своими одноклассниками и одноклассницами оттуда, продолжая воспроизводить это маленькое сообщество. И даже если бы они захотели жить отдельно, этой возможности их уже лишили. Просто украли у них образование – это жестоко, иначе и не скажешь. А что до их родителей – так многие из них тоже познакомились на почве деятельности в «Школе», потом поженились и родили детей. Словами не описать, сколько всего пережили эти ребята.

Норико замерла, пораженная рассказом Кикути.

Конечно, не было ничего удивительного в том, что чьи-то родители познакомились в «Школе будущего» и там же стали семьей. Но если бы не «Школа», то, получается, и все эти дети тоже никогда не появились бы на свет.

– Дети, став взрослыми, даже как следует возненавидеть это место не в состоянии, – продолжал Кикути. – Без «Школы» их бы и вовсе не было – родители бы просто-напросто никогда не встретились. Отрицать «Школу» – значит отрицать собственное существование. А это весьма серьезная дилемма. Вот им и остается лишь безропотно следовать по стопам организации, укравшей у них свободу.

– …М-м-м, – вырвалось у Норико. Она то ли вторила ему, то ли просто вздохнула.

Кикути перевел взгляд на супругов Ёсидзуми и низко склонил голову.

– Я чувствовал, что с ними что-то не так, – признался он. – Детям, особенно маленьким, непременно нужна семья. Жизнь без родителей, с другими ребятами, в той или иной степени помогает развивать чувство независимости и самостоятельность мышления. Но насколько правы те родители, которые перенимают далекие, непонятные идеалистические представления, тогда как все, что нужно детям, – это внимание, сосредоточенное исключительно на них. Вот и получается, что они проповедуют мир во всем мире, пока их собственные дети лишены хоть какого-то намека на счастливую жизнь. Понимаете? – едва слышно спросил Кикути. – Каждому ребенку нужны родители, которые думают только о нем. Пускай даже это в некоторой степени может взрастить в них эгоизм. Детей нельзя забирать от родителей. Есть множество разных способов, как привить им бытовые навыки и позволить учиться – в кругу семьи, не прибегая к подобным крайним мерам.

– …И поэтому вы открыли свою школу? – спросила Норико.

– Да. Родители моих учеников уделяют большое внимание их образованию. Дети растут дома, в атмосфере всеобщей любви и заботы, но родители не забывают серьезно думать об их будущем.

Он обвел взглядом классную комнату.

– Когда я общаюсь с ними – а люди встречаются совершенно разные, – то лишний раз убеждаюсь, насколько все шло наперекосяк в «Школе будущего». И это ощущение еще сильнее оттого, что я сам был когда-то ее частью.

Кикути крепко сжал чашку в ладонях.

– У тех людей просто было слишком много свободного времени, – выпалил он. – Они рассуждали о мире и о войне, но я сомневаюсь, что они хоть сколько-нибудь серьезно соотносили все это с собственным существованием. Обыкновенные богатенькие бездельники, жившие легко и привольно, и у них была куча времени, чтобы заниматься образованием своих детей, пусть и не всегда осмысленно. В итоге на этом-то «Школа» и поймала их на крючок. А лучше бы им было, конечно, задуматься, какие практические навыки помогут детям выжить в нашей стране…

Взгляд Кикути снова устремился куда-то вдаль, а Норико вспомнила, как он только что поинтересовался у нее, не в Токийском ли университете она училась. А еще то, как он назвал своих учеников талантливыми.

Жаль, но, похоже, теперь Кикути стал приверженцем излишней академичности – это при том, что сам он так настаивал на важности пресловутых «практических навыков».

Норико уже некоторое время не оставляло ощущение какой-то смутной тревоги. Сейчас она выступала представителем Ёсидзуми и сопровождала их, так что, конечно, не стала ничего говорить вслух. И все равно мысли ее непрестанно возвращались к этому.

«Мы и так все это знали». Вот что ей хотелось сказать.

Знали, что детям нужна семья. Знали, что забирать их от родителей – жестоко. Знали, как детям было одиноко.

Еще до того, как Кикути взволнованно спросил у них – «Понимаете?», и Норико, и, вероятно, муж и жена Ёсидзуми, сидевшие прямо перед ней, прекрасно все это знали. Они не нуждались ни в чьих поучениях и объяснениях.

Кикути сказал, что он осознал это, только когда сам побывал внутри. Но это не так. Все знали это с самого начала – для этого не нужно было посещать «Школу». Наоборот, сам Кикути, оказавшись там, предался ложным убеждениям. Норико и остальным это было понятно уже довольно долгое время, так что он мог бы не разыгрывать пафосную сцену, что, мол, правда дошла до него лишь сейчас. И эти его громкие заявления только подчеркивали, что он все еще в своей голове остается узником «Школы».

Смутное ощущение в груди Норико приобрело отчетливые очертания – теперь это было раздражение вперемешку с гневом.

Мне жаль ребят.

И кто же тогда возьмет на себя ответственность за этих детей, оказавшихся никому не нужными?

Кикути произносил все эти фразы уверенно, не отводя от них честного, незатуманенного взгляда. Ныне он, отказавшись от прошлых идеалов, руководил подготовительной школой, построенной на иных принципах. Это его право.

Взрослые вполне могут отойти от своих прежних представлений, признав их ошибочными. Но что тогда делать детям, чье детство было принесено в жертву этим представлениям? Кто возьмет за них ответственность? Неужели Кикути не понимает, что этот вопрос в равной степени можно адресовать и ему? Он ведь и сам принимал участие в воспитании этих детей и закладывал им в головы определенные принципы.

Кикути так легко рассуждал о случившемся, мол, они просто совершили ошибку. У Норико внутри похолодело от одной мысли об этом.

Если это и в самом деле их Кэн-сэнсэй…

Воспоминания роем вились в голове. Наконец ей удалось сосредоточиться на одном из них.

О том мальчике из летнего лагеря, чье лицо озарилось радостью, когда он услышал, что сказал ему Кэн-сэнсэй.

Нобу. Это потому, что я тебя очень люблю.

Кто-то вывел на доске «Кэн-сэнсэй», когда они играли в игру, где надо было написать свои любимые вещи. Все те прежние чувства и идеалы все еще покоились где-то в глубине его души. А теперь он их предал, и от этого становилось ужасно грустно.

– Как вы думаете, кому в итоге принадлежат останки из Сидзуоки? – вдруг холодно поинтересовалась Норико, тщательно сдерживая эмоции. – Происходило ли в «Школе» что-нибудь подозрительное в тот период, пока вы там преподавали, Кикути-сан?

– …Есть у меня кое-какие предположения, кто бы это мог быть, но весьма смутные.

Кикути резко замотал головой.

– То есть вы считаете, что это была одна из учениц «Школы»?

– Абсолютно точно. В конце концов, скелет ведь нашли в месте, где проживало множество детей. Сомневаюсь, что «Школа» не имеет к этому делу никакого отношения.

Если он и правда Кэн-сэнсэй, то должен помнить Мику. Норико хотелось знать, есть ли она среди списка предположительных жертв, что он составил у себя в голове.

– Почему это вообще произошло? – спросила она, подавив это желание. – Как вам кажется?

Когда она задала этот вопрос, супруги Ёсидзуми, до этого молчавшие, вдруг закивали.

– Ну, как вам сказать. Ребенок умер, его похоронили. Ни за что не поверю, что его убил кто-то из взрослых.

Ни один мускул на лице Кикути не дрогнул даже в тот момент, когда он произнес это жуткое слово – «убил».

– Учитывая временной промежуток, этот ребенок мог умереть еще до того, как я присоединился к «Школе» и стал жить там на постоянной основе. Но стоит мне задуматься о том, как все, кто находился в этом месте, делали вид, что ничего не произошло, аж в дрожь бросает. – Он принял задумчивый вид. – Вероятно, взрослые все же имели отношение к этой смерти. Не знаю, был ли там злой умысел, или все это – лишь трагическое стечение обстоятельств. Может, они его и убили, или виной всему чрезмерные телесные наказания. Я не знаю, из-за чего умер этот ребенок, но могу понять, почему тело закопали, а случившееся скрыли от всех. Это очень в духе «Школы будущего».

Кикути натянуто улыбнулся.

– Для них самое важное – это удержать собственный уклад жизни. Перемены им претят, они стремятся лишь расширять свое влияние и добиваться признания со стороны общественности, последовательно сохраняя статус-кво. В «Школе» наверняка опасались, что, если вскроется гибель ребенка, организация после этого просто не сможет продолжать свое существование.

– Неужели было так просто избавиться от всех следов? – спросила Норико. – Как-никак, а пропал ребенок.

Она вспомнила о том, что ей когда-то рассказывала Мика. Что дети посещали школу у Подножия. Неужели никто не поднял тревогу, когда одна из учениц вдруг перестала появляться на занятиях?

Но Кикути лишь покачал головой.

Словно хотел сказать что-нибудь вроде: «Вы сейчас вообще о чем?»

– Уверен, все не так уж и сложно. Родители девочки, скорее всего, были членами «Школы», и если они договорились держать все в тайне, то и остальные не стали бы болтать. Просто сделали вид, что этого ребенка никогда и не существовало.

Его слова прозвучали, словно это было нечто само собой разумеющееся. Норико даже не знала, что ответить. Сидевшие напротив супруги Ёсидзуми тоже, казалось, слушали его затаив дыхание.

– А вот закопал тело точно кто-то из «Школы будущего», – решительно заявил Кикути. – Скелет нашли на Площади недалеко от Училища. Если они хотели спрятать тело, то логичнее было бы отнести его в горы – до них ведь рукой подать, и найти его там было бы гораздо сложнее. Но они этого не сделали. Ведь в горах находится родник.

Норико молча посмотрела на него.

– Методика образования в «Школе» заключалась в том, чтобы растить детей в окружении природы, с источником чистой питьевой воды. Но в какой-то момент важнее стало сохранить эту воду и родник. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы наш источник так или иначе чем-то загрязнился. Поэтому тело и закопали прямо там, где жили все остальные. Буквально под ногами.

Норико открыла было рот, но так и не смогла хоть что-то из себя выдавить. По рукам у нее побежали мурашки.

– Решение вполне в их духе, – произнес Кикути. – Так что это точно они спрятали тело.

Повисла гнетущая тишина.

Таканобу и Киёко, не глядя ни друг на друга, ни на Кикути, уткнулись взглядами в столешницу, будто не зная, куда именно им стоит смотреть.

Наверное, нужно хоть что-то сказать. Стоило Норико об этом подумать, как вдруг зазвучал чей-то голос. Таканобу первым нарушил молчание.

– И как тогда прикажете вести переговоры с такими людьми? – растерянно пробормотал он.

Таканобу поднял голову и посмотрел на сидевших рядом Кикути с Норико.

– Я тоже считаю, что детям нужна семья. Но это не обязательно должны быть лишь биологические родители, достаточно и того, чтобы рядом с ребенком находился кто-то из взрослых, готовых о нем позаботиться. После того, как я вышел на пенсию и уволился, мы несколько раз помогали подобным учреждениям. Я был там всего два или три раза, на Рождество и во время летних фестивалей, а вот жена моя посещала их часто, лепила для детей сладкие рисовые колобки.

Каждое слово он произносил медленно, отрывисто. Киёко же так и сидела потупив взор. Норико слышала эту историю впервые.

Подобные учреждения – он имел в виду детский дом или еще что-то? У Норико сердце разрывалось при мысли о том, что супруги Ёсидзуми помогали детям, которые в связи с некоторыми обстоятельствами не могли жить вместе с родителями, а при этом их дочь и внучка находились в «Школе будущего», и связь с ними была окончательно утрачена.

– И все из наших знакомых, кто там работал, искренне беспокоились о будущем этих детей, всерьез задумывались о каждом из них – чем они станут впоследствии заниматься и какие навыки потребуются им для того, чтобы выживать в нашем обществе.

Говорил Таканобу тихо и монотонно, совершенно безэмоционально.

– Мы с женой рассуждали, что если и наша Каори находится в таком же месте, то тогда не так все и страшно. А получается, что, если кто-то умер, в «Школе будущего» могли просто тихо закопать тело и сделать вид, будто этого человека никогда и не существовало… Если и Ясуми стала частью всего этого и согласилась молчать, я никогда не смогу ее простить. И не только ее. Нам с Киёко тоже нет прощения – это ведь мы Ясуми такой воспитали.

Голос его дрогнул.

Должно быть, исходя из рассказа Кикути, Таканобу первоначально убедил себя в том, что найденная в «Школе» девочка не может быть его внучкой, но теперь его снова начали одолевать сомнения.

– …Простите. Я должен был понимать. Что это место именно такое, – спотыкаясь на каждом слове, продолжал Таканобу, оглядывая остальных. – Если бы в «Школе будущего» действительно заботились о детях, они не стали бы вот так выставлять нас за дверь. Я всегда знал, всегда чувствовал, что они не дают нам встретиться с дочерью и внучкой, потому что им есть что скрывать.

– Я прекрасно вас понимаю, – с серьезным видом согласился Кикути.

Слышно было, как шмыгает носом Киёко, все еще сидевшая с опущенным взглядом. Затем она медленно подняла голову.

– Спасибо, Кикути-сан, что поделились с нами всем этим. Если Каори и вправду уже ходила в средние классы, то, вероятно, останки не ее. Но если так, то что нам тогда теперь делать? Если Каори жива, где она? А Ясуми – она с ней или нет?

Голос ее был полон глубокой печали. Она качнула головой.

– Пока мы все это не выясним, наши страдания не закончатся. Если бы это оказалась Каори, нам хотя бы было о ком скорбеть…

– Киёко, – попытался было остановить ее Таканобу.

– А что? – по-детски огрызнулась его жена.

На них было больно смотреть – настолько у обоих был беспомощный вид.

– Мы все еще ничего не знаем, – сказала она. – Совершили ли это намеренно, или просто так сложились обстоятельства? Если намеренно – это просто кошмар. И как мы должны дальше общаться с организацией, которая может вот так взять и втайне похоронить погибшего ребенка? А ведь они – единственная ниточка, которая все еще связывает нас с Каори. Нам нужно поговорить с кем-нибудь из участников.

– Вы разве не за этим сюда приехали? – Голос Кикути отозвался тихим эхом.

Услышав его, Таканобу с Киёко на мгновение замерли. Глаза у обоих были красные, налитые кровью.

Кикути примирительно протянул руку.

– Давайте бороться вместе.

Норико молча наблюдала за ним.

– Я буду помогать по мере возможности. Мы это так не оставим.

– Ох… – коротко выдохнула Киёко.

Она достала из сумочки носовой платок и прикрыла лицо.

– Спасибо вам!

Таканобу неторопливо пожал протянутую руку Кикути.

Честно говоря, Норико не была уверена в том, что дальше все сложится именно так, как хотелось бы супругам Ёсидзуми.

Таканобу пожал руку Кикути с таким видом, будто наконец нашел надежного союзника, однако Норико начала сомневаться, поможет ли в итоге эта их «совместная борьба» в поисках Каори.

Противостояние Кикути со «Школой будущего», похоже, имело глубокие корни. Из-за этого создавалось впечатление, что сейчас «история» снова повторяется, и он опять, как и всегда, готов действовать, лишь бы насолить им. Кикути занимался этим уже долгое время, и, по-видимому, ему доводилось участвовать в переговорах со «Школой» совместно с пострадавшими семьями, вроде Ёсидзуми.

Но насколько гладко все прошло? И удалось ли им получить хоть какие-то сведения о пропавших родственниках, проживавших под эгидой «Школы»? Мог ли Кикути и в самом деле помочь супругам Ёсидзуми связаться с дочерью и внучкой? Норико обуревали сомнения, и она ничего не могла с этим поделать.

А раз так, то нужно было попробовать еще раз самостоятельно связаться напрямую со «Школой». Так, по крайне мере, она тогда решила.

Спустя три дня после встречи с Кикути ей позвонили на работу.

– Кондо-сэнсэй, вас спрашивает Танака.

Танака? Норико даже не сразу поняла, о ком идет речь. По меньшей мере несколько человек из тех, что проходили по делам, которыми она сейчас занималась, или имели отношение к компаниям, где она выступала консультантом, носили такую же фамилию.

«Наверное, это Танака из общего отдела той самой фирмы» – с этими мыслями она взяла трубку.

– Моя фамилия Танака. Я из «Школы будущего».

У Норико перехватило дыхание.

Голос, прозвучавший на том конце провода, принадлежал женщине, которую она меньше всего ожидала услышать из всех своих знакомых, носивших фамилию Танака.

– Кондо, – торопливо представилась она.

Тело покрылось холодным потом. Норико вспомнила, что случилось в тот день, в момент, когда она уже почти ушла. Слова, что Танака произнесла прямо перед тем, как закрылись двери лифта. Вы же не появлялись все это время.

Но теперь она, похоже, настроена не настолько враждебно.

– Что-то случилось? – начала было Норико.

– Мы нашли, – перебила ее Танака.

– Что? – Этого Норико уж точно не ожидала услышать.

До нее дошло не сразу.

– Мы ее нашли, – ровным, но уже с некоторыми нотками раздражения голосом продолжала Танака. – Госпожу Каори Иинуму.

Это слово – «госпожа» – прозвучало как-то театрально. Имя Каори Иинума ни о чем ей не говорило. И тут глаза Норико расширились. Каори. Фамилия Иинума до этого нигде не фигурировала, но так звали внучку Ёсидзуми.

– Она сказала, что готова встретиться. С теми двумя, ее бабушкой и дедушкой, как они говорят. Про которых вы нам на днях рассказывали.

– Это правда? – повысив голос, переспросила Норико.

С теми двумя… Слова Танаки несколько смутили ее, но тем не менее она чувствовала, как внутри все нарастает нетерпение.

– Да, – ответила Танака. – Я же сказала, что поищу.

– Спасибо вам! – выпалила Норико.

– Но только Каори, – снова перебила Танака. – Ее мать, Ясуми, сказала, что не хочет их видеть.

Прислушиваясь к пренебрежительному, холодному тону Танаки, Норико тихонько вздохнула. «Не хочет их видеть» – ей словно отвесили хорошую оплеуху. И как она должна сообщить об этом Таканобу с Киёко?

Но все же начало положено…

– Я вас поняла. Большое спасибо! – еще раз вежливо поблагодарила ее Норико.

Норико не могла поверить, что находится в той же самой комнате, что и несколькими днями раньше. Сейчас помещение было хорошо освещено, да и атмосфера разительно отличалась от прошлого раза.

Они снова оказались в токийском отделении «Школы будущего». Норико и чету Ёсидзуми привели в ту же комнату, где она общалась с Танакой в первый свой визит.

Там их в одиночестве ждала худенькая женщина. Возможно, именно ее присутствие так положительно повлияло на обстановку.

Они с Норико были примерно одного возраста. Впрочем, с виду было не до конца понятно, сколько ей точно лет. Женщина эта легко могла бы оказаться матерью кого-нибудь из детей в садике Айко, поэтому Норико и предположила, что они ровесницы.

На ней была черная рубашка с вышитым воротничком и юбка с ярким узором пейсли. Слегка вьющиеся волосы подвязаны платком на манер ободка.

Выглядела она стильно. Норико это очень удивило – она-то подсознательно ожидала увидеть кого-то вроде Танаки, без какой-либо косметики на лице. Одежда ее тоже заметно отличалась от того, что, по воспоминаниям Норико, носили взрослые в «Школе будущего».

С первого взгляда Норико поняла, что она давно уже покинула стены Училища.

– Каори-тян, неужели это ты? – пробормотала Киёко Ёсидзуми, глядя на женщину перед ней.

Она крепко сжимала в ладонях свою сумочку. Таканобу замер рядом.

Женщина кивнула и поднялась с места.

– А вы – мои бабушка с дедушкой, так?

Стоило только Киёко услышать это, как слезы тут же полились из ее глаз. Она безостановочно принялась кивать. Подскочив к Каори, она схватила ее за руку.

– Да, Каори-тян, дорогая, все так. Бабушка с дедушкой.

– Я – твой дедушка. – Пошатываясь, Таканобу поравнялся с Киёко и потянулся к Каори.

Положив руку на плечо внучке, он опустил взгляд. Постояв так некоторое время, он простонал что-то неразборчивое. Словно бы в ответ на это, всхлипывания Киёко стали еще громче. Когда Норико впервые познакомилась с этими двумя, они напомнили ей маленьких птичек. Теперь их и без того хрупкие тела казались еще более крошечными, пока они стояли вот так, сгорбившись и утирая слезы.

Каори как будто растерялась. Дедушка с бабушкой все еще крепко держали ее за руку. Она посмотрела на Норико с Танакой. Впрочем, происходящее явно не было ей в тягость. Возможно, она просто не знала, как реагировать.

Наблюдать за этим было невыносимо больно.

Она ведь уже взрослая. Поэтому не может ни по-детски броситься в объятия к дедушке с бабушкой, ни без всяких объяснений оттолкнуть их от себя. Каори было два года, когда ее забрали из семьи, а теперь у нее и самой уже легко мог появиться ребенок.

– Пожалуйста, посмотрите на меня, – наконец попросила Каори. Она мягко похлопала Таканобу и Киёко по плечам, заглядывая им прямо в глаза. – Эм-м-м… Я в самом деле очень рада вас видеть. Никогда не думала, что этот день настанет. И я ужасно удивилась, что вы, оказывается, разыскивали меня все это время.

В ответ супруги лишь потупили взгляды и снова расплакались. Все еще смущаясь, Каори неуклюже принялась гладить их по спинам.

Дождавшись, пока Таканобу и Киёко успокоятся, все расселись за столом друг напротив друга. Каори и супруги Ёсидзуми оказались по разные стороны. Норико устроилась в отдалении, а Танака так и осталась стоять у двери, пристально наблюдая за ними. Похоже, она не собиралась вмешиваться в разговор.

Оказалось, что Каори сейчас работает в салоне красоты в Иокогаме.

– Владеет им мой муж. Мы поженились чуть больше десяти лет назад. Я взяла его фамилию, Иинума. У нас двое детей.

– Выходит, у нас есть правнуки? – спросила Киёко, и Каори кивнула.

– Хотите посмотреть?

Она достала смартфон и показала экран. Норико со своего места не разглядела, но Киёко, прищурившись, пробормотала: «Так-так», а Таканобу молча наклонился вперед, уставившись на фотографию.

Они не стали спрашивать Каори напрямую, однако Норико чувствовала, что супруги Ёсидзуми об этом размышляют. Им пообещали организовать встречу, но, как Норико и показалось с первого взгляда, нынешняя жизнь Каори, по-видимому, никак не была связана со «Школой будущего». И, похоже, Таканобу с Киёко вздохнули про себя с облегчением.

– А твоя мама… Ясуми?.. – спросила Киёко.

В голосе ее чувствовалось едва заметное напряжение. Впервые за время встречи лицо Каори помрачнело.

– Простите, но мама отказалась ехать сегодня со мной. Она такая упрямая.

Слышно было, как тяжело дышат Таканобу и Киёко. Каори покачала головой.

– Она позвонила недавно и сказала, что вы за меня переживаете и ведете поиски. Но это был первый раз за долгое время, когда она в принципе вышла со мной на связь. Мы с ней уехали из «Школы» вскоре после того, как я пошла в начальные классы. Но и потом она всегда действовала лишь по собственному усмотрению. Мама любит побыть в одиночестве, знаете ли.

Норико показалось, что лицо Каори в этот момент будто бы даже стало жестким.

– Она оставила меня каким-то своим приятелям, а сама пошла на работу. Только деньги регулярно посылала. Даже покинув «Школу будущего», мы в итоге так никогда и не жили вместе.

Супруги Ёсидзуми сидели как громом пораженные. Киёко открыла рот, будто собираясь что-то сказать, но так и не смогла, лишь беззвучно двигала губами, точно золотая рыбка. Таканобу, сжав кулаки, молча смотрел на Каори. Лицо у него стало ярко-красным.

– И да… Я не уверена, как теперь люди относятся к «Школе будущего», но я им благодарна.

Каори улыбнулась и едва заметно повернулась в сторону Танаки, которая, устроившись у двери, с опаской наблюдала за происходящим.

– Там, по крайней мере, я знала, что мать рядом, да и со мной были другие дети, так что я никогда не чувствовала себя одиноко. Наоборот, гораздо более тревожно мне стало как раз после того, как мы уехали из Училища.

– Значит, даже после того, как вы оставили «Школу», мама с тобой не жила? – наконец прервал молчание Таканобу.

– Нет. Ну, что тут скажешь. Мне кажется, она просто не знала, что со мной делать дальше. Она не создана для того, чтобы воспитывать детей, такой уж у нее склад характера. Да и с моей стороны все было не очень гладко, – призналась Каори.

Таканобу и Киёко снова надолго замолчали. Каори же опять улыбнулась, будто бы окончательно с чем-то примирившись.

– Вообще-то я все равно пыталась наладить с ней контакт. Но она не то что не захотела с нами жить, даже не приехала на свадьбу – ни на саму церемонию, ни на банкет, да и желание увидеть внуков изъявила лишь спустя довольно много времени с момента их появления на свет. Наверное, семья – это просто не ее.

– Да как же так! – не выдержала Киёко, инстинктивно потянувшись к Каори.

Лицо у нее было мертвенно-бледным.

– Как она могла…

– Нет-нет, все в порядке. Мы с мужем просто смирились, что вот такой она человек, и теперь мы спокойно живем дальше. Но я все же хочу перед вами извиниться. Если бы я только могла сегодня ее сюда привезти. Правда, она, кажется, так вас и не простила.

– Не простила?

– Она сказала, что вы были против ее брака. И моего рождения тоже.

Киёко и Таканобу выпрямились, изумленно уставившись на внучку. Каори же и глазом не моргнула.

– Мама сказала: «Если бы я поступила так, как велели твои бабушка с дедушкой, тебя бы и на свете не было. Я бы сделала аборт. Ну что, все еще хочешь с ними встретиться?»

Трепет, охвативший супругов Ёсидзуми, перекинулся и на сидевшую рядом Норико. Он словно распространялся по комнате, наполняя воздух. Норико слышала об этом впервые. Когда они обсуждали дело, Таканобу с Киёко упоминали лишь о тех событиях, что последовали за разводом дочери.

Глядя на замерших от ужаса дедушку с бабушкой, Каори вдруг улыбнулась.

– Иронично, что она сама позвонила мне, чтобы рассказать о встрече. Объяснила, что вы считаете, будто я умерла, и посоветовала приехать и пообщаться с вами, чтобы прояснить ситуацию. А потом, когда я согласилась, началось это. Все эти ужасные подробности. Она всегда такой была, и до сих пор ни капельки не изменилась.

– Мне так жаль… – Голос Киёко дрожал.

Каори все так же хладнокровно покачала головой.

– Ничего. Дело это давнее, и я понимаю, что вы тогда просто за нее переживали. Это никак не противоречит вашему желанию увидеться со мной.

– Все не совсем так…

Каори говорила с ними абсолютно искренне – похоже, она была довольно умна и рациональна в своих поступках. Наблюдая за ней со стороны, Норико почувствовала, как на душе стало еще тяжелее.

Лица у обоих Ёсидзуми были напряжены до предела. Наконец Таканобу с Киёко, как по команде, повернулись прямо к внучке.

– Тебе, наверное, было тяжело услышать такое от матери, – приосанившись, произнес Таканобу.

В его срывающемся голосе одновременно ощущались и горе, и злость, и, что удивительно, сочувствие. Губы у него дрожали.

– Мы так рады, что ты жива.

Каори крепко сжала губы, словно бы этой фразой он застал ее врасплох. Киёко кивнула и взяла внучку за руку.

– Благодарю, что встретилась с нами. И прости за все.

На этот раз в глубокое молчание погрузилась сама Каори. Ее незамутненный взгляд надолго задержался на лицах дедушки с бабушкой. Она медленно качнула головой.

– Да. Спасибо, что искали меня.

Пока воссоединившиеся члены семьи общались, позади раздался какой-то тихий шум. Обернувшись, они увидели, как Танака, все это время молча стоявшая у двери, выходит из комнаты.

Норико тихонько поднялась, кивнула старикам Ёсидзуми и последовала за ней.

Услышав все, что они успели обсудить с внучкой к этому моменту, она решила оставить их ненадолго и дать возможность поговорить наедине. Кроме того, Норико хотела поблагодарить Танаку за то, что та организовала встречу с Каори.

– Танака-сан.

В комнате, казалось, было гораздо светлее, чем в прошлый раз, а вот коридор остался таким же темным. Когда Норико окликнула ее, Танака остановилась в конце коридора и с невозмутимым видом повернулась.

– Спасибо вам за сегодня!

Норико тут же двинулась вперед, благодарная Танаке за то, что та остановилась. Женщина ничего не ответила, лишь раздраженно прищурилась. Норико чуть было не бросилась вспять от страха, глядя на нее, но все же продолжила:

– И Ясуми-сан, и Каори-сан ведь больше не принадлежат к «Школе будущего», и тем не менее вы смогли разыскать их и даже привезти Каори сюда. Большое вам спасибо. И за то, что разрешили воспользоваться вашим помещением для встречи.

– …Так неприятно слышать, что из-за нас якобы пропадают люди. Вот мы и решили опровергнуть эти сплетни.

Пропадают.

Эти ее слова, несомненно, относились к многочисленным репортажам и критике, обрушившейся на «Школу» после обнаружения скелета. И супруги Ёсидзуми, опасавшиеся, что останки принадлежали их внучке, и Норико, как их законный представитель, в ее глазах тоже были частью всего этого.

Танака резко отвернулась.

– Да и так совпало, что кое-кто из «Школы» все еще поддерживал контакты с Ясуми Ёсидзуми. Не думаю, что вам стоит благодарить именно меня.

– И все же вы много для нас сделали. Мы и сами пытались разыскать Каори, но нам удалось лишь выяснить, что она вроде бы успела перейти в средние классы, но и это не точно…

Норико и сама не знала, для чего об этом упомянула, но вдруг в голову ей пришла одна мысль…

Кикути, преподававший в «Школе будущего», утверждал, что Каори училась в среднем звене. Может, он просто неправильно запомнил. Потому что Каори сейчас сказала, что они с матерью покинули «Школу», как только она пошла в младшие классы. Она еще добавила, что чувствовала себя там гораздо спокойнее.

– Хм-м-м… – промычала Танака, когда Норико как ни в чем не бывало произнесла это вслух.

Что-то едва заметно изменилось в ее лице, до этого не выражавшем никаких эмоций. Уголки губ поднялись – она слегка улыбнулась.

– Вы, часом, не заглядывали в школу к господину Кэну Кикути? Он несколько лет проработал у нас в Училище.

– Откуда вы узнали? – растерялась Норико.

Она понятия не имела, почему Танака задала именно этот вопрос, и принялась лихорадочно придумывать оправдания. Норико вспомнила, как они встретились, как Кикути нелицеприятно отзывался о «Школе» и как рассказывал о Танаке. А еще то рукопожатие, которым он обменялся с Ёсидзуми. Давайте бороться вместе. Ей вдруг стало ужасно стыдно.

И как она только догадалась? Норико уже жалела, что не сдержала язык за зубами. Она было снова заговорила, но Танака ее опередила.

– Он, наверное, сказал вам, что знает ту, кого вы ищете. Что к тому времени она была уже в среднем звене, а значит, останки ей принадлежать не могли. Я права?

Мороз пробежал у Норико по коже.

Сквозь окно в конце темного коридора понемногу пробивались солнечные лучи, освещавшие пылинки, что летали в воздухе. Другие окна закрывали стопки картонных коробок, и свет через них почти не проникал внутрь. Возможно, их даже поставили сюда нарочно, чтобы отвадить любопытных с улицы.

Темнота окутывала двух женщин, замерших в коридоре. Норико внезапно снова ощутила ту прежнюю, подавляющую атмосферу этого места. Не в силах выдавить ни слова, она лишь перевела взгляд на Танаку. В глазах той читалась усмешка. Было в этом что-то издевательское.

– А потом дело было так. Он начал расписывать, каким она была тихим, спокойным ребенком, рассказывать, как хорошо училась.

– …Но почему?

– Потому что вы не единственные, с кем он общался.

Мурашки ползали теперь по всему телу. Ей стало холодно. Танака засмеялась.

– Он всем это говорит. Всем, кто к нему приходит.

Лицо Танаки растянулось в широкой ухмылке.

– «Школа будущего» – те еще негодяи, они вам никак не помогут, зато я стану вашим соратником, и все в таком духе. Это он вам предложил, не правда ли? Всему виной его старые обиды – у него-то в «Школе» так ничего в итоге и не получилось. Стоит ему только заикнуться о том, что он знает чьих-нибудь детей или внуков, как люди оказываются в его ловушке. А в конце он говорит, мол, давайте бороться против «Школы» вместе.

Норико словно ударили чем-то тяжелым по голове. Настолько сильно, что она как будто и в самом деле ощутила боль, а перед глазами все поплыло. Ноги начали подкашиваться. И все же, к своему удивлению, она продолжала стоять как вкопанная на том же самом месте.

Все это она уже слышала.

Она была доброй. Такое у меня сложилось о ней впечатление. До самого моего отъезда из «Школы» она находилась там, и с ней все было в порядке.

Если я правильно помню, она тогда ходила в среднюю школу. Я преподавал в младших классах, а к моменту моего отъезда ее, кажется, уже не было в числе моих учеников.

Норико помнила, как тогда вздохнула Киёко и как Таканобу не мог заставить себя сказать хоть слово.

В среднюю школу, говорите?

Кажется, Таканобу в итоге все же почувствовал настоящее облегчение. Даже поблагодарил Норико.

Вас, сэнсэй, мы бы тоже хотели поблагодарить. Если бы вы не затронули эту тему, мы вряд ли бы вспомнили о Кикути-сан, не говоря уже о том, чтобы с ним связаться.

Это все ее вина.

Из-за нее старики Ёсидзуми оказались у Кикути.

Теперь, в задней комнате токийского отделения «Школы», они в безопасности, беседуют с внучкой. Им и в самом деле удалось ее найти. Но это не освобождает Норико от ответственности за ее поступок. Она не должна была позволить им встретиться с Кикути.

Давайте бороться вместе.

Ей захотелось отмотать время вспять к тому моменту, как Ёсидзуми пожал руку Кикути, чтобы остановить его.

«И чего он только добивался?» – со злостью подумала она.

Люди ведь и так достаточно настрадались, и вот, когда перед ними забрезжила хотя бы смутная надежда на помощь, он так бесстыдно их обманывает, еще и благодарности потом принимает. Просто пытается отыграться за собственную неудовлетворенность. Неужели это доставляет ему наслаждение? И каковы его цели?..

– Мне жаль, – сказала Танака. – Но даже если вы решите довериться ему, ничего не изменится. Ему просто нужно, чтобы кто-то слушал его россказни.

Сердце Норико замерло. Она просто не могла в это поверить. Голоса Кикути и Танаки, перебивая друг друга, звучали в ее ушах.

«Не делай этого», – пронеслось у нее в голове.

«Успокойся», – велела она себе, и голоса смолкли. Нет, она ни в коем случае не должна этого говорить. Но потом Норико вспомнила, как супруги Ёсидзуми пришли к ней с отчаянной просьбой, как они со слезами на глазах рассказывали ей о своей внучке – быть может, с ней все в порядке, и она все еще живет где-то, ах, как жаль, если она умерла ребенком, – вспомнила детскую просьбу Мики, письма Сигэру, дни, проведенные в летнем лагере, детей из Училища, с которыми она там познакомилась, родник, Площадь… Она больше не могла держаться.

Норико знала, что этого делать не стоит, но все же не стерпела.

– Что… что вы с ними сделали?

Голос ее срывался, губы дрожали. Ее бросило в жар. Горло сдавило болью.

– Что стало с детьми? Теми, кто были там тогда?

В сознании Норико ее собственный голос теперь сливался со словами Кикути, с которым они недавно встречались. «Давайте бороться вместе», – сказал он тогда с улыбкой на лице, и она вдруг превратилась в улыбку молодого Кэна-сэнсэя.

Будущее существует лишь здесь. Взрослый гладит ребенка по голове.

Норико-тян. Теперь перед глазами лицо Мики, она зовет ее.

Хочешь, расскажу секрет? Мика где-то далеко. Время словно бы остановилось там.

Воспоминания о Мике одно за другим всплывали в голове Норико.

На самом деле я хочу жить с мамой. Как дети у Подножия.

Знаешь, когда одиноко – то и нам одиноко, а когда грустно – то и мы грустим.

Вот Мика ночью сидит у родника в одиночестве, один только свет фонарика озаряет тьму.

– Я…

Нет! Нет, только не это!

– Когда я училась в начальной школе, меня отправляли в лагерь. Каждое лето, три года подряд я ездила в Училище в Сидзуоке.

Глаза Танаки расширились от удивления. В слабом свете из окна, попадавшем в коридор, черты ее лица проступили еще отчетливее, чем раньше.

Норико почему-то показалось, что она как будто просит прощения.

Вы же не появлялись все это время.

Тогда Танака как будто обращалась и к ней самой. Норико ведь обо всем позабыла.

Вы же не вспоминали все это время. Это звучало как обвинение.

– Я подружилась со множеством ребят… Что с ними стало?

Норико вспомнила слова Кикути. Никто не берет на себя ответственность за тех детей. Детей, которые выросли там.

– Как их звали? – Танака свысока уставилась на нее бесстрастным взглядом. – С кем вы тогда подружились?

Ноги больше не держали Норико. Каори нашлась. На этом ее долг перед Ёсидзуми исполнен. Скорее всего, она больше никогда здесь не окажется. Язык зашевелился, словно им управляла какая-то загадочная сила. Мелькнул проблеск надежды. Танака ведь тоже могла знать ее. Выяснить, что с ней произошло.

Ей хотелось спросить об этом с того самого раза, как она впервые пришла сюда по поручению Ёсидзуми. Поинтересоваться, не знакома ли она с ней.

– Мика-тян, Сигэру-кун.

Губы пересохли и потрескались. Произнося эти детские имена, Норико и сама снова почувствовала себя маленькой девочкой.

Мика-тян, Сигэру-кун.

Танака тяжело вздохнула. По крайней мере, Норико так показалось.

А в следующую секунду раздался голос.

Приглушенный голос в пыльном, темном коридоре. Сначала он был бесплотным, точно чье-то дыхание, но постепенно становился все громче и явственнее.

Какое-то фырканье. Громче, громче.

И наконец раскатистый смех.

Норико поначалу даже не поняла, откуда доносится этот безостановочный, громкий хохот. И лишь спустя несколько мгновений она поняла, что голос принадлежал Танаке, все еще стоявшей напротив нее. Норико стало не по себе.

Танака хохотала. Ей было так смешно, что она не могла остановиться.

Норико всегда казалось, что этой женщине недоставало такта. Она постоянно грубила окружающим, и Норико в целом к этому привыкла. Но это было уже из ряда вон – она вела себя совсем не по-взрослому.

Норико не знала, что сказать. Ее охватило жгучее чувство стыда.

– Простите… – Она недовольно попыталась одернуть собеседницу, но та вдруг резко замолчала.

В коридоре снова повисла тягостная тишина. Танака прижала руку к груди и глубоко, глубоко вдохнула. Она устремила взгляд на Норико, а затем произнесла:

– Я и есть Мика.

Норико не поняла, что произошло.

Немигающим взглядом она уставилась на Танаку, замершую в конце темного коридора. В глазах стало сухо.

Что она сейчас сказала?

Как ее зовут? Норико попыталась вспомнить. Танака. Глава Женского отделения «Школы будущего». Ответственное лицо, с которым контактировала Норико. Танака… Вообще-то, она, кажется, не давала своей визитки, так что имени она не знала, только фамилию.

Норико никак не могла увязать все это воедино. Летний лагерь, который она посещала в школе, и это здание. Детей из прошлого и взрослых, которые заняли их место в настоящем.

Все еще улыбаясь, Танака смотрела на Норико.

– Как вас зовут?

Она что, не запомнила? Они ведь столько общались.

– Кондо-сан, – едва Норико задумалась об этом, как Танака безошибочно назвала ее фамилию.

Только тогда Норико поняла, о чем именно та ее спрашивала.

– Кондо-сан. Как ваше имя? – повторила Танака.

– Норико… – дрожащим голосом ответила она.

Опять та неведомая сила распахнула ее губы, заставив произнести это имя.

Правда, Танака и теперь отреагировала не сразу.

– Норико… Норико-сан, Норико-тян…

Она бормотала ее имя, словно катая на языке в попытках отыскать его в закоулках собственной памяти. Затем резко покачала головой.

– Простите. Я плохо помню. Так много детей с Подножия приезжали в лагерь. Но, кажется, девочка по имени Норико там тоже была. Да, наверное, это вы.

– Танака-сан, сколько вам лет?

– В этом году исполнилось сорок, – ответила Танака, глядя на Норико. – А вам?

На лице ее, до этого безжизненном, теперь читались вполне себе человеческие эмоции. Это разительно отличалось от их предыдущих бесед, когда Танаку явно раздражало все, о чем говорила и спрашивала Норико. Взгляд ее был тяжелым, он буквально пригвождал Норико к месту, пронзая насквозь.

Как будто в этом противостоянии у нее есть превосходство. И Норико не в состоянии была этому сопротивляться.

– Сорок, – ответила она.

– Вот как? Ну, значит, мы с вами действительно встречались.

Все еще пребывая в состоянии шока, Норико попыталась осмыслить сказанное Танакой. Я и есть Мика. Стоило ей вспомнить об этом, и ее охватила острая тревога.

Танаку и в самом деле могли звать Микой. И они с Норико вполне могли оказаться одногодками. Но что, если это – всего лишь совпадение? Может, там были и другие девочки с таким же именем?

Она ведь даже не похожа на ту самую Мику.

Эмоции обуревали Норико, но, лишь взглянув в глаза Танаке, она уже не была так уверена. Микино лицо… Как вообще она выглядела?

Казалось бы, у нее сохранилось столько воспоминаний, но вот лицо Мики практически стерлось из памяти.

И да, по Танаке не скажешь, что ей сорок.

Они с Норико одного возраста. А все это время ей казалось, что та старше. По сравнению с другими женщинами их лет она одевалась не так модно, не красилась и, что важнее всего, в целом выглядела ужасно усталой, совершенно несоответственно своим годам.

– Мне иногда говорят такое.

Норико лишь продолжала молча смотреть на нее.

– Каждый раз, как о «Школе» упомянут где-нибудь в СМИ. Обязательно найдется кто-нибудь, кто скажет: «Давным-давно я ездил в их лагерь», или «Я некоторое время провел в Училище». Такие часто дают интервью новостным каналам. «Я прекрасно это понимаю, сам был там», «Я переживаю» и так далее. Как Кэн Кикути, например.

Она снова криво усмехнулась. Было что-то пугающее в этом красивом лице, словно плывшем перед глазами Норико в темном коридоре. До этого она не воспринимала Танаку в подобном ключе – черты ее казались Норико максимум аккуратными. А сейчас все это вдруг обрушилось на нее с новой силой. Мика-тян была такой хорошенькой. И это прежнее впечатление смешивалось теперь с впечатлением от улыбки Танаки. Они как будто накладывались друг на друга.

Упоминание о Кэне Кикути снова заставило Норико похолодеть.

Чувство отвращения и стыда, что она ощутила по отношению к нему, незаметно вернулось и невыносимой тяжестью опустилось на плечи. Словно Танака имела в виду, что Норико не слишком-то далеко от него ушла.

– Я точно не помню, но, уверена, мы с вами ходили вместе к роднику, – продолжала Танака, не сводя взгляда с Норико. – А еще на берег реки. И, наверное, ели фруктовый лед, да? Некоторых детей это совсем не интересовало, но мне нравилось помогать в лагере, и я каждый год первой вызывалась в качестве добровольца. Поэтому ко мне до сих пор обращается множество людей, которые когда-то там побывали. Такие встречаются даже среди журналистов, которые приходят, чтобы взять интервью. «В детстве я ездил в ваш лагерь», «Я особо ничего не знал про “Школу”, мне просто родители предложили», – так они обычно говорят. И лишь исходя из того, что когда-то им довелось провести весьма короткое время в Училище, они считают, что могут понять нас, могут представить, что мы чувствуем.

Несмотря на деликатную улыбку, голос ее оставался абсолютно холодным. От звука этого голоса Норико казалось, будто кровь отлила от головы.

Танака все еще сверлила ее взглядом, слегка задрав подбородок вверх.

– Значит, и вы, Кондо-сан, к нам приезжали. Да уж, журналисты у нас уже были, а вот адвоката пока ни одного.

Было что-то мучительное для Норико в ее бесцветном, мрачном голосе.

Она все еще пыталась совладать с эмоциями и не знала, как реагировать. Норико окончательно запуталась.

Может, это не Мика вовсе? Да, вероятно, Танаку действительно зовут Мика, но вряд ли она та самая девочка, с которой Норико пересекалась в летнем лагере. Или нет? Почему ей самой так хочется в это верить? Но если она заговорит, то, скорее всего, только еще больше разозлит Танаку.

В беспорядочном хаосе мыслей в ее голове вдруг возник один вопрос. Ей об этом рассказывал Кикути, поэтому Норико не была до конца уверена, правда ли это.

– Танака-сан, но ведь вы же жили в Училище на Хоккайдо… – все еще не в силах совладать с бившей ее дрожью вдруг выпалила Норико.

Танака на миг помрачнела. Ей, видимо, не понравилось, что Норико удалось заполучить личную информацию без ее ведома.

Женщина повернулась к ней.

– А вы хорошо осведомлены о моих делах, – коротко заметила Танака, и лицо ее снова приняло прежний невозмутимый вид. – На Хоккайдо я отправилась осенью, после окончания пятого класса начальной школы. В лагере в Сидзуоке я помогала ровно до этого времени. Когда вы были в шестом классе, мы с вами уже не увиделись, так?

И тут Норико все поняла. Дрожь снова охватила тело, она будто возникала в самых глубинах души и потом распространялась повсюду.

Кусочки мозаики наконец-то стали складываться в единую картинку. Они с Микой и правда уже не встретились тогда, летом после шестого класса. Потрясение, накрывшее ее с головой, казалось, медленно просачивалось в самые глубокие закоулки ее тела.

Это на самом деле Мика.

Норико оставалось лишь удивленно таращиться на женщину перед ней. Танака Мика. Она так хотела ее увидеть, переживала о том, что с ней случилось, и даже во всей этой истории с Ёсидзуми держала образ девочки по имени Мика в памяти.

И вот теперь она стоит прямо напротив.

– Вам, наверное, хотелось бы, чтобы той мертвой девочкой оказалась я, да? – спросила Танака у застывшей в изумлении Норико.

Та еле удержалась, чтобы не упасть. Может, ей это послышалось?

Норико отчетливо ощутила, как слова и тон, которыми они были произнесены, острым ножом проткнули ее насквозь. Сердце разрывалось на части.

Мика Танака больше не улыбалась ей.

– Когда в Училище нашли скелет, все наперебой принялись говорить, мол, надеюсь, это не кто-то из моих знакомых, не чья-нибудь дочь, внучка, родственница или еще кто-то, но на самом деле все обстояло ровно наоборот. В глубине души им бы этого хотелось. Их вполне бы устроило, чтобы все так и оставалось. Пусть время и память замрут в этом моменте, и красивые воспоминания о прежних добрых друзьях или милых внучках навсегда сохранятся в их сердцах. Они говорят, что переживают, но в действительности просто пытаются цепляться за собственную грусть и мимолетные мгновения прошлого.

– Это не так…

Норико возразила почти рефлекторно. Но когда Мика Танака уставилась на нее своими миндалевидными глазами, она не смогла продолжать дальше.

Танака снова улыбнулась.

– Вы ведь тоже переживали, да? Поэтому и спрашивали, что случилось с детьми, которых вы встречали в лагере. Что мы с ними сделали, а? Для вас они тоже навсегда остались теми симпатичными ребятами из Училища. И вам уж точно бы не хотелось снова повстречать их при таких вот обстоятельствах.

«Это не так», – эхом отдалось в голове у Норико. Внутри себя она могла произнести эти слова. Но только не вслух. Не перед Танакой.

Норико ведь и не думала, что она и есть Мика. Ни на секунду. Даже не рассматривала такую возможность.

«Что вы сделали с ней – с Микой?» Надо же было задать этот вопрос именно ей! А оказалось, что дети, которых она считала жертвами, так и остались там, где были все это время.

Это все равно, что навсегда запереть их в организации под названием «Школа будущего» – время останавливается, старые воспоминания кристаллизуются. Они как насекомые, застывшие в янтаре. Кажется, что они ощущают течение жизни, а на самом деле этого понять им не дано.

Норико вспомнила Киёко Ёсидзуми. Как та говорила о том, что, если погибшая девочка окажется их внучкой, им хотя бы будет о ком скорбеть. Эгоистично, да, но тут ничего не попишешь, и чувства эти, по-видимому, были искренними.

– Я никогда так не считала, – через силу ответила она, пытаясь обрубить бесконечный поток мыслей.

Голос ее словно скользил по поверхности сознания, и она не была уверена, что он достигнет Танаки. Норико понимала, что зашла в тупик. Однако это ее не остановило. Ее так и распирало от необходимости сказать хоть что-то.

Танака все еще не отводила от нее взгляда. На ее лице как будто пролегла тень.

– Вот как?

Снова ни намека на эмоции. Нервы у Норико натянулись до предела. Будь в ее словах хоть отголосок враждебности или сарказма – какого-то живого человеческого чувства, – они еще могли бы продолжать разговор всерьез. Но из-за того, что Норико сказала все это, не разобравшись сначала с собственным состоянием, Танака была готова снова – и на этот раз окончательно – закрыться от нее. Норико уже жалела о случившемся, но не могла найти подходящих слов.

– …Понятно, – холодно ответила Танака.

Повернувшись, она зашагала прочь.

«Постой», – хотела было окликнуть ее Норико, но не смогла.

Сейчас она уйдет. Скроется в кабинете в конце темного коридора. И если Норико ее не догонит, то, скорее всего, больше они никогда уже не поговорят. А ей бы очень хотелось – она поняла это только сейчас.

Но о чем?..

Сколько бы вопросов она ни задала, ответов не будет. Она хотела увидеть Мику. Убедиться, что с ней все в порядке. Хорошо, что Мика жива…

Все было именно так. А теперь она не знает, о чем говорить с Танакой, которая сейчас здесь, рядом с ней.

– Я просто… – попыталась она было снова, но голос как будто дрогнул на середине – сколько ни старайся, ничего путного сказать не получится.

Какой позор. По ней словно катком проехали. А вдруг она просто нафантазировала все это в своей голове, представив так, как было удобно именно ей?

Зачем она вообще согласилась помогать Ёсидзуми? Она уже не могла с уверенностью заявить, что в этом деле не было ни ее личной заинтересованности, ни сентиментальности. Казалось, Мика Танака видит ее насквозь. То, как она заключила эти воспоминания в капле янтаря, чтобы они больше не причиняли боли, и теперь упивается этой ностальгией. А может, так все было и на самом деле.

Танака исчезла в темноте. Норико осталась одна в полумраке коридора и некоторое время просто стояла.

А потом ее вдруг окликнули:

– Простите, Кондо-сэнсэй!

Позади нее открылась дверь, и оттуда высунулась Киёко.

– Прошу прощения. Сэнсэй, а мы с Каори можем обменяться контактами? Ничего, если дальше мы будем встречаться сами, без посредничества «Школы»?

Серьезный вопрос – вполне в духе этой женщины.

Норико медленно обернулась на звук ее голоса. Киёко удивленно заморгала. Заметив это, Норико поняла, что, должно быть, вид у нее ужасающий – даже клиентка заподозрила неладное.

– Сэнсэй… – Киёко вопросительно склонила голову. – Что-то случилось?

– Да нет…

Норико попыталась изобразить на лице умиротворение, чтобы успокоить Киёко, но мускулы затвердели, словно глина, и двигались медленно и неуклюже. Как будто выражение ее лица застыло, не меняясь вот уже множество лет.

– Все в порядке. Ничего страшного. Конечно, вы можете обменяться контактами. Я вам тоже больше не потребуюсь – можете общаться с Каори напрямую.

– Точно?

Киёко вздохнула с облегчением. Напротив двери сидели и о чем-то беседовали Таканобу с Каори.

Увидев их, Норико вдруг вспомнила слова, сказанные ранее Таканобу.

Мы так рады, что ты жива.

Ей самой следовало это произнести. Она осознала это только сейчас.

Возможно, они с Микой не настолько для этого близки. Особенно учитывая, что та и не помнит Норико. Но даже так она могла сказать это Танаке. Что она не желала ей смерти и что рада видеть ее живой.

Норико поразилась самой себе – как она не додумалась до такой простой вещи. И почему же? Не из-за того ли, что ощутила себя отверженной, когда Танака сказала, что не помнит ее. Или потому, что Танака видела насквозь всю эту фальшивую сентиментальность? На ум приходило множество причин, но сильнее всего было охватившее душу чувство вины, от которого никак не отделаться.

Правда ли она ни разу не задумывалась о том, что Мике лучше было бы умереть, как и говорила Танака?..

И не то чтобы Мика Танака позабыла Норико из своего детства. Она просто «не помнила». Почему Норико вообще решила, что из всех детей в лагере она должна была запомнить именно ее? Ей-то казалось, они сблизились, но у Мики было и множество других приятелей. А кроме того, дети приезжали в «Школу» каждый год.

Ребята из лагеря выстраивались в очередь перед Микой, надеясь, что она оставит послание на обратной стороне списков с именами и адресами. Единственные и неповторимые для Норико, в случае с Микой эти воспоминания были совсем не такими… Задумавшись об этом, она поняла, что эта разница в итоге знаменует собой лишь ее собственное высокомерие. В своих ощущениях она словно опять вернулась в детство.

Пожелания на списках. В ту же секунду в памяти всплыли фразы, которые она недавно прочитала в доме у родителей. Написанные детским почерком, Микиной рукой. Не забывай меня! Подруги навсегда ☆.

У Норико перехватило дыхание.

– Ну что, идемте?

Натянув на лицо улыбку, Норико вслед за Киёко зашла в приемную, где их ждали Таканобу и Каори. Эти двое, кажется, быстро нашли общий язык. На столе между ними лежал смартфон. Скорее всего, принадлежал он Каори.

Похоже, она показывала дедушке фотографии. Сняты этим летом? Мальчик, по виду младшеклассник, и девочка поменьше позируют в купальниках на берегу реки. Дети Каори, не иначе. Где-то рядом с правнуками Ёсидзуми на фотографии мелькнули и их родители. Позади, у барбекю, виднелись крупные руки, без сомнения, мужские. Значит, отец тоже был поблизости.

Заметив снимок, Норико чуть не разрыдалась. Этот неожиданный порыв оказался настолько сильным, что она едва сдержалась. В носу свербело, а уголки глаз как будто затвердели.

Хочешь, расскажу секрет?

В ушах снова зазвучал голос Мики.

Миндалевидные глаза Танаки и черты ее лица, искажаясь, накладывались на смутные воспоминания Норико о внешности юной Мики. Ее нынешний облик, казалось, затмевал все, что оставалось в памяти Норико.

Она не забыла. И пусть Танака не помнит, а Норико как сейчас видела Мику, сидевшую ночью у родника, не отводившую взгляда от поверхности воды в свете ее фонарика.

На самом деле я хочу жить вместе с мамой. Как дети у Подножия.

А теперь Мика Танака живет отдельно от своих детей.

Так им сказал Кикути. Она оставила детей на Хоккайдо, и они все еще там, в местном Училище.

Норико отлично понимала, что это ее совсем не касается, и все-таки сердце буквально разрывалось от боли. Она снова подумала о том, какой Мика была в детстве. Потом вспомнила себя. А еще мягкость, запах, тепло собственной дочери, Айко, с которой они будут спать вместе и сегодня, и завтра, как только Норико вернется домой. Ей снова захотелось просто сесть и заплакать.

«Почему?» – только и пронеслось у нее в голове.

Ей хотелось спросить у Мики, почему она поступила со своими детьми так же, как когда-то поступили с ней.

В тот день супруги Ёсидзуми и Каори покинули токийское отделение «Школы будущего» вместе.

Из того, как они взаимодействовали, становилось ясно, насколько огромное влияние на их жизни оказало отсутствие Ясуми, дочери Таканобу с Киёко и матери Каори. Они ведь встретились, можно сказать, впервые в жизни, но уже держались за руки, и за совсем небольшой промежуток времени смогли полностью раскрыться друг перед другом. Все потому, что, благодаря этому воссоединению, они наконец нашли для себя ту самую «семью», которой Ясуми им дать была не в состоянии. Так, по крайней мере, решила Норико.

– Спасибо вам за все. – Каори вежливо поклонилась работникам «Школы будущего».

– Мы рады, что вы смогли встретиться с дедушкой и бабушкой! – сказал ей один из них, молодой улыбчивый парень, который в прошлый раз угощал Норико чаем. Из его уст это прозвучало очень естественно.

– Да, и правда. Спасибо большое, – подхватили в ответ Ёсидзуми.

Кто бы мог подумать, что общение с организацией, возмутившей общественность – шутка ли, скелет на территории, – может проходить в настолько спокойных тонах. Норико вдруг задумалась, что сама-то до недавнего времени тоже считала такое вполне соответствующим духу «Школы будущего».

Она знала, что «Школа» вовсе не опасна, как ее теперь пытаются представить широкой публике, и что на самом деле время там течет гораздо более спокойно и безмятежно, чем во внешнем мире. Не поэтому ли она решила, будто понимает их?

А в действительности так ничего и не поняла.

Танака не вышла попрощаться.

Норико попыталась поинтересоваться, где она, но юноша из офиса лишь покачал головой.

– Ушла ненадолго. Вы что-то хотели?

– О нет.

– Простите. Танака должна была быть здесь. Но она решила, что все и так в порядке, поэтому ушла.

Он пожал плечами.

– Поблагодарите ее еще раз, – только и оставалось попросить Норико.

Она даже при личной встрече не смогла с ней как следует поговорить. Со стороны Танаки, похоже, все обстояло так же.

– Скажите, что она очень помогла нам.

– Хорошо, – ответил он.

На этом визит в токийское отделение «Школы будущего» подошел к концу.

Возможно, все это было предупреждением, что не стоит лезть дальше в это дело. Норико стало стыдно – она повела себя так по-детски. Не нужно было вообще приходить в это место, пока она все еще продолжала взращивать в себе это эгоистичное чувство сентиментальности.

Резкие замечания Танаки разбили ее сердце на множество осколков. Выйдя на улицу, она попыталась подавить эти ощущения.

Опавшие листья с деревьев, что росли по обеим сторонам дороги, кружились в порывах холодного ветра. Норико погрузилась в свои мысли. Ей надо было забрать дочь из сада. Стоило только показаться на пороге игровой, Айко заметила ее, и лицо девочки озарила улыбка. Она бросилась к ней, и Норико тут же вспомнила это ощущение мягкости и покоя, которое всегда разливалось внутри при виде дочери. Зажмурившись, она еще долго не открывала глаза.

Через неделю после воссоединения Ёсидзуми с внучкой личность погибшей девочки была наконец установлена.

Звали ее Хисано Игава. Она, предположительно, училась в «Школе будущего».

Того же возраста, что и Норико. Иными словами, если бы она выжила, сейчас ей было бы сорок. Как и Мике.

Она умерла летом, будучи на пятом году обучения в начальной школе. Определить точное время смерти по одним лишь останкам не представлялось возможным, вот только дети, жившие в Училище, посещали муниципальную младшую школу у Подножия, поскольку «Школа будущего» официально не была признана учебным заведением. Хисано Игава же перевелась оттуда после летних каникул, как раз в пятом классе.

В тот год она была не одна – забрали и еще одного ребенка. В администрации это тогда объяснили внутренними перестановками в структуре «Школы будущего».

После того как все необходимые процедуры завершили и в школе, и в местной мэрии, всем объявили, что Хисано Игава переезжает в Училище на Хоккайдо. На самом деле тот второй ребенок, которого тоже перевели, действительно уехал на Хоккайдо, а затем его зачислили в муниципальную школу по месту жительства. Что же касается Хисано Игавы, то ее документы ни разу не всплыли ни в школах, ни в административных структурах, и, с бюрократической точки зрения, она в итоге так и повисла в воздухе.

Сразу после того, как обо всем стало известно, в СМИ объявилась мать Хисано. Она не входила во внутренние структуры «Школы», а принадлежала к так называемым «последователям с Подножия», жившим вне Училищ. Поддерживая принятый в «Школе» подход к образованию, эта женщина отправила дочь в отделение в Сидзуоке, когда той было всего четыре года.

– Я и представить не могла, что с Хисано-тян может такое случиться, – сквозь слезы говорила она перед камерами, и эту сцену потом крутили несколько дней подряд.

Хисано Игава «исчезла» из официальных документов летом того года, когда пошла в пятый класс. И хотя СМИ не называли имени второго ребенка, который примерно в то же время уехал на Хоккайдо, Норико прекрасно понимала, кто это.

Этот человек, живший вместе с погибшей Хисано Игавой в Училище, вынужденный переехать в другое место в тот же период, точно должен был знать правду о ее смерти.

Мир всколыхнулся снова.

– Простите, но… Неужели нам никак не попасть?

Февраль.

В одном из помещений районной администрации Норико ждала сотрудника, который пошел распечатать копии документов, как вдруг сбоку от нее раздался голос.

В помещении было всего пять окошек, включая временное, где принимали вторую волну заявлений в государственные детские сады. Рядом с Норико молодая пара – обоим немного за двадцать – уже некоторое время общалась со служащим. Лица у них были озадаченные.

– Никак. Мне очень жаль. Вы можете сегодня подать заявку во вторую волну и затем ждать результатов. Мы принимаем заявления только в государственные учреждения, но вот здесь перечислены частные детские сады нашего района.

– Понятно… Вот тут, да?

На груди мужчины в рюкзаке-кенгуру сидел ребенок. На вид – год с небольшим. Норико тут же живо представила, как они отчаянно боролись за место в группе яслей – их можно посещать с года, а начинается все в апреле, – но им отказали.

– Значит, вы предлагаете мне самой звонить туда и искать, куда нас смогут принять с апреля?

Норико стало не по себе от звука ее дрожащего голоса. Первая волна заявлений в государственные сады начинается осенью. К тому времени большинство частных дошкольных учреждений уже оказывается заполнено детьми из семей, в которых матери вышли на работу раньше, чтобы сохранить за собой место в саду. И даже если эти молодые родители начнут искать сейчас, они вряд ли что-нибудь найдут. Норико ужасно захотелось сказать женщине об этом.

– Э-м-м, ну, да, – неопределенно ответил сотрудник администрации. Ничего удивительного. – С апреля, возможно, и не получится. Во многих частных садах люди уже записываются в листы ожидания. Однако некоторые семьи могут и изменить свое решение по результатам первой волны заявлений в государственные заведения. Поэтому, думаю, стоит держать руку на пульсе.

– Ох, ясно. Буду иметь в виду.

Сложно было сказать, насколько она на самом деле разобралась в этих туманных объяснениях. С сомнением кивнув, женщина растерянно посмотрела на мужа. Черные волосы ребенка периодически показывались из переноски, и слышно было, что он начинает тихонько хныкать. Мужчина молча покачивал его, пытаясь успокоить.

– Я не хотела отдавать ребенка в садик без игровой площадки, поэтому в заявлении убрала эти пункты. Как думаете, а нас еще могут туда принять? Даже несмотря на это? – спросила женщина, и сотрудник замялся еще сильнее.

– Хм-м-м. Так. Попробуйте в этот раз выбрать как можно больше вариантов в пределах вашего места жительства, неважно, есть там площадка или нет. Берите даже маленькие. Это повысит шансы получить место во второй волне.

– Хорошо, – с сожалением кивнула женщина.

Муж, державший ребенка, так и не сказал ни слова.

Сидя рядом и прислушиваясь к их диалогу, Норико задумалась, почему они не собрали информацию заранее и не начали действовать, если им так нужно было это место. Разве не общеизвестно, что пристроить ребенка в детский сад в Токио – та еще задачка?

Очередь в дошкольные учреждения – серьезная проблема, и если вы действительно хотите устроить ребенка, то необходимо сначала все выяснить. Норико и сама выкраивала время в перерывах на работе, чтобы заглянуть в это окошко районной администрации – узнать о текущем конкурсе и новых садах, примелькаться сотрудникам. А эта молодая пара решила, что, если просто подать документы, то их ребенка тут же зачислят. Слушать их было невыносимо.

Норико отчетливо осознавала, что у нее нет повода раздражаться или злиться из-за них. И тем не менее напряжение внутри росло.

Она-то столько усилий потратила, чтобы обо всем разузнать. С самого рождения Айко и вплоть до сегодняшнего момента Норико пыталась разобраться, что именно нужно сделать, чтобы, как и раньше, продолжать работать. Она рассматривала все варианты – и государственные, и частные сады, включив в заявление каждое из учреждений, что находилось в пределах доступности от дома, вне зависимости от того, была там детская площадка или нет. И их все равно никуда не взяли.

Получив на прошлой неделе результаты отбора, Норико так и застыла на месте, не в силах поверить своим глазам. А уже сегодня, следуя приложенным к извещению инструкциям, она пришла податься во вторую волну заявок в государственные сады.

Садик, куда сейчас ходила Айко, принимал детей только до двух лет. Получается, время у них есть до марта этого года. Если ничего не изменится, то с апреля ей негде будет оставлять дочь.

В электронной переписке со школьной подругой Норико упомянула об охватившем ее чувстве беспомощности, и та ответила. Эти слова утешения все еще звучали у Норико в голове.

Нори-тян, вы с мужем оба юристы, работаете на полную ставку, и вам не дают место. А кого тогда вообще туда берут?

«И ведь это правда». Прочитав сообщение, Норико устремила взгляд в потолок. Дочь с самого рождения не принимали в государственный сад, и Айко до сих пор посещала частный. Им уже несколько лет отказывали в переводе, и Норико начала задумываться о том, кому же в этом мире все-таки выпало счастье ходить в государственные дошкольные учреждения.

– Простите за ожидание.

Сотрудник вернулся с копией заявления Норико в руках и сел напротив нее. Медленно подняв голову, Норико уставилась на него. Сегодня у нее не было сил натягивать приветливую улыбку, как она обычно делала на работе. Результат все равно не изменится, будь она сама обходительность, или, напротив, если начнет раздражаться и разыгрывать трагедию. И неважно, насколько тщательно она все выяснила заранее, теперь Норико находится в равных условиях с молодыми родителями в соседнем окошке.

– Итоги второй волны мы объявим в начале следующего месяца. Вам позвонят напрямую из детского сада, а еще придет официальное извещение по району. Если вас не примут, то заявка будет обновляться каждый месяц в течение года – с вами свяжутся, когда в одном из перечисленных учреждений освободится место. А если не захотите продлевать заявку, то нужно будет отдельно ее закрыть, – деловым тоном объяснил служащий.

– Хорошо.

Норико забрала документ, подтверждавший, что у нее приняли заявление, и поднялась с места. Сколько же всего предстоит теперь обдумать…

Куда она только ни пыталась пристроить Айко, но везде, и в государственных, и в частных садах они были лишь в листе ожидания, и никто так и не предложил ее дочери место с апреля. Может получиться и так, что ей вовсе некуда будет пойти. До этого Норико рассматривала только учреждения, принимавшие детей на целый день[15], поскольку другие варианты ей не подходили, но, возможно, пора уже было расширять зону поисков, чтобы Айко взяли хоть куда-то. От одной мысли об этом у нее заболела голова. Она и так уже потратила кучу времени на то, чтобы объездить подходившие ей сады, а теперь, видимо, придется начинать все с начала. А если ничего не делать, то Айко просто некуда будет девать.

И что ей говорить коллегам и Ямагами?

Если Айко пойдет в сад на неполный день, то она больше не сможет продолжать работать как раньше. Норико – первая за всю историю фирмы Ямагами женщина-адвокат. Иными словами, у них еще не было такого прецедента, чтобы сотрудница вернулась на работу, став матерью. Норико разрешили взять декрет и отпуск по уходу за ребенком, но она понятия не имела, какие условия будут доступны ей в дальнейшем. Другие их сотрудницы, появившиеся уже позже, уволились после рождения детей.

Может, стоит попросить маму приехать пожить с ними? Или уйти с работы и дождаться, пока дочь не подрастет? Но получится ли у нее вернуться после такого долгого отсутствия, когда все ее время будет посвящено ребенку?

Голова раскалывалась. Раньше мать уже приезжала помогать Норико, когда та была загружена рабочими делами, но Эйдзи не особо был от этого в восторге. Вслух он ничего не сказал, однако Норико буквально ощущала, насколько он был напряжен все то время, пока мама находилась у них. Впрочем, это естественно, они все-таки друг другу не родня.

Да и сама Норико такая же. Стоит только подумать о том, что свекровь может тоже жить с ними, и она тут же отказывается от этой идеи. Хоть они и в нормальных отношениях.

Именно мать ее мужа, сама домохозяйка, в лоб поинтересовалась у Норико, почему та отдает Айко в детский сад на полный день, когда есть и другие альтернативы.

До появления на свет Айко Норико никогда не ощущала в себе пресловутого материнского инстинкта. Дети ей никогда особо не нравились, и она даже не была уверена, что ее собственный ребенок может изменить эти представления. Но в ту же секунду, когда она впервые увидела личико дочери, в голове пронеслось: «Какая хорошенькая!» Норико и сама тогда поразилась себе. Роды ее измотали, но она просто не могла отвести взгляда от малышки в детской кроватке, а проспав целую ночь в одиночестве – так ее организм должен был быстрее восстановиться, – на следующее утро уже изнывала от желания снова увидеть ее.

Именно это Норико и попыталась неуклюже объяснить свекрови. Она ведь и правда не думала, что после рождения захочет столько времени проводить с ребенком. А потом свекровь поговорила с ее мужем и сказала следующее: «Норико ведь рассуждала, что отдаст ее в садик, но вот Айко родилась, и теперь ей хочется находиться с ней рядом. Я предполагала, что так и будет».

Ее передернуло, когда Эйдзи пересказал это. Может, это просто другая точка зрения, что-то из мироощущения старшего поколения. Но то, как эта женщина по своим стандартам судила о любви Норико к собственному ребенку, как неразрывно объединяла ее жизнь с существованием дочери, снова и снова заставляло Норико поежиться.

Эйдзи был ее лучшим другом, возлюбленным и мужем. И до появления дочери на свет она в этом не сомневалась. Но слова, которые он произнес в тот день, все еще не стерлись из памяти. Они буквально пронзили сердце насквозь. Передав слова матери, он застенчиво улыбнулся и сказал: «Если ты действительно так думаешь, то я против не буду. Чтобы ты ушла с работы и все такое».

Почему именно от женщин всегда ожидают, что они уволятся и посвятят жизнь воспитанию детей? Мало того что об этом постоянно твердят в СМИ, Норико слышала подобное и от подруг, и от женщин-коллег. Но она и подумать не могла, что наступит день, когда и сама живо ощутит все то же самое.

Муж со свекровью, скорее всего, уже давно обо всем забыли.

Мать мужа однажды тоже приезжала, когда они с Эйдзи были заняты на работе. Продлилось это недолго, но в то время она отводила Айко в сад и забирала, а еще помогала по дому. «Попробуй-ка, вырасти детей в городе», – бормотала она себе под нос, но с тех пор так больше ничего и не сказала по поводу проблемы с детским садом для внучки.

Эйдзи помогал во всем, что было связано с Айко, в том числе и с поиском сада. Сегодня Норико в одиночку заглянула в администрацию по пути на работу, чтобы подать заявление, но муж по возможности обычно сопровождал ее на экскурсиях в дошкольные учреждения и на информационных собраниях. Вот только Норико не была уверена, как отреагируют Эйдзи с его матерью, если им так и не удастся ничего найти для Айко. Одна только мысль об этом заставила ее почувствовать себя слабой.

Норико встала с места и, едва поднимая отяжелевшие ноги, потащилась обратно к лестнице. Вдоль стены сидели люди, ожидавшие своей очереди на подачу заявки. Лица у всех, кому отказали в первой волне, были мрачными.

Ее и без того подавленное настроение лишь ухудшилось. Впереди, в холле у лестницы она заметила молодых родителей, которые стояли в соседнем с ней окне. Они устало глядели друг на друга и тихонько перешептывались: «Что же нам теперь делать?» – «Ну, они же не сказали, что нас совсем не возьмут», – пробормотал мужчина. Видно было, что подол его пуховика изрядно обтрепался. Младенец на его груди снова завертел головой.

Норико вдруг вспомнила частный детский сад, который они с мужем ходили смотреть этой осенью.

Располагался он в закутке офисного здания. Никакой игровой площадки там, разумеется, не было.

Пока им показывали, как все устроено – вот комната для самых маленьких, а здесь – двухлетки, Норико почувствовала какое-то беспокойство и замерла на месте. Объяснить, что не так, она не могла. В комнате для трехлеток было полно игрушек и книжек с картинками, которые точно понравились бы Айко, и, хоть там и было достаточно места, помещение почему-то ощущалось темным. Казалось, в вытянутой комнате сложно дышать. На мгновение задумавшись, она поняла – все дело в том, что там нет окна. Владельцы сада, по-видимому, чтобы это компенсировать, развесили на стенах листы цветного картона с изображением животных. Это делало комнату светлее, но впечатление она все равно производила угнетающее.

То есть если Айко возьмут в этот сад, то ей придется все время проводить здесь?

– У нас пять мест для трехлетних, и с ними в этой комнате всегда находятся один или двое воспитателей, – объяснили им.

По дороге домой Норико поделилась с Эйдзи переживаниями насчет Айко.

– Ладно, когда еще там двое воспитателей, но один? Если что-нибудь произойдет, скажем, он ударит кого-то из детей – знаю, это крайний случай, но все-таки, то никто и не заметит – в комнате даже окна нет.

Для Норико все было очень серьезно, но муж, кажется, относился к этому проще.

– Ты о чем? – пробормотал он. – Это уже перебор, не находишь? Не волнуйся так.

В итоге они с мужем подали заявление и в этот садик. Несмотря на отсутствие окон, он все же находился недалеко от дома, да и варианта отказаться просто не было.

Может, она и в самом деле перегнула палку.

Норико прекрасно понимала, отчего тогда чувствовала себя именно так.

Вам, наверное, хотелось бы, чтобы той мертвой девочкой оказалась я?

Вы ведь тоже переживали, да? Поэтому и спрашивали, что случилось с детьми, которых вы встречали в лагере. Что мы с ними сделали, а?

Трепет и дрожь, будто проваливаешься глубоко в пропасть, которые охватили ее тогда при звуке голоса Мики Танаки, никуда не делись, хоть и прошло уже четыре месяца. Участие Норико в том деле закончено. И у нее нет больше ни необходимости, ни права туда лезть. Но что же все-таки случилось с теми детьми после закрытия Училища? Каждый раз при мысли об этом у Норико начинало болеть сердце. Та история, похоже, так до сих пор ее и не отпустила.

Норико прибыла на Гиндзу и зашагала в сторону офиса. Настроение за это время нисколько не улучшилось.

Пора уже приниматься за работу, а ее голова забита чем угодно, кроме этого. Просто отвратительно. В надежде переключиться на что-нибудь другое она подняла взгляд и в ту же секунду заметила подозрительного человека, стоявшего у эскалатора, что вел в здание, где располагался их офис.

Высокий мужчина в поношенной куртке цвета хаки. Сначала ей показалось, будто он уже в возрасте, но, подойдя поближе, Норико поняла, что он не такой уж и старый – морщин на лице почти не было. Довольно худой, волосы коротко острижены, практически выбриты. Все это и добавляло ему лет.

Мужчина, снова и снова сверяясь с висевшим рядом с лифтом планом здания, с сомнением покачивал головой. Он словно размышлял, стоит ли ему шагнуть вперед, на эскалатор, или нет.

Норико тут же подумала, что мужчина явился к ним в офис. По нему видно было, что он попал в какую-то передрягу. И он напоминал Норико тех клиентов, которые обращались к ней до этого, каждый – со своей уникальной историей. Чистая интуиция, но так, по крайней мере, ей показалось.

На новые консультации к Норико сегодня никто не записывался, так что мужчина, скорее всего, пришел к их начальнику, Ямагами, или еще к кому-то из адвокатов. Решив, что окликать его будет невежливо, Норико, держа безопасную дистанцию, принялась наблюдать, что он будет делать дальше. Пока посетитель нерешительно мялся перед эскалатором, к нему подошел еще один мужчина. В руках у него был бумажный пакет из ближайшего магазина японских сладостей, как будто он специально купил их кому-то в подарок. Увидев его лицо, Норико чуть не вскрикнула.

Ясноглазый юноша, лицо которого походило на мордочку олененка. Тот самый, который подавал Норико чай в токийском отделении «Школы будущего» и всегда выходил провожать к лифту.

Норико стояла, не в силах сдвинуться с места. Пока она судорожно размышляла, что он здесь делает, мужчина, топтавшийся у эскалатора, повернулся в ее сторону. Как по команде, молодой человек тоже посмотрел на нее. Эти двое не выглядели ни как отец с сыном, ни как приятели, и, ощущая устремленные на нее взоры, Норико поежилась.

Их взгляды встретились, и юноша первым шагнул к ней.

– Добрый день! – радостно поприветствовал он Норико.

Парень производил все то же впечатление, что и тогда, при первой встрече. Симпатичные черты. По-прежнему ведет себя так, будто не ведает зла в этом жестоком мире, и это несмотря на все беды, обрушившиеся на «Школу будущего» в последнее время. Но больше всего Норико поразило это его уверенное приветствие – «Добрый день!», произнесенное как ни в чем не бывало, а ведь они к ней даже не записывались.

Норико, не в силах кивнуть в ответ, вдруг заметила, что стоявший рядом высокий мужчина замер не дыша. Глаза у него были распахнуты настолько широко, что она даже смутилась.

– Норико Кондо-сан? – спросил он.

Говорил он сдержанно, почти что боязливо.

– Да, – ответила Норико. Лицо ее напряглось.

Мужчина прищурился, как будто яркие лучи света били ему в глаза. Норико пока не понимала, что все это означает.

– Сигэру Окимура, – внезапно представился он. – Вы меня помните?

Теперь пришел черед Норико удивляться. Мужчина неловко скрючился в поклоне – казалось, будто худощавое тело плохо ему подчинялось.

– Мы с вами встречались в детстве…

– Сигэру-кун?.. – вдруг вырвалось у нее.

Не успела Норико осознать, что ей следовало быть осторожнее, она снова застыла в изумлении. Лицо Сигэру Окимуры неожиданно озарила радостная, добрая улыбка.

– Да, это я, Сигэру. Давно не виделись.

Он произнес это так беспечно, что Норико даже смутилась. Сигэру не сводил с нее серых глаз.

– Норико-сан, я хотел бы нанять вас в качестве адвоката.

В тот миг, когда Сигэру Окимура произнес эти слова, сердце Норико бешено заколотилось.

– Думал сначала позвонить вам, но не был уверен, согласитесь ли вы на встречу.

Норико сопроводила обоих в офис, где для начала они разместились в приемной. Повезло еще, что с утра не было никаких дел – Норико ведь ходила подавать заявление на детский сад для Айко. Ямагами тоже, к счастью, был на месте и смог к ним присоединиться.

До этого она не рассказывала начальнику, что когда-то ездила в летний лагерь «Школы будущего». Но перед тем, как представить ему неожиданных посетителей, вкратце объяснила всю ситуацию.

И хотя она опасалась, что он не погладит ее по голове за молчание, Норико все равно хотелось, чтобы он непременно присутствовал при этом разговоре. Она чувствовала, что будет слишком рискованно оставаться с этими двумя наедине. Они ведь специально явились к ним в офис. Значит, хотели обсудить что-то по-настоящему серьезное.

Норико искренне извинилась перед Ямагами за то, что умолчала обо всем, хоть и вела дело Ёсидзуми, напрямую связанное со «Школой». Впрочем, начальника это, похоже, не слишком-то шокировало. Зато стоило упомянуть, что в этом же лагере она познакомилась с Микой Танакой, как на лице его мелькнуло удивление, впервые за весь разговор. «Что, правда?» – спросил он. Танака постоянно мелькала в серии репортажей, последовавших один за другим после идентификации останков – писали, что она переехала на Хоккайдо примерно в одно время с гибелью девочки, а теперь является главой Женского отделения «Школы». Правда, имя ее там не упоминалось.

– Вот, пожалуйста, это вам.

Когда они вошли в приемную, юноша из токийского офиса протянул Норико бумажный пакет из магазина сладостей. Наверное, ему пришло в голову, что идти с пустыми руками не годится, когда они уже почти оказались на месте. Если так, тогда они точно что-то от нее хотят. Норико взяла пакет, поблагодарив парня, и приготовилась слушать. Он назвал свою фамилию – Сахара.

Сидевший рядом Сигэру выпрямился. Он посмотрел на Норико и сказал:

– Я бы хотел, Норико-сан, чтобы вы выступили на стороне защиты.

– Защиты? – переспросила она.

Так странно, что он назвал ее «Норико-сан». Она ведь давно уже не та девочка, которую он знал, и тем не менее Сигэру все еще использовал довольно неформальное обращение, как будто это далеко не первая их встреча во взрослом возрасте.

Очень на него похоже. Пускай они общались лишь в далеком детстве, Сигэру верил, что та связь между ними сохранилась до сих пор. Весьма оптимистичный подход. Ох уж эта невинность учеников «Школы будущего». С одной стороны, Норико раздражало, что он ни капельки не изменился с прежних времен, но с другой – это даже делало ее счастливой, успокаивало. Сигэру помнил Норико. А вот Мика нет. Просто удивительно.

– Говоря о защите, вы хотели бы, чтобы мы представляли «Школу будущего»? Но разве там нет своего юриста? – поинтересовался Ямагами.

С тех пор как был обнаружен скелет, на публике в качестве представителя «Школы» частенько стал мелькать седой адвокат в очках, с виду – человек бывалый. Сообщалось, что он тоже член организации. Норико ни разу не довелось общаться с ним по делу Ёсидзуми, и, честно говоря, она была этим недовольна. Они, конечно, в итоге нашли Каори, но отсутствие юриста было одной из причин, по которым Норико казалось, что в «Школе» ее не воспринимали всерьез.

– Верно. У нас есть юридический консультант, – согласился Сигэру. – Однако мне не нужно, чтобы Норико-сан выступала на стороне «Школы». – Он резко мотнул головой. – В защите нуждается лишь Мика Танака.

Норико затаила дыхание.

Она никогда больше не хотела слышать это имя. В памяти вновь всплыли, отдаваясь болью, те слова, что она услышала тогда в коридоре токийского отделения «Школы».

Сидевший рядом с Норико Ямагами тоже притих.

– Вы имеете в виду в суде? – спросил он.

– Да. Юрист, который представляет противоположную сторону, уже уведомил нас, что они подали иск, – на этот раз вместо Сигэру ответил Сахара.

В те четыре месяца, что последовали за идентификацией останков, «Школа будущего» снова оказалась в центре внимания прессы. Жертвой была проживавшая там девочка. А если так, то никто, кроме взрослых из Училища, не мог оказаться причастным к сокрытию ее гибели… Репортеры снова потоком устремились к бывшим членам «Школы», и даже пресловутый Кэн Кикути опять начал раздавать интервью и мелькать в разных телевизионных шоу в качестве приглашенного эксперта.

Однако, несмотря на то что личность девочки была установлена, конкретная причина смерти Хисано Игавы по-прежнему оставалась загадкой. В большинстве СМИ разразились дискуссии по поводу того, была ли она насильственной или все же нет.

Снежный ком рос, и родилось немало домыслов по этому поводу.

Некоторые утверждали, будто девочка погибла из-за жестоких телесных наказаний со стороны взрослых, у других же были куда более жуткие подозрения. Первоначально многие сомневались, что к делу могли быть причастны «учителя», работавшие в «Школе», но затем и это мнение поменялось.

Бывшие члены «Школы», находившиеся там примерно в одно время с Хисано Игавой, начали давать показания, намекая на травлю. «Другие дети перестали с ней общаться». Многие из этих свидетелей покинули «Школу» после истории с водой и последовавшими за ней инцидентами. По всему выходило, что к концу лета после пятого класса – к моменту, когда следы Хисано исчезли из официальных документов – дети отвернулись от нее, и она осталась в полном одиночестве.

В выражениях эта девочка никогда не стеснялась. Частенько из-за нее атмосфера в целом становилась напряженной. Думаю, она была довольно сообразительной, но даже во время «Вопросов и ответов» специально говорила так, чтобы смутить и учителей, и остальных детей вокруг.

Что ни говори, а Хисано скорее сама травила других, нежели становилась объектом нападок. В итоге, правда, она оказалась за бортом – все потому, что грубо обходилась с другими…

В конце того лета все взрослые уехали из Училища на стажировку. Дети оказались предоставлены сами себе. И как раз вскоре после этого… – тян и Хисано-тян должны были вдвоем уехать на Хоккайдо. Подробностей я, правда, не знаю.

По итогу мне кажется, что из всех… – тян была наиболее сурова к Хисано-тян. Может, у них там что-то произошло, и в наказание обеих решили отправить на Хоккайдо. Но я и подумать не мог, что Хисано-тян умерла.

Пока взрослых не было, ответственность за работу Училища лежала на детях, и мы сами занимались всеми делами. Хисано-тян вела себя ужасно эгоистично, и это настолько взбесило… – тян, что та отправила Хису в Учебную комнату.

Все эти «свидетели», знавшие, что тогда происходило, в один голос твердили:

…-тян то.

…-тян это.

А вот… – тян…

Думаю, … – тян знает правду.

Имя в новостных репортажах старательно вырезали и размывали. Однако ни для кого не было секретом, что примерно в то же время, когда Хисано Игава покинула Училище в Сидзуоке, другую девочку отправили на Хоккайдо. И она все еще работает в «Школе будущего» в качестве главы Женского отделения в Токио.

Журналисты принялись раскручивать версию о том, что нечто могло случиться в этом детском коллективе, существовавшем в подобных необычных условиях. Все бывшие члены «Школы» утверждали, что ничего не знают. Будто правда была известна только тем, кто до сих пор оставался в организации.

Норико просматривала все эти выпуски со смешанными чувствами.

Многое можно было сказать обо всем этом. И с юридической, и с этической точки зрения.

Во-первых, что это еще за «период без взрослых», о котором свидетели упоминали как о чем-то естественном, само собой разумеющемся? Ужасно безответственно, если все действительно обстояло именно так. Впрочем, речь ведь шла о «Школе будущего», организации, всерьез убежденной, будто самостоятельность в детях можно воспитать лишь при условии, что взрослые не будут вмешиваться в их жизнь. Неудивительно, что они додумались и до такого.

По рассказам части бывших жителей «Школы», взрослые отправились с проверкой на новое место, где планировалось открыть очередной филиал Училища, вслед за Сидзуокой и Хоккайдо. В нормальной ситуации, конечно, требовалось оставить по крайней мере несколько человек, которые наблюдали бы за порядком, но, под предлогом своего «доверия к детям», они, видимо, решили сделать еще один шаг вперед в создании особого, исключительно детского сообщества.

В это сложно поверить, однако Норико знала, насколько сильно люди в «Школе» полагались на детей. И поэтому, наверное, как и рассказывали свидетели, они действительно в какой-то момент самоустранились, на время сложив с себя обязанности по защите и контролю учеников.

Значительное время СМИ уделили и Учебной комнате. В «Школе будущего» существовало особое помещение, куда можно было отправиться, чтобы обдумать собственные поступки. В репортажах подробно рассказывали, что иногда членам «Школы» настоятельно рекомендовали удалиться в Учебную комнату, и в этом случае они не могли покинуть ее добровольно. Множество комментаторов и экспертов указывали на это как на одну из форм телесного или личного наказания. В ответ представители «Школы» выступили с заявлением о том, что они больше не прибегают к подобной практике, что в прошлом ее применяли редко и только по отношению ко взрослым и что они никогда не использовали ее в качестве воспитательного метода для детей.

Однако дети подвержены влиянию взрослых, будь это в хорошем смысле или в плохом. Тем летом, когда никого из старших не оказалось в «Школе», они могли воспользоваться Учебной комнатой по собственному разумению.

Так все же, чем в итоге была гибель Хисано? Преступлением или трагическим стечением обстоятельств?

Хисано Игава умерла в результате конфликта, разгоревшегося между некоторыми детьми, а вернувшиеся из поездки взрослые отчаянно пытались скрыть произошедшее.

Некоторые СМИ предполагали, что Хисано Игава и вовсе совершила самоубийство, подвергнувшись травле и оказавшись изгнанной из коллектива. Однако бывшие члены организации, включая Кэна Кикути, подчеркивали, что, самоубийство это или несчастный случай, представители «Школы будущего» уж точно были в курсе, что ребенок погиб в Училище, и всеми силами старались замести следы. У них и не было другого выбора – как еще могла поступить «Школа», пропагандировавшая идеальную модель детского образования и зарабатывавшая на популяризации образа жизни вблизи источника чистой питьевой воды, а также на продаже самой воды? А уж тем более если девочку убили.

Конечно же, все эти догадки основывались лишь на показаниях свидетелей. Поскольку причину смерти не удалось установить по останкам, оставалось лишь предполагать, было ли это убийство.

Мика Танака, глава Женского отделения, по-прежнему привлекала внимание общественности, но даже если согласиться, что она и в самом деле могла иметь отношение к смерти Хисано Игавы, ей тогда было всего одиннадцать, и привлечь ее сейчас к уголовной ответственности не представлялось возможным.

Вне зависимости от характера смерти Хисано, все сроки давности по делу уже вышли – останки ведь пролежали в земле без малого тридцать лет. Теперь, когда личность погибшей выяснили, полиция продолжала изучать деятельность «Школы», но никаких сообщений о том, что кого-то из подозреваемых арестовали или что следователи докопались до истины, до публики не доходило. Вряд ли полицейские будут настолько уж усердствовать, пытаясь раскрыть это старое дело.

Впрочем, многие остались недовольны тем, что «Школу будущего», явно имевшую отношение к случившемуся, так и не призвали к ответственности. Возглавляла движение Сино Игава, мать погибшей Хисано.

Журналисты явились к ней сразу после того, как останки были идентифицированы, очевидно застав женщину врасплох. Лица ее не показали, но на интервью видно было, как она трясущимися руками сжимает носовой платок, поминутно утирая слезы. Чувствовалось, что говорила она от души.

– Я думала, что уже никогда ее больше не увижу. Но, как я тогда считала, это лишь потому, что Хисано росла самостоятельно. Мне казалось, она счастлива. И я очень старалась убедить себя, что именно поэтому она не может простить меня, не хочет встречаться, да я и вовсе ей больше не нужна. Но я и представить не могла, что в итоге все обернется вот так. Это ужасный удар.

В еженедельниках писали, что Сино Игава крутила роман с довольно влиятельным в Сидзуоке, где она тогда жила, депутатом префектурального собрания. У него были жена и дети, а Хисано родилась вне брака. Правда, отец признал ее официально.

Судя по рассказам соседей, Сино Игава была предельно озабочена образованием дочери. В «Школе будущего» состояло множество участников, которые не жили на территории Училищ, – их называли «последователями с Подножия», и Сино тоже была одной из них, довольно ярой. Она постоянно убеждала окружающих в том, насколько замечательной и прорывной является философия «Школы» и как хорошо она подходит грядущей эпохе. А еще радостно делилась водой из родника, которую продавала «Школа», приговаривая, что, мол, это уникальное явление. Она активно участвовала и в защите окружающей среды, и в волонтерской деятельности, даже иногда подбивала соседей подписать очередную петицию по охране природы, или сделать пожертвование в пользу пострадавших от стихийных бедствий. Те, кто знали ее в прежние времена, описывали Сино как женщину «исключительно сознательную».

Правда, Хисано жила с матерью всего до трех лет. Когда ей настала пора пойти в детский сад, окружающие решили, что Сино отведет ее в местную дошкольную группу, но та неожиданно для всех отдала дочь в «Школу будущего». Кое-кто из свидетелей потихоньку рассказал репортерам подробности:

– Она просто ни в чем не хотела уступать законной супруге. Ее ребенок ходил в престижный детский сад при университете, и Сино хотела, чтобы и Хисано взяли туда же. Но… – сан (здесь должно было быть имя того депутата) велел избегать тех же садов и школ, которые посещали другие его дети, и она, разумеется, ужасно разозлилась. Да ей и в целом не хотелось бы отправлять дочь в какой-то там обыкновенный сад для всех. Для Сино важно было выделиться.

Вскоре после того, как Хисано оказалась в «Школе будущего», ее мать вышла замуж за мужчину, с которым они вместе занимались деятельностью по охране окружающей среды. Фамилия Игава досталась Хисано как раз от отчима, которого она, кстати, так ни разу и не увидела. Спустя некоторое время у них родился сын, и, занятая своей новой семьей, Сино стала навещать дочь все реже и реже. Младший брат Хисано пошел в местный детский сад, потом в начальные классы. В «Школу будущего» его так и не приняли. Вот как сама Сино объясняла сложившуюся ситуацию:

– Мы думали о том, чтобы забрать ее обратно в семью, но она сама не захотела. Сказала, что не знает, как ей общаться с новым отцом и братом. И пока я еще надеялась, что однажды мы все-таки воссоединимся, «Школа» неожиданно известила меня о переезде дочери на Хоккайдо. Мы тогда были по горло в делах – муж как раз открыл свой бизнес, и у меня не было возможности сразу отправиться к ней. Я спрашивала у «Школы», смогу ли я встречаться с дочерью в любое время, и мне отвечали: «Конечно». Но когда я в конце концов все же попыталась связаться с Хисано, пришел отказ. Мол, она не может простить меня за то, что я выбрала жить собственной жизнью, больше не хочет видеть меня и поддерживать общение. Меня это настолько потрясло, что я даже подумывала свести счеты с жизнью. И все же…

Лица все так же не видно – камера показывала ее лишь с уровня подбородка, покрытые морщинами руки по-прежнему сжимали носовой платок. На пальце – кольцо с сапфиром. Позже многие ее за это ругали – гляди-ка, даже на интервью вырядилась.

– Как же ловко они все провернули – эти слова о том, что я выбрала собственную жизнь, что Хисано не хочет больше поддерживать общение, и ведь все это не имело ни малейшего отношения к истинным желаниям моей дочери. Стоит только об этом подумать, и меня переполняют сожаление и горечь. Должны же быть хоть какие-то границы разумного. Бедная Хисано. «Школа будущего» просто уничтожила моего ребенка.

Как говорили свидетели, после нового замужества пыл Сино по отношению к «Школе» заметно охладел. Поэтому-то многие и решили, что, отдав дочь в Училище, она просто избавилась от обузы. Отзывались об этом весьма нелестно:

– Как удобно – отправила ребенка куда подальше, покончила с интрижкой и начала новую жизнь.

Конечно, не факт, что все это правда. Но Сино Игава и в самом деле не особо-то пыталась искать дочь, пока в «Школе» не обнаружили ее скелет. По словам Сино, полиция первоначально связалась с ней, чтобы провести ДНК-тест, поскольку Хисано таинственным образом исчезла из всех официальных документов. В результате было установлено, что останки принадлежали именно ее дочери.

Общественность жестко критиковала мать, продолжавшую утверждать, что она не бросала собственную дочь, а «Школа будущего» ввела ее в заблуждение. Норико тоже показалось, будто что-то здесь неладно, – это ощущение возникло с того самого момента, когда она впервые увидела, как Сино выступает по новостям, лицо при этом скрыто. Предчувствие не обмануло – злобные обсуждения множились со страшной скоростью, особенно в сети.

Основная суть сводилась к следующему вопросу – может ли родитель, фактически отказавшийся от ребенка, делать подобные заявления? Теперь, когда девочка мертва, матери очень удобно скорбеть по ней, да еще и разыгрывать из себя жертву. Но она фактически сама убила Хисано, бросив ее в подобном месте.

Вы же не появлялись все это время.

Удивительно, но фраза, адресованная разъяренной публикой Сино Игаве, в точности совпадала с той, что Норико когда-то услышала от Мики Танаки.

И хоть на интервью не было видно ее лица, мать Хисано всегда появлялась в кадре стильно одетой. Многие ставили под вопрос искренность ее высказываний, а также неуемное желание общаться с прессой. Не слишком ли она переживает за дочь, о которой до этого позабыла? Норико это тоже смущало. У этой женщины ведь есть семья и определенное положение в обществе, и тем не менее казалось, что Сино Игава «чересчур много болтает».

Как только Норико задумалась о том, как относятся ко всему родственники Сино, на экране рядом с ней тут же появился человек, представившийся ее сыном. Он стоял прямо перед журналистами, как будто прикрывая собой мать. Решительным тоном сын Сино заявил, что они собираются судиться.

– Я знал, что у меня есть старшая сестра. Мать рассказывала, что расстались они на не очень хорошей ноте, но я не терял надежды, что когда-нибудь разыщу ее, чтобы встретиться. Я и не думал, что ее смерть будут скрывать столько времени. «Школа будущего» своими действиями глубоко ранила всю нашу семью. Теперь я хочу вернуть им это сполна. Я убежден, что мою сестру Хисано убил кто-то из «Школы».

Норико поразилась этой тираде. Он пафосно называл Хисано «старшей сестрой» при том, что ни разу в жизни ее не видел, и в унисон с матерью сыпал гневными обвинениями в сторону «Школы будущего», якобы отобравшей у них родственницу.

Норико, находившейся вне всего этого процесса, оставалось лишь наблюдать за развитием событий по новостям, однако она уже тогда успела подумать, что не удивится, если делу и правда дадут ход. И пусть поначалу это была лишь случайная мысль, она опасалась, что теперь, когда ее высказали вслух, семье Хисано некуда будет отступать.

Срок давности уже вышел, и полиция больше не станет всерьез заниматься расследованием в связи с найденными останками. Так что если «Школу будущего» и обвинят в смерти Хисано, все ограничится лишь гражданским иском о возмещении ущерба.

Поэтому-то Ямагами и задал вопрос про суд.

Сахара кивнул.

– Они подали два иска. Один против «Школы будущего» – компенсация вреда ввиду гибели ребенка и сокрытия тела. Второй – в отношении главы Женского отделения, Мики Танаки. Возмещение ущерба и морального вреда в связи с убийством.

Это слово – «убийство» – прозвучало настолько многозначительно, что у Норико перехватило дыхание. Она молча уставилась на Сахару и Сигэру.

– То есть еще и… – пробормотал сидевший рядом Ямагами. – Но ведь причину смерти в итоге так и не установили. Разве можно утверждать, что это было убийство?

– Вы правы. Однако, учитывая все обстоятельства, они решили, что Танака убила ее, и начали судиться с ней лично.

– Погодите-ка! – вмешалась Норико. – Ей тогда было всего одиннадцать. Даже если это убийство, ее нельзя привлечь к уголовной ответственности. А пока причина смерти не выяснена, тут и говорить не о чем.

– Фукада-сэнсэй, наш штатный юрист, сказал, что все это больше напоминает враждебный выпад против «Школы», – ответил Сахара. – Эти люди просто не могут справиться с переполняющим их гневом.

Норико продолжала смотреть на него, не говоря ни слова.

– То же самое касается и иска к «Школе будущего» за утаивание улик. По словам Фукады-сэнсэя, они прекрасно осознают, что доказать это будет нелегко, и тем не менее чувствуют, что если сейчас не дадут делу ход, то никогда уже не успокоятся.

Норико все еще молчала.

Сам по себе иск к «Школе будущего» за смерть ребенка и сокрытие тела был вполне понятен, и более того, Норико считала, что они должны понести ответственность. Если, как сообщают в СМИ, взрослые и правда какое-то время отсутствовали в Училище, и Хисано умерла в этот промежуток, то это можно рассматривать как грубую халатность со стороны «Школы». Однако пока неясно, каково было участие в этом деле Мики, да и рано еще делать выводы о том, что Хисано именно убили.

– Или они просто отчаянно пытаются докопаться до правды.

Услышав этот тихий голос, Норико подняла голову. Сигэру. За это время он не проронил ни слова. Все разом повернулись к нему. На его добродушном лице промелькнуло едва заметное смущенное выражение. Он пожал плечами и продолжил:

– Думаю, они просто хотят все выяснить. Журналисты постоянно твердят о том, что Мика, покинувшая Училище примерно в то же время и уехавшая на Хоккайдо, должна что-то знать. А может, именно она и сделала что-то с Хисано.

Сигэру медленно обвел взглядом всех присутствовавших.

– Вероятно, они надеются, что, назвав Мику убийцей и затащив в суд, добьются от нее правдивого рассказа обо всем. Вряд ли они рассчитывают, что хоть кто-то воспримет это обвинение всерьез.

– А кто выступает адвокатом со стороны Игавы-сан?

– Ютаро Катаока. Он известный правозащитник, и, кажется, сам связался с Игавой, услышав об этом деле.

Имя это было Норико незнакомо. Но раз адвокат сам вызвался помогать Сино Игаве, значит, дело и вправду предстояло хлопотное. Один этот статус «правозащитника» добавлял ему дополнительного веса. Не важно, поддержат ли ее заявления, выиграют ли они или нет – Катаока вышел на Игаву исключительно потому, что почувствовал – это дело стоит того, чтобы вынести его на суд общественности.

– А разве Фукада-сэнсэй не будет представлять интересы Танаки-сан? – спросил Ямагами.

– Нет, – ответил устроившийся сбоку от Сигэру Сахара. – Он объяснил, что, если один и тот же адвокат будет выступать и со стороны организации по иску о сокрытии тела, и от лица Танаки-сан, обвиняемой в убийстве, может возникнуть конфликт интересов. Еще он сказал, что во время разбирательств по делу «Школы» позиция Мики-сан, вероятно, станет очень и очень шаткой.

– То есть… – Норико с Ямагами оба замерли не дыша. – Вы имеете в виду, что «Школа» собирается повесить ответственность за все случившееся с Хисано на Мику? – спросила Норико.

Голос у нее в этот момент словно стал чужим. Внутри все похолодело.

Сахара и виду не подал.

– Нет, Фукада-сэнсэй этого не говорил. Однако, пока мы размышляли над тем, как нам лучше изложить все в суде, он заметил, что Танаке-сан стоит найти другого адвоката, который будет заниматься только ее вопросом. Вот что он, как мне кажется, подразумевал.

Слушая его, Норико чувствовала, как в голове постепенно все становится на свои места.

И хоть она никогда не видела этого Фукаду, Норико понимала его позицию.

Да, «Школа будущего», несомненно, может в суде представить все таким образом, чтобы перекинуть вину на Мику Танаку, но и она, в свою очередь, вправе поступить так же. Будет винить во всем организацию, скрывшую произошедшее, и с нее самой снимут обвинения в убийстве. И это, конечно, неприемлемо для корпоративного юриста, приоритет которого – благополучие нанимателя. Норико заставил напрячься тот факт, что Фукада сам был членом «Школы», но, выходит, в профессиональном плане он оказался на голову выше, чем она предполагала.

– Мы и сами сейчас в полной растерянности, – продолжал Сахара. Взгляд его оставался все таким же ясным. – Пытаемся расследовать смерть Хисано Игавы. Часть из тех, кто имел отношение к этим событиям, уже покинули «Школу», а Фукада-сэнсэй в те времена находился в другом Училище. Честно говоря, больше половины живших в Сидзуоке и вовсе не в курсе, что Хисано умерла. Еще меньше тех, кто знает, что тогда происходило.

– То есть вы признаете? Что похоронили тело? – изумленно воскликнула Норико.

Сахара так буднично произнес эту фразу – «те, кто имел отношение к этим событиям». Значит, они и в самом деле соглашались, что причастны к сокрытию останков.

Видно было, что Сахару вопрос слегка удивил. А потом он кивнул, неуверенно, но при этом отчетливо.

– Да.

Норико так и застыла с открытым ртом. Ямагами не подал виду, но напряжение, повисшее в воздухе, стало как никогда ощутимым.

– Я-то понятия не имею об этом – все произошло задолго до моего рождения, – сказал Сахара. – Но это факт. Часть нашего прошлого. Хисано Игава умерла в Училище, и те, кто переживал, что из-за этого «Школе будущего» придет конец, похоронили ее тело. В этом сомневаться не приходится. А некоторые из них до сих пор остаются в «Школе».

Он произнес это так хладнокровно. Услышав это, Норико поняла, что он до мозга костей человек «Школы» – даже в большей степени, чем ей казалось. Восхитительно невинный, живущий в своем идеальном мире. Факты для него были всего лишь фактами, и он не задумывался, как именно остальные могут их воспринять. Он смотрел на все своими чистыми, бесстрастными глазами.

Сахара нисколько не переживал из-за того, что и сам является членом «Школы», а значит, может стать объектом нападок. Он ведь не имел отношения к происшествию, случившемуся еще до того, как он появился на свет.

«Хорошо же его воспитали», – подумала Норико. И тут же поняла всю иронию в этой мысли. «Хорошо воспитали». Возможно ли было употребить подобное выражение по отношению к человеку, выросшему в особенной атмосфере «Школы будущего»? Однако она была уверена, что этот незамутненный взгляд на мир и веру в местные идеалы взрастили в нем именно там. Ей стало стыдно за собственные мысли.

И даже если бы кто-нибудь и высказал ему за то, что он соглашается с идеологией подобной организации, втайне от всех похоронившей останки погибшей девочки, и до сих пор остается ее участником, Сахара, скорее всего, не придал бы этому значения. Это для него две разные истории. То, что он внутренне для себя принимает, не имеет никакого отношения к этому давнему инциденту. Он искренне верит, что сможет продолжать так и дальше.

– Кто-то в итоге признался в том, что спрятал останки? – резко спросил Ямагами.

– Да. Сначала они даже Фукаде-сэнсэю ничего не сказали, но недавно кое-кто все-таки заговорил – сразу после того, как установили личность погибшей девочки. Тот, кто все это затеял, уже скончался, но нашлись некоторые из помогавших ему.

Сахара поднял глаза.

– Похоже, смерть Хисано – и в самом деле несчастный случай. Когда взрослые вернулись из поездки, ее уже не было в живых.

– И кто же стоял во главе всего? – поинтересовался Ямагами.

Это был главный вопрос.

– Кодзиро Мидзуно, тогдашний директор подготовительного отделения, – все так же невозмутимо ответил Сахара. – Как и рассказывали в новостях, тем летом, когда умерла Хисано, взрослые на время уехали, и Училище оказалось в распоряжении детей. Те заправляли везде – от младшего до старшего отделений, кроме подготовительного, где все еще оставались взрослые. Однако они приняли решение не вмешиваться в жизнь детей. Исходило это решение как раз со стороны Мидзуно-сэнсэя, который позже сокрушался, что не заметил происходившего у него под носом, и винил себя во всем.

Сахара объяснил, что Кодзиро Мидзуно – известный японский художник – был одним из основателей «Школы будущего».

– Он все еще был директором подготовительного отделения и когда я сам туда ходил. Вероятно, именно Мидзуно-сэнсэй обо всем и распорядился – и чтобы спрятали тело, и чтобы Танаку-сан перевезли на Хоккайдо.

– У Хисано на теле были какие-нибудь внешние повреждения?

– Помощники Мидзуно говорили, что не особо запомнили. Значит, наверное, заметных ран не было, и кровь тоже не текла.

Норико слегка передернуло от слова «помощники». Сахара не уточнил, в чем именно они помогали. Ну да, действительно, «те, кто помогали прятать тело» – слишком уж резкая формулировка. И их имена так до сих пор и не прозвучали в разговоре, в отличие от Мидзуно – все равно он уже умер, терять ему нечего.

– Так что в итоге там произошло? Отчего умерла Хисано?

– Они решили, что ей стало плохо от обезвоживания или по еще каким-то причинам.

– То есть она скончалась в результате болезни? – склонив голову набок, уточнил Ямагами.

– Верно, – кивнул Сахара. – Но поскольку Хисано умерла, пока взрослые были в отъезде, Мидзуно-сэнсэй назвал это несчастным случаем. Он имел в виду, что в их отсутствие случилось нечто ужасное.

«Мидзуно прекрасно понимал, что имело место непредумышленное убийство», – подумала Норико. И все они перепугались, потому что знали – виной тому была их халатность. А потом помогли замести следы, ведь иначе их тоже могли привлечь к ответственности.

– Мидзуно-сэнсэй не уточнял конкретную причину смерти? – снова спросил Ямагами.

– Видимо, нет.

– Как долго дети оставались одни? – на этот раз вопрос задала Норико.

– Три дня, – тут же ответил Сахара. – Три дня и две ночи, если быть точнее.

– Ходит много слухов о том, что в тот период дети из-за чего-то поссорились. А еще говорят, мол, группа учеников во главе с Танакой-сан в качестве наказания закрыли Хисано Игаву в так называемой Учебной комнате.

Норико не понаслышке знала, что в Училище действительно была Учебная комната. И что на смене в летнем лагере Сатико-сэнсэй послали туда, а в итоге она так и не вернулась к своей группе.

Кто-нибудь к ней заходил? Она помнила, как взволнованно переговаривались тем летом взрослые из Училища.

В Учебную комнату обычно идут по собственной воле. Но иногда туда могут отправить.

Что, если дети закрыли там кого-то, а потом забыли? Это бы объяснило и обезвоживание, и ухудшение состояния. Причина могла крыться именно тут.

– Могли дети запереть Хисано в Учебной комнате, где ей стало плохо, отчего она и умерла? – спросила Норико у Сахары.

– Не знаю. Но помощники просто выполняли приказы Мидзуно-сэнсэя, только и всего.

– А что говорит по этому поводу Танака-сан?

– Что… убила ее.

Нервы у Норико внутри натянулись до предела и, казалось, еще чуть-чуть, и она больше не выдержит.

Ямагами, до этого довольно сдержанно реагировавший на все, что сегодня услышал, удивленно вытаращился. Норико тоже молча перевела взгляд на Сахару.

Тот явно был растерян. Все это время он хоть как-то умудрялся сохранять спокойный тон, но теперь в глазах юноши явно читалась мольба о помощи.

– Взрослые, которые находились тогда в Училище, говорят, что этого не может быть. Это просто несчастный случай. Но она настаивает на своем. Утверждает, что убила Хисано. По ее словам, она все рассказала Мидзуно-сэнсэю, но тот покрывал ее, поэтому и представил дело так, будто произошел несчастный случай.

Теперь-то Норико наконец поняла, зачем к ней явились эти двое – Сахара и Сигэру.

Потому что Танака призналась. И это, разумеется, дискредитирует ту вариацию «правды», на которой будет настаивать «Школа будущего». Поставит под сомнение версию о трагическом инциденте, который привел к смерти Хисано. Если выяснится, что убийство совершил кто-то из детей, это в пух и прах разобьет все постулаты «Школы». И пусть организация уже и не такая большая, как раньше, они всеми силами будут стараться сохранить остатки своей репутации. Там ведь до сих пор живут дети.

Задумавшись об этом, Норико замерла.

В «Школе будущего» до сих пор живут дети. В том числе и дети Мики.

– Мне… – Сахара, ни разу до этого не запнувшийся, внезапно замолчал. – Мне кажется, Танака-сан говорит неправду, – наконец произнес он.

Голос его прозвучал как-то сдавленно.

– Как бы лучше объяснить? – уже более расслабленно продолжил Сахара. – Это была случайность, но она как будто намеренно пытается обвинить себя и понести наказание… Должно быть, между ними и правда что-то произошло. Они с Хисано-сан учились в одном классе. Но я не верю в то, что Танака-сан ее действительно убила.

Возможно, это потому, что до недавнего момента они вместе работали в токийском офисе.

Норико тоже не вполне удовлетворилась заявлением Танаки. Она не понимала, зачем той вдруг понадобилось признаваться в убийстве Хисано, когда ее смерть даже не считали насильственной.

Слова Сахары о том, что Танака пытается понести наказание, крепко засели у нее в голове.

Мы не имеем к этому отношения.

Когда Норико впервые спросила ее о найденном скелете, та холодно произнесла эти слова. Но что она при этом думала на самом деле?

– Как именно Танака ее убила? Что она сама говорит по этому поводу? И какой был мотив?

– Они поссорились, Танака-сан разозлилась и толкнула Хисано. Не очень понятно, откуда и куда она ее толкнула, но, когда я начал расспрашивать, она вдруг заявила, что задушила Хисано. Так что да, она, конечно, призналась в убийстве, однако, что случилось дальше, – неясно, и, кажется, Танака-сан не собирается делится этим ни с нами, ни с Фукадой-сэнсэем.

– И теперь вы хотите, чтобы я ее защищала?

Ситуация окончательно вышла из-под контроля.

Норико, конечно, адвокат, но занималась она в основном разводами, вопросами наследства и реструктуризацией предприятий после банкротства. Уголовные дела тоже бывали, вот только убийц она еще ни разу не защищала.

– Танака-сан ведь не просила о моей помощи, так? Скорее всего, она даже не знает, что вы двое сегодня пришли сюда.

– Да. Но… – Сахара, замявшись, взглянул на Сигэру. – Мы просто подумали, что с вами она, вероятно, согласится поговорить, – добавил он.

Молчавший до этого Сигэру медленно поднял голову и посмотрел Норико прямо в глаза.

– Сахара-кун рассказал мне, что вы, Норико-сан, приходили в «Школу», а сразу после этого на Мику подали в суд. Я решил, что вам она может рассказать правду, и поручил заняться этим. Он предложил обратиться к вам напрямую.

– Но почему? Понимаете, ведь…

Когда Сигэру назвал ее просто по имени, словно они были близки, Норико позабыла о том, что с ними сидит ее начальник, Ямагами. Голос срывался.

– Танака-сан меня уже не помнит, – продолжила она, на этот раз спокойнее. – Она сама так сказала. Я благодарна вам за доверие, за то, что вы пришли сюда сегодня, но вряд ли она поделится со мной хоть чем-то.

Норико не решилась рассказать им о тех словах, что произнесла тогда Танака, и о выражении, застывшем на ее лице. Вам, наверное, хотелось бы, чтобы той мертвой девочкой оказалась я? Норико вообразила, что понимает «Школу» и живших там детей – все потому, что когда-то ездила в местный летний лагерь. Но это ее заблуждение в итоге оказалось безжалостно разрушено.

Не говоря уже о Фукаде и остальных, для Танаки Норико – наихудший выбор из всех возможных.

Однако в этот момент лица Сигэру и Сахары удивленно вытянулись. Ответ Норико словно застал их обоих врасплох.

– Правда? – обескураженно переспросил Сигэру. – А я уверен, что помнит. Ведь и я не забыл, и ты, Норико-сан, тоже помнишь и меня, и Мику, верно? – от неожиданности он даже перешел на «ты».

– Верно. Но в лагере же было столько детей…

– Много, да. Но я запомнил почти всех, кто к нам приезжал. И Мика, думаю, тоже. Так, Сахара-кун?

Сигэру бросил взгляд на юношу. В этот момент в голову Норико впервые закрались сомнения. Откуда Сигэру вообще известно, что Норико занималась делом Ёсидзуми?

Во время своего визита в токийский офис «Школы будущего» Норико сообщила о том, что бывала в лагере, лишь Танаке. Она не помнила, чтобы заговаривала об этом при Сахаре. Так каким образом он мог тогда рассказать о ней Сигэру?

– Да, – кивнул Сахара и посмотрел на Норико. – Танака-сан вас помнит. Она сама поделилась со мной, когда вы ушли. Мол, мы с этой женщиной, адвокатом, давным-давно вместе были в лагере.

Глаза парня расширились. Он словно забыл, как моргать.

– «И я скучаю по тем временам». Вот что она еще сказала, – добавил он.

Оказалось, что имя Мики записывалось двумя иероглифами – «красивый» и «лето»[16].

Красивое лето.

Узнав об этом, Норико почувствовала, как в памяти воскресают один за другим давние образы из летнего лагеря. И пусть это всего лишь ее эгоистичная сентиментальность, она просто не могла избавиться от этих мыслей.

– Мне нужно подумать над вашим предложением, – сказала Норико.

Сигэру с Сахарой лишь кивнули и больше не настаивали. Должно быть, и не ждали, что она согласится сразу.

– Мы обсудим все с Ямагами и свяжемся с вами в течение нескольких дней.

Ямагами закивал, соглашаясь с ее словами. Сахара и Сигэру покорно опустили головы.

– Будем с нетерпением ждать вашего ответа.

Затем Сигэру вдруг поднял взгляд.

– Норико-сан, а ты хоть раз говорила с Хисано-тян? Она тоже каждый год помогала детям в лагере.

– …Было дело. Мы никогда не общались с ней напрямую, но я знала, что есть такая девочка – Хисано-тян, – ответила Норико.

Сидевший рядом Ямагами смерил Норико удивленным взглядом. Наверное, в очередной раз поразился тому, что она оказалась знакома не только с Микой Танакой, но и с погибшей Хисано Игавой.

На самом деле у Норико сохранились довольно яркие воспоминания о Хисано.

С тех самых пор, как она узнала, что останки принадлежали именно ей, в памяти у Норико постоянно всплывала Хисано, злобно глядевшая вслед и исподтишка обсуждавшая ее с подружками. Тогда они все еще были детьми. Но из-за той боли, что она тогда ей причинила, ее имя буквально отпечаталось в мозгу Норико. Хисано-тян. Звучало оно довольно необычно, так что Норико была уверена, что это именно она.

Однако она не решилась об этом заговорить. Потому что тогда пришлось бы признаться, что в детстве она была влюблена в Сигэру, пусть и совсем чуть-чуть.

Когда они шли по лесу, возвращаясь от родника, Норико переполняло обожание, а Сигэру держал ее за руку. Но вскоре после этого девочки в Училище сказали, что ему нравится Мика, тем самым вдребезги разбив ее сердце.

И почему только тех девчонок так интересовали чужие чувства и отношения? Вообще-то, Сигэру нравится Мика – и это взаимно! Услышав тогда эти слова, Норико поняла, что над ней просто смеются, и так и замерла, стоя на месте.

Норико знала, что Хисано поступила ужасно. И они с ней уж точно не были близки. Но известие о ее кончине все равно болью отдалось в сердце Норико. Словно время для Хисано навеки остановилось в том моменте, когда она была еще совсем ребенком.

– Ясно, – с унылым видом кивнул Сигэру.

Глядя на него, Норико вдруг кое о чем подумала.

– А что, если я все-таки возьмусь защищать Танаку, и из-за этого «Школа будущего» окажется в еще более сложной ситуации? Предположим, она не откажется от своих слов и продолжит настаивать, что убила Хисано. Но, например, скажет, что хотела рассказать обо всем гораздо раньше, а «Школа» всячески в этом препятствовала или даже оказывала давление, чтобы она обо всем молчала, пока они разбираются с телом. Станет ли тогда организация покрывать расходы на адвоката?

Едва ли Мика была в состоянии сейчас позволить себе подобные траты.

Танака могла рассказать нечто такое, что создало бы проблемы для «Школы будущего». А раз так, то не лучше ли было Фукаде, их корпоративному юристу, представлять и ее? Пусть даже это и не совсем в интересах Мики.

– Все расходы я возьму на себя. «Школа будущего» тут вообще ни при чем, – твердо заявил Сигэру.

Норико коротко вздохнула. Она поразилась тому, как резко тон его голоса сменился на официальный.

– Сигэру-сан уже не состоит в «Школе», – поспешно вмешался Сахара. – Строго говоря, он больше не один из нас.

Норико изумленно взглянула на Сахару, и тот слегка пожал плечами.

– Сигэру-сэнсэй так много для меня сделал – поэтому-то мы до сих пор и общаемся. Простите, что сразу не сказал. Вы же с ним знакомы – я думал, это для вас не секрет.

Норико молчала, все еще не зная, как реагировать. Она была уверена, что Сигэру до сих пор оставался членом «Школы будущего» и именно поэтому и пришел сюда сегодня.

А еще ее шокировало, что Сигэру, которого она знала еще ребенком, теперь кто-то называет «сэнсэем». Хуже были только следующие его слова, когда Ямагами поинтересовался, почему именно он будет платить за адвоката для Танаки.

– Ну, Мика все-таки моя бывшая жена и мать моих детей, – спокойно ответил Сигэру.

Даже чересчур спокойно. Норико резко выдохнула через нос, рот ее широко раскрылся, но из него так и не вырвалось ни звука.

– Вы были женаты? – наконец выдавила она шелестящим голосом.

В голове все смешалось. Норико попыталась вспомнить, какими они были во время их первой встречи. Старшеклассник Сигэру и Мика, ходившая в начальную школу.

Во время той смены ребята помогали группе, в которой была Норико, и, похоже, хорошо ладили – например, арбуз они тогда охлаждали вместе.

Вообще-то, Сигэру нравится Мика – и это взаимно!

Опять в ушах зазвучал голос Хисано.

Все эти детские привязанности со временем меняются. Вот и легкая увлеченность Сигэру со стороны Норико постепенно сошла на нет, и она перестала отвечать на его письма.

Могло ли для них все оставаться по-прежнему?

– Да, – произнес Сигэру. – А теперь в разводе.

– Но ведь Мика-тян уехала на Хоккайдо, разве нет?

– Уехала. Я же, когда вырос, решил преподавать в «Школе» и подал заявление в Училище на Хоккайдо. Там-то мы и встретились снова, а через некоторое время поженились.

«Неудивительно, что в этом случае время словно остановилось», – подумала Норико, и ей почему-то стало не по себе. Не говоря ни слова, она продолжала смотреть на Сигэру. И хотя «Школа будущего» в строгом смысле не была религиозным учреждением, у них определенно имелись уникальные принципы и специфическая идеология. Поэтому вполне естественно, что выросшие там дети выбирали в качестве партнеров тех, кто разделял эти ценности.

Так вот почему Хисано и остальные резко отвергли Норико, явившуюся в Училище со стороны? Неужели эти взаимоотношения, рождавшиеся внутри «Школы», были для них настолько важны?

– Вот как.

Это все, что Норико смогла ответить. Прежние чувства к Сигэру, разумеется, ее больше не ранили. Но она все еще не была уверена, как следует все это воспринимать.

– А расстались вы из-за того, что ты покинул «Школу»?

– Вообще-то… Не знаю, что из этого на самом деле случилось раньше, – на лице Сигэру промелькнула мрачная улыбка. – Я хотел жить вместе со своими детьми, – добавил он, на секунду заколебавшись.

Норико удивленно вытаращилась на него. Ее словно громом поразило. А потом она вспомнила. О детях Мики, живших в Училище на Хоккайдо.

– С детьми, – лишь пробормотала Норико.

Разве они до сих пор не на Хоккайдо? Но она не знала, стоит ли расспрашивать его о таком. Сигэру улыбнулся. Он, быть может, и ушел из «Школы», но улыбка у него осталась характерная, широкая и невинная.

– Ага. С детьми, – повторил он.

– И теперь вы живете вместе?

– Только с младшим. Старшую забрала Мика, сейчас она в Училище на Хоккайдо.

Норико как будто опять ударили по голове чем-то тяжелым, хоть она и слышала это уже не впервые. Она поняла, что все это время где-то внутри себя, почти бессознательно надеялась – Мика не будет жить отдельно от сына с дочерью. Та самая Мика, страдавшая от одиночества, когда она была маленькой, ни за что не поступит так с собственными детьми.

Но это всего лишь ее сентиментальные рассуждения – она-то знала Мику только ребенком. В памяти вдруг всплыли слова, сказанные Норико одной из девочек из ее группы во время первой смены в летнем лагере.

И даже если для тебя ненормально, если дети живут отдельно от родителей, невежливо жалеть местных и сочувствовать им, считая, что только ты права.

Услышав это тогда, Норико похолодела. Неужели она до сих пор придерживалась все тех же установок?

Она молча ждала, когда Сигэру продолжит.

– В «Школе будущего» дети живут с родителями в течение первого года после рождения, – принялся объяснять он. – И когда пришло время моему младшему ребенку отправляться в Училище, я не захотел его отпускать. Предложил Мике вместе, всей семьей, уехать из «Школы». На самом деле я собирался сделать это еще раньше, когда на свет появилась наша старшая дочь…

Старшая дочь, значит. Сигэру беспомощно покачал головой.

– Мика сказала, что не может оставить «Школу будущего».

– И вы развелись? – спросила Норико.

Сигэру горько усмехнулся.

– Да. Я и старшую хотел забрать с собой, но Мика возразила, мол, та уже привыкла жить в «Школе» и будет жестоко забирать ее оттуда исключительно потому, что мне этого хочется. Якобы Харуке теперь уже будет страшно спускаться к Подножию. Я, впрочем, с этим не согласен.

Их старшую дочь зовут Харука. Лицо Сигэру помрачнело.

– Скорее всего, испугалась тогда не Харука, а сама Мика. До сих пор она знала лишь ту жизнь, что была у нее в «Школе», и не могла представить, что окажется где-то еще. Но теперь я начинаю думать, что она еще и все время переживала из-за чего-то, случившегося тогда, в ее детстве.

– Сигэру-сан, а ты знал? О Хисано? – наконец решившись, спросила Норико.

Честно говоря, это волновало ее с самого начала встречи. В комнате повисла тишина. Сигэру покачал головой:

– Нет. Что-то произошло в младшем отделении, и Мику срочно отослали на Хоккайдо. Меня это застало врасплох. Не было ни прощального Совета, ничего такого, что обычно проводили, когда кого-то из взрослых переводили в другие Училища. Я тогда учился в старших классах, и когда узнал об этом, Мика уже давно уехала. Мы даже не смогли как следует попрощаться. Вероятно, и другим детям тоже не удалось пообщаться с ней до того, как она покинула Сидзуоку.

Если так, то, получается, взрослые организовали переезд Мики на Хоккайдо втайне от детей. Сигэру едва слышно вздохнул.

– Когда я вырос и приехал на Хоккайдо, то думал, будто мы с ней наконец-то сможем все обсудить. Но даже после того, как мы снова встретились, поженились и стали семьей, Мика так ничего и не рассказала. Ни слова.

Сердце пронзила боль. Боль за то, что Мика утаила все от Сигэру. И одновременно с этим боль за эту чистую искренность Сигэру, дождавшегося совершеннолетия, чтобы отправиться за Микой на Хоккайдо. Взрослея, люди – в их числе и сама Норико – часто теряют и первую любовь, и прежние страстные увлечения. И пока Норико и остальные, смирившись, двинулись дальше во времени, Сигэру не сдался. Возможно, потому, что для него все это и было целым миром.

– А где находились родители Мики-сан, когда ее увезли на Хоккайдо? – спросила Норико.

Она все еще не представляла, кем были эти люди, с которыми маленькая Мика так отчаянно желала жить вместе. Пока что их участие во всей этой истории как будто прошло почти незаметным.

– В Сидзуоке, в Училище для взрослых. Дети и взрослые в «Школе» жили в отдельных зданиях. Взрослые чем только не занимались, от производства воды до работы в полях и на огороде, но Микины отец с матерью преподавали у «последователей с Подножия». Так что, хотя они частенько посещали собрания «Школы», проводившиеся по всей стране, большую часть времени находились в Сидзуоке.

И снова резкий укол в груди.

Они были так близко… Да, конечно, Норико знала, что в «Школе будущего» дети с родителями жили раздельно. Но только сейчас, услышав слова Сигэру, она впервые смогла по-настоящему это представить. Во время летней смены в лагере Норико видела фабрику, на которой, по-видимому, и работали те из взрослых, кто отвечали за воду. Но раз они жили настолько недалеко – буквально в том же самом месте, – разве Мика не могла хоть иногда видеться с родителями?

– Они не поехали с ней?

– Нет.

– А где они теперь?

– В Училище на Хоккайдо. Переехали после того, как закрылось отделение в Сидзуоке.

Норико машинально принялась прикидывать про себя. Год, когда случился инцидент с водой. Сколько же тогда Мике было лет? А тут и считать не нужно – они ведь с ней одного возраста. В тот год Норико как раз окончила университет. К тому времени, как ее родители прибыли на Хоккайдо, Мика была уже взрослой. То есть детство свое в итоге она провела вдали от них.

– А после того, как родители Мики переехали, они хотя бы немного побыли вместе?

Норико не представляла, как именно жили взрослые в «Школе будущего». Но ей ужасно хотелось убедиться, что Мика провела хоть сколько-то времени с родителями, пусть даже в такой вот необычной форме совместного существования. Однако Сигэру лишь замотал головой.

– Они были рядом, да. Но Микины родители преподавали детям, и поэтому их поселили в другом общежитии. Мама Мики, Юрико, сейчас работает директором начального отделения в Училище на Хоккайдо.

Это имя Норико слышала впервые.

– Ее отец, Синдзи, работал в средних классах, поэтому тоже не жил вместе с Микой и остальными. Правда, после нашей с Микой свадьбы мы стали собираться с ними на Новый год. В «Школе» есть такое правило – члены семей могут некоторое время пожить вместе лишь раз в году.

– М-да…

Сигэру, конечно, не понять, сколько же мучительной грусти скрывалось в этом слове, «правило», особенно когда его применяли по отношению к совместной жизни родственников. Странным для него показался бы и тот дискомфорт, что испытала Норико, услышав, как он называет словом «пожить» эти несколько дней новогодних праздников, проведенных вместе. И это было ужасно печально.

Выходит, оказавшись на Хоккайдо, родители Мики приняли на себя заботы о других детях буквально под носом у собственной дочери. Конечно, для Мики это тогда ощущалось уже совсем по-другому, нежели в те времена, когда ее знала Норико. Она все не могла забыть тот момент, когда, приехав в лагерь, мама Юи Косаки вдруг из чьей-то «матери» превратилась в «учительницу», к которой мог обратиться каждый. Мама, с которой так хотела жить Мика, стала учительницей для других детей и занималась теперь исключительно ими. А выросшей к тому времени Мике оставалось лишь наблюдать со стороны. Не ограничиваясь лишь уроками, мать все свое время проводила с этими ребятами. Каково же было Мике смотреть на это?

– До того как они оказались в «Школе будущего», у родителей Мики был свой детский сад, – вдруг сказал Сигэру.

– Детский сад?

Норико растерялась. Слишком часто она в последнее время слышала это слово. Вот и сегодня утром по дороге на работу она только и думала, что о детских садах.

– Именно. – Сигэру, конечно же, понятия не имел о ситуации в ее семье, а потому спокойно продолжал: – Дело было в те времена, когда о необходимости дошкольных учреждений говорили еще не так широко и частных садов открывалось мало. Но они все равно занялись этим, потому что хотели помогать детям в своем регионе, – объяснил он. – Пока родители Мики заведовали детским садом, они посещали разные мероприятия, посвященные образованию и детям в целом, на одном из которых и узнали о «Школе будущего». Их так впечатлила эта философия, что они бросили все и приехали в Училище. Мика родилась как раз приблизительно в тот же период.

– У нее есть братья или сестры?

– Нет. Она единственный ребенок.

– А что ее родители говорят обо всей этой истории? Может, они знали, почему в начальной школе ее перевели из Сидзуоки на Хоккайдо?

Ямагами опередил Норико с этим вопросом.

Перед своим отъездом на Хоккайдо Мика, похоже, не успела переговорить ни с кем из детей, но, быть может, пообщалась хотя бы с родителями? Рассказала ли она им о том, что случилось между ней и Хисано? А если они и в самом деле встретились тогда, что, в свою очередь, сказали ей родители?

Сигэру, словно ища поддержки, взглянул на Сахару.

– Знали, да, – ответил тот.

Все снова тихонько выдохнули.

– Однако они уверены, что Танака-сан, вопреки своему утверждению, никого не убивала. По их словам, Мидзуно-сэнсэй сказал, что смерть Хисано-сан – трагическое стечение обстоятельств, а Танака-сан просто оказалась первой, кто ее обнаружил. Произошедшее ее страшно шокировало, и директор предложил перевести Танаку-сан из Сидзуоки на Хоккайдо. Ее родители согласились. Еще они подтвердили, что помогали с погребением Хисано-сан.

Погребение.

Норико заметила, как напрягся Ямагами, услышав это. Она и сама сжалась. Казалось, в этом слове скрывалась вся истинная суть организации, называвшей себя «Школой будущего».

Сокрытие тела они именовали «погребением». Наверное, именно поэтому причастные к этому так легко во всем сознавались.

– Ее родители сказали, что во время их встречи с Танакой-сан перед ее отъездом она не признавалась ни в каком убийстве, – продолжал Сахара, как будто не замечая охватившего Ямагами с Норико беспокойства. – Лишь плакала да твердила, что Хисано-тян умерла. Единственное, что они запомнили, так это как пытались утешить ее и успокоить.

– Правда?..

– Но даже когда я рассказал об этом самой Танаке-сан, она не отказалась от своих слов. Все еще настаивает, что убила Хисано-сан. Как же она сказала – мол, да что эти люди вообще могут знать?

Норико заморгала, не говоря ни слова. Да что эти люди вообще могут знать? Она представила, как Мика произносит это тем же голосом и с тем же выражением лица, какое она наблюдала у нее в течение тех нескольких встреч.

– Сразу после того, как мы развелись и я забрал младшего ребенка из «Школы», Мику назначили главой Женского отделения и перевели в офис в Токио. С тех пор она почти не видится ни с родителями, ни со старшей дочерью, – сказал Сигэру. – Как и говорил Сахара-кун, – продолжил он, – взгляд его при этом устремился куда-то вдаль, – Мика как будто делает это назло. Назвав это «убийством», она не просто пытается наказать себя за что-то, но еще и призвать к ответственности взрослых, которые тогда находились рядом с ней. Больше похоже на месть. Но, конечно, мыслит она очень по-детски.

Сигэру тяжело вздохнул.

– Фукада-сэнсэй, видимо, не имеет никакого отношения к смерти Хисано, но он в то время уже был членом «Школы», и мне кажется, Мика не расскажет ему всей правды. Поэтому я и хотел, чтобы Норико-сан выступила ее адвокатом в суде. Других знакомых юристов у меня нет. Пожалуйста, я очень прошу.

Сигэру положил ладони на колени и вежливо склонил голову.

– Еще было бы хорошо, если бы Мика не узнала, что я оплачиваю расходы, – продолжил он, все так же опустив взгляд. – Заранее прошу прощения за такие неудобства. Но иначе, боюсь, она только еще сильнее заупрямится.

– Но… – смущенно начала Норико.

Ей очень хотелось, чтобы он наконец поднял голову.

– Мика, возможно, будет не в восторге, если я возьмусь ее защищать. Пусть даже у нее и остались какие-то воспоминания из детства, она, вероятно, продолжит упорствовать, ведь я не из ваших.

Пока Норико говорила, она чувствовала, что постепенно успокаивается. В ожидании, когда Сигэру все-таки поднимет взгляд, она посмотрела на Сахару.

– «Школа» точно не будет против? Мика определенно преследует собственные интересы. Для организации было бы лучше, если бы Фукада-сэнсэй знал все ее аргументы.

Сколько бы Мика ни настаивала на своей версии с «убийством», он, как адвокат, мог бы придумать множество способов, чтобы это опровергнуть или просто обвести ее вокруг пальца. А отказавшись ее контролировать и четко разделив интересы Мики и организации в целом, Фукада и вовсе проявил невиданное великодушие.

Судя по всему, что здесь было сказано, Сахара последовал за Сигэру исключительно из личных побуждений и уж точно не по указанию «Школы будущего». Вот бы узнать, чего «Школа» хочет на самом деле. С этой мыслью Норико уставилась на Сахару.

– Что даст «Школе» мое назначение в качестве ее адвоката?

Норико смотрела прямо ему в глаза. На лице – ни тени улыбки. Сахара стушевался. Спустя мгновение он взглянул на нее.

– Эм-м-м… А разве недостаточно того, что мы хотя бы выясним правду?

Вид у него был растерянный. Норико его ответ застал врасплох.

– Мы – и я, и остальные из «Школы будущего», и Фукада-сэнсэй – хотим докопаться до истины, – робко продолжил Сахара. – Убила ли Танака-сан Хисано-сан? А если да, то знали ли об этом Мидзуно-сэнсэй и другие взрослые? Неужели они решили все замолчать? Те, кто рассказали о захоронении, уже признали причастность к сокрытию тела, и я не думаю, что они врут.

В его словах не ощущалось ни просчета, ни какой бы то ни было хитрости – настолько неуверенно он их произносил.

– Пока решительно ничего не понятно, – смущенно добавил Сахара. – Если смерть Хисано-сан наступила в результате несчастного случая, как считают все остальные, то зачем тогда Танаке-сан утверждать, что это было убийство? Вот и Фукада-сэнсэй считает, что не нужно, конечно, никого заставлять насильно отказываться от своих заявлений, но лучше всего просто говорить правду, потому что и так ничего не ясно.

Значит, это никакая не стратегия и не методология. Норико замерла, пораженная этим внезапным осознанием.

Мы хотим знать правду.

Она не представляла, что ответить на это откровенное – даже чересчур – высказывание. За годы, проведенные в судах и за досудебными переговорами, направленными, разумеется, на «поиски истины», для Норико эти слова стали уже настолько избитыми, что больше не трогали за душу, да и об их смысле она особо не задумывалась.

Норико помнила о том, что представляла собой «Школа будущего». В том числе и о пресловутых «Вопросах и ответах», которые ей самой доводилось посетить в летнем лагере. Став старше, она естественным образом начала воспринимать все эти разговоры о любви, мире и войне как еще одну образовательную методику, только и всего. Однако в этой организации люди придерживались возвышенных идеалов. И они всерьез полагали, что путем подобных дискуссий можно и в самом деле разобраться в таких сложных понятиях, как мир и любовь. Теперь, когда она осознала это, ей стало как-то не по себе. Все это звучало уж слишком претенциозно, чересчур благородно. И все же «Школа» продолжала существовать, со всей серьезностью поддерживая эту идеологию, несмотря на все увещевания таких, как Кэн Кикути и сама Норико, о том что их ждет скорый крах. И это – неоспоримый факт.

– Сколько им? – все еще не до конца отойдя от шока, спросила Норико у Сигэру.

– Что? – Тот выпрямился и посмотрел на Норико.

– Сколько лет вашим с Микой детям? – повторила она, глядя прямо на него.

– Дочери одиннадцать, сыну три. Мы развелись, когда старшей было девять, а младшему всего год. Тогда я и уехал к Подножию.

Дочери одиннадцать.

На мгновение у Норико перехватило дыхание. Столько же, сколько было им с Микой, когда они впервые встретились.

Неясно, заметил ли Сигэру, насколько это ее поразило. Но он лишь слабо улыбнулся.

– Пожалуйста, подумайте о моей просьбе. Очень вас прошу.

И он снова склонил голову.

– Ну, что будем делать? – спросил Ямагами, глядя на опустевшие чашки, из которых пили Сигэру с Сахарой.

Посетители уже ушли. Голос начальника прозвучал максимально нейтрально, без каких-то ноток одобрения или, наоборот, протеста.

Проводившая мужчин Норико как раз собиралась убрать чашки со стола, но застыла на месте и посмотрела на Ямагами. Она проработала в его конторе вот уже пятнадцать лет и хорошо, как никто другой, знала начальника. Норико с Ямагами встретились взглядами.

– …Мы можем хотя бы рассмотреть этот вариант?

Она попросила у Сигэру время на раздумья, но внутри уже понимала, что, скорее всего, возможности для маневра не будет, и придется отказать. К примеру, когда Норико вела переговоры с религиозной организацией – благодаря этому в итоге она взялась и за дело Ёсидзуми, – ей пришлось проконсультироваться у коллеги, занимавшегося преимущественно такими вопросами. Вот и сейчас наиболее реалистичным вариантом развития событий виделся следующий – они отправят Сигэру и Сахару к знакомым юристам, которые специализировались на уголовных процессах.

По лицу Ямагами было непонятно, о чем он в данный момент думал.

Если бы даже Норико и взялась защищать Мику Танаку, ей не справиться в одиночку. В любом случае потребуется помощь начальника.

У нее самой было мало подобного опыта, но она слышала, что в молодости Ямагами работал в юридической конторе, в которой активно занимались уголовными делами.

Приосанившись, Норико посмотрела на Ямагами. Тот покачал головой.

– Я вообще-то против того, чтобы мы брались за это. И дело не в сложности – просто процесс привлечет слишком много ненужного внимания. С таким уровнем интереса со стороны общественности нашей фирме, боюсь, не совладать.

Губы его при этом растянулись в улыбке. Он пожал плечами.

– Но, знаешь… Эти ребята, они, ну, как сказать, немного не в себе. Хотят знать правду – посмотри-ка на них! И когда они вот так, напрямую, говорят об этом, почему-то хочется им помочь, несмотря на все ужасные вещи, которые эти люди натворили.

Ямагами потер щеку – с тех пор, как они впервые встретились, морщин на ней заметно поприбавилось. Глаза его сияли ясным светом.

– Так или иначе, Кондо-сэнсэй, ты сказала, что подумаешь, значит, ничего другого тебе и не остается. Но я все еще против.

– Поняла, – кивнула Норико.

Не говоря больше ни слова, Ямагами вышел из приемной. Оставшись в одиночестве, Норико перевела взгляд на пустые стулья, где еще недавно сидели Сигэру и Сахара.

Она отчаянно пыталась придумать причины для отказа.

Иначе все, скорее всего, закончится тем, что она согласится.

Норико не знала, как в итоге сложится с детским садом для дочери. Она переживала, что муж, мать и другие члены семьи будут против, да и опыта у нее для такого дела маловато. Она обдумала каждую причину, по которой могла сказать нет. Но сколько бы Норико ни старалась, слово «правда», что произнес тогда Сахара, так никуда и не делось из ее мыслей.

А разве недостаточно того, что мы хотя бы выясним правду?

Эти слова эхом отозвались где-то там, в самой глубине ее души. Да, это чересчур наивно. Да, идеалистично. Именно поэтому «Школа» больше и не в силах справиться с давлением внешнего мира. Здесь будущего у них уже не было.

Это все ради них – и из-за них же. Норико чувствовала, как буквально разрывается между двумя этими крайностями.

Неужели Мика Танака и правда убила Хисано тем летом? Теперь Норико тоже хотела докопаться до правды.

Она помнила о письме, что пришло от Сигэру тем летом.

Письме из «Школы будущего». Норико понятия не имела, где оно теперь.

Тогда у нее были проблемы с одноклассниками, да и уверенности в себе она совершенно не ощущала. Даже когда они с подружкой поехали в лагерь, все, о чем она могла думать, так это с кем будет спать ночью, да еще переживала, как бы не остаться в одиночестве.

Так что Норико не ожидала получить письмо от Сигэру, мальчишки, популярного и среди других учеников «Школы», и среди приехавших на смену детей. Она застыла, будто громом пораженная, когда достала конверт из почтового ящика и прочитала подпись на обратной стороне: «Сигэру Окимура».

Норико отнесла письмо в дом и торопливо вскрыла конверт. Конечно, ножницами или канцелярским ножом вышло бы красивее. Она поняла это еще до того, как успела сунуть пальцы под клапан конверта. Но желание поскорее добраться до письма победило, и она не стала отвлекаться.

Сердце бешено стучало. Норико просто не могла в это поверить. Разве Сигэру не нравилась Мика? Так сказала Хисано. Но ведь он написал письмо Норико? Она-то ему ничего не отправляла, так зачем же он решил с ней связаться?

В последний день смены Юи-тян и Ами-тян, гораздо более симпатичные девочки, чем Норико, тоже стояли в очереди, чтобы Сигэру оставил им послание на память. Однако она была уверена, что никто из них не получал от него письма. Сигэру написал только ей. От одной мысли об этом перехватило дыхание.

Конверт украшали изображения персонажей из мультиков, но бумага внутри оказалась бледно-розовой. Было в ней что-то взрослое, будто бы ее дала Сигэру одна из учительниц.

Почерк у Сигэру замечательный. Чувствовалось, что писал старшеклассник. Куда Норико до него.

Вот что написал Сигэру тем летом:

Пока она читала, дышать становилось все тяжелее. Но это ощущение едва ли можно было назвать неприятным.

Хисано – это, конечно же, та самая Хисано-тян из лагеря. Увидев ее имя, Норико в ужасе сжалась, не в силах шевельнуться. Она легко могла представить себе, как та, дождавшись, пока Норико уедет, говорит все это Сигэру. Норико в тебя влюбилась. Она сама попросила сказать. Ни о чем Норико ее не просила. Она одновременно ощутила досаду, неловкость и самую настоящую злость.

Норико не знала почему, но что-то в ней раздражало Хисано и других девочек. Прямо как одноклассниц Норико. Они так же, как и Эри, и остальные подружки Юи, думали, что можно с ней особо не церемониться. По каким-то причинам Норико им не нравилась.

Поэтому она была к такому готова. Дыхание у нее сбилось, бешено заколотилось сердце, щеки налились краской, но только лишь из-за того, как писал обо всем этом Сигэру. Впрочем, его слова нисколько не задели Норико. Я ужасно удивился. Совсем растерялся. Мне очень приятно.

Он отреагировал совсем не так, как ожидали девочки и Хисано, задумавшая все это. Сигэру обрадовался. Радовалась и Норико, перечитывавшая письмо снова и снова с отчаянно стучавшим сердцем.

Сигэру отправил письмо только ей.

Но слишком уж радоваться не стоит. Он ведь старшеклассник, и все эти признания в любви от Норико на самом-то деле не так уж ему и приятны. Однако для самой Норико уже одно то, что она получила это письмо, было настоящим чудом – хотелось запрыгать от радости.

Теперь это все – лишь смутное воспоминание из детства. Норико нравился Сигэру, но она и сама не знала, что это для нее значило. И все равно, пусть даже этого было недостаточно, чтобы называться «любовью», незамутненное чувство радости – радости от того, что ее наконец-то не отвергли, – переполняло все ее существо.

Поэтому она написала ответ.

Ей было так стыдно, что она специально не стала упоминать ничего ни о Хисано, ни о том, что якобы попросила ее сказать. Норико не знала, как это сформулировать, да и вообще мало представляла себе, чего теперь ждет от Сигэру. Все эти взрослые размышления пока что были от нее далеки.

Да и разве мог Сигэру, почти уже окончивший школу и настолько популярный среди других детей, всерьез воспринять чувства какой-то младшеклассницы? Сочиняя ответное письмо, Норико отчаянно молилась про себя, чтобы он ни в коем случае не подумал, будто она от него чего-то и в самом деле ожидает.

Она написала о том, как счастлива была получить от него весточку, о том, как здорово, наверное, быть старостой, как ее впечатлил его почерк, и так далее, стараясь, чтобы все выглядело максимально естественно.

Еще Норико рассказала о своем дежурстве в школе, об уроках фортепиано и о своих любимых блюдах. И спросила у Сигэру, а что нравится ему? Кажется, он ответил в следующем письме, но она не запомнила.

О школьных друзьях, даже о Юи Косаке, с которой они ездили в лагерь, Норико не написала ни слова. Сигэру видел их только во время смены и, наверное, решил, что они с Юи хорошо общались и вне лагеря. Ей стало немного совестно, будто она его обманывала, но она боялась, что Сигэру разочаруется, узнав, что переписывается с самой незаметной девчонкой в классе. В своих письмах она рассказывала только о хорошем. Норико не врала, просто старалась не писать лишнего.

Она бы поставила Сигэру в тупик, если бы всерьез поделилась с ним своими эмоциями. Но, раз так, тогда ему и вовсе не следовало писать ей. Норико иногда начинало казаться, что она буквально стала пленницей изменчивого настроения Сигэру, так свойственного взрослым. Сигэру – популярный мальчик и наверняка переписывается со многими детьми с Подножия, не только с ней – от этой мысли становилось грустно. Для него все это, возможно, лишь ничего не значащий пустяк – Норико порой чувствовала, что он просто-напросто играет с ее чувствами.

Но именно эти волнительные моменты и делали переписку такой захватывающей. Всякий раз, получив письмо, Норико открывала его с надеждой наконец-то обнаружить внятный ответ по поводу того, что Сигэру чувствовал по отношению к ней, но там никогда не было ничего подобного, и, закончив читать, она всегда издавала разочарованный стон.

Время от времени девочки в классе принимались обсуждать, кто из мальчиков кому нравится. Раньше Норико на все подобные вопросы отвечала отрицательно, чем изрядно разочаровывала собеседниц. Теперь же, когда они начали переписываться с Сигэру, она стала говорить, что у нее есть кое-кто, но не из их школы. В этот момент она всегда думала о Сигэру, и это было для нее нечто само собой разумеющееся. Он был старшеклассником, носил очки и во многом походил на взрослого – куда до него ее одноклассникам, которые даже не обращали на Норико внимания. Когда девочки поняли, что загадочный мальчик, о котором говорила Норико, им незнаком, они лишь многозначительно хмыкнули и быстро потеряли интерес. Однако сама Норико гордилась, что наконец-то смогла дать достойный ответ.

А еще она была счастлива, что у нее появилась жизнь помимо школы.

Однажды Юи спросила ее: «Норико, а тот мальчик, который тебе нравится, случайно, не Сигэру-кун?» – «Нет», – сказала Норико. «Ты его даже не знаешь», – поспешно добавила она.

Если так подумать, то Сигэру-кун, который тогда занимал все мысли Норико, по сути, не был для нее человеком из плоти и крови. Он являл собой лишь символ другого мира, никак не связанного с ее школьной повседневностью. И ее смутно влекло не столько к Сигэру, сколько к этому самому миру.

Следующим летом и еще через год, прямо перед тем, как Норико должна была ехать в лагерь в Училище, сердце заходилось в бешеном темпе – ее переполнял восторг от скорой встречи с Сигэру. Правда, когда они увиделись в реальности, ей стало стыдно и неловко, и она едва смогла выдавить из себя хоть слово. Вся радость словно выплеснулась еще до прибытия в лагерь, теперь уступив место лишь смущению.

Летом шестого класса, после своей последней смены в Училище, Норико некоторое время еще продолжала переписываться с Сигэру. Они связались два или три раза с момента ее отъезда, не больше. А примерно в тот период, когда они оканчивали младшие классы, она призналась Юи Косаке, что обменивалась с ним письмами. Это случилось как-то само собой. И поскольку Юи единственная из детей с Подножия понимала, насколько симпатичным и популярным был Сигэру, Норико почувствовала, что прозвучало это все так, будто она хвастается.

– Да? – удивленно хмыкнула Юи. Не успела Норико обрадоваться такой реакции, как та, надувшись, продолжила: – Ну, знаешь, мне тоже много от кого письма приходят.

Норико ответ подруги поразил еще больше, чем ее собственное заявление Юи.

– От Сигэру? – не задумываясь, спросила она.

Юи покачала головой:

– Не-а. Зато куча от Такаси-куна и Ютаки-куна. А еще мне писали Юмэ-тян и Киёми-тян.

Голос ее звучал недовольно. Норико слушала Юи со смешанными эмоциями. Здесь, по обыкновению, Юи привлекала внимание мальчиков, у нее было полно друзей, да и к Норико она относилась по-доброму. Но теперь она словно почему-то пыталась соревноваться с Норико. Хотя та, разумеется, и мечтать не могла о том, чтобы обогнать Юи хоть в чем-то.

Их переписка с Сигэру каждый год начиналась после того, как заканчивалась смена в лагере, а спустя какое-то время неожиданно замирала. Каждый раз переставала отвечать именно Норико. Несмотря на то, что ей так нравилось снова и снова перечитывать его письма.

У нее был мир за пределами школы.

Именно поэтому Норико так и цеплялась за привлекательный образ Сигэру-куна.

Но кто же из них двоих все-таки вкладывал душу в письма?

Кого на самом деле восхитили эти оброненные ненароком слова – «я тебя люблю» – настолько, что тот даже и не задумался об их легкомысленности?

Честно говоря, Мика однажды попросила ее примерно о том же.

Давным-давно.

Можно я буду считать тебя своей подругой? Подругой с Подножия?

Норико никогда не думала о том, зачем она специально добавила это уточнение – «с Подножия». Она не имела ни малейшего понятия, каким было Подножие – «внешний мир» – в глазах Мики и Сигэру.

На мобильный ей редко когда звонили незнакомые номера, но иногда случалось и такое. Порой кто-нибудь на работе давал телефон Норико знакомым, и тогда обычно все заканчивалось тем, что она бралась за новое дело. Бывало и так, что звонили прямо из офиса железнодорожной станции – какой-нибудь очередной несчастный, несправедливо обвиненный в домогательствах, которому приятель дал ее номер как адвоката.

Так что, когда на экране в очередной раз высветился незнакомый номер – Норико как раз шла забирать Айко из детского сада, – она тут же ответила. Сад располагался в пятнадцати минутах пешком от ближайшей станции. На тянувшейся вдоль реки пешеходной дорожке было относительно тихо – ей и раньше приходилось разговаривать здесь по телефону, обсуждая рабочие вопросы.

– Слушаю.

Норико не стала сразу представляться, поскольку не знала, звонят ли по делу, или разговор предстоит личный. Некоторое время в трубке стояла тишина.

– Алло, – с сомнением в голосе повторила Норико, но ей опять никто не ответил.

В трубке по-прежнему молчали, но она чувствовала, что там кто-то был. «Уж не Мика Танака ли это?» – тут же пронеслось у нее в голове. Во время их последней встречи она дала свой номер Сигэру.

Занервничав, Норико уже собралась было спросить, кто это, когда из динамика вдруг донесся чистый, высокий голос.

– Алло.

Слова комом замерли в горле у Норико. Говорила, определенно, взрослая женщина, но голосок был тоненький и какой-то наивный, словно девичий. Это точно не Мика.

– Нонко-тян?

Норико вздрогнула, услышав это обращение. Ее никто так не называл уже много лет. Не может быть…

– Эм-м-м, это Юи Косака. Правда, теперь моя фамилия Такэнака, – вдруг произнесла женщина на том конце провода, прерывая ее мысли.

«Юи-тян», – повторила про себя Норико.

– Мне этот номер дала Ят-тян, наша одноклассница, – затараторила Юи. – Это же телефон Норико Кондо, верно?

– …Да.

Норико больше удивил не сам звонок Юи, а то, каким обыденным и дружелюбным тоном та с ней разговаривала. Последний раз они виделись на Дне совершеннолетия[17]. И даже тогда они не то чтобы хорошенько пообщались, так, случайно натолкнулись друг на друга и обменялись парой дежурных фраз.

И все же она до сих пор называет ее «Нонко-тян». Голос у Юи стал взрослым, а вот чувство личных границ, похоже, так и не изменилось со времен их детства.

– О, ну отлично! – Ее вежливый тон тут же куда-то испарился, когда она услышала ответ Норико. – Прости, что так внезапно звоню. У тебя все хорошо?

– Да, нормально. Давненько не виделись.

Норико как-то умудрилась взять себя в руки. До окончания средних классов они с Юи учились вместе, а вот в старших уже ходили в разные школы. На Дне совершеннолетия Юи рассказала, что поступила в университет где-то в Кансае[18] и теперь живет в Кобэ. Кажется, вскоре после этого до Норико донеслись слухи о ее свадьбе. Вроде бы мать говорила, что Юи вышла замуж и родила ребенка.

– Прости, что побеспокоила, – сказала Юи. – И что вот так, в обход тебя, достала номер.

– Нет-нет, ничего страшного.

– Просто… Я хотела тебя кое о чем спросить.

– Так.

Под влиянием Юи тон Норико тоже естественным образом стал более расслабленным. Когда она поняла, что Юи на другом конце телефона замерла не дыша, ее охватило какое-то неприятное предчувствие. Но не успела она понять, что к чему, как Юи вдруг выпалила:

– Ты собираешься работать на «Школу будущего»?

Теперь уже Норико затаила дыхание.

Первой мыслью было – как она вообще узнала? Норико еще даже не решила, будет ли в итоге защищать Мику Танаку в суде или нет. И каким образом Юи пронюхала обо всем на таком этапе?

– Ну, так что… Собираешься, да?

Юи, видимо, приняла замешательство Норико и повисшую из-за него паузу за положительный ответ. И в следующий момент ее уже было не остановить.

– Но почему? Кто-то тебя попросил? Это же наверняка имеет какое-то отношение к тем нашим с тобой поездкам в лагерь, да? Так ты что, все еще общаешься с кем-то из них? Надеюсь, ты сама-то туда не вступила?

Вопросы лились нескончаемым потоком, и Норико не знала, с чего начать. На самом деле это просто была своего рода форма протеста. Юи не то чтобы хотела что-то узнать у Норико, скорее стремилась донести собственную позицию.

Внутри ее пробирала дрожь. Она вдруг почувствовала, что между ней и Юи пролегла бесконечная пропасть. Они не виделись вот уже много лет, и неожиданно Юи решила вызнать номер Норико у их общей подруги детства, а та с готовностью поделилась информацией. А потом, в тот самый момент, когда Юи обратилась к ней ее давним прозвищем, и дистанция между ними, казалось, заметно сократилась, ей приспичило влезть в рабочие дела Норико. Все это просто не укладывалось в голове. На мгновение Норико вдруг осознала, что, возможно, именно поэтому ей так и не удалось вписаться в сообщество жителей родного городка, а окружающие всегда считали ее «скучной».

– Юи-тян, откуда ты обо всем узнала?

Норико все еще не определилась, станет ли адвокатом Мики. Вопрос прозвучал довольно расплывчато, но Юи, похоже, все поняла.

– Люди говорят, – взволнованным голосом ответила она. – Мол, кое-кто из тех детей, что когда-то приезжали в лагерь, теперь адвокат, и к этому человеку обратились с делом о скелете. А ты, Нонко-тян, тоже адвокат, вот я и уточнила, как зовут этого человека. Мне сказали, что это женщина по фамилии Кондо.

Неужели она до сих пор общается с кем-то из «Школы»? Норико вдруг захотелось обхватить голову руками. Зачем они вообще начали об этом болтать, когда ничего пока не решено?

А еще ей было неприятно осознавать, что Юи, с которой они давненько уже не встречались, знала, кем работает Норико. Впрочем, в их тесном провинциальном мирке от этого никуда не деться – родители постоянно сплетничали о том, как устроили судьбу дети, свои и чужие.

Вот и Норико примерно представляла, как обстояли дела у бывших одноклассников. Вообще-то, именно мать и рассказала ей о том, что Юи вышла замуж, родила ребенка и живет в Кобэ. Но с тех пор, как они с Юи ездили в летний лагерь, прошло очень много времени. Норико казалось, что и Юи, и ее мать уже давно прекратили любые контакты со «Школой будущего». И уж тем более после инцидента с водой.

Однако, похоже, все было совсем не так.

– И что же ты будешь делать? Если возьмешься за это, все непременно узнают, что в детстве ты ездила в лагерь, и поползут слухи. А потом людям станет интересно, кто тебя туда позвал. Верно? Всплывет мое имя, журналисты засуетятся. Ты об этом подумала?

– О чем ты вообще…

Волна гнева так и обрушилась на Норико прямо из динамика телефона.

«Да не случится с тобой ничего!» – ей захотелось закричать, но она сдержалась. Юи, разумеется, впала в крайность, однако на мгновение мороз пробежал у Норико по коже.

Что, если и в самом деле все будет так, как сказала Юи? И все начнут обсуждать, что в детстве она была в лагере. Да, это все дела давно минувших дней, но историю могут раздуть и представить так, будто Норико и сама является членом «Школы». А потом еще и донести на нее. И что тогда окружающие будут думать о ее муже, о дочери, о ее семье в целом?

Однако все это – проблема Норико. Неужто журналисты зайдут настолько далеко, чтобы преследовать даже Юи? Казалось, что все ее переживания, включая эту дрожь в голосе, были слегка эгоистичными. Юи так горячо настаивала, пытаясь представить себя жертвой, что Норико не знала, как на это реагировать.

– Я-то сама сначала в таком восторге была. Нонко-тян стала адвокатом, вовсю пашет в Токио. С ума сойти можно, как круто! Ты всегда была умной, и я еще тогда, в детстве, находясь рядом, постоянно тобой восхищалась. Но теперь, честно говоря, ты меня разочаровала. Ужасно разочаровала.

По голосу Юи звучала гораздо моложе, чем была на самом деле. А еще в ней не было ни капельки того умеренного спокойствия, которое Норико ощущала во всех своих нынешних друзьях.

Сердце затрепетало в груди.

Юи-тян. Самая красивая девчонка в классе, у которой всегда все получалось. Норико буквально преклонялась перед ней тогда.

«Так вот ты, оказывается, какая», – с сожалением подумала Норико. Возможно, она и неправа. Однако Норико все равно не могла избавиться от этой мысли.

Находясь рядом, я постоянно тобой восхищалась.

Грустно было теперь слышать от нее эти слова. Хоть они и не были особенно близки, Юи оставалась ее подругой детства, которую маленькая Норико когда-то просто обожала.

– Почему ты теперь их защищаешь?

– Я еще ничего не решила, так что…

– Мы ведь все просто пытаемся жить дальше, – простонала Юи.

Кажется, она даже не слушала, что говорит Норико.

В трубке послышался детский плач. Норико показалось, что ребенок маленький, примерно такого же возраста, как ее Айко. Словно в унисон с хныканьем ребенка, в голосе Юи тоже послышались плачущие нотки.

– Я ведь уехала из Тибы, окончательно порвала с родителями и наконец-то начала наслаждаться жизнью по полной. Так почему, почему же?

– Юи-тян.

– У тебя-то все хорошо, Нонко-тян. Просто пару раз съездила в лагерь. Ты думаешь, что не имеешь ко всему этому никакого отношения, так? Другое дело я…

Норико слушала ее, закрыв глаза. «Так вот оно что», – пронеслось в голове. Похоже, мать все-таки знала не все подробности из жизни одноклассников.

Она вдруг задумалась.

В детстве она не раз задавалась этим вопросом.

Что, если бы не Юи?

Их одноклассники, которые в основном хорошо общались с Юи, задирали Норико и тихонько давали ей разные непрошеные советы. Юи же была от природы сообразительной, доброй и пользовалась популярностью среди других детей. Поэтому никто в открытую не говорил о ней ничего плохого и не изгонял из своей компании. За бортом оставались лишь ребята вроде Норико, у которых не было выдающихся талантов и умения выстраивать отношения с окружающими. Они не способны были игнорировать или травить других за нечто, что те не могли изменить, вроде родителей или дома, и поэтому не считались в достаточной степени «крутыми».

Вот только…

Что, если бы девочкой из семьи последователей «Школы» оказалась бы не Юи? А кто-нибудь вроде юной Норико? Что тогда? Или, быть может, и у самой Юи бывало такое, что она с кем-то ссорилась или ее не принимали в чью-то компанию, а Норико просто об этом не знала?

Юи ведь была так популярна, ее всегда окружали друзья – и в обычной школе, и в летнем лагере «Школы будущего», так зачем же она отчаянно пыталась затащить с собой на смену и Норико? Рассказывала, что будет весело, а потом сама считала, загибая пальцы, сколько им осталось там провести, и радовалась, когда очередной день подходил к концу.

Видимо, Юи тоже бывало одиноко.

– Юи-тян, я…

Они, конечно, не чужие друг другу. И тем не менее Норико помнила, как Мика Танака осадила ее. Вся ее самоуверенная убежденность в том, что между ними есть какая-то связь, разбилась тогда в пух и прах.

– Не берись за это дело. Откажи им, – перебила ее Юи.

Даже через телефонную трубку Норико чувствовала на себе ее тяжелый взгляд.

– Я тебя предупредила. Не лезь в это дело. Вот что я обо всем этом думаю.

В динамике что-то глухо стукнуло, и связь прервалась. Норико застыла на тротуаре, не в силах двинуться с места.

Она на секунду засомневалась, не перезвонить ли, но тут же поняла, что говорить им с Юи больше не о чем.

Норико убрала смартфон в карман и уставилась на мощенную кирпичом дорожку, что вела к детскому саду. Начинало темнеть, и на водной глади реки уже задрожали отражения огней из соседних домов и ресторанов. Глядя на них, она снова задумалась о том, как же давно они с Юи не общались.

Юи сказала, что ушла из дома, обрубила все связи с родителями и начала жизнь с чистого листа. Больше никаких подробностей. Тогда, в детстве, она всегда была дружелюбной, сияющей и доброй. Скорее всего, и теперь ничего не изменилось. А в нынешней ее резкости виновата исключительно Норико. Это она заставила Юи так поступить.

Встреться они вновь при иных обстоятельствах, и Юи вряд ли хоть слово сказала бы Норико о своих отношениях с родителями или о том, что сейчас чувствует по поводу «Школы будущего». Впрочем, и сама Юи, несомненно, незаметно от всех прошла через годы переживаний, конфликтов и сложных решений. И лишь теперь Норико наконец осознала, что именно значила для семьи Юи «Школа будущего», – картина оказалась гораздо более сложной и драматичной, чем ей казалось в детстве. Юи ведь пользовалась популярностью до самого окончания школы, и, уже будучи в средних и старших классах, чувствовала себя как рыба в воде в их городе – так, по крайней мере, все выглядело в глазах Норико. Юи замечательно со всем справлялась, в отличие от нее самой.

Иронично, что именно Юи, которая вроде бы оставила прошлое позади, до сих пор продолжала общаться с кем-то из «Школы», да так близко, что ей даже донесли сплетни о переговорах с Норико. Услышав заветное слово – «адвокат», Юи тут же вспомнила о ней и не смогла удержаться, чтобы не подтвердить свою догадку, а значит, дела «Школы» ее все еще волновали. Норико вдруг вспомнила маленькую Юи и ее мать, и сердце снова мучительно сжалось.

Внутри поднималась волна гнева. Норико не хотелось выслушивать от кого-то со стороны все эти выпады по поводу ее работы. Но еще больше ее поставил в тупик тот факт, что этим кем-то оказалась именно Юи.

Она думала, что, если кто и будет против, так это муж или мать. Но этот протест, настигший ее с совершенно неожиданной стороны, заставил осознать истинный масштаб дела, и это было неприятно.

– Айко-тян, мама пришла!

Норико все продолжала шагать вперед, бездумно переставляя ноги, и даже не заметила, как дошла до детского сада. Она, как обычно, собрала в шопер одежду дочери и использованные полотенца и принялась ждать у комнаты, где были дети из группы Айко. Вскоре воспитательница привела ее дочь.

Неуверенной походкой Айко приблизилась к Норико и крепко прижалась к ее ноге, будто бы только этого и ждала.

– Ну, Айко-тян как всегда! Мы сегодня с нянечками строили здания из картонных упаковок от молока, что-то вроде конструктора, и Айко-тян сделала такой высокий замок – все просто в восторге были, она большая молодец.

– Да? Спасибо.

Пока Норико разговаривала с воспитательницей, Айко тихонько держалась за ее ногу. Считается, что девочки обычно начинают разговаривать рано, но Айко изначально не была особо болтливым ребенком. Она все еще не научилась как следует выражать свои мысли, и поэтому до сих пор частенько молча забирает вещи у друзей или даже лезет в драку. Хорошо, что хотя бы сегодня на нее не жаловались.

– Айко-тян, пока-пока!

В ответ она лишь молча помахала через плечо Норико. Было уже начало восьмого – почти что продленка. Держа на руках Айко, Норико подняла шопер с грязным бельем и рабочую сумку с документами – шею и спину тут же свело, навалилась тяжесть.

– Айко, давай-ка сюда.

Пока она торопливо помогала дочери обуться, в коридор вышла еще одна мать с ребенком. Норико частенько видела эту женщину в последнее время – на вид гораздо моложе ее, около тридцати. Всегда на каблуках, накрашена неярко, но как будто профессионально. Она в целом производила жизнерадостное впечатление. Норико подозревала, что работала та где-то в торговле.

Они все еще возились с ботинками Айко, когда мальчик рядом принялся обуваться самостоятельно. Краем глаза Норико наблюдала за ним.

– Правый и левый перепутал! Давай попробуем еще разок!

Айко тоже в последнее время нередко просилась сама надеть ботинки, но когда они, как сейчас, торопились, это ее желание вынужденно отходило на второй план, и за дело бралась Норико. Она вдруг поймала себя на мысли о том, что мальчик – ровесник Айко – довольно ловко справлялся с обувью.

– У тебя хорошо получается, – невольно вырвалось у нее.

– Спасибо, – улыбнулась мать мальчика.

Волосы у нее были красиво уложены – наверняка возвращается домой с работы.

Ее беззаботная улыбка заставила сердце Норико слегка сжаться. Может, Айко не умеет надевать ботинки именно потому, что ее мать всегда куда-то торопится, в отличие от этой женщины, которая лишь терпеливо наблюдает за своим ребенком.

– Нам пора. До свидания!

– Ох, понимаю. Ай-тян, пока-пока! До завтра!

– Пока, Ай-тян!

Мать с сыном помахали Айко. Норико стало неудобно, что они называли ее дочь по имени, а она даже не знала, как зовут мальчика. Ей все еще сложно было соотнести имена и лица детей из группы дочери, хоть она каждый день приводила ее и забирала. Норико понадеялась, что хотя бы Айко обратится к мальчику в ответ, но та молчала.

– Пойдем скорее. Уже поздно, – пробормотала Норико себе под нос, параллельно размышляя о том, что, как только они придут домой, нужно будет приготовить ужин.

Интересно, в холодильнике что-то есть? Она задумывалась о домашних делах лишь в тот момент, когда шла в детский сад и забирала Айко. Несомненно, есть множество людей, которые планируют меню на вечер с самого утра, но почему же у нее тогда все всегда заканчивается именно так?

Норико лишь недавно поняла, что не создана быть домохозяйкой.

День ото дня она по мере необходимости умудрялась справляться с этими обязанностями, но даже такое простое дело, как выбор блюда на вечер, довольно сложно совместить с полноценной работой. Норико обычно использовала занятость в качестве оправдания, но, на самом деле, лишь с нынешнего года, когда возникли проблемы с устройством Айко в детский сад, начала осознавать, что домашние дела ей в принципе не особо даются, только и всего.

Был момент, когда Норико задумалась, а не уволиться ли и не посвятить все свое время воспитанию Айко, но быстро поняла, что для нее это не выход. Помимо ужина пришлось бы думать еще и об обеде для них с Айко и готовить его каждый день. Днем – гулять с дочерью в парке и водить на развивающие занятия. Играть с ней. И пускай множество других матерей по всему миру, казалось бы, наслаждались временем, проведенным с детьми, и уж точно не считали это чем-то сложным, для Норико все обстояло по-другому. Она просто не могла избавиться от этих мыслей.

И да, она понимала, что у каждой семьи – свои трудности, но нет-нет, а в голову и закрадывалось сомнение, что, будь у Айко другая мать, она бы проводила больше времени с родителями, веселясь и играя, ела бы более сбалансированную пищу и меньше привередничала.

Вероятно, одной из причин всему было то, что Айко до сих пор плохо говорила. Быть может, когда словарный запас у нее увеличится, их совместное времяпрепровождение станет более качественным?

Зато сейчас ей нравилось оставаться с Айко по выходным. А еще здорово, когда по будням Норико идет забирать ее из сада и Айко, едва завидев мать, тут же поднимает голову и несется к ней обниматься. Но этого всего не было бы, если бы они не проводили раздельно какое-то время. И что стало бы с ними без детского сада?

– Айко, подожди чуток. Скоро будем ужинать.

Придя домой, Норико бросила сумки в прихожей, помогла дочери снять куртку и поспешила зажечь свет в гостиной. Потом включила кондиционер, проверила, что слив в ванной, где сегодня утром мылся муж, заткнут пробкой, и пустила горячую воду. Открыв холодильник, Норико с облегчением обнаружила остатки заготовки для шницеля.

Она включила телевизор – заранее записанные детские передачи как раз предназначались для таких вот случаев, когда ей, например, надо было приготовить еду. Обычно Айко тут же устраивалась перед экраном – он словно какой-то неведомой магнетической силой притягивал ее к себе, но сегодня почему-то отказалась отходить от матери.

– Что такое?

– Хочу кубики. Мам, сделай!

– Прости, давай попозже.

– Кубики! Хочу поиграть в кубики!

Айко смотрела на нее снизу вверх своими огромными глазищами. Голос ее зазвучал громче. Сегодня она, кажется, настроена куда более решительно, чем обычно.

– Потом! – повторила Норико, сдержав разочарованный вздох. – Сейчас не время. Давай после ужина. Ты ведь голодная, наверное?

Отодвинув Айко чуть в сторону, она достала из холодильника молоко, налила в пластиковый стаканчик и поставила на журнальный столик перед телевизором.

– Выпей это и немножко подожди.

– Не хочу! Кубики!

– Да нет у нас никаких кубиков!

Вообще-то, кто-то из друзей подарил им конструктор к рождению дочери, но когда они достали его в первый раз, Айко засунула маленькую детальку в рот и чуть не проглотила, так что кубики до поры до времени убрали в шкаф. Норико с мужем подумывали достать их снова, когда дочь чуть повзрослеет, и это будет уже не так опасно.

Считается, что дети особенно много капризничают в возрасте двух лет. В это время они на все говорят «нет». Айко уже три, и Норико надеялась, что теперь станет немного полегче, но она время от времени продолжала вести себя так, будто была совсем еще маленькой.

– Мама, кубики! – Айко не отставала от нее, даже когда Норико ушла на кухню.

Слушая, как дочь колотит по специальному детскому ограждению, не дававшему ей попасть на кухню, Норико почувствовала, как у нее начинает болеть голова.

– Перестань! Иди смотри телевизор!

– Мама, кубики!

– Кому говорю! – не выдержав, прикрикнула Норико.

Капризы Айко ее раздражали, но сегодня она хотя бы не ударилась в слезы и не начала ныть, что уже можно было считать за успех. Дочь, конечно, осталась недовольна, но, продолжая бурчать что-то себе под нос, в конце концов все-таки потащилась к телевизору.

Норико прекрасно понимала, что Айко старается изо всех сил, оставаясь в детском саду каждый день до семи, а иногда и по субботам, и ей даже иногда становилось ее жалко, но именно сегодня хотелось бы обойтись без этих ее выходок. Она с облегчением выдохнула, когда Айко наконец уселась перед экраном.

Норико разморозила шницели и положила на сковороду с раскаленным маслом. Какой бы суп приготовить? Но стоило взять кастрюлю в руку, как ее охватило тревожное предчувствие. На кухне почему-то не ощущалось привычного запаха белого риса и не было видно пара, как это обычно происходило, когда они возвращались домой. Она спешно открыла рисоварку – да, так и есть, забыла установить таймер. Глядя на зернышки, все еще плававшие в воде, она тяжело вздохнула. У нее всегда про запас есть немного замороженного риса, но, как назло, остатки она использовала еще позавчера. Норико ведь только что заглядывала в морозилку, и там его не было. Уже семь. Айко допоздна оставалась в садике и, наверное, уже хотела есть…

Заглянув в гостиную, Норико увидела, что дочь с открытым ртом смотрит детскую передачу, наконец-то устроившись напротив телевизора. Она только успокоилась, и Норико просто не могла позволить себе снова надеть на нее куртку и потащить в круглосуточный магазин или супермаркет, хоть они и находились в двух шагах.

Может, дома найдется немного лапши или какая-нибудь булочка? Муж в последнее время стал возвращаться с работы в начале одиннадцатого, и даже если бы он и купил что-то по пути, она не могла ждать столько времени. Углеводы нужны всем, но детям даже больше, чем взрослым. Хоть что-нибудь. Норико открыла кухонный шкаф, но обнаружила там лишь половинку дынной булочки[19], которую Айко ела сегодня на завтрак. «Дам хоть это», – подумала Норико и тут же почувствовала себя виноватой – что это за мать такая, которая кормит ребенка на ужин шницелем и половинкой дынной булочки?

Приготовить, что ли, все-таки немного риса? Она уже было потянулась к рисоварке, когда в кармане фартука что-то завибрировало. Экран смартфона засиял, жужжание продолжалось.

Кто-то звонил.

На мгновение она подумала, что это снова Юи. Но, взяв смартфон в руки, увидела на экране фамилию «Ямагами». С одной стороны, Норико была рада, что это не Юи, а с другой – звонок от Ямагами в такое позднее время тоже не предвещал ничего хорошего.

Она быстро приняла вызов.

– Кондо. Слушаю.

– Кондо-сэнсэй, прости, что отвлекаю.

– Нет-нет, ничего.

У Ямагами и самого есть дети, правда, уже взрослые – один учится в университете, второй уже его окончил. И он, конечно, представляет, что это такое – ужин с маленьким ребенком. Он не стал бы звонить просто так – значит, что-то стряслось.

Держа смартфон у уха, Норико шагнула в гостиную и взяла пульт. Уменьшив звук телевизора – Айко все еще смотрела детскую передачу, – она вышла в коридор. Норико и самой не хотелось смешивать домашние дела с рабочими вопросами. Тем более, учитывая, что остальные тоже обращали на нее внимание.

– Что-то случилось?

– Со мной сейчас связались из газеты «Майнити». Хотят знать, беремся ли мы за дело Мики Танаки.

Норико почувствовала, как мороз пробежал по коже.

– Уже началось? – тихонько переспросила она.

«Вот и оно», – подумала Норико про себя. С того момента, как Юи позвонила сегодня, она внутренне была готова к тому, что рано или поздно нечто подобное произойдет. И все равно, все случилось слишком быстро.

Она буквально почувствовала, как Ямагами кивает на том конце провода.

– Да. Меня тоже удивила их прыть. Они не сказали, откуда у них информация, и я сообщил, что не могу ничего им ответить. Решил тебя предупредить – вдруг кто-то выйдет на контакт напрямую.

– Это был единственный запрос?

– Да. Пока. Ждать, думаю, недолго.

– А они думали, что защищать Мику будете вы сами? Обо мне что-то говорили?

Взволнованный голос Юи все еще звучал в ушах. И что же ты будешь делать? Если возьмешься за это, все непременно узнают, что в детстве ты ездила в лагерь, и поползут слухи.

– Нет. Тобой особо не интересовались. Просто хотели знать, получала ли наша фирма такое предложение, – ответил Ямагами.

И это тоже до поры до времени.

– Ясно, – кивнула она.

А что еще оставалось?

– Ага, – поддакнул Ямагами. – Подробности обсудим завтра в офисе. Прости, что побеспокоил так поздно.

– Все в порядке. Спасибо, что позвонили.

На этом разговор закончился. На душе у Норико словно лежал камень. Опасения Юи начали претворяться в жизнь. Всеобщее внимание к этому делу снова настигло ее, сбив с ног, и ей стало не по себе. Во что она вообще ввязалась?

«Пока еще можно повернуть назад», – подумала она, прижимаясь лбом к холодной стене в коридоре. У нее не было ни причин, ни обязательств браться за это. И ни капли выгоды – наоборот, дело сулило сплошные потери. Она снова и снова размышляла обо всем.

Так почему бы просто не отказаться? Ямагами сейчас позвонил, лишь чтобы донести до нее информацию, а о том, чтобы бросить все это, так ничего и не сказал.

Последние несколько дней она не раз пыталась представить себе, что будет, если возьмется за дело или, наоборот, откажется. В случае положительного ответа судебный процесс, без сомнения, окажется болезненным и для самой Норико, и для всех, кто имел отношение к случившемуся.

В суде будут выяснять, кто виновен в смерти Хисано Игавы. В уголовном процессе главное – представить доказательства и вынести решение о том, имело ли место убийство и совершил ли его обвиняемый, гражданский же суд занимается не только непосредственно вопросом преступления, но также определяет, нанес ли ответчик материальный или моральный вред истцу. Так что, помимо обвинения в убийстве, на заседаниях будут также обсуждать, пострадал ли истец и насколько значительным был ущерб – это, скорее всего, и станет главным предметом разбирательств с противоборствующей стороной.

Раз Мика Танака сейчас призналась в убийстве, то можно не сомневаться – ответственность ляжет на нее. А тогда получается, что задача Норико как адвоката будет состоять в том, чтобы определить, действительно ли истица – мать Хисано – понесла ущерб в результате смерти дочери и каковы были его масштабы.

Другими словами, суду предстоит выяснить, насколько сильно мать пеклась о благополучии собственной дочери и может ли теперь в связи с этим требовать компенсации.

Она отдала Хисано в «Школу», когда та была еще совсем малышкой, а теперь оплакивает ее гибель. Многие считали, что Сино Игава попросту убила дочь, оставив ее там. «А теперь пытается заработать на этом», – вот что говорили по поводу ее обращения в суд.

Кто знает, каковы были истинные намерения Сино и ее семейства? Однако похоже, чем более резкая критика на нее обрушивалась, тем отчаяннее она стремилась получить хоть что-то от этого дела. И, кажется, Сино искала нечто большее, чем просто деньги. Ее интересовало то, что нельзя было возместить никакими выплатами. Что Норико сможет противопоставить этой чистой ярости?

Фактически суд должен будет решить, любила ли Хисано ее собственная мать.

Норико вспомнила, как Хисано, злобно поглядывая на нее, шепталась с другими девчонками. Все эти размышления о ее смерти и том, любили ее родители или нет, болью отдавались в сердце.

В этот момент из гостиной донесся какой-то шум.

Норико лихорадочно распахнула дверь в квартиру. Стоило шагнуть внутрь, как в нос тут же ударил резкий запах гари. Вспомнив, что оставила сковороду со шницелем на включенной плите, Норико тихонько застонала. Однако внимание ее привлек, прежде всего, стол. Пакет с молоком был перевернут, и на полу расплывалось белое пятно. Чашка Айко валялась там же – скорее всего, именно звук ее падения и слышала Норико.

– Это что еще…

Норико рванула вперед. Ее дочь подняла чашку и снова попыталась налить в нее молока из опрокинутой пачки. По ее движениям Норико поняла, что пачка упала не случайно – Айко что-то с ней сделала.

– Что ты творишь?

Непроизвольно повысив голос, Норико с силой вырвала упаковку из ее рук.

Айко удивленно взглянула на мать и в следующее мгновение разразилась слезами.

– Кубики!

– Что?

– Ай-тян построила кубики!

– Ох…

Что там сегодня говорила воспитательница в садике? Айко ловко выстраивала импровизированные кубики из картонных пачек из-под молока. Норико пропустила это мимо ушей, решив, будто это что-то из разряда дежурных новостей для родителей, которые пришли забирать ребенка. А воспитательница ведь упомянула, что ее похвалили и другие дети.

Хочу кубики. Мам, сделай!

Айко ее просила, но надо было готовить ужин, и Норико ответила: «Потом».

– Кубики!

Айко отчаянно потянулась вперед. Она хотела, чтобы Норико вернула ей упаковку. Молоко растекалось по полу. Комната пропахла подгоревшим шницелем. Рис не приготовился, а на кухне не нашлось ни запаса лапши, ни заморозки. А Норико висела на телефоне, не в состоянии ответить на простую просьбу дочери, которая покорно терпела ежедневное пребывание в саду. Она просто больше не могла ждать этого «потом», которое Норико использовала как отговорку, вот и решила взяться за дело самостоятельно, опустошив упаковку.

У Норико не было ни времени, ни возможности.

Но разве проблема только в этом? Даже если бы у нее и нашлось время поиграть с Айко, Норико не была до конца уверена, что смогла бы сконцентрироваться на этом и просто получать удовольствие.

Айко завопила. Плач отдался оглушительно громким эхом, заполнившим комнату. Норико стало так ее жаль, что она и сама чуть не разрыдалась. Медленным, неверным движением она первым делом выключила плиту. Почерневший шницель есть уже точно никто не будет.

Словно вторя вою Айко, зазвонил домашний телефон.

По работе ей обычно звонили на мобильный, так что это или агент по продажам, или еще кто-то. Может, не стоит снимать трубку? Ей даже не хотелось думать о том, что это могут оказаться журналисты. Сегодня она больше не выдержит. Норико обняла Айко, все еще валявшуюся на полу.

– Прости, – извинилась она. – Прости меня, Ай-тян, прости. Мамочке так жаль.

Пока Норико говорила это, в глазах у нее стояли слезы. Айко прижалась к ней. Даже несмотря на то что Норико отругала ее и та, разумеется, разозлилась, этой малышке не оставалось ничего другого, кроме как принять протянутую матерью руку. От этой мысли сдавленное рыдание вырвалось у Норико сквозь крепко сжатые зубы.

Она все еще чувствовала запахи горелого мяса и пролитого молока. Телефон продолжал трезвонить – плакать от этого хотелось еще сильнее, – но вскоре переключился на автоответчик. Даже тогда Норико не сдвинулась с места. Не в силах что-то сделать, она опустилась на пол, все еще сжимая Айко в объятиях.

«Оставьте сообщение после гудка», – произнес автоответчик. «Алло», – раздался следом четкий жизнерадостный голос. Говорила незнакомая Норико женщина. Продажи или все-таки журналисты? «Моя фамилия Цуцуи, я заведующая районным детским садом Хиносака, – продолжала она. – Звоню сообщить, что по результатам второй волны заявлений Айко-тян зачислена в наше учреждение, начиная с апреля».

В тот же самый миг бесконечно долгий выдох вырвался у нее из груди. Словно весь воздух, без остатка, наконец покинул тело. Вместе с этим Норико выдала какой-то длинный, нечленораздельный звук. Она все еще не могла прийти в себя.

Прижавшись к всхлипывающей Айко, Норико и сама зарыдала. Голос в автоответчике зазвучал дальше: «Приглашение я отправлю вам по почте, но хотелось бы побыстрее назначить дату медицинского осмотра. Я звонила сегодня несколько раз, но никто не взял трубку. Простите, что беспокою так поздно. Постараюсь связаться с вами снова».

– Мама.

Норико и не заметила, как Айко подняла голову в ее объятиях. Она непонимающе уставилась на Норико. А потом коснулась ее головы своей маленькой ладошкой.

– Ты хорошая, – проворковала она и погладила мать.

Не понимая, что происходит, Айко попыталась успокоить расплакавшуюся Норико. Едва та услышала голос дочери и ощутила прикосновение, как зарыдала еще сильнее.

Какая же Айко у нее все-таки замечательная! Такая милая. Норико ее просто обожала. И все же она почувствовала себя гораздо комфортнее теперь, когда решился вопрос с тем, где Норико сможет ее оставлять.

Она вдруг вспомнила о Мике Танаке.

Почему она бросила своих детей? Почему поступила с ними так же, как когда-то было и с ней?

Норико уже не раз размышляла об этом. Ей всегда казалось, будто все дело в том, что у них с Микой совершенно разные взгляды на жизнь. Норико раньше считала, что мысли Мики по поводу «Школы будущего» и ее собственные проблемы с детским садом для дочери – две совершенно разные вещи. Но так ли это на самом деле?

Возможно, Мика тоже это понимала. Что «Школа» для Норико – нечто из ряда вон выходящее, что она никак не ассоциирует себя с их идеями и именно поэтому все еще мучается вопросом, почему Мика снова сделала такой выбор – разлучиться с собственным ребенком?

Однозначного ответа могло и не существовать.

А был ли вообще выбор у Мики? Вероятно, она действовала так же, как и Норико, которой не оставалось ничего другого, кроме как, думая о работе, подыскивать сад для дочери. Это был единственный вариант, который она могла внутренне принять.

Ведь Норико и сама, выбиваясь из сил, пыталась найти детский сад, в который приняли бы Айко, а когда все получилось, вздохнула с облегчением. Она вдруг поняла, что оставлять своего ребенка с кем-то и любить его – это две абсолютно разные истории.

И разве можно сказать, что Мика, или мать Хисано Игавы, или другие женщины, помещавшие детей в «Школу будущего», мыслили как-то по-другому?

Образование в интересах ребенка, любовь к нему, выбор жить раздельно, личные обстоятельства… Невозможно коротко объяснить, почему родители оставляют детей с другими людьми. А требовать от них четких причин – это не что иное, как чистой воды эгоизм окружающих.

И хотя нельзя утверждать, что Норико полностью их понимала, она впервые почувствовала, что находится на одной стороне с ними. До этого ей казалось, что они – люди совершенно другого склада, но теперь между ними больше не было этой пропасти. И почему она только решила, что совсем на них не похожа?

– Мама хорошая, хорошая.

Айко продолжала неловко поглаживать ее по голове.

– Ага, – ответила Норико. – Спасибо, – сказала она, взяв дочь за маленькие пальчики и закрыв глаза. – Спасибо, Ай-тян. Я тебя очень люблю.

Автоответчик наконец умолк. Лежа на полу в обнимку с дочерью в комнате, пропахшей гарью, Норико лениво размышляла, что же делать с ужином. На нее столько всего навалилось, что она окончательно растерялась. Но тепло Айко, обнимавшей ее за шею, и само присутствие дочери казались настоящим чудом.

– Моя ты милая, – пробормотала Норико.

Это было именно то, что она ощущала в данный момент. Но вдруг ей стало не по себе – как будто если бы она не произнесла эти слова, кто-нибудь навсегда забрал бы у нее Айко. Глаза уже почти высохли, но слезы в любую секунду готовы были политься вновь. Норико принялась медленно моргать.

В первой половине дня, после заседания по досудебному урегулированию развода, Норико решила прогуляться пешком до офиса на Гиндзе, хоть и была от него далековато.

Ямагами сегодня встречался с клиентом, и раньше вечера ждать его не следовало. Норико понимала, что, как только он вернется, им придется принять окончательное решение по «Школе будущего».

Подходя к Токийскому окружному суду, Норико отчетливо ощутила близость воды – может быть, потому что совсем рядом был ров, окружавший Императорский дворец. Вероятно, у нее просто разыгралось воображение, но ей почему-то показалось, что холодная поверхность воды тает и перемешивается прямо под бледным зимним небом.

С началом марта солнце стало светить ярче.

Она все еще не определилась, браться ли за дело Мики Танаки. И тем не менее Норико чувствовала какое-то странное облегчение – не благодаря ли тому, что они с Айко вчера вечером от души вдвоем порыдали?

Утром она позвонила в муниципальный садик, в который согласились принять Айко, а затем поручила все остальные заботы, в том числе медицинский осмотр и подготовку дочери к собеседованию, Эйдзи. Столько всего вчера произошло, что нервы у Норико натянулись до предела и начинало казаться, словно у нее нет выхода – именно поэтому сейчас жизненно необходимо было положиться на мужа.

Вчера вечером, когда Эйдзи вернулся домой – Айко уже спала, – Норико рассказала ему, что дочь приняли в сад, и попросила заняться всем, что было связано с ее поступлением. Эйдзи с готовностью согласился. Сказал, что у него на работе как раз все улеглось. Услышав его ответ, Норико ощутила, как гора свалилась с плеч. И лишний раз поняла, что может на него рассчитывать.

А потом она сказала, что ее попросили выступить в защиту Мики Танаки в связи с делом «Школы будущего».

Когда Норико добавила, что в их офис уже пошли запросы от СМИ, выражение лица Эйдзи тут же стало жестким, будто она застала его врасплох. Однако он тут же устроился на кухонном стуле и приготовился слушать.

– И что дальше? – поторопил он Норико.

Она продолжила, держа в голове мысль о том, что, хоть они и супруги, да еще и работают в одной сфере, этот разговор не должен превратиться в консультацию. Ей просто не хотелось, чтобы Эйдзи узнал обо всем из прессы, а не услышал от нее самой. Но она уж точно не спрашивала его мнения по этому поводу. Решать все равно ей.

Тем не менее Норико была готова к тому, что он начнет ее критиковать или даже пытаться отговорить. Когда она закончила свой рассказ, Эйдзи не произнес ни слова.

– Прости, – наконец выдавила она, глядя на него.

Он поднял глаза и уставился на нее.

– Возможно, это доставит нам неприятности, – продолжала она. – Я еще до конца ничего не решила – планирую завтра обсудить все с Ямагами.

– Не нужно извиняться. Это твоя работа, и тут ничего не поделаешь, – ответил Эйдзи.

«Да ладно?» – подумала Норико. Похоже, удивление было написано у нее на лице. Эйдзи ослабил галстук – придя из офиса, он так и не успел снять костюм.

– Чего? – Он вопросительно взглянул на Норико.

В гостиной стояла тишина – трудно было поверить, что еще несколько часов назад они с Айко устроили такой переполох. Норико уже успела вытереть пятна молока с пола и убрать кружку.

– То есть ты не против? – не удержавшись, уточнила она.

Эйдзи смущенно улыбнулся.

– Почему я должен быть против? Да у меня и права-то такого нет. Обратились ведь к тебе.

Его спокойный голос лишний раз напомнил Норико о том, что они с Эйдзи были коллегами по цеху.

– Можно мне воды?

Норико налила воды из кулера и поставила перед ним.

– Спасибо, – сказал он.

Сделав глоток, он глубоко вздохнул и снова взглянул на Норико.

– Когда в студенчестве я решил стать адвокатом…

– Мм?

– Однажды я крепко засомневался.

Норико кивнула, до конца не понимая, к чему он клонит. Губы мужа изогнулись в насмешливой улыбке.

– Ведь если бы я взялся за эту работу, мне, скорее всего, пришлось бы защищать людей, чьи убеждения и взгляды отличались от моих, в том числе и тех, кого я мог посчитать порочными. А это непросто – в какой-то момент я даже решил, что не гожусь для такого и надо бросать. И тем не менее я много размышлял, получится у меня или нет, чтобы в конце концов все-таки решиться с полным пониманием заняться этим.

Она, похоже, его недооценила. Осознание настигло ее, точно резкий удар. Эйдзи смотрел прямо ей в глаза.

– Это ответственный момент, Норико. Согласишься ты или нет? Но я и слова против не скажу.

– Если я возьмусь, пойдут разговоры о том, что в детстве я бывала в их лагере, и это может стать проблемой, в том числе для тебя.

Разве до этого Эйдзи не говорил, что лучше было бы не распространяться об этих ее поездках? Теперь, однако, он лишь ненадолго задумался, глядя в пустоту перед собой, а затем произнес:

– Есть такая вероятность.

Голос его звучал все так же невозмутимо, хоть он и стал говорить тише.

– Журналисты и в самом деле могут сделать на этом акцент, но ты ведь будешь работать не на саму «Школу», да и никакого отношения к ним, в сущности, ты не имеешь, поэтому не думаю, что это будет настолько уж масштабно, как ты переживаешь.

Значит, он действительно не собирался ее разубеждать.

Одновременно с этим Норико вдруг поняла, что ей на самом деле хотелось бы, чтобы муж возражал. Ей нужна была причина – и для согласия, и для отказа. Она не могла решить этот вопрос самостоятельно, и хорошо бы, если кто-нибудь подтолкнул ее к тому или иному выбору.

– Но я все-таки рад, – вдруг радостно заявил Эйдзи.

– Ты это о чем?

– Рад, что мы наконец разобрались с садиком для Айко. Это же тот самый, с большой площадкой? Как здорово! Ей так повезло!

Повезло, да.

Прислушиваясь к его радостному голосу, Норико выдохнула с облегчением. На мгновение ей внезапно так захотелось рассказать ему обо всем – о том, как она ходила подавать заявление в сад, и о том, как, вернувшись сегодня домой, весь вечер промучилась с ужином и уборкой, но она подавила это желание. Ей часто бывало трудно понять, делает Эйдзи что-то намеренно или по простоте душевной, однако именно благодаря этому сочетанию противоположностей они с ним все еще оставались вместе.

Почему он сменил тему прямо посреди важного разговора? Норико эта его уклончивость застала врасплох, и тем не менее она убедилась, что муж ей доверяет. Он позволил ей самой сделать выбор.

– Точно, – кивнула Норико.

Она подумала об Айко, мирно спавшей у себя в комнате после всего, что она сегодня устроила.

– И правда, повезло.

Когда она уже подходила к их офису на Гиндзе, внимание Норико вдруг привлек мужчина с детьми, шедший по противоположной стороне улицы.

Девочка, на вид младшеклассница, шагала рядом с мужчиной, который катил перед собой коляску с маленьким ребенком.

Ей показалось необычным, что девочка школьного возраста посреди буднего дня находится не на уроках. Да и этот мужчина, сопровождавший их, – Норико привыкла видеть или матерей, или сразу обоих родителей. Но так, чтобы отец в одиночку возился с детьми в такое время дня, – это тоже странно.

Солнце било Норико в глаза, и она не могла как следует разглядеть их лица. Бледные лучи сверкали прямо у них за спинами.

Увидев Норико, мужчина – вероятно, все же отец детей, энергично помахал. Он взял шагавшую рядом девочку за руку и, толкая вперед коляску, поспешил к ней.

– Эй, Норико-сан!

Норико так и замерла.

Это был Сигэру Окимура. Норико все еще стояла на месте, недоумевая, что он здесь делает, когда все они подошли к ней.

И тут она наконец разглядела лицо девочки в розовом пуховике и джинсовой юбке, остановившейся рядом с Сигэру. Девочка посмотрела на Норико и в ту секунду, как их глаза встретились, время как будто остановилось. Буквально, без всякого преувеличения.

Мысленно Норико снова вернулась в то самое лето.

Миндалевидные глаза. Узкие брови. Белые зубы, видневшиеся за тонкими губами.

Перед ней была Мика.

Мика, которую она так хорошо знала, но чьего лица, как ей казалось, никак не могла вспомнить.

Привет!

Какая красивая пижама! И цвет, и эти оборки!

Летнее утро, когда они впервые встретились.

Теперь она вспомнила его в деталях. Лицо Мики. Девчонки одного с ней возраста, которая с радостной улыбкой на лице заговорила с Норико, когда та, отчаявшись в одиночестве, окончательно расклеилась и захотела домой.

Девчонка, которая ночью сидела у родника и тихонько, по секрету рассказывала Норико о том, что на самом деле хочет жить вместе с мамой.

Да, эта девочка, безусловно, дочь Мики.

Та самая, о которой рассказывал тогда Сигэру. Норико поняла это с первого взгляда.

– …Сигэру-сан, что вы тут делаете? – растерянно спросила она.

Все ее внимание было сконцентрировано на девочке перед ней, но обратилась она все-таки к ее отцу.

Норико так в итоге и не определилась, соглашаться ли ей на это дело. Она все еще сомневалась. Сегодня он снова не предупредил о своем визите, и если в тот раз пришлось его принять, то, начни он приходить так каждый раз, у нее будут проблемы.

– Ох, а я сегодня не к тебе, Норико-сан, – радостно улыбнулся Сигэру. – Так получилось, что наша ежегодная встреча с Харукой как раз выпала на эту неделю. И она попросила отвезти ее в Токио.

Вот как. Точно, он говорил, что ее зовут Харука.

Ежегодная встреча. От этих слов что-то кольнуло у нее в груди. «Редко же они видятся», – на мгновение пронеслось у нее в голове, но она тут же вспомнила, что в «Школе будущего» так было заведено изначально – дети и со своими матерями встречались только раз в году.

– А где ты сейчас живешь?

Норико почему-то не спросила его в прошлый раз. Может, на Хоккайдо, где он, скорее всего, находился до развода с Микой, или же недалеко от Токио? Когда она поинтересовалась об этом, он лишь мягко покачал головой.

– Нет. Большую часть времени провожу в Сидзуоке. Но и в Токио частенько бываю.

Услышав слово «Сидзуока», Норико вздрогнула. Интересно, это как-то связано с тем, что там раньше располагалось Училище?

– Мой одноклассник из начальной школы заведует фабрикой по производству чая, – продолжил Сигэру, словно бы прочитав ее мысли. – Я там работаю.

– Понятно.

Он, скорее всего, имел в виду обычную школу, которую посещали дети, помимо занятий в Училище. У Сигэру, разумеется, и там было полно друзей. И даже оставив «Школу будущего», он умудрился не растерять эти связи.

Сигэру бросил взгляд на стоявшую рядом с ним дочь. Ростом она была ему по грудь. Однако Норико, которая в основном имела дело с детьми дошкольного возраста, она показалась уже довольно взрослой. Девочка с любопытством уставилась на нее.

Какая же хорошенькая!

– Я рассказал, что наша с мамой подруга работает адвокатом на Гиндзе, и ей ужасно захотелось посмотреть, как выглядит это место и твой офис, поэтому я и привел ее сюда, – объяснил Сигэру. – Когда я в тот раз приходил, то заметил поблизости парк с детской площадкой – решил, что дети как раз могли бы там поиграть. А еще вспомнил, какие вкусные были дайфуку[20] с бобами, которые мы тогда для тебя купили. Харука просто обожает их.

– …А-а.

Норико растерянно слушала Сигэру.

Раз уж они специально приехали в Токио аж с Хоккайдо, то не лучше ли было отвести детей куда-нибудь в другое место, которое наверняка понравилось бы им гораздо больше? Да, рядом действительно есть парк, но если дети и так привыкли проводить большую часть времени на природе, то их этим не удивишь. И дайфуку, разумеется, тоже вкусная штука, но в Токио полно заведений, где их приобрести куда проще и дешевле.

Может, он просто не знал, куда можно сходить в Токио с детьми?

Они проделали весь этот путь, лишь бы посмотреть на здание, где работала Норико, – как Сигэру сказал детям, подруга их семьи. Мол, девочка захотела его увидеть. Норико чувствовала в них обоих – и в отце, и в дочери – одинаковую наивную убежденность в том, что окружающий мир – он вот тут, совсем рядом, стоит только протянуть руку.

– Здравствуйте! – раздался внезапно звонкий голосок.

Харука взглянула на Норико со слегка застенчивой улыбкой.

Ее переполняли эмоции.

У них даже манера речи была похожая.

Или, скорее, голос. Она больше напоминала ей не нынешнюю Мику Танаку, а ту Мику, которую Норико знала ребенком. Глядя на стоявшую перед ней Харуку, Норико ощутила, как ее охватывает странное волнение. Как будто тем летом повзрослели лишь они с Сигэру, а Мика так и осталась навсегда прежней.

– Здравствуй, – ответила Норико. Она, как могла, улыбнулась девочке. – Приятно познакомиться!

– Вы Норико-сан? Подруга моих мамы с папой?

Норико сначала даже растерялась под ее пристальным взглядом, но в следующую секунду закивала.

Харука снова заулыбалась. До этого она вела себя довольно бойко, но теперь вдруг замялась, нерешительно подняв глаза на Норико.

– А адвокатам много приходится учиться? – тихонько спросила она.

«А она еще и сообразительная», – подумала Норико. Харука, похоже, не особо стеснялась, хоть они и виделись впервые в жизни – возможно, это потому, что ее воспитывали чужие люди, а не собственные родители. Норико, улыбнувшись, кивнула:

– Много.

Сигэру, прислушивавшийся к разговору, беззаботно расхохотался, услышав ее ответ.

– Я так и знал. А ты всегда хотела стать адвокатом?

– Не с самого детства, это точно.

Норико еще не задумывалась об этом в те времена, когда познакомилась в лагере с Сигэру и остальными.

– Как здорово, здорово! – Харука простодушно закивала в ответ.

Сигэру погладил ее по голове.

– Вот и тебе, Харука, надо много учиться, чтобы достичь того, что ты захочешь, – как ни в чем не бывало произнес он.

Харука лишь смущенно улыбнулась, но ничего не сказала. Вся эта пустая болтовня словно загоняла Норико в тупик – она уже не была уверена в том, как следует реагировать.

Достичь того, что ты захочешь.

Норико не представляла, что теперь ждало в «будущем» детей, выросших в «Школе». Возможно, их больше не будут так настойчиво, как раньше, пытаться удержать в организации, когда они станут взрослыми? И все-таки, насколько Харуке предоставят свободу выбора, чтобы «достичь того, что она захочет»? Вопрос сложный.

Ее блуждающий взгляд остановился на коляске. Внутри был маленький мальчик.

Младший брат Харуки, которого забрал и теперь воспитывал Сигэру. Он тоже был больше похож на Мику, чем на отца. Правда, и некоторые черты Сигэру в нем тоже угадывались. Глядя на брата с сестрой, в которых словно соединились, смешавшись друг с другом, лица Сигэру и Мики, Норико невольно ощутила неумолимое течение времени – сколько же воды утекло с ее детства до этого момента?

Малыш в стеганой курточке с нашивками в виде медвежат беспокойно оглядывался по сторонам. Маленькие ножки подергивались под одеялом, прикрывавшим коляску.

Мика ведь, скорее всего, сейчас тоже в Токио. И тем не менее что-то подсказывало Норико, что эти трое не отправятся навестить ее в офисе «Школы». Такие там правила. Мика тоже, наверное, не захочет с ними встречаться.

Почему же она так поступила с собственными детьми? Так же, как было и с ней самой?

Вчера, когда она, плача, обнимала Айко, Норико вроде бы поняла, что этот ее вопрос был не более чем проявлением чистого эгоизма. Но сегодня, встретив Харуку и ее младшего брата, она почувствовала, как мысли снова откатываются к тому, с чего она начала.

– Послушай… – сказал Сигэру, и Норико посмотрела на него.

Взгляды их встретились, и на несколько мгновений повисла тишина. Он явно хотел у нее о чем-то спросить.

О деле, разумеется.

Норико собиралась вечером переговорить с Ямагами и принять окончательное решение.

– Да? – Она взглянула на Сигэру, прекрасно осознавая, как трусливо это прозвучало.

Он уже было начал говорить, но вдруг тихонько вздохнул. Напряжение в его глазах погасло, и лицо приняло прежнее умиротворенное выражение.

– Нам пора. А то я обещал Харуке купить дайфуку.

– Хорошо. Была рада познакомиться с твоими детьми!

Норико виновато улыбнулась обоим – Харуке и мальчику в коляске, жалея, что так и не смогла дать внятного ответа. Тут она кое о чем вспомнила.

– Как зовут твоего сына? – впервые за все время поинтересовалась она.

– Каната, – сказал Сигэру.

Что-то щелкнуло у Норико в голове.

Она посмотрела на Сигэру.

– Харука и Каната, – повторил он.

Так больно – внутри все буквально скрутилось в тугой узел.

Она не понимала, что с ней происходит. Боль была такой силы, что окончательно сбила ее с толку. А потом пришло постепенное осознание. Это из-за того, что она услышала их имена. Имена этих детей. Теперь она знала, что именно подразумевали родители, когда назвали их именно так.

Харука и Каната.

Имя девочки ей сначала ни о чем не сказало. Но сейчас она могла бы безошибочно написать имена ребят. Иероглиф «харука» означал «вдали», в имени «Каната» же было два знака, которые складывались в слово «там». Непонятно, кто дал им эти имена – Мика или Сигэру. Но в них определенно чувствовалась вся безграничность этого мира. Родители словно желали, чтобы они оставили то место, где родились, и уехали как можно дальше.

Была в этом и свобода «достичь того, что захочешь».

Понимал ли Сигэру, что творилось сейчас в душе Норико? Вот только он едва заметно улыбнулся и тихо произнес:

– Обоих назвала Мика.

– Замечательные у ваших детей имена, – сказала Норико. От чистого сердца.

– А то. – Сигэру снова улыбнулся.

– Что, правда? – пробормотала рядом с ним Харука.

Сигэру и Норико уставились на нее.

– Я не знала, – ответила, краснея, девочка. – Что меня мама назвала.

– Так все и было, – подтвердил Сигэру, на что Харука лишь равнодушно хмыкнула.

Тяжелый вздох вырвался у Норико из груди. Она просто не смогла сдержаться.

Она ждала, чтобы кто-то ее подтолкнул. Вот о чем она думала эти несколько дней. Согласиться ли ей или отказаться?

И вот то, чего она ждала, все-таки произошло. Пускай в глубине души Норико все еще сомневалась, она все же окликнула его:

– Сигэру-кун.

Так она обращалась к нему давным-давно, в детстве, когда они были друзьями. Сердце у нее было не на месте, но она тем не менее продолжала:

– Я буду защищать Мику.

Шаги приближались.

Мика Танака сидела в темной переговорной. Прислушиваясь к этому звуку, она вспоминала.

То лето.

Все, что случилось тогда, много лет назад.

Мидзуно-сэнсэя.

Свою мать.

Отца.

Бывшего мужа.

Родник, который она, скорее всего, больше никогда не увидит.

Хисано Игаву.

И своих детей.

Шаги приближались. Мике оставалось лишь ждать, пока на пороге появится та, кому они принадлежали. Спинка стула обжигала холодом.

– Добрый день.

Дверь открылась, и она вошла внутрь. Свет пробивался через окно в коридоре за ее спиной. Мика уставилась на нее так бесстрастно, как только могла.

Ей показалось, что она в последнее время почему-то впервые стала чаще задумываться об этих людях.

– Пустяки. Я просто хотела помочь. Только и всего, – сказала ее пожилая мать. Перед глазами до сих пор стоял ее профиль.

Родители Мики преподавали в «Школе будущего» «последователям с Подножия». Долгое время – еще с тех пор, как Мика была ребенком и вплоть до истории с водой – их собрания проводились по всей стране.

На них читали лекции о философии «Школы» и проводили «Вопросы и ответы» для слушателей. Микины отец с матерью как раз модерировали «Вопросы и ответы» – по сути, обеспечивая коммуникацию между «последователями с Подножия». Они, конечно, не входили в число основателей, но оба были талантливыми ораторами, рожденными, чтобы выступать на публике, а еще хорошо разбирались в премудростях образовательной стратегии «Школы».

На лекциях родители особо подчеркивали, что до прихода в «Школу будущего» заведовали собственным детским садом.

Открыли они его в те времена, когда работающих матерей было не так много, как, впрочем, и частных детских учреждений. Правила для поступления тогда еще оставались довольно мягкими, и они принимали множество детей, вне зависимости от того, сидели их матери дома или нет.

С того самого момента, как Мика пошла в младшую школу, все взрослые вокруг наперебой принялись твердить, что ее родители – большие молодцы, а их затея по тем меркам была настоящим прорывом. В «Школе будущего» редко вот так заговаривали о родителях, но порой учителя кое-что рассказывали – так она и узнала обо всем.

Мике было приятно это услышать. Вдвойне она возгордилась потому, что об этом сказали в присутствии остальных детей.

Мать впервые заговорила с ней на эту тему, лишь когда она уже перешла в старшие классы и помогала с организацией собрания для «последователей с Подножия» в Саппоро. Мика тогда впервые увидела ее выступление. Лицо матери, вещавшей со сцены перед огромной толпой народа, показалось ей куда более постаревшим, чем в те времена, когда они виделись в начальной школе, но и гораздо более живым, чем на ту их встречу в Новый год.

– Когда мы только начинали заниматься детским садом, многие женщины, как и сейчас, переживали из-за того, что стали матерями в юном возрасте. Мне часто приходилось слышать истории о семьях, где детей, по всей видимости, недостаточно хорошо кормили, или надолго оставляли малышей одних дома. И когда мы открыли наш сад, то решили, что будем без вопросов брать туда всех – неважно, из какой семьи, лишь бы было желание. Меня за это часто ругали, мол, я уж слишком упрощаю все для таких матерей и ставлю во главу угла лишь их комфорт. Но, знаете, я всегда считала, что дети – это дар небес. Они не принадлежат родителям, и, из какой бы семьи ни происходили, наша задача как взрослых – воспитать их в обществе и подготовить для будущей жизни. Тогда-то я и познакомилась со «Школой будущего» – просто удивительно, насколько идеально их философия совпала с моими собственными представлениями!

Блестящие новаторы, решившиеся на рискованное предприятие. В итоге они оказали поддержку многим матерям и целым семьям, отправившим детей в их сад.

Что-то в таком духе начали выкрикивать из зала. И тогда ее мать с отцом лишь покачали головами. Пустяки.

– Я просто хотела помочь. Только и всего.

Даже спустя какое-то время после той лекции Мика так до конца и не смогла составить четкое впечатление о жизни и работе родителей. Она просто вежливо выслушала их речь, да и только. «Вот оно что, понятно», – больше в голову ничего не приходило.

Неясно, когда именно это произошло, но в какой-то момент Мика вдруг задумалась.

«Может, мама с папой не доверяли остальным родителям?»

И действовали они не потому, что хотели помогать матерям и семьям, которые не справлялись с воспитанием детей. Они просто не могли доверить их другим родителям, поэтому забирали к себе в садик. Дети – дар небес, а никак не собственность родителей. Дома детей могли не кормить или не уделять им внимания, надолго оставляя одних, – вот ее мама с папой и спасали их.

Если смотреть только на результаты, то, как ни крути, все равно получилось как нельзя лучше. Дети благополучно выросли – а что еще, собственно, нужно? Однако это, разумеется, не во имя «помощи» или «спасения» родителей. А из-за недоверия к окружающим.

Как же так получилось, что они зашли настолько далеко? Это их самоотверженное стремление спасти «детей для общества» – нечто абсолютно удивительное. Но еще больше ее занимал другой вопрос. Как они могли быть настолько уверены в себе? В том, что их методы воспитания, как родителей, верны?

Она на мгновение задумалась, но ответ пришел быстро.

Ее родители, скорее всего, не могли доверять даже самим себе. Вот почему они присоединились к «Школе будущего». Мать с отцом препоручили ее этому своеобразному социуму – «Школе», – и руки у них наконец-то оказались развязаны.

«Интересно, а что по поводу меня самой?» – пронеслось у нее в голове.

Уедем отсюда. Будем жить у Подножия.

Она думала об этом тогда, чувствуя на себе взгляд бывшего мужа. Он хотел жить вместе с их детьми, хотел стать им настоящим отцом.

Но могла ли она полностью доверять себе в вопросе родительства?

– Конечно. Давайте жить все вместе. Согласна?

Вот что сказала ей мать, когда они с отцом переехали на Хоккайдо после истории с водой.

С тех пор как Мика, будучи старшеклассницей, помогала с их лекцией, прошло еще несколько лет. Теперь ей было за двадцать, и она уже в полной мере могла считаться взрослой.

– Сейчас? Серьезно?.. – сдавленно вырвалось у нее.

Стоило родителям предложить ей жить вместе, как голову словно сжало в тиски, чуть ли не до онемения, и она не смогла среагировать сразу.

Отец с матерью озадаченно переглянулись, а затем посмотрели на Мику. Оба они улыбались. Выражения лиц у них тоже были одинаковые – они словно бы назидательно говорили ей: «Ну, здесь уже ничего не сделать», точно она все еще оставалась маленькой девочкой.

– Мика, ты чего? Или ты хотела, чтобы мы все это время жили вместе?

– Давно, в детстве, ты частенько отказывалась возвращаться в Училище после новогодних каникул. Значит, хотела остаться с нами?

«Вот бы мне дали это право», – подумала она.

Желание это было настолько сильным, что буквально переполняло изнутри. В груди горело, а сердце разрывалось в клочья, будто от удара или пронзившего плоть клинка.

Как бы ей хотелось, чтобы эти слова оказались адресованы той, прежней Мике.

Мике, которая так стремилась встретиться с мамой, которая мечтала спать с ней в обнимку. Мике, которая ночью бежала к роднику.

Мике тем утром, когда умерла Хисано.

Перед ней стояла женщина.

Мика думала, что она приведет кого-то еще, но, к ее удивлению, она была одна. Мика молча уставилась на нее. Она смотрела прямо в глаза этой женщине, которая вот-вот должна была сесть напротив нее, которая из каких-то причудливых соображений согласилась защищать ее в суде.

– Простите, все так затянулось. Рада, что сегодня мы смогли встретиться.

Норико Кондо.

Они уже однажды сидели вот так, друг напротив друга, в этой переговорной. Скелет тогда еще не идентифицировали, и Норико явилась сюда в качестве адвоката пожилой пары, утверждавшей, что останки могли принадлежать их внучке. Тогда она глядела на Мику настороженно, порой даже враждебно. Как и сегодня, она была в темно-синем костюме и белой блузке. На воротничке поблескивал адвокатский бейдж.

– Разве я не отказалась от ваших услуг? – произнесла Мика.

Ладони Норико, опустившиеся на спинку стула, на мгновение задрожали. Однако она тут же, как ни в чем не бывало, выдвинула его и уселась, переведя взгляд на сумку, словно в поисках каких-то документов.

– Моим делом будет заниматься наш штатный адвокат, Фукада-сэнсэй, – продолжила Мика.

– Я бы хотела поговорить.

Голос Норико прозвучал решительно и твердо. Что-то изменилось в ней с тех пор, как они виделись последний раз. До этого она близко к сердцу воспринимала каждое вздорное замечание, что Мика отпускала в ее сторону.

– Поговорить? – переспросила Мика.

Она рассмеялась, морща нос. С какого-то момента она стала чаще вот так хохотать в ответ на то, что говорили бывший муж и родители. И давно уже привыкла к тому, какое выражение при этом принимали их лица.

– Поговорить о чем?

– Я хочу знать. О том, что с вами случилось, Мика.

Норико смотрела прямо на нее.

– Хочу знать, – повторила она. – Что произошло?

– К чему это все?

Адвокаты так обычно себя не ведут. Впрочем, у нее не было ни причин, ни прав задавать Мике настолько личные вопросы.

Норико ничуть не смутило ее насмешливое хихиканье. Взгляд у нее был спокойный и сосредоточенный. Мика впервые видела ее такой с момента их «воссоединения».

– Я слышала, вы признались в убийстве Хисано Игавы.

– Да.

– Но люди из вашего окружения в это не верят. Никто – ни учителя, ни ученики, жившие в то время в Училище, ни родители, ни Сигэру.

Мика молчала.

Ей стало не по себе, когда Норико Кондо упомянула ее родителей и Сигэру. Сигэру. Они что, виделись с ним?

Сердце вдруг переполнила тоска по прежним временам.

Интересно, а Норико помнит?

Что когда-то была влюблена в Сигэру? А потом однажды обо всем позабыла.

Мика знала, что эти двое обменивались письмами.

Теперь она вспоминала об этом с ностальгией. А тогда ненавидела и ревновала обоих. Ей было ужасно досадно, что Сигэру каждый раз так старательно сочинял письмо для Норико – обыкновенной девчонки с Подножия, которая приезжала лишь на короткую смену в лагере. Мике на самом деле тоже хотелось ей написать. Она уже почти была готова это сделать. Но тут узнала, что с Норико переписывается Сигэру, и желание резко куда-то улетучилось. Мика думала, что все дело было в Сигэру. Значения это больше не имело, но она хорошо помнила, как ощущала себя тогда. Она просто не могла поверить, насколько толстокожими и безразличными оказались Сигэру с Норико.

Не то чтобы она сейчас собиралась ковыряться в тех давних чувствах. Но Мика все еще не могла доверять Норико Кондо, которая сейчас упомянула имя Сигэру как бы мимоходом, словно ничего и не было.

В это мгновение выражение лица Норико вдруг смягчилось.

– Можно я задам тебе глупый вопрос?

Наконец-то она отбросила пустые формальности. Мика молча посмотрела на нее.

– Мика-тян, ты меня помнишь?

О чем это она?

Вопрос застал ее врасплох. Конечно, помнит.

Она не узнала ее, когда та впервые появилась в их офисе, но стоило ей только представиться, и воспоминания о Норико потоком обрушились на нее.

Вот только в тот день, в темном коридоре, Норико, даже не узнав Мику, спросила: «Что вы с ними сделали?» – а потом призналась, что когда-то давно тоже ездила в их летний лагерь. Ее тогда переполняли яростный гнев вперемешку с паникой.

Воспоминания о прекрасном лете и Училище. Они принадлежали той, прежней Мике, с которой у нее теперь не было ничего общего. Как только Мика это осознала, слова полились изо рта, и она уже не могла остановиться.

Норико не соотносила взрослую Мику с той девочкой, которую когда-то знала.

И Мика решила – Норико хотела, чтобы она умерла тогда, молодой и красивой. В этот момент на душе у нее стало на удивление спокойно. А потом она поняла.

Этого хотела и она сама.

Лучше бы она умерла тем летом.

Умерла вместо Хисы.

Умерла, чтобы время наконец остановилось. Никто не желал этого сильнее, чем она.

Мика так и не ответила на вопрос Норико.

Она ведь до этого уже говорила, что не помнит ее, так зачем снова поднимать эту тему? «Скажи что-нибудь едкое, как тогда, – едва слышно произнес голос в голове. – Что не помнишь ее. Настолько незначительно все было. Это добьет ее окончательно».

Но она слишком устала. Ранить кого-то тоже не так-то просто – требует физических усилий. И она понятия не имела, о чем думала сидевшая перед ней Норико Кондо, хладнокровная и собранная. Почему после всего, что произошло между ними в тот раз, она все же решила ее защищать?

Вы же не появлялись все это время.

Именно эти слова Мика произнесла, когда Норико Кондо впервые пришла к ним в офис. Она тогда еще не знала, что это была та самая Норико-тян, ее в то время просто утомил бесконечный поток посетителей, утверждавших, будто они так или иначе «связаны с обнаруженными останками». Мика до сих пор злилась на супругов Ёсидзуми, клиентов Норико. Сахара и остальные нередко делали ей замечания, что она ведет себя как ребенок, когда она периодически давала волю подобному гневу. Сигэру, пока они еще были женаты, тоже обращал ее внимание на эту проблему. Но на самом-то деле, когда Мика все же выходила из себя, они как будто даже вздыхали с облегчением. Им ведь тоже все это не нравилось, хоть сами они и молчали.

Вы же не появлялись все это время. И не вспоминали. А когда кости все же откопали, эти люди вытащили на поверхность собственные воспоминания и теперь, объединившись, ни с того ни с сего пытаются что-то вернуть. Какая самоуверенность! Ведь возвращать-то уже и нечего.

Люди в поисках чего-то…

И среди них – мать Хисано Игавы, которая судится с Микой.

Просто нелепо. Мику это ужасно разозлило. Да, она решила искупить свою вину. Но не перед этой женщиной.

Единственная, перед кем она в долгу, это Хиса-тян.

И ей придется встретиться с этим лицом к лицу. У Мики был шанс стать взрослой, а вот Хисано оказалась его лишена. Поэтому-то она и приняла такое решение. Если ее спросят, она во всем признается. Что Хисано умерла из-за нее. Что она ее убила.

Мика должна была все исправить. Ради Хисано и ради себя самой.

Но посвящать в это Норико Кондо она не собиралась.

Ты меня помнишь? Мика проигнорировала этот вопрос.

– И почему же они решили, что я ее не убивала? – бросила она, не давая Норико увести разговор в сторону. – Никто ведь своими глазами не видел, что там произошло.

Тем летом взрослые уехали.

Мика и остальные с восторгом восприняли перспективу остаться одним, пусть и на короткий срок. В случае чего им велели обращаться к учителям из подготовительного отделения. Ускользнуть из-под надзора взрослых, заниматься тем, чем хочется, – было во всем этом нечто ужасно притягательное и многообещающее.

Норико Кондо посмотрела на Мику. Взгляд у нее был все такой же невозмутимый.

– Верно, – кивнула она. – Я сама удивилась, когда узнала, что никто ничего не видел.

Мика молчала. Ей стало интересно, что она скажет дальше.

– Дети из младших классов жили совсем одни. Ни одного взрослого с ними не было. Никого, кто мог бы здраво оценить ситуацию. Меня это просто поразило. Что никто не смотрел за детьми.

И хотя она говорила резко, а в голосе ее слышался упрек, Норико ни разу напрямую не осудила «Школу» – возможно, из тех соображений, что Мика все еще оставалась членом организации. Однако было очевидно – Норико злится. Словно обвиняет взрослых «Школы» в безответственности.

– А еще я слышала, что тем летом появилась Учебная комната для детей, – после небольшой паузы продолжила еще более серьезным тоном Норико, набрав побольше воздуха в легкие. – Кое-кто подтвердил, что все обстояло именно так. «Мика закрыла там Хисано» – вот что мне рассказали.

Мика тихо вздохнула. Так тихо, что даже сама не заметила, насколько глубоко.

– И что? – медленно, с отвращением произнесла она. – Ну да, закрыла. А после этого убила.

– Закрыла. В этом сомнений нет. Но все сходятся на том, что произошедшее вряд ли можно в полной мере считать убийством. Я постаралась пообщаться с как можно большим количеством людей, которые тогда были в Училище, и многие из них сомневаются, что ты, Мика, «убила» Хисано. Никто не сомневается, что именно ты обнаружила ее тело. С самого начала ты просто хотела, чтобы она задумалась о своих поступках, чтобы все осознала, причем добровольно. Но не собиралась ее убивать.

Прозвучало это как-то равнодушно.

– Говорят, что в то время ты, Мика, ощущала особую ответственность за других детей, но при этом никогда насильно не навязывала окружающим свои убеждения, – продолжала она. – Не заставляла младших беспрекословно слушаться – наоборот, обращала внимание на тех, кто выбивался из коллектива, и мягко предостерегала особо упорных, все ради того, чтобы дети ладили друг с другом. Я хорошо могу это понять.

Она едва заметно улыбнулась. Мику это изумило. Неужели Норико не смутил даже ее взгляд – такой пронзительный и злобный?

– В первый год я была не в восторге от лагеря в Училище. Я переживала из-за того, что впервые так надолго уехала из дома, а еще до ужаса боялась, вдруг девочка, которая пригласила меня в лагерь, подружится с кем-то еще, и я останусь совсем одна. Тогда-то ты со мной и заговорила, Мика.

Голос Норико вдруг показался ей до невозможного чистым. Словно та решила рассказать обо всем, несмотря ни на что.

– Ты воспринимала меня как очередную девчонку из бесконечного множества детей, каждый год приезжавших в «Школу». Но я была так счастлива. И на следующий год поехала на смену лишь потому, что хотела увидеться с тобой и Сигэру. Только ради этого.

Возможно, она надеялась таким образом разговорить ее. Если так, то это просто смешно. Как будто суховей вдруг задул где-то внутри ее. В пустоте в груди оглушительно завывал ветер. Реально ли все это, или ей только кажется? Переговорная погрузилась в тишину, словно на свете, кроме них с Норико, больше никого не осталось.

– В классе со мной тогда никто особо близко не общался, – порыв ветра снова донес до нее слова Норико. – Не знаю почему – у меня просто не получалось сойтись хоть с кем-то. Друзей у меня было мало, и я вечно переживала, вглядывалась в лица окружающих – вдруг они все тоже меня ненавидят? Но оказавшись в Училище, я поняла, что могу измениться. Когда мы говорили с тобой, я вдруг ощутила, что и в школе у Подножия смогу стать одной из тех девочек, у кого все идет, как надо. Наверное, это все потому, что ты отнеслась ко мне уважительно. Как к человеку, как к подруге, как к равной себе. Так же, как и к остальным. Ты, может, меня и не запомнила, Мика, но я была на седьмом небе от счастья, и я хотела увидеть тебя снова, поэтому вернулась в лагерь.

Ветер в груди завыл еще громче. Мика все еще молчала, крепко сжав зубы. Она решила ничего не рассказывать Норико о себе – и все же ей приходилось прилагать усилия, чтобы сдержаться, поэтому-то она не открывала рта, плотно прижимая челюсти друг к другу.

Тогда, в детстве, ей показалось, что они похожи.

Тем летом Мика заговорила с Норико потому, что та выглядела расстроенной.

Так ли это было на самом деле или нет, она не знала. Вот только каждый год в лагере обязательно находился такой ребенок.

Ребенок, оставшийся за бортом. Тот, с кем никто не дружил, с кем никто не хотел спать рядом. У Мики хорошо получалось находить таких в лагере. Все потому, что они походили на нее.

Ведь в школе у Подножия у нее тоже все шло не так гладко.

К ней относились особым образом только из-за того, что она была из «Школы будущего». Даже те, кого она считала друзьями, порой выдавали: «Ой, Мика-тян, а ты что, из того интерната в горах? По тебе и не скажешь».

По тебе и не скажешь. Что они имели в виду? Лучше бы высказали все прямо в лицо, но они продолжали шептаться за ее спиной. Что-то противоестественное чувствовалось в этой похвале. Она не знала, как реагировать. И именно в это время, в начальной школе, Мика и повстречала Норико.

Мике нравилось помогать в лагере – общаясь с детьми с Подножия, она ощущала себя такой особенной, взрослой и уверенной.

Совсем другое дело – проводить время с теми, с кем она вместе жила в Училище. Это воспринималось как нечто совершенно обыденное и не приносило никакого утешения. Другое дело дети с Подножия, которые хотели с ней подружиться. Они воспринимали ее как старшую сестру или более опытную подругу, хоть и были с ней одного возраста, и это делало ее счастливой.

Я хотела увидеть тебя снова.

Эти слова будто сбили ее с ног. Где-то в сердце бушевал невидимый ветер. Норико вежливо продолжала:

– В тот раз, когда мы говорили в коридоре, я волновалась и не смогла как следует донести свою мысль. Мы так давно не виделись, что я даже не узнала тебя. Меня это настолько поразило, что все мысли спутались. Прости, что не смогла тогда объясниться. Поэтому-то мне так и хотелось поговорить с тобой сегодня.

Норико уставилась прямо на нее.

– Я рада, что с тобой ничего не случилось. Что Мика-тян выжила. Вот что я на самом деле думаю. И я уж точно не желала бы тебе смерти. С тех самых пор, как я увидела новости про найденный скелет, я все время переживала, не ты ли это. Не могла избавиться от этой мысли.

Она буквально сверлила Мику взглядом. А потом заговорила снова. Медленно, взвешивая каждое слово. Будто пытаясь высечь их у Мики на сердце.

– Я рада, что ты жива. И что мы снова встретились.

Ветер в сердце превратился в настоящую бурю.

Однако эти бешеные порывы словно задели что-то внутри. Маленькие осколки, еще остававшиеся в сердце, соприкоснулись и зазвучали, вторя тому, что говорила Норико.

Пытаясь противостоять ветру, Мика уставилась на Норико тяжелым взглядом. Но та, даже не моргнув, так и не отвела глаз. Она больше не сомневалась.

Ей захотелось что-нибудь сказать. «Ну ты даешь!» или «Да это же все неправда» – что-то в таком духе.

Но Мика опасалась, что стоит открыть рот, и она произнесет совсем другие слова. Так что она снова крепко стиснула зубы. Поскольку Мика продолжала молчать, Норико достала какие-то бумаги из сумки, стоявшей рядом на стуле.

– Я кое-что выяснила. Нашла все, что смогла, о случившемся тем летом.

Голос звучал ровно – в нем не было ни возбуждения, ни страсти. Этот ровный тон ни к чему ее не призывал. И это заставило Микино сердце забиться быстрее.

А ведь еще сегодня она была уверена – единственное, что нужно сделать, так это отвергнуть любую помощь, которую предложит Норико.

Ей не нужно, чтобы Норико Кондо ее защищала. Мика не знала, с чего вообще та захотела взяться за это дело, но, если она решила, что знает все о «Школе будущего» только потому, что сама когда-то ездила в лагерь, и если ей стало жаль Мику, с которой они были знакомы всего ничего, то простить эту надменную самоуверенность Норико она не смогла бы. И пусть тогда не думает, что у нее есть хоть какое-то право лезть во все.

Но все-таки странно это. И откуда взялось загадочное спокойствие, окутывавшее ее?

– Я слышала, Игава Хисано не очень-то любила следовать правилам, – сказала Норико, глядя в свои бумаги. – Возможно, дело было в трудном возрасте – она как раз оканчивала начальные классы. Но незадолго до того лета она, вместо того чтобы сразу после уроков возвращаться в Училище, стала задерживаться и играть с детьми с Подножия – иногда даже к ужину не появлялась. Из-за этого у нее и начались проблемы в «Школе будущего». Там детям объявили, что это их коллективная ответственность, и, пока Хисано не приходила, другим тоже не разрешали есть. Однажды они и вовсе остались без ужина.

Мика все еще молчала. Однако она кое-что вспомнила.

Никакого ужина до тех пор, пока Хисано не вернется. Младшие дети не понимали, что значит «коллективная ответственность», и плакали от голода. В тот вечер, когда Хисано так и не пришла и их лишили еды, взрослые устроили для них длиннющую сессию «Вопросов и ответов».

– Это уже третий раз, как Хисано нарушает комендантский час. Что же делать? Как жаль малышей, которые из-за нее тоже не смогут поужинать…

– …Мужчина по фамилии Такасаки – он тогда был во втором классе – рассказал, что, когда Хисано не вернулась, он был очень голоден и чувствовал себя просто ужасно, но Мика сказала учителям: «Мы как одноклассники Хисы возьмем ответственность на себя, а остальные пусть поужинают», и им дали поесть. Он это запомнил на всю жизнь. И до сих пор иногда размышляет о том, как ты была тогда к ним добра.

Мика пыталась сохранить невозмутимый вид – словно у маски из театра Но. Она слегка прикусила губу.

Хадзимэ Такасаки. Она тоже его помнила. Мика уехала на Хоккайдо, и они больше никогда не виделись, но она слышала, что он и вся его семья покинули «Школу» после истории с водой. То есть Норико разыскала, а потом пообщалась даже с теми, кто уже не был членом организации? Да еще и такие подробности выяснила.

Дело было не в доброте.

Учителя спросили ее об этом на «Вопросах и ответах».

– Как жаль малышей. Что же делать? Может, ограничимся только классом Хисано? Или терпеть придется всем, включая самых маленьких?

Учителя задавали вопросы так, будто дети вольны были сами делать выбор, но на самом деле, конечно, подталкивали к определенному решению.

– Мы потерпим. Пусть другие ребята поужинают.

– Скажем Хисе, чтобы она соблюдала правила. Мы ведь ее одноклассники, ее друзья.

Именно это и хотели услышать взрослые. Да, она была голодна, но тогда это казалось единственным правильным вариантом, поэтому и сказала так. Честно говоря, она надеялась, что, возможно, получив этот «честный, прямой ответ», взрослые все же разрешат им поесть.

Но нет. Из-за Хисы пострадал весь класс.

Мика ее просто возненавидела.

Рядом с ней плакали остальные дети. Мика думала о том же, о чем и они. Ненавижу Хису-тян.

– Я была в гостях у подружки. Мы ходили с ее семьей в караоке, потом в кафе – представляете, там можно самим подливать себе напитки из автомата!

Вернувшись, Хисано ни капельки не раскаялась. Наоборот, она хохотала, словно издеваясь над Микой и остальными.

– Ты же у нас добренькая, Мика. Всегда такой была.

Это было сказано не в Училище, а в школе у Подножия. На перемене. В отличие от нее, у Хисано было полно друзей с Подножия, и они все вместе хихикали над Микой.

– Ты ведь не можешь пожаловаться на меня напрямую, так? Даже меня тебе жалко, ну надо же! Чего молчишь? Вы же с учителями постоянно обсуждаете на «Вопросах и ответах», что такие, как я, никогда не вырастут приличными людьми? Какая ерунда!

– Мондо[21]!

Мальчишка позади Хисано захихикал.

– Ты это о чем?

– Ну же, мондо! «Вопрос-ответ»! Я знаю, в «Школе будущего» это важно.

А еще Мика вспомнила, что так и не решилась ответить Хисано. Ей не нужны были неприятности. В «Школе будущего» ей доверяли и учителя, и дети, но у Подножия Хисано находилась в куда более выгодной позиции, поэтому Мика и не нашлась что сказать.

– Это потому, что я ухожу оттуда. Могу уйти. Я ведь, в отличие от тебя, Мика, особо не стремлюсь к тому, чтобы меня считали «хорошей девочкой».

Хисано произнесла это так легко. На губах у нее играла улыбка.

– Я тоже как-то раз пересеклась с Хисано Игавой. В лагере.

Норико вдруг оторвалась от своих документов и взглянула на Мику.

– …Вы говорили о чем-то? – вырвалось у нее.

Голос прозвучал хрипло из-за того, что она так долго молчала.

– И какой она тогда тебе показалась? – спросила Мика у Норико.

Она думала, та удивится, что Мика наконец заговорила, однако Норико и бровью не повела.

– У меня остались не самые приятные впечатления. Не хочется плохо говорить о покойной, но, хоть мы с ней ни разу за смену и не общались напрямую, она в какой-то момент внезапно начала обсуждать меня за спиной не в лучшем свете, да еще и делать так, чтобы я тоже это услышала.

– Что она сказала?

– Вообще-то, Сигэру нравится Мика! – четко, с расстановкой произнесла Норико. – Я в то время была в него влюблена, – спокойно продолжала она. – Поэтому-то она так и сказала. Другие девочки, которые были с ней, тоже принялись громко говорить что-то о том, что между вами все началось уже давно, и это взаимно. Мне было так стыдно. Я почувствовала, будто меня предупреждают, мол, не подходи ближе. Не помню, чтобы она делала что-то специально, но я явно ей не нравилась. В следующем году я всеми силами старалась избегать Хисано, лишь бы не иметь с ней никаких дел.

«Выложила все начистоту, надо же», – подумала Мика. Надо признать, ее это даже отчасти впечатлило. Как будто эта история произошла с совершенно другими людьми.

Значит, Норико помнит.

Летом, когда они были в четвертом классе, после смены Хисано кое-что сказала Мике.

– Эй, я ей все объяснила. Девчонке из той группы, ты им еще помогала. Они вчера были с Сигэру, и та как-то слишком уж разошлась, вот я ее и осадила.

Со злорадной усмешкой на губах Хисано сочувственно приобняла Мику. И у той стало хорошо на душе. Мы же друзья, мы на одной стороне. Бормоча Мике это в ухо елейным голоском, она указала на кого-то из детей. Гляди, какая наглая. Страшным человеком она была, эта Хисано. Сейчас вот обнимается с Микой, а в следующую секунду уже положит руку на плечо другому человеку и, как ни в чем не бывало, примется обсуждать ее же. С тем же невозмутимым выражением лица.

Да, Хиса-тян была страшным человеком, но именно поэтому и притягивала окружающих с такой невероятной силой.

– Мне рассказывали, что Учебной комнатой пользовались в основном взрослые, детей же туда почти никогда не отправляли. Они знали о ее существовании, но воспринимали как место исключительно для взрослых. Не то чтобы им нельзя было туда заходить, просто в большинстве случаев, когда ребенку нужно было осмыслить свои поступки, его оставляли одного в классной комнате, где он должен был составить письменное извинение. Так было принято.

Норико взглянула на Мику.

– Но я знаю, что ты, Мика, точно бывала в Учебной комнате. В начальной школе ты любила ходить к роднику, и, сколько бы тебя ни предупреждали, все продолжала делать это в одиночку, так что тебя однажды попросили посидеть в Комнате несколько часов и подумать над своим поведением. А еще я слышала, что в четвертом классе, в лагере ты как-то раз ночью отвела к роднику одного ребенка из приезжих, и тебя за это отругали. А утром ты снова на несколько часов оказалась в Учебной комнате.

Мика не проронила ни слова.

– Этим ребенком ведь была я, – медленно произнесла Норико, не дождавшись ответа.

Она не отвела глаз и все продолжала смотреть на Мику. Под ее взглядом той стало как-то неуютно.

– Тебя наказали за то, что ты ходила туда со мной. Я только недавно узнала.

«Это не твоя вина», – подумала Мика.

Пойти ночью к роднику – исключительно ее решение, а то, что с ней оказалась девочка из лагеря – Норико, – не больше чем совпадение. И в Учебную комнату она тоже захотела пойти сама. Да она была просто счастлива спокойно подумать обо всем в месте, куда обычно имели доступ только взрослые. Мика не считала Учебную комнату чем-то плохим – лишь там она могла хоть немного побыть одна, тогда как все остальное время вынуждена была находиться рядом с другими детьми.

Она лежала на полу в Учебной комнате и глазела на небо сквозь окно в потолке. Эх, если я все равно собиралась это сделать, то надо было хотя бы после смены. А было бы так весело помогать ребятам вместе с Сигэру. Интересно, Норико заметит, что меня нет?.. Станет ли волноваться?..

Сидевшая перед ней Норико Кондо снова заговорила.

– Но даже так дети находились в Комнате исключительно утром или днем, пока было светло. Это правило соблюдалось неукоснительно. А если им вдруг хотелось уйти, их тут же выпускали. Хисано же оказалась в Комнате ночью тем летом, когда уехали взрослые, и это было в высшей степени необычно.

Она снова вернулась к главной теме. Мика по-прежнему не реагировала.

– Многие уже точно не скажут, что тогда произошло, но, выслушав все, что они смогли припомнить, и сопоставив эти свидетельства, я пришла вот к какому выводу – Хисано вошла в Учебную комнату на вторую ночь после отъезда взрослых. На ужин дети приготовили карри и салат, поели, потом приняли ванну. Поскольку учителей с ними не было, они заигрались и собрались спать позже обычного. Перед тем как лечь, решили проверить, все ли на месте, и тогда-то Мика с остальными и заметили, что Хисано с ними нет. Младшим велели идти спать, а Мика и другие девочки из класса Хисано отправились на поиски. Похоже, в «Школе будущего» дети остро чувствовали ответственность друг за друга, особенно за ровесников.

Все совсем не так.

Мика едва слышно пробормотала это себе под нос.

В «Школе будущего» всегда делали упор на то, чтобы дети разных возрастов общались между собой, но в тот год Хисано повела себя особенно эгоистично, и вот что из этого вышло. Раньше им и в голову не приходило так трястись за одноклассников. Но теперь, под лозунгом «коллективной ответственности», сложилась такая ситуация, в которой у Мики и остальных просто не было другого выбора.

Той ночью они пошли искать Хисано.

Надо отдать должное, не то чтобы им так уж этого не хотелось. Было что-то особенное в том, что они остались совершенно одни ночью. Никаких взрослых поблизости. Они решили разделиться, и Мика первым делом направилась к роднику.

Вряд ли Хисано там. Ей просто захотелось пойти туда. Ей всегда говорили не ходить к роднику одной, держаться с кем-то за руки, но сейчас учителей рядом не было. И неважно, что теперь ночь – она бывала там столько раз и так хорошо знала эту местность, что могла бы добраться туда даже с закрытыми глазами. Она ни за что не потеряется. Впрочем, может, это и не самый плохой вариант – заблудиться и навсегда сгинуть в лесу.

Это тянулось уже довольно давно.

Если бы она и в самом деле потерялась, наверное, поднялся бы переполох. И тем не менее где-то глубоко внутри Мика ощущала некое пренебрежение к себе. Будто это все неважно – пусть она однажды хоть исчезнет навеки, хоть даже умрет. Она не знала, когда это началось. Но, наверное, именно поэтому сейчас призналась.

В том, что убила Хисано.

– Именно ты обнаружила ее первой, – сказала Норико. – Свидетельства детей, которые тоже были с тобой той ночью, во многом расплывчаты, но с этого момента история у всех более-менее сходится. Мика в одиночку где-то нашла Хисано и, разозлившись, закрыла в Учебной комнате. С того момента никто ее не видел. Многие вспоминают, что они не обсуждали это все вместе – скорее Мика приняла решение сама, в порыве эмоций. Насколько я поняла, Учебная комната находилась в общежитии для взрослых – они использовали для этого одно из свободных помещений.

Норико смерила Мику пронзительным взглядом. Точно пытаясь отыскать в ее глазах хоть какой-то проблеск истины.

– Некоторые из свидетелей даже полагали, что к тому моменту, как ее заперли, Хисано уже была мертва. Они решили, что ты, Мика, или убила ее, или уже обнаружила мертвой – возможно, с ней что-то случилось, – и спрятала тело в Комнате.

Она понизила голос. Мика все еще продолжала смотреть на нее с отсутствующим видом. Норико резко покачала головой.

– Нам не узнать, что случилось на самом деле. Никто из них не видел Хисано. Они уже собирались ложиться спать, когда ты, Мика, вернулась, закрыв ее в Учебной комнате, и ты была в ярости. Сказала, что не сможешь простить Хисано, и многие решили, что вы повздорили. Учебная комната была совсем небольшой, с единственным слуховым окном, но, поскольку взрослые порой оставались в ней надолго, ее худо-бедно обустроили – принесли подушки для сидения, одеяло и даже маленький столик. Поэтому, узнав, что ты заперла Хисано, все, похоже, решили, что оставить ее там на ночь – не такая уж плохая идея. Пусть подумает над своими поступками, тем более, она и так уже причинила достаточно беспокойства. Хисано даже тебя довела, хотя ты обычно заступалась за нее и относилась к ней по-доброму – это стало последней каплей для остальных ребят, и они захотели как следует ее наказать.

Гудевший в сердце ветер неожиданно смолк. Теперь в ушах звучал лишь голос Норико. Прислушиваясь к нему, Мика чувствовала, как мысленно устремляется туда, в то место, куда ей уже никогда не вернуться.

«Как странно», – подумала она.

Она отлично помнила, как все было устроено в Училище. Классные комнаты, коридоры, родник, большой холл, где все спали, общежитие для взрослых, Учебная комната… Все это так отчетливо отпечаталось в памяти – странно было сознавать, что ничего из этого больше нет.

– А на следующее утро все резко изменилось. Вечером должны были вернуться учителя. Дети проснулись, приготовили завтрак. Ты пошла в Учебную комнату, чтобы отнести еду Хисано. Снова одна. Шестиклассница по фамилии Киносита предложила составить компанию, но ты отказалась. Потому что хотела поговорить с Хисано наедине.

Киносита… Миэ-тян.

Да, как будто кто-то вызывался помочь. Но она точно не помнила. Тем утром Мика непременно хотела пойти туда одна, так что, даже если кто-то и предлагал, она наверняка бы не согласилась.

Мике казалось, что она одна помнила о тех событиях. Помнила все досконально. Но, быть может, что-то она и позабыла. И неужели эти детали сохранились в памяти остальных?

А она ведь думала, что все они исчезли без следа.

Покинули «Школу», в отличие от нее.

– Ты отнесла еду в Учебную комнату. А спустя какое-то время в начальные классы явились учителя из подготовительного отделения. В лицах их не было ни кровинки, – тихо произнесла Норико.

Похоже, она и правда выяснила все, что смогла. Мика ведь и сама этого не знала. Не знала, что происходило в начальных классах Училища, когда самой ее там уже не было.

Она лишь вышла из Училища, чтобы отнести завтрак Хисано, и больше уже никогда не вернулась туда, где прожила столько времени.

Она постучала в дверь Учебной комнаты.

В памяти всплыло, как она стоит перед дверью с простой деревянной ручкой. Под ней виднелся несоразмерно большой новенький висячий замок. Обычно им пользовались взрослые, но прошлой ночью Мика, затолкав Хисано в Комнату, закрыла ее внутри.

– Хиса-тян.

Она снова постучалась.

Держать поднос с молоком и тостом с яичницей одной рукой было неудобно.

– Хиса-тян, я тебе завтрак принесла. Давай…

Мика попыталась ее позвать.

– Давай поговорим.

Хисано любила поливать тосты соевым соусом, так что она захватила с собой бутылочку. Из-за нее поднос кренился в сторону. Каждому дозволялось добавить соус только один раз. Ей пришлось постараться, чтобы прихватить с собой бутылочку – по одной полагалось на стол.

– Хиса-тян.

Она поставила поднос на пол и вставила ключ в замок. Открыв дверь, подняла поднос и зашла внутрь…

Снова зазвучал голос Норико.

– Вид у учителей из подготовительного был тот еще. Бледные, взволнованные, глаза потухшие – описывали их по-разному, но все сошлись в одном – тогда явно что-то произошло. После еды детей собрали в актовом зале. Им сказали ждать, а вскоре там собрались все ребята из Училища – и из подготовительного отделения, и даже из средних и старших классов. Затем под руководством старшеклассников начались «Вопросы и ответы» – обсуждали «впечатления от летних каникул». Взрослые не присутствовали – так, только иногда заглядывали проверить, как все идет. У них, по-видимому, было какое-то свое срочное дело, поэтому ребятам из старших классов пришлось приглядывать за остальными. Многие удивлялись, к чему были эти «Вопросы и ответы», да еще и с такой темой – летние каникулы ведь еще не закончились.

Зайдя внутрь, она уронила поднос с завтраком.

Посуда опрокинулась, запахло соевым соусом. Драгоценная бутылочка, которую она принесла для Хисано, разбилась, и теперь в воздухе витал насыщенный аромат. Довольно приятный.

Рыдая и крича, Мика пулей вылетела из общежития для взрослых, где находилась Учебная комната, и принялась звать на помощь. Колебалась ли она тогда, куда бежать? Она и сама не знала. Не помнила. Но, скорее всего, сомнений у нее не было.

С тех пор она множество раз думала об этом.

Неужели ей в тот день не пришло в голову рвануть в начальное отделение? Там ведь были все ее друзья, с которыми они так долго это обсуждали.

А как насчет старших классов?

Там ее ждал бы Сигэру. Сигэру, который когда-то давным-давно нес ее на спине – той ночью она потеряла сознание у родника. Сигэру, который отправился за ней на Хоккайдо, – она-то была уверена, что он вырос и давно про нее забыл, а он тут как тут, неловко приветствует ее, мол, давно не виделись. Сигэру, который потом станет ее мужем.

Сигэру, глядевший прямо на нее своими невинными глазами и предлагавший уехать вместе с ним. Человек, с которым у них родится двое детей…

Что, если бы Мика не пошла в подготовительное отделение, а выбрала бы один из других двух вариантов? Но в тот момент она вряд ли сомневалась. И сделала все так, как им и велели в случае непредвиденных обстоятельств – неважно, что детям разрешили самим принимать решения.

Она побежала к Мидзуно-сэнсэю, директору подготовительного. Другого выхода Мика не видела.

Снова голос Норико.

– Они поняли – что-то произошло, но «Вопросы и ответы» в актовом зале все продолжались, а когда обмен «летними впечатлениями» подошел к концу, они принялись обсуждать подготовку к осеннему фестивалю и разбиваться на группы для этого. Как только одна тема себя исчерпывала, тут же переходили к следующей. То, что обычно делалось понемножку, теперь продолжалось до ночи, а заправляли всем старшеклассники. В тот день ужинали дети не в столовой – вместо этого ели бутерброды, которые кто-то из взрослых принес прямо в актовый зал. Было уже совсем поздно, когда им все-таки разрешили вернуться в Училище, и там их уже поджидали приехавшие учителя из начальной школы. Некоторые рассказывали, что, глядя на них, даже почувствовали некоторое разочарование – самостоятельная жизнь на этом внезапно подошла к концу.

Норико в упор глазела на Мику. Опять что-то выискивает в ее лице. На мгновение Мике даже захотелось отвернуться. Но она сдержалась и не отвела взгляда.

– И только тогда они заметили, что тебя с ними нет, – сказала Норико. – В актовом зале их разделили на несколько групп для обсуждения, и каждый решил, что ты тоже в одной из них, поэтому никто особо и не обратил внимания. А потом ты так и не появилась. Хисано тоже никто не видел. Дети распереживались – а ну как Хисано все еще в Учебной комнате – и рассказали обо всем учителям, но те успокоили их, сказав, что все в порядке. Они, похоже, были в курсе дела. Ребята вздохнули с облегчением и больше об этом не вспоминали.

Норико больше не смотрела в бумаги, лежавшие перед ней. Ей это больше было не нужно – она и сама совершила путешествие в прошлое в поисках правды о том, что случилось. И теперь видела это настолько четко, что даже могла воспроизвести здесь, перед Микой.

– Вы с Хисано не вернулись ни на следующий день, ни еще спустя сутки. А потом, не успели остальные и глазом моргнуть, как ваши вещи исчезли с полок, и, как только летние каникулы подошли к концу – в школе у Подножия вот-вот должен был начаться новый семестр, – вдруг объявили, что вас двоих переводят в Училище на Хоккайдо. Это было так неожиданно, что никто даже не успел попрощаться. Я…

Как только Норико заговорила о себе, тон ее голоса изменился.

– Я спрашивала всех – не показалось ли им это странным? Чтобы прямо странным – вовсе нет, хотя какая-то тревога витала в воздухе. Вот что они мне ответили. Среди детей в Училище бывали и такие, кого по семейным обстоятельствам неожиданно забирали, и они возвращались к родителям. Эти дети обычно просто исчезали – остальных даже не предупреждали, вот они и привыкли, поэтому не почувствовали подвоха.

Да, все верно. Мике тоже множество раз приходилось сталкиваться с подобным. С теми, кто вдруг бесследно пропадал, не сказав и короткого «прощай». Учителя и другие взрослые всеми силами пытались скрыть причины, по которым дети покидали «Школу», из-за этого им ничего и не объясняли как следует.

– Площадью на некоторое время после этого пользоваться перестали.

Площадь. Место, где запускали фейерверки, разбивали арбузы и собирались все вместе, когда шли куда-то.

Мика довольно долго не знала, что Хисано закопали именно там. Ей стало это известно лишь в прошлом году, когда пришло сообщение о найденных останках.

– Тем летом Площадь засадили травой. Чтобы дать ей подрасти, детям на какой-то период запретили там ходить. Никто ничего не заподозрил – объяснение звучало вполне правдоподобно.

«Интересно», – подумала Мика.

На той Площади, что она знала, как ей казалось, буквально с самого рождения, никогда не росла трава. Значит, вот как все изменилось после ее отъезда? Она и представить не могла.

– Все это рассказали мне те, кто тогда были детьми. Версия взрослых оказалась несколько другой.

Мике показалось, что при слове «взрослые» взгляд Норико стал пронзительнее.

– Из тогдашних учителей мало кто сказал, что лично встречался с тобой незадолго до или сразу после «инцидента», который, предположительно, повлек за собой смерть Хисано. Постоянно всплывала лишь фамилия Мидзуно, директора подготовительного отделения. Получается, он был единственным, кто с тобой виделся и кому ты рассказала обо всем, что случилось. Еще мне удалось узнать, что твои родители в тот момент находились в длительной командировке – читали свои лекции, и встретились вы с ними уже гораздо позже.

– …Ты с ними общалась? С моими родителями? – вырвалось у Мики.

Плавный поток объяснений на мгновение замер. Однако не похоже было, чтобы это хоть как-то выбило Норико из колеи. Она лишь кивнула:

– Да.

– Вот как, – только и сказала в ответ Мика.

Норико на мгновение замолкла, а потом снова продолжила:

– Все то время, пока дети были в актовом зале, ты, Мика, скорее всего, сидела в кабинете директора с Мидзуно-сэнсэем. Он не хотел тебя лишний раз нервировать, поэтому оградил от разговоров с другими взрослыми до приезда родителей. А всем остальным занялся сам, по собственному разумению.

– Всем остальным, – пробормотала Мика.

Было что-то туманное в этих словах, поэтому она и не удержалась. Норико понимающе кивнула, словно бы прочитав ее мысли.

– Это он скрыл от всех смерть Хисано.

– Судя по всему, – сказала Норико, – ты, Мика, заметила, что с Хисано что-то не так, когда принесла завтрак в Учебную комнату.

– Что-то не так? – снова вырвалось у Мики.

Это прозвучало слишком расплывчато, и она подняла взгляд. Норико едва заметно кивнула.

– Ты увидела, что та мертва. Это я хотела сказать. Я вполне могу поверить, что ты действительно нашла ее тело в Учебной комнате, если даже придерживаться той версии, на которой ты настаиваешь, мол, это было умышленное убийство. Так или иначе, но тем утром тебе стало известно о смерти Хисано.

Мика снова погрузилась в молчание. Однако Норико как будто не возражала против этого.

– С твоего позволения продолжу. Пусть даже это было убийство – вряд ли ты его тщательно спланировала, скорее все произошло спонтанно и больше напоминало несчастный случай. Убила ты ее или просто нашла – тем не менее произошедшее повергло тебя в шок, и ты бросилась за помощью к Мидзуно-сэнсэю, взрослому, который оставался в подготовительном отделении. Мидзуно был директором еще с тех пор, как ты сама числилась в подготовительном, и, по рассказам других, вы с ним хорошо ладили.

Мика все так же молчала. Она не собиралась ничего говорить.

– Действовать тогда начал именно он, – не успокаивалась Норико. – Мидзуно-сэнсэй убедил всех, что смерть Хисано – не более чем трагическое стечение обстоятельств, и, поскольку ситуация складывалась хуже некуда, взрослые принялись спорить, что теперь делать. Там были не только учителя из подготовительного, но и те, кто занимались со старшими детьми, – они как раз к тому моменту вернулись из поездки. И вот, чтобы «Школа будущего» продолжила существовать, они решили тайком закопать тело Хисано.

«С Мидзуно-сэнсэем они вряд ли долго сомневались», – подумала Мика.

К каким умозаключениям можно прийти в ходе «Вопросов и ответов» и как этого добиться? Надо лишь создать иллюзию, что обсуждение течет своим чередом, а на самом деле незаметно подталкивать участников к единственному «правильному» выводу.

Надо заставить людей поверить, что в этом мире в принципе существуют правильные ответы.

Когда же она поняла, что ни правильных ответов, ни абсолютной истины в мире нет, а сама мысль о возможности их существования навязана ей кем-то со стороны? В «Школе будущего» им всегда твердили, что такие ответы есть. Уверяли в этом.

Тогда в «Школе будущего» было полно взрослых, которые разделяли подобное убеждение и искренне желали следовать этому пути.

– Мидзуно-сэнсэй представил все как несчастный случай. Однако некоторые из тех, кто своими глазами видели тело, в этом засомневались, так как никаких внешних повреждений на нем не было. Часть решила, что Хисано умерла от истощения, тем более, никто точно не знал, как долго она находилась в Учебной комнате, какая там была температура и так далее. Но Мидзуно-сэнсэй не стал вдаваться в подробности – «несчастный случай» и все тут, и остальные, похоже, решив не задавать лишних вопросов, убедили себя, что так все и было. Или же…

Норико остановилась, чтобы перевести дух. Она снова бросила взгляд на Мику.

– …Он таким образом пытался защитить ребенка, без разрешения взрослых воспользовавшегося Учебной комнатой. Мидзуно-сэнсэй верил, что этот ребенок не собирался причинять Хисано вред и уж тем более убивать. Тем не менее ответственность лежала на том, кто закрыл ее в Комнате. Так что, во имя будущего этого ребенка, он и попытался все замять.

– Будущего.

Мика снова не сдержалась. Впрочем, в этом не было ни насмешки, ни сарказма – слово будто бы вылетело изо рта само собой. Норико посмотрела на нее и кивнула.

– Ради твоего, Мика, будущего. Кое-кто запомнил, что он тогда сказал. Однако об этом упоминал только один человек, так что нельзя до конца быть уверенными, что дело обстояло именно так.

– Да ладно. – Мика слегка хмыкнула.

Она ведь тоже это слышала. И произнес эти слова именно Мидзуно-сэнсэй.

– Все в порядке, Мика, все хорошо.

– Вся жизнь впереди. И ради твоего, Мика, будущего мы, взрослые, защитим тебя, чтобы никто больше не пострадал.

– Копаясь во всем этом, я так и не смогла уяснить одну-единственную вещь, – с усилием сказала Норико.

Мика медленно перевела на нее взгляд.

«Что бы это могло быть? Вариантов ведь множество, разумеется», – подумала она.

Чего не знала Норико? Убила ли Мика на самом деле Хисано или нет? Что там все-таки произошло между ними?

Мике уже множество раз задавали все эти вопросы. Когда нашли скелет, когда выяснили, что это Хисано, когда мать Хисано подала в суд.

Члены «Школы» тоже бесконечно приставали к ней с расспросами. Поскольку она была непосредственным свидетелем, им хотелось из первых уст узнать, что тогда случилось. Среди нынешних участников организации множество тех, кто не застал настолько давние события. Да даже те из взрослых, кто помогали закапывать тело Хисано, и то теперь спрашивают обо всем. Что же произошло?

И ее родители туда же.

А ведь тогда они по большей части помалкивали.

– Мидзуно-сэнсэй все нам рассказал. Нелегко же тебе пришлось, Мика.

С этими словами отец с матерью обняли Мику. Лица их изображали понимание – точно так же, как и у остальных взрослых вокруг.

– Хиса-тян умерла.

Мика произнесла это со слезами на глазах.

Неужели никто из них так и не понял? Но почему тогда они все, как один, продолжают задавать этот вопрос? Что произошло?

В этом деле оставалось немало темных пятен. Но «одна-единственная вещь», которой не знала Норико? Ее это даже заинтересовало.

– Может, объяснишь? – попросила Норико. – Зачем ты вообще повела Хисано в Учебную комнату?

Глаза у Мики расширились от удивления. Это получилось непроизвольно, честное слово, она этого не хотела. Она-то планировала все время просидеть с невозмутимым видом.

Заметила ли Норико?

– Для чего ты ее заперла? Никто не смог ответить внятно, сколько бы я ни пыталась расспрашивать.

– …Что ты имеешь в виду?

Открыв рот, чтобы переспросить, Мика почувствовала, как пересохли губы. Она усмехнулась. Такое выражение выглядело как нельзя более естественно на ее лице. Губы изогнулись в кривой улыбке.

– Разве тебе не рассказали? Хисано была та еще штучка. И той ночью не вернулась в Училище.

– Все, с кем я говорила, упоминали примерно одно и то же. Услышав, что ты закрыла Хисано в Учебной комнате, они пришли к выводу – другого выхода просто не было. Хисано и до этого уже доставила всем немало проблем, и, хотя ты всегда ее защищала, ее безобразное поведение в конце концов допекло и тебя. Терпение лопнуло. Вот только… – Норико резко качнула головой. – Ни за что не поверю, что ты решилась на это просто так. До этого ты так или иначе пыталась прикрывать Хисано и обращалась с ней довольно мягко. А раз ты сделала все это, даже не посоветовавшись ни с кем, значит, тому должна была быть какая-то веская причина.

Норико уставилась прямо на Мику.

– В «Школе будущего» все события обсуждают на «Вопросах и ответах». Тебя, Мика, воспитывали в таких же условиях. Выходит, не просто так ты самовольно постановила запереть Хисано в Учебной комнате. Иначе я просто не могу вообразить, что ты вот так легко проигнорировала возможность обо всем поговорить.

Что ты загадала?

В ушах вдруг зазвучал голос. Переливчатый, словно маленький колокольчик.

Такой тихий. Чтобы взрослые не услышали.

– Что ты загадала?

Маленькая Мика – тогда она еще даже не пошла в первый класс – медленно моргнула. Вопрос поставил ее в тупик.

Потому что никто до этого ей его не задавал.

В ночи она бежала, бежала, бежала к роднику, чтобы вылить свои драгоценные краски в холодную воду и загадать желание. Взгляд у Титосэ был серьезным. У нее всегда были такие глаза, по которым не поймешь, о чем она сейчас думает. И теперь она смотрела прямо на Мику.

– …Встретиться с папой и мамой, – ответила Мика.

И когда она произнесла это своим тоненьким голоском, внутри у нее словно что-то растаяло. В этот момент она наконец-то осознала – ей всегда хотелось, чтобы кто-нибудь у нее об этом спросил.

Титосэ поджала губы.

В следующий миг она, не говоря ни слова, протянула руки к Мике. Титосэ положила ладони ей сзади на шею и притянула к себе, крепко обняв.

Когда Титосэ высвободила Мику из объятий, ее глаза увлажнились, хотя на щеках не заблестело ни единой слезинки.

Ее вдруг отбросило на несколько десятилетий в прошлое.

Прямо перед ней сидела Норико Кондо, теперь уже взрослая женщина, как и она сама. И хотя вид у Норико был решительный, Мика лишь сейчас заметила, что глаза у нее на мокром месте.

Она пока что еще не плакала и в целом выглядела довольно спокойной. Но на Мику Норико глядела так серьезно, что, казалось, слезы вот-вот потекут по щекам.

– Мика-тян, – сдавленно произнесла она. – Что произошло?

– Ничего, – ответила Мика.

Не задумываясь, почти рефлекторно. Дыхание сбилось, как будто она только что отработала тяжелую тренировку, хотя за все это время не сдвинулась с места.

– Не было никакой особой причины, – сказала она, не отводя взгляда от Норико. – В тот день она нарушила все мыслимые правила, и даже не почувствовала себя виноватой, вот я и разозлилась.

– И только? – продолжала напирать Норико, всматриваясь в ее лицо.

– Ну да. А что тебя не устраивает?

– Не верю, что ты сделала это просто так. Да, ты могла разозлиться. Сорваться. Но чтобы совсем не посоветоваться с другими детьми? Непохоже это на Мику-тян.

– Что значит «непохоже»? Да что ты вообще понимаешь!

Голова словно горела. Получилось как-то по-детски. Норико, впрочем, это не смутило.

– Достаточно. Мы ведь были подругами, – решительно заявила она.

Норико должна была знать, насколько самоуверенно это прозвучало. Да как ей вообще хватило наглости произнести такое – они ведь не виделись столько лет, и она только-только начала вникать в это дело. Удобно, ничего не скажешь. Мику как будто холодной водой обдало, но она не могла избавиться от этих мыслей. Сил отвести взгляд у нее тоже не осталось.

– Я не знаю, какой ты стала сейчас, – продолжала Норико, глядя ей в глаза. – Потому что теперь мы больше не дружим. Но тогда, в детстве, Мика была моей подругой. И та Мика не стала бы поступать так, если бы у нее не было на то причины.

Мика сильно прикусила губу. Норико, не мигая, все еще глядела на нее.

– А еще мне стало интересно, почему тем утром, после того как ты ее закрыла, ты отказалась от помощи и отправилась относить завтрак в одиночку? Хотела обсудить что-то наедине с Хисано?

– Да не знаю я!

Лучше, конечно, было бы промолчать, но она снова не сдержалась. Она не хотела говорить. Не хотела думать. Ей казалось, она давно уже закинула эти мысли на задворки сознания, но вот снова вынужденно столкнулась с ними лицом к лицу, и ей стало некомфортно.

А еще было невыносимо слушать, как Норико то называет ее «Микой-тян», то тут же опять обращается к ней просто на «ты». Она даже не пытается разделять ту «Мику» и ее, Мику Танаку, женщину, что сидит перед ней. Для нее они одно целое. Было бы гораздо проще, если бы она просто ее оттолкнула.

Норико крепко вцепилась в руку Мики, несмотря на ее отчаянные попытки вырваться, и сжала так, словно не собиралась отпускать.

– Если ты не хочешь говорить, не страшно. Но я верю, что у тебя была причина. Что-то случилось между вами – и именно поэтому ты решила, что, закрыв Хисано в Комнате, убила ее. Я хочу знать что, но раз ты молчишь, то пусть будет так. Тем не менее я все-таки продолжу спрашивать. Мне нужно выяснить правду.

– И зачем же тебе эта так называемая правда? Не думаешь, что это все уже слишком далеко зашло?

– Еще как думаю! – Норико почти закричала.

Голос ее прозвучал резко, но все еще решительно.

– Еще как думаю, – громче повторила она, – и все-таки хочу знать. Понимаешь, это может тебя спасти.

Слезы полились из глаз Норико.

Мика и не заметила, как это случилось. Норико ведь держалась столько времени. Взгляд ее устремился четко вперед – она крепко сжимала зубы, щеки ее покраснели, а слезы стекали по лицу. Мика не знала, что сказать. Не дыша, она уставилась на Норико, чувствуя, как в глазах начинает печь, словно она тоже вот-вот расплачется. Она отчаянно пыталась подавить этот порыв.

Сверлившие друг друга взглядами Норико с Микой в эту секунду, вероятно, выглядели до ужаса похожими. Ни одна так и не отвела глаз, продолжая пронзительно таращиться одна на другую.

– Ты ведь не виновата, – сказала Норико. Отчетливо и ясно. – В суде я буду настаивать на том, что ты не несешь абсолютно никакой ответственности по предъявленному противоположной стороной иску. Неважно, было ли это убийство или несчастный случай. И как бы ты ни настаивала на своей причастности, это ничего не изменит. Возможно, ты ее и задушила. Или откуда-нибудь столкнула. Хочешь признаться в «убийстве» – валяй. И все-таки ты ни в чем не виновата.

Норико, не моргая, неотрывно смотрела на Мику.

– Тебе было одиннадцать. Еще совсем ребенок. И даже если Хисано умерла по твоей неосторожности, ты, как ребенок, не могла по закону нести за это ответственность. Это взрослые не выполнили свой долг, свою главную обязанность – защищать детей. Будь то трагическая случайность или убийство – это не твоя вина, Мика. То, что взрослые скрыли произошедшее якобы ради твоего безоблачного будущего, – всего лишь казуистика. Заставить тебя поверить в это было ужасно жестоко с их стороны. Все это буквально связало тебя по рукам и ногам. Ответственность целиком и полностью на них. Ты не сделала ничего плохого!

Яркая вспышка белого пламени взорвалась перед ее взором. Заболела голова. Не говоря ни слова, Мика закрыла глаза. Она больше не могла смотреть на Норико.

Это ее связало?

Все потому, что они хотели ее защитить.

Так вот почему она так и не смогла покинуть это место? Кто его знает. Конечно, это была не единственная причина.

Она ведь ненавидит все это, смотрит на всех свысока. Так почему бы не уйти из «Школы будущего», где до сих пор остаются ее родители?

Мама, папа.

Рыдая, она выдавила краску в воды родника.

Она ведь была совсем рядом. Так почему же родители, с головой погрузившись в свои высокопарные искания, игнорировали ее существование? Их интересовали лишь чужие дети да идеальное общество, а ведь они даже своего ребенка спасти не сумели.

А хотелось, чтобы они занимались исключительно ей. Были с ней.

Образ чистого, прекрасного будущего в ее сознании. Будущего, которое существовало лишь в детях, как ей тогда говорили, гладя по голове. И когда она только успела его лишиться?

Той ночью Хисано-тян не вернулась.

Мика пошла искать ее у родника. Не то чтобы она и в самом деле рассчитывала ее найти, ей просто нравилось туда ходить. Мика надеялась, что кто-нибудь другой отыщет Хисано, пока она побудет тут.

Стоило ей присесть у родника, и вот на душе уже спокойно.

Пахло водой и лесом. Ей казалось, что здесь она может стать «собой» и больше ни о чем не думать.

Настоящие желания. Настоящие эмоции. Тут ей уже не нужно быть «хорошей девочкой» и вести себя так, как ожидают от нее другие.

Она сидела на берегу, уставившись на поверхность воды, пока не стало скучно. На обратном пути в начальное отделение она вдруг заметила, что в общежитии для взрослых горит свет.

А ведь сегодня там никого не должно было быть.

«Это еще что такое?» – подумала Мика и повернула туда.

Услышав какой-то шум, она зашла внутрь и увидела, как Хисано копошится у шкафчиков, где взрослые хранили личные вещи.

– Хиса-тян.

Та повернулась на звук ее голоса. Она что-то держала в руке.

Пахло плесенью. В обычное время Мике редко приходилось бывать в этом здании. Хисано топталась перед шкафчиками, которыми пользовались учителя-мужчины.

А в руке у нее были деньги.

В Училище денег как таковых словно и не существовало. В школе у Подножия детям, кажется, давали на карманные расходы, но они никогда не приносили деньги в школу, да и суммы там были совсем небольшие, всего несколько сот иен.

Поэтому, заметив, что Хисано держит бумажную купюру, Мика так и замерла от ужаса. Сердце бешено заколотилось.

– Хиса-тян, это же…

– Упс. Все-таки попалась. Не говори никому – я и тебе немного дам.

Хисано ухмыльнулась. Она захлопнула дверь ближайшего шкафчика, на которой висела табличка с фамилией «Синода». Значит, им пользовался Ютака-сэнсэй. Тот, высокий, который был им всем как родной отец.

– Так нельзя, – дрожа, произнесла Мика.

Она пыталась бодриться, но голос предательски ее подвел. Хисано мрачно уставилась на нее.

– Почему же? – спросила она.

«Это не впервые», – подумала Мика. Может, Хисано и до этого вот так пробиралась в общежитие для взрослых. Когда она задерживалась со своими друзьями с Подножия, Хисано рассказывала, что в семейных ресторанах и караоке за нее платят или они сами, или их родители, но, вероятно, так было не всегда.

– Что значит «почему»?

– Потому что воровать нехорошо? Потому что, если будешь заниматься таким, никогда не вырастешь достойным человеком? Давайте-ка все вместе подумаем над этим. Вижу, вижу, у Мики уже родилась какая-то идея. Ну что за умница!

Хисано специально растягивала звуки, подражая манере взрослых вести «Вопросы и ответы». В горле у Мики вдруг встал горячий ком.

– Только и умеете, что пудрить мозги своими красивыми словечками. Ты и учителя, – бросила Хисано.

Она склонила голову набок и посмотрела на Мику.

– А ты знаешь, что эти взрослые и сами не такие достойные, как может показаться? Я больше того скажу. Они такие тупые, что даже не закрывают на замок шкафчики, где хранят денежки и кое-что еще…

Хисано насмешливо улыбнулась. Мике стало так жутко, что аж мороз по коже пробежал. Хисано обхватила ее шею рукой – она все так же стояла на месте – и притянула ближе к себе. Она указала на пол у шкафчиков.

– Гляди.

Первое, на что упал ее взгляд, – обнаженная кожа. В следующее мгновение у Мики перехватило дыхание. Фотография женщины в купальнике. В глаза бросилось слово «эротика», набранное типографским шрифтом. Огромная грудь – снимок был вызывающий, резкий, максимально сфокусированный на ней. А еще там были комиксы. С раздетыми, улыбающимися женщинами.

Не один том. А множество, сваленные в кучу.

Хисано улыбалась.

– Я нашла их в шкафчике и положила сюда. Представь лица учителей, когда они вернутся, – вот смеху-то будет! Рассказывают нам все эти благостные небылицы, а сами вон что читают! Этого добра у них у всех полно.

Мика так и застыла. В груди как будто возникла огромная дыра.

– А вот это зачем, знаешь?

Хисано, смеясь, потрясла что-то, больше напоминавшее упаковку конфет. Мика понятия не имела. Хисано это прекрасно знала и все равно спрашивала, лишь бы поиздеваться. Мика тем не менее чувствовала, что им не следовало этого видеть. А еще она знала, что символы на коробке – круг со стрелкой и что-то вроде ручного зеркала – обозначали, соответственно, мужское и женское.

– Интересно, и с кем же Ютака-сэнсэй этим занимается?

Стоило Хисано сказать это, и Мике захотелось закрыть лицо руками. Внизу живота все скрутило в тугой, тяжелый комок.

Хисано проделывала такое даже на «Вопросах и ответах».

Например, когда они разговаривали о «любви».

– Учитель, под «любовью» вы имели в виду секс? Нет, ну ведь бывают же такие отношения, где нет никаких чувств, только физическая связь?

Мика и остальные тогда не особо разобрались, что к чему. Они еще не знали значения этого слова, «секс», которое употребила Хисано. Младшие и вовсе ничего не поняли. Одни только учителя покраснели до ушей и стали выглядеть озадаченными.

Вот и Мика ощутила теперь, как краска заливает лицо. Воздух вдруг начал холодить уши.

– Какая же ты еще малышка, Мика. Такая серьезная.

Хисано улыбалась, стоя напротив нее, а Мика все еще не могла шевельнуться. Она подняла верхний журнал и протянула Мике. Быстро пролистала перед ней страницы.

Опять сплошная кожа. Мужская рука прикасается к женщине. Все размыто. Черный квадрат. Глаза сияют, словно засвечены. Женщина с закрытыми глазами. На ней школьная матроска и красный шарф. Кофта на груди помята, юбка задрана. А на следующей фотографии у нее что-то во рту…

Хисано показала ей обложку. Девушка на ней тоже выглядела непристойно.

– Это я отыскала в шкафчике твоего любимого Мидзуно-сэнсэя.

Голос Хисано эхом отдавался в ушах, будто бы звучал откуда-то издалека. Она захохотала.

– Даже этот старикан любит поразглядывать такое. Надо же – директор, а помешан на грязных журналах! Разве это не странно? Интересно, что они нам скажут, если спросить у них на «Вопросах и ответах»? Давай прихватим это и покажем остальным. Вот они посмеются…

– Перестань! – закричала Мика.

Голос ее стал пронзительным.

Хисано замолчала, как будто даже испугавшись. Мика и сама от себя такого не ожидала. Что может вот так на кого-то прикрикнуть. Этот неслыханный доселе вопль словно спал где-то в глубине горла.

Нет, нет, не хочу.

Теперь он звенел у нее в голове. Она вцепилась Хисано в шею и потащила за собой. Купюры вывалились из ее ладони. Эй, Мика, погоди, Мика, послушай…

Они начали толкаться, и Мика потянула Хисано за волосы. Мика сама не знала, откуда в ней вдруг взялась такая сила. Она чувствовала, как отрываются отдельные волоски – фу, ну и гадость! Мика принялась трясти ее за голову.

– Ты это о чем? Чего ты не хочешь? Я не понимаю! – взревела Хисано.

Мика и сама не заметила, как произнесла это вслух. Она и сама не знала. Не знала, чего не хочет, не понимала, почему вообще сцепилась с Хисано.

Сейчас, став взрослой, она осознала.

Осознала, что крепко тогда разозлилась.

Она впервые увидела такой журнал. Ее поразило, насколько натуралистично там все выглядело. Глаза горели, ей было страшно неловко. Неужели учителя, с которыми они общались каждый день, разглядывали подобное? Секс, казавшийся ей чем-то абстрактным и таким далеким, на самом деле происходил здесь, совсем рядом, и взрослые этим занимались. Ее это просто шокировало.

И все же сердце переполнял, прежде всего, гнев по отношению к Хисано, а не разочарование во взрослых.

Да, пусть она тогда не смогла бы этого сформулировать и вряд ли вообще до конца понимала, но Мика, на самом деле, была в стократ более трезвомыслящей и зрелой, чем развитая не по годам Хисано.

Поэтому-то Мика и была твердо уверена, что та нарушила правила.

Взрослые вполне могли рассматривать эти мерзкие журналы. И даже заниматься сексом. Но то, что натворила Хисано, несло угрозу человеческому достоинству. Мика понимала это инстинктивно, хоть и не могла облечь в слова. Будь это взрослый или ребенок, у каждого есть секреты. А влезать в них или, что еще хуже, выставлять на посмешище перед другими, и вовсе непростительно.

В «Школе будущего» на «Вопросах и ответах» дети упражнялись в том, чтобы размышлять над проблемами, придавая словам первостепенное значение. Поэтому-то она все и поняла. Хисано может сколько угодно хохотать над ней и называть все это «красивыми словечками», но они в этом выросли. И теперь Мике все ясно. Ясно как день, хоть все так и запуталось.

Отчасти ей, конечно, хотелось бы развенчать этот идеальный образ учителей.

«Не настолько достойные» – эти слова, произнесенные Хисано, казалось, пронзили сердце насквозь. В животе ворочалась тупая, тяжелая боль.

Мику разом захлестнули самые разные чувства. Кто же здесь прав, а кто виноват? Даже «Вопросы и ответы» ей вряд ли бы помогли, а уж там-то всегда находят правильное решение. Такие вещи они никогда не обсуждали.

– Хиса-тян, тебе нужно хорошенько подумать над тем, что ты наделала! – завопила Мика.

Хисано, все еще державшая Мику за шею, от неожиданности отчаянно замахала руками.

– Чего? Да ты просто используешь меня! – взвизгнула она.

При звуке ее голоса кровь отлила у Мики от головы. Она так и не отпустила Хисано.

– Делаешь из меня злодейку, чтобы на моем фоне казаться хорошей! – снова закричала Хиса.

– Заткнись!

Мика знала, о чем говорила. Хисано попала прямо по больному, и разум Мики вдруг помутился.

Используешь.

Обычно Хисано не могла похвастаться умением удачно выбирать слова, но в тот момент Мику до глубины души поразила точность и острота этой неожиданно высказанной мысли.

Она знала.

Заметила уже довольно давно.

Это происходило, к примеру, когда Мика забывала про дежурство в Училище или поздно сдавала задание, которое необходимо было выполнить. Когда уносила в кармане дополнительную порцию чего-нибудь вкусненького.

Если бы ее поймали, начались бы расспросы, мол, как такая хорошая девочка могла поступить подобным образом? Учителя точно бы ее отругали. Но стоило Мике лишь произнести: «Хиса-тян…» – как все принимались понимающе кивать: «А-а, ну, конечно».

Она ведь приглядывала за Хисано – и поэтому позабыла о себе и опоздала со сдачей. Тут ничего не поделаешь. Хисано забрала лишнюю порцию – ну, что тут скажешь. Такая уж она уродилась.

На фоне Хисано Мика всегда оставалась «хорошей девочкой».

Но то, что она это заметила, вывело Мику из себя. Сначала ей стало стыдно. А потом гнев разгорелся с новой силой. Лучше бы Хисано ничего не говорила. И откуда в ней такая проницательность? Она же обычно делает вид, будто понятия не имеет, что чувствуют окружающие. Злость внутри все закипала, и Мика уже не могла остановиться.

– Тебе нужно подумать!

Подумать, подумать, подумать.

Она ударила Хисано и потащила за собой. Прекрати! Та яростно сопротивлялась, но Мика продолжала волочить ее за собой в коридор, царапая ее руки, вырывая волосы и дергая за голову. И откуда только в ней эта сила? Но Мика не могла простить Хисано того, что та сказала, того, что наделала.

– Больно! Перестань!

Голос Хисано звенел в ушах. Она потянула ее дальше по коридору. Дверь в Учебную комнату оказалась открыта.

Интересно почему? Да еще и в такое время.

Она словно приглашала зайти внутрь. Свет струился из слухового окна вниз, прямо в центр темной Комнаты. Даже сейчас, вспоминая обо всем, Мика чувствовала, как она зовет их с Хисано.

Мика затащила упиравшуюся изо всех сил Хисано в помещение. Она так ее расцарапала и выдернула столько волос, что в тот миг, как Мика расцепила руки, Хисано, освободившись, резко ослабила хватку.

И в это мгновение Мика и толкнула ее внутрь.

Хисано упала в пятно света по центру. Оставив ее там, Мика захлопнула дверь. Тут на глаза ей попался замок – он выглядел инородным пятном на этой старой двери. Микина ладонь опустилась прямо на него.

Замок с щелчком закрылся.

С другой стороны двери тут же раздался крик:

– Выпусти меня!

Хисано, похоже, поднялась с пола. Она с бешеной силой принялась стучать в дверь.

– Открывай! Мика!

– Подумай обо всем хорошенько! Пришло время осознать свои поступки! – громко сказала Мика, стукнув по двери в ответ.

– Нет! Выпусти меня! Я извинюсь… – В голосе Хисано зазвучали плаксивые нотки.

Мика закрыла глаза. Опустив веки, почувствовала, как из-под них начинают сочиться горячие слезы.

– Я извинюсь, извинюсь! – повторяла Хисано.

Стиснув зубы, Мика закрыла лицо руками и медленно опустилась на пол у двери. Слезы полились из глаз, но она не хотела, чтобы Хисано это поняла.

Она сказала, что извинится, но, скорее всего, даже не догадывается за что. И как ни объясняй, она ни за что не поймет, насколько сильно ранила Мику.

– И деньги верну!

Дело не в деньгах.

Мика не могла простить того, что Хисано показала ей. Что рассказала обо всем. Она ведь хотела, чтобы и другие увидели.

Хисано решила, что может безжалостно растоптать все, во что Мика так искренне верила все это время, только потому что сама Хисано в этом разочаровалась.

Мика и в самом деле чувствовала себя уязвленной. Ей уже ни за что не вернуться назад, во время, когда она всего этого не знала.

Вот бы ничего этого не было… Мика еще сильнее сжала зубы, прислушиваясь к тому, как Хисано молотит в дверь позади. У нее вдруг заболела рука. Хисано ведь сопротивлялась, пока Мика тянула ее за собой, – оказывается, она тоже успела ее поцарапать. Казалось, от всех этих ударов и пинков ныло все тело.

– Мика, прошу, Мика!

Голос Хисано за дверью стал заметно тише, в нем послышались умоляющие нотки. Она, похоже, была уверена, что Мика непременно ответит.

Хисано нравилось, когда за ней бегали. Ей ужасно хотелось, чтобы Мика среагировала. Пусть думает, что она уже ушла, что здесь никого нет. И тогда на нее обрушится одиночество. Это будет для Хисано лучшим уроком.

Подавив рвавшиеся из горла рыдания, Мика вернулась к шкафчикам. На полу валялись купюры – тысячные и десятитысячные. Тут же громоздились порнографические журналы с мятыми обложками. Мика открыла коробочку, в которой, как ей сначала показалось, лежали конфеты. Оттуда выпали ребристые пакетики серебряного цвета, чем-то напоминавшие дешевые сладости в индивидуальных упаковках.

Со слезами на глазах Мика принялась собирать их. Ей одновременно было и противно, и интересно их разглядывать, так что она побыстрее затолкала коробку в ближайший шкафчик. Она не знала, где они лежали изначально, так что пришлось сунуть в первый попавшийся.

Закрыв дверцу, она вдруг заметила табличку на соседнем шкафчике – «Мидзуно».

Прочитав эту фамилию, Мика почувствовала, как огромный ком подступил к горлу. А потом она завыла, да так громко, как еще никогда до этого. Голос Хисано все еще звенел у нее в ушах.

Это я отыскала в шкафчике твоего любимого Мидзуно-сэнсэя.

Даже этот старикан любит поразглядывать такое.

Воспоминания нахлынули потоком. Вот Мидзуно-сэнсэй, приглядывавший за ней еще с подготовительного отделения, угощает ее сладостями в своем кабинете. Сажает к себе на колени, гладит по голове. Мике захотелось закричать.

Прижав ладонь ко рту, она согнулась в три погибели, пытаясь подавить рвавшийся наружу хрип. Мика плакала. Все не могла остановиться.

Раздался тихий звук, будто в воздухе что-то щелкнуло. Подняв голову, Мика увидела, что в утопавшей во тьме Учебной комнате вдруг зажегся свет. Желтое сияние сочилось из щелей в двери. «Значит, там есть электричество», – подумала она. Эта мысль ее немного успокоила. Крики Хисано незаметно стихли. Она, наверное, решила, что Мика ушла. Это очень даже в ее духе – перестать плакать, когда слушателей для истерики больше не оставалось. Хисано молчала, но Мика по-прежнему слышала ее дыхание. Она приложила ухо к двери, чтобы окончательно удостовериться, а затем наконец ушла.

Чувствовала она себя просто отвратительно.

И почему только все это должно было случиться именно с ней? Подавив желание осыпать Хисано самыми страшными проклятиями из возможных, Мика вышла из общежития на улицу.

Я закрыла Хису-тян в Учебной комнате.

Так и не смогла ее простить.

Пусть посидит там ночь, подумает хорошенько. Ни за что не хочу с ней мириться.

Даже лежа в постели, Мика продолжала думать обо всем этом. Она так и не простила Хисано, и все пыталась найти правильные слова, чтобы та наконец поняла, что натворила. Но стоило Мике только закрыть глаза, как в памяти опять всплывали журналы, что показала Хисано. Она бы соврала, если сказала, что они совсем ее не заинтересовали. Что все-таки происходило на тех фотографиях? С одной стороны, Мика понимала, что не следовало их разглядывать, с другой – ее так и подмывало пойти и в одиночку тихонько полистать страницы. Она знала, что это в корне неправильно. И тем не менее эти журналы принадлежали учителям – они смотрели на снимки, а некоторые из выпусков нашлись даже в шкафчике у Мидзуно-сэнсэя. Сколько бы она ни пыталась выкинуть это из головы, шок, который она испытала, так никуда и не ушел. Настолько сильным оказалось потрясение.

И тут она вдруг вспомнила о журнале, который был в руке у Хисано в тот момент, когда она затолкала ее в Учебную комнату.

Она-таки умудрилась утащить один. Даже в той суматохе. Тот самый, который был в шкафчике Мидзуно-сэнсэя.

Нужно его забрать. Иначе она может показать журнал остальным.

Пока знала одна Мика, но если Хисано обо всем расскажет, это повергнет в ужас и других детей. А тогда пути назад уже не будет – прямо как сейчас для Мики.

Главное, что Хисано в таком случае начнет вести себя еще более нахально, чем прежде. Станет рассуждать со знающим видом и хихикать над учителями вместе с остальными. Точно так же, как проделывала это с Микой.

Завтра утром нужно будет пойти и поговорить с ней. Если Хисано хочет покинуть Учебную комнату, она должна пообещать, что никому не расскажет о вчерашнем, а журнал вернет на прежнее место.

Поэтому-то Мика и отправилась относить ей завтрак в одиночку.

– Хиса-тян.

Она постучала в дверь Учебной комнаты.

Держать поднос с молоком и тостом с яичницей одной рукой было неудобно.

– Хиса-тян, я тебе завтрак принесла.

Может, стоит извиниться? Она ведь тоже вчера много лишнего наговорила.

– Давай поговорим.

Если хочешь, чтобы собеседник тебя услышал, нужно вести диалог соответствующим образом. Мика не собиралась никому рассказывать о том, что Хисано украла деньги. Вот и она пусть помалкивает по поводу журналов.

На подносе с завтраком стояла бутылочка соевого соуса. Хисано любила поливать им тосты с яичницей.

– Хиса-тян.

Мика забрала ключ от Учебной комнаты из рабочего кабинета взрослых.

Ответа из-за двери так и не последовало.

Возможно, Хисано все еще злилась, или просто спала и не слышала. Нужно как следует перед ней извиниться. И тогда они смогут обо всем поговорить.

Мика поставила поднос на пол и вставила ключ в замок.

Дверь открылась.

Хисано лежала на полу.

Все-таки спит. Мика подхватила поднос.

– Хиса-тян, вставай! Уже утро. Прости за вчерашнее. Ну как, ты обдумала все?

Голос ее сегодня звучал особенно дружелюбно – ей было ужасно неловко. Хисано, однако, не отреагировала.

Злится, значит. Обиделась на Мику. Она удивленно перевела взгляд на Хисано, и в этот момент… поднос с завтраком выскользнул у нее из рук.

Он обрушился на пол, и все покатилось в стороны.

Бутылочка опрокинулась, запахло соевым соусом. Драгоценная бутылочка, которую она принесла для Хисано, разбилась, и теперь в воздухе витал насыщенный аромат. Довольно приятный.

Грохот был страшный, но Хисано даже не пошевелилась. Она так и лежала на полу с открытыми глазами. Мика сразу почувствовала в этом нечто неестественное. Что-то было не так с глазами. Она ни разу не моргнула. Сколько бы Мика ни выжидала, ее веки так и оставались открытыми – специально у нее бы так ни за что не получилось.

– Хиса…

Мика попыталась позвать ее, но голос дрогнул на полуслове.

Хисано не двигалась.

Ни на мгновение не шевельнулась.

Мика в панике огляделась по сторонам. Соевый соус и тост опрокинулись прямо на журнал, который прихватила Хисано. По центру комнаты стоял стол – вчера он был не здесь.

Сбоку от него – стул. Поваленный набок и лежавший на полу.

Ровно над столом виднелось слуховое окно. Мика подняла взгляд, и тут ее осенило.

Хиса пыталась открыть окно. Подвинула стол, водрузила сверху стул, чтобы забраться на него, а затем подпрыгнуть, протянув руку, и таким образом распахнуть окно и вылезти наружу. Длинная белая царапина пересекала столешницу.

– Хиса-тян…

Руки у нее дрожали. Перед глазами стояло мертвенно-бледное лицо Хисано. Струившиеся из окна солнечные лучи освещали его чересчур ярко. Хиса-тян лежала неподвижно, взгляд ее застыл в одной точке.

Где-то глубоко внутри, в самом сердце у Мики что-то оборвалось.

И она закричала.

На этот раз в полный голос. А затем бросилась бежать.

Ей нужна помощь.

Скорее, к Мидзуно-сэнсэю! Взрослые ведь велели в случае чего обращаться к директору подготовительного отделения.

– Это же…

Мика, сидевшая напротив Норико, наконец заговорила. Она и сама толком не знала, что именно хотела сказать. Но слова, так долго запертые внутри, казалось, все-таки нашли выход и теперь хлынули наружу мощным потоком.

– Это же так очевидно. А я и не догадалась, что ее закопали именно там.

Норико затаила дыхание. Напряжение словно витало в воздухе – она отчетливо это ощущала. Мика так долго держалась, но терпеть дальше стало просто невыносимо, и слезы в конце концов покатились по ее щекам.

– Неужели она все это время была там? На Площади?

– Да, – кивнула Норико.

Больше она ничего не сказала. Лишь еле заметно опустила голову.

– Я и представить не могла, что они вот так оставят ее. Думала, они забрали Хису-тян с собой после того, как избавились от земли в Сидзуоке.

Она шумно, со свистом втянула воздух в легкие. Казалось, словно завыл резкий порыв ветра.

– Верно, – снова кивнула Норико, с решительным видом глядя Мике прямо в глаза.

– Но это же полное безрассудство! Как они только…

– Да.

– Я-то верила, что они сделали все как следует.

– Понимаю.

– Не может быть. Просто немыслимо…

– Именно.

Норико все продолжала кивать. Она ничего больше не говорила, лишь слушала голос Мики.

Мика бежала, так быстро, как только могла. Влетев в подготовительное отделение, она сразу бросилась в кабинет Мидзуно-сэнсэя и выложила все как на духу. Рассказала, что Хисано не дышит. Что она, вероятно, мертва.

Мидзуно-сэнсэй в одиночестве сидел в своем кабинете. Он возился с какими-то бумагами. Других учителей на месте не было.

– Мика, давай-ка по порядку. Что случилось?

Приятно было сознавать, что, хоть она уже давно перешла в начальные классы, Мидзуно-сэнсэй все еще помнил, как ее зовут. И так со всеми детьми. Он не забыл Мику. Стоя перед Мидзуно-сэнсэем, Мика вдруг почувствовала, будто вернулась назад в прошлое, во времена, когда училась в подготовительном отделении.

– Сэнсэй, Хиса-тян, Хиса-тян…

Может, все еще образуется? Вдруг ей просто показалось, что Хисано умерла? Надо вернуться – а ну как она там жива-здорова? Не могло такого произойти. Чтобы Хисано, и умерла – глупости, да и только…

Всхлипывая, задыхаясь, запинаясь на каждом слове, Мика рассказала директору обо всем.

Отбросив всякий стыд и страх, она не утаила ровным счетом ничего.

Ни того, что произошло между ними вчера. Ни того, что нашла Хисано, а потом, насмешливо хихикая, показала Мике.

Упомянула она и о журналах, которые Хисано вытащила из шкафчика.

Мидзуно-сэнсэй слушал ее затаив дыхание, с широко распахнутыми глазами. Порой ему приходилось задавать наводящие вопросы, но только для того, чтобы она могла продолжать. И что дальше? Почему? Что было потом?

– В любом случае нужно пойти посмотреть, – сказал Мидзуно-сэнсэй.

Другим учителям он пока ни о чем сообщать не стал. Вместе с Микой они отправились обратно в Учебную комнату.

Робкие надежды Мики на то, что все это было лишь дурным сном, разбились вдребезги, стоило ступить на порог. Хисано все еще лежала на том же месте.

В затхлом воздухе пахло соевым соусом.

Хиса-тян. Не может быть.

Этот свет, лившийся из окна, опрокинутый поднос с тостом и яичницей, запахи молока и соевого соуса, запачканный журнал с потрепанными страницами – все выглядело слишком уж сюрреалистично. Как она могла умереть вот так, в этом месте? Это же просто кошмар.

– Хиса-тян сказала… что достала этот журнал… из вашего шкафчика… вроде.

Мике было страшно – и все-таки она, беспрерывно всхлипывая, произнесла это вслух. Ей хотелось, чтобы Мидзуно-сэнсэй развеял ее сомнения.

Пускай Хисано и сказала ей об этом – ну и что, она могла ошибаться.

Мидзуно-сэнсэй вовсе не разглядывал эти фотографии. Это вообще не его журнал.

Она хотела услышать это от него самого. Что Хисано неправа, что все обстояло не так.

Но Мидзуно-сэнсэй промолчал.

Он лишь наклонился и подобрал залитый соусом журнал. Свернув в трубочку, Мидзуно-сэнсэй спрятал его под мышку. А потом снова повернулся к ней.

– Все в порядке, Мика.

Что в порядке? Она все ждала, что он скажет что-нибудь еще. Все в порядке, Мика. Произошла какая-то ошибка. Это не мое. Что-то в таком духе.

Но вышло по-другому. Мидзуно-сэнсэй заговорил, но совсем о другом.

– Все в порядке, Мика. Ты не сделала ничего плохого. Будущее принадлежит тебе. И ради этого будущего мы, взрослые, защитим тебя, чтобы никто не пострадал.

Он протянул руку вперед, к ее голове.

Она хорошо знала этот жест. Будущее существует лишь здесь. Так он говорил, гладя ее по затылку. А еще бывало, что в детстве, во времена подготовительного отделения, она одна сидела у него на коленях в директорском кабинете. Мике все это тогда нравилось – по крайней мере, должно было нравиться.

Теперь она отстранилась. Почти что инстинктивно. Рука Мидзуно-сэнсэя рассекла воздух. Кожа на его ладонях была плотной и морщинистой.

Только в следующее мгновение Мика осознала – ей не хотелось, чтобы он к ней прикасался. Жуткий страх сжал внутренности.

Не трогайте меня. Не трогайте – и хотя в этот раз он так и не коснулся ее по-настоящему, в голове всплыли воспоминания о том, как он когда-то гладил ее по голове. Мику заколотило крупной дрожью.

Интересно, что тогда было написано у нее на лице? Мидзуно-сэнсэй уставился на нее ледяным взглядом. Рука его безвольно повисла в воздухе, словно он не знал, куда ее теперь девать.

Больше она особо ничего не запомнила.

Мика как будто достигла некоего предела. А ее воспоминания вдруг перескочили куда-то вперед во времени. Кажется, они с Мидзуно-сэнсэем отправились в его кабинет. Там он предложил ей прилечь на диван. Потом они внезапно оказались в каком-то другом месте, и директор велел ей поспать. Она последовала его указанию – закрыла глаза, чтобы наконец-то обо всем забыть. Следующее, что она помнила, – это как приехали родители.

– Мика.

Отец с матерью обеспокоенно вглядывались в ее лицо.

Мика не хотела ни есть, ни пить. Губы пересохли. Она понятия не имела, сколько прошло времени.

– Ты ведь еще не ела? – мягко спросила мать.

Прижавшись к ее груди и к плечу отца, Мика заплакала. Она было уже открыла рот, чтобы поведать обо всем, но вдруг остановилась.

Что именно рассказать?

Ей ужасно хотелось, чтобы они выслушали ее историю. Обо всем, что произошло, что она видела. Нужно было бы как следует обсудить случившееся с Мидзуно-сэнсэем, но подспудно она понимала, что задавать лишних вопросов больше нельзя. Фактически она не могла ни рассказать ничего, ни спросить у родителей хоть о чем-то…

Стоит только начать, и все рухнет. Со смертью Хисы у нее внутри и так все раскололось на мелкие кусочки, а если она теперь заговорит, деваться будет уже некуда.

Все, во что она верила, окончательно погибнет.

А еще больше пугало то, что они могли ничего не сказать в ответ.

Прямо как Мидзуно-сэнсэй. «Все в порядке» – и не более того, мол, ей не стоит знать больше для собственного же блага. Почему, почему никто не может нормально поговорить с ней? Она чувствовала, что спрашивать почем зря сейчас не стоит.

Да, у взрослых могли быть свои секреты. Но хранить их почему-то пришлось именно Мике. И она это сделала – остановила Хисано, а ей никто даже не удосужился как следует все объяснить. Не поговорил с ней лично. Они сделали вид, что ничего не было.

– Мика, все хорошо?

Родители все еще тревожно смотрели ей в глаза. Она не виделась с ними вот уже несколько месяцев.

«Ясно», – пронеслось в мутном от усталости сознании Мики. Значит, когда происходит нечто из ряда вон выходящее, как в этот раз с Хисой, эти двое являются по первому зову. Оставайся она и дальше хорошей девочкой, и ей бы не светило встретиться с ними, зато стоило попасть в неприятности, и они тут как тут.

Губы у нее задрожали.

С чего бы начать?

– Хиса-тян взяла деньги, – произнесла она.

Ее все еще потряхивало.

Голос был хриплым после долгого сна.

– Да, – кивнули ее родители. – Да, мы знаем. И тебя это страшно возмутило, верно?

– Это еще не все.

– Так?

– Хиса-тян вытащила из шкафчиков учителей кучу пошлых журналов, – собрав всю волю в кулак, продолжила Мика.

Столько всего произошло – она и сама не понимала, что с этим делать. Ей нужен был совет, поэтому она все-таки заговорила.

Едва она произнесла это, как из глаз снова потекли слезы – а ей-то казалось, что они уже успели высохнуть. Слизистые стали настолько раздраженными, что от слез глаза пронзила боль, точно в них воткнулись крошечные иголки. Тихий стон вырвался из губ. Хотелось завыть что было духу, но сил уже не оставалось.

Мать с отцом погрузились в молчание.

Чего это они? Почему не ответили сразу?

Пауза затягивалась. Мика уже почти что впала в отчаяние. То есть они решили даже не обсуждать это – просто замолчали и все.

Отец накрыл руками ее заплаканные глаза. Ладони у него были большие, жесткие и холодные.

– Правда? Ты, наверное, испугалась?

– Забудь об этом, Мика. Бедная моя девочка.

О чем они вообще?

Лица матери она не видела. Отец все еще мягко прижимал ладони к ее векам. Они приятно холодили распухшие глаза, и Мика не решалась их стряхнуть.

– Но, мам, я…

Она хотела поговорить об этом. Узнать, кому все-таки принадлежали журналы. И пусть наконец объяснят, стыдно на такое смотреть или все-таки нет. Мика уже была в курсе, откуда берутся дети и как она сама появилась на свет. Она вовсе не собиралась обвинять взрослых в чем-то или унижать их достоинство. Мика лишь хотела, чтобы они помогли ей понять, помогли придумать верные слова, которые следовало тогда сказать Хисано. Запереть ее было ошибкой. Ведь теперь она мертва. Но как же она в таком случае должна была поступить?

Мике ведь всего одиннадцать. И произошедшее ее сильно травмировало. Всем своим существом она молила о помощи.

Она узнала, что у ее обожаемых учителей есть и другая жизнь, которую они никогда не показывали детям. Мика даже не успела как следует переварить случившееся, понять, почему ее это так задело, и смириться с пережитым – как вдруг умерла Хисано. Теперь она и вовсе не понимала, как следует себя вести.

Что же так сильно ее задело? И почему?

Красивые словечки.

Эти взрослые и сами не такие «достойные».

Ей почему-то вспомнились слова Хисано. Мике нужны были объяснения. И пускай в них не окажется ни красоты, ни достоинства. Пусть ей просто обо всем расскажут, и они подумают об этом вместе…

– Все в порядке, – сказала мать. Точно, как Мидзуно-сэнсэй. – Все в порядке. Ты не виновата.

Не виновата, не сделала ничего плохого. Все, как один, повторяли это. И тут Мика кое-что поняла.

Они пытаются все свалить на нее.

– Мика, просто забудь обо всем.

Никто из взрослых не говорил с ней серьезно. Они лишь собирались молча защищать Мику и ее будущее. Сделали этот выбор. До нее дошло только сейчас. Если она хочет быть в безопасности, нужно просто принять все это.

Все произошло из-за нее. Вот они и твердят, мол, ты не виновата, мы защитим тебя, прикроем, доверься нам, и все будет хорошо.

А потом она вырастет, и тело Хисы наконец обнаружат.

Все станут спрашивать у Мики, отчего она умерла. Хотела бы она и сама это знать. Больше, чем кто-либо другой. Ведь ей так толком ничего не объяснили – мгновенно замяли все, и дело с концом. Она вообще не была уверена, задавались ли тогда учителя вопросом о причине гибели Хисано. Уже став взрослой, Мика чувствовала, как ком встает у нее в горле всякий раз, когда по новостям показывали детей, умерших от обезвоживания. А вдруг Хисано на самом деле не ударилась головой, а долго страдала в одиночестве – от обезвоживания или чего-то еще? Вдруг она умерла из-за того, что Мика заперла ее в той крохотной комнатушке – корчась от боли, моля о помощи?

Она хотела знать, знать, знать, знать, хотела все исправить, извиниться. Ей нужно было знать.

Знать правду о том, отчего умерла Хиса-тян. О, если бы ей только рассказали тогда! Нужно было продолжать расспрашивать взрослых, требовать объяснений. Сколько раз она уже успела об этом пожалеть! Никто ничего не сказал, никто ничего не заметил. Ужасно, что все в итоге осталось вот так.

Ведь это было важно для нее. Но никто из взрослых не обсудил случившееся с Микой. А как же «Вопросы и ответы»? Разве они были не для того, чтобы поговорить о чем угодно?

Так кто же был виновен на самом деле? «Никто не сделал ничего плохого», «никто не должен пострадать» – вот что они тогда говорили Мике, при этом перекладывая всю ответственность на нее. Все ради ее блага.

Ради того, чтобы сделать вид, будто бы ничего не произошло.

И все же…

Не успела Мика и глазом моргнуть, как Норико сжала ее ладонь, лежавшую на столе. Рука у нее оказалась холодной. Однако в тонких пальцах и худой ладони ощущалась недюжинная сила. Норико стиснула Микину руку так крепко, что ее ногти впились ей в кожу.

– Норико-тян, – позвала ее Мика.

Ты не сделала ничего плохого.

Взрослые когда-то говорили ей то же самое. Вот только Норико Кондо произнесла это совсем по-другому. Впервые за много лет Мика решилась назвать ее по имени.

Она не делала этого с их последней встречи в токийском офисе «Школы будущего» и вплоть до сегодняшнего дня. До конца не уверенная, как к ней обращаться, Мика отчего-то произнесла вслух именно это. Норико-тян. Прямо как в детстве.

– Норико-тян, я…

– Да.

Норико еще сильнее сжала ее ладонь. Слезы текли по ее щекам, капали с подбородка – на столешнице уже успела образоваться небольшая лужица. Она не обращала на это внимания и даже не пыталась смахнуть. Взгляд ее был серьезным, но одновременно и мягким.

– Да. Что ты хотела сказать?

– Я… не убивала.

Стоило только произнести это, как из груди вырвался протяжный стон. Дыхание сбилось, заклокотало, будто вскипевшая вода.

Перед ее мысленным взором стоял родник.

Место, где ей не суждено больше оказаться. Место, которого больше не существует в этом мире, хоть она и помнит его во всех деталях. Маленькая Мика столько всего там оставила. Погрузила на самое дно.

А теперь ее голос, ушедший куда-то далеко на глубину, вдруг снова прорвался на поверхность неудержимым потоком. Мягко отодвинув ладонь Норико, она прижала руки ко рту, затем закрыла лицо. Словно пыталась казаться меньше.

Потом она услышала судорожный вздох.

В следующее мгновение кто-то обвил ее руками, словно заполняя собой все невидимое поле зрения. Впрочем, она и так знала, кто это – не нужно было даже открывать глаза.

– Я знала. Знала, – произнес спокойный голос прямо ей в ухо. – Ты… – продолжал голос. – Ты ни в чем не виновата.

Голос звучал так мягко, так нежно. Мика все не могла перестать задыхаться. Может, ей все это только мерещится? Но даже если так, пускай.

– Хиса-тян, – позвала она, плача. – Моя дорогая подружка, которую я когда-то заперла навеки в той Комнате, в том времени в прошлом. Прости меня, Хиса.

Едва она смогла облечь это в слова, в груди закололо – казалось, сердце сейчас разорвется на куски.

– Прости меня, прости, прости. Как бы я хотела, чтобы мы с тобой смогли повзрослеть вместе.

– Суд постановил…

Стоило главному судье в черной мантии, сидевшему в передней части зала, заговорить, как присутствующие разом напряглись. Норико всем телом явственно ощутила этот порыв, это трепетание сердец тех, кто находился сейчас рядом с ней.

Громкий вздох донесся с противоположной стороны от стола защиты, за которым сидели Норико с Ямагами. Испустила его, по-видимому, Сино Игава, устроившаяся на месте истицы, и Норико еле сдержалась, чтобы не обернуться, продолжая внимательно вглядываться в лицо судьи.

– Отклонить иск.

Накалившаяся в зале атмосфера, казалось, достигла предельной точки, а затем напряжение резко сошло на нет.

Публика поднялась с мест и начала уходить. За ними потянулись журналисты. Сегодня, еще перед началом заседания, у входа в суд толпились операторы с камерами и репортеры. Похоже, сейчас коллеги донесут им срочные новости.

– Все расходы по судебному процессу возлагаются на истицу, – продолжал судья.

Лицо Сино Игавы маячило где-то на периферии зрения. Норико ее не видела, но при этом отчетливо представляла себе. Вот она ошеломленно уставилась на своего адвоката и главного судью. Потом как будто повернулась к Норико и Ямагами. Взгляд ее устремился прямо на них, и она даже не двинулась с места. Под этим тяжелым взглядом Норико вдруг поняла, что она смотрит не на нее и не на Ямагами. Подле них для Сино все время незримо маячила еще одна фигура – Мика Танака, ответчица. Женщина, которой сегодня не было в зале заседаний и которая когда-то давно жила вместе с ее дочерью.

А за Микой Танакой скрывалась еще одна тень.

Зачитав решение, судья озвучил факты и причины, определившие именно такой вердикт.

Учитывая возраст ответчицы в то время, она не может в полной мере нести ответственность за случившееся. Кроме того, суд не усмотрел в ее поведении мотива или неосторожности в связи со смертью пострадавшей. Таким образом, исковое требование о возмещении ущерба не имеет под собой юридических оснований и, следовательно, должно быть отклонено, как это и указано в решении.

– На этом заседание суда объявляется закрытым.

Норико с Ямагами поклонились судьям. Изо всех сил стараясь не обращать внимания на пронзительные взгляды истицы, она убрала документы. Пальцы слегка подрагивали.

Она все еще чувствовала, что Сино Игава не сводит с нее глаз. Норико была готова к тому, что та заговорит, но она так ничего и не сказала. Краем глаза она заметила, как к Сино осторожно приближается ее адвокат.

– Кондо-сэнсэй, – сдавленно произнес Ямагами. Норико подняла взгляд, и он продолжил: – Позвони Танаке-сан.

– Да, конечно.

Хоть он этого и не озвучил, где-то глубоко внутри глаза его блеснули облегчением, и Норико это разглядела. Его правая рука слегка сжалась в кулак. Этот маленький жест благодарности заставил ее почувствовать себя намного лучше.

Ее и саму переполняли эмоции, но она старалась этого не показывать. Щеки горели, а волнение с каждым вздохом грозилось вырваться наружу.

Отклонить иск.

Позицию Мики поддержали, и ее признали невиновной в смерти Хисано Игавы. Как и настаивала Норико, Мика, которой в то время было всего одиннадцать, не могла нести юридическую ответственность, да и смерть Хисано признали несчастным случаем.

Об этом говорила и сама Мика.

Телевизионщики топтались у здания суда и сегодня. Но гораздо больше их было тогда, три месяца назад, когда Мика появилась в зале заседаний для личного допроса.

Сможет ли она как следует все объяснить?

Расскажет ли всем, что не убивала Хисано Игаву? Они с Микой обсуждали это множество раз, и все же до того самого дня Норико беспокоили эти вопросы. Мика ведь так долго прожила, будучи уверенной в том, что виновата в смерти Хисано. Так что Норико ничуть бы не удивилась, если бы та вдруг заявила в суде, что убила Хисано, несмотря на все их прежние договоренности.

Тем не менее она была готова это принять. Что бы Мика ни сказала.

И пусть она и решилась, когда Мика зашла в зал суда, Норико невольно затаила дыхание, занервничала, ощущая, как напряглись руки и плечи.

Однако, бросив взгляд на Мику, которая, глядя прямо перед собой, спокойным голосом произнесла положенные в суде слова клятвы, она поняла, что все будет хорошо.

– Я действительно закрыла Хисано в Учебной комнате. Сейчас я об этом жалею, но тогда мне хотелось, чтобы она подумала над своими поступками, только и всего. Убивать ее я не собиралась.

Говорила она тихо, но отчетливо. Голос у нее ни разу не дрогнул – словно она полностью была уверена в этой своей «правде».

В ходе судебного разбирательства Мика попросила Норико об одном-единственном одолжении – пусть причины смерти Хисано будут расследованы настолько подробно, насколько это вообще возможно. Она не хотела ее убивать, но ей нужно было знать, что случилось с Хисано в той запертой комнате, знать, что произошло на самом деле. Взрослые ведь тогда скрыли от нее правду, потому что Мика и сама была ребенком.

Норико в этом плане хорошо ее понимала. Определить причину смерти спустя двадцать лет, конечно, нелегко, но она все-таки запросила повторную экспертизу. Правда, Сино Игава упорно стояла на своем, и в результате ничего так и не вышло.

Согласно показаниям взрослых из «Школы будущего», которые в то время знали об инциденте, Хисано умерла, ударившись головой после падения с высоты, и это было принято как факт даже в судебном решении.

До сих пор неясно, почему Сино Игава отказалась от повторной экспертизы. Она-то, безусловно, тоже хотела бы знать подробности о гибели дочери. Однако почему-то упрямо продолжала считать, что важнее всего теперь – отказать стороне ответчицы в любой просьбе, даже этой.

В тот день, когда Мика давала показания, Сино, сидевшая на месте для истца, раз за разом наклонялась вперед, сверля взглядом ее профиль. Все глядела и глядела, хотя они так никогда и не поговорили напрямую.

Следя за ней, Норико задумалась.

Этого не могло быть, это просто невероятно – вот только в глазах Сино горело нечто гораздо большее, чем ненависть или гнев, нечто совсем иное.

Мика училась в одном классе с ее дочерью. Если бы Хисано выжила, то сейчас они с Микой были бы одного возраста. Сино периодически начинала внезапно щуриться и прижимать к глазам платок.

Многие злословили по ее поводу, мол, Сино пытается заработать на смерти дочери, которую так надолго оставила в одиночестве, вот только Норико не могла избавиться от мысли о том, что на самом деле той нужны вовсе не деньги. Как тогда объяснить, что Сино отказалась от рекомендованной ей процедуры досудебного урегулирования?

А тем временем Норико и остальные вполне были к этому готовы. Изначально, конечно, в приоритете было доказать невиновность Мики в суде, делая акцент на ее заявлении о том, что она «этого не совершала», но потом они поняли: важнее освободить Мику от прошлого, которое буквально держало ее в заложницах.

Сторона истицы тем временем наотрез отклонила не одно, а целых два предложения о мирном соглашении.

Норико была уверена, что Сино и остальные довольно рано поняли, что привлечь к ответственности Мику, которой тогда было одиннадцать, задача не из простых. И тем не менее они от своего не отступились – то ли из неприязни к «Школе будущего» и лично Мике, которая возглавляла там Женское отделение, то ли в отчаянном стремлении докопаться до правды. Если им хотелось денег, то лучше было бы не поддерживать этот невыгодный для них иск, а пойти на мировую – там-то они точно могли ожидать выплат, да и Мика в целом не стала бы этому препятствовать. Но Сино, похоже, была решительно настроена продолжать судебные разбирательства.

Норико вспомнила об этом, когда увидела, как та пристально уставилась на Мику в зале заседаний.

Все это выглядело так, словно Сино просто хотела встретиться с Микой – ровесницей своей дочери, – вот и вызвала ее сюда. Неужели в этом и крылась ее истинная цель? Норико понимала, что все не могло быть настолько просто, и тем не менее у нее не получалось отделаться от этой мысли.

Сино Игава подала сразу два иска – один к Мике, о возмещении ущерба и денежной компенсации в связи с «убийством», другой к «Школе будущего», в связи с «причинением смерти по неосторожности» и «сокрытием улик». Чтобы избежать конфликта интересов, дела рассматривались по отдельности.

По решению суда Мику признали невиновной, учитывая ее юный возраст на момент событий, однако в нем ничего не упомянули о том, что представители «Школы», несшие ответственность за проживавших на территории детей, поступили тогда халатно. Заседание по иску к организации должно было пройти позднее, и до сих пор оставалось неясно, чего от него можно ожидать. Впрочем, факт сокрытия тела ни у кого не вызывал сомнений, так что, скорее всего, со «Школы будущего» должны были взыскать компенсационные выплаты.

Вообще-то, на нынешнем заседании рассматривался не только вопрос о виновности Мики – судей также заинтересовали и отношения между Сино Игавой и ее дочерью, Хисано. Норико еще и поэтому не могла глядеть той в глаза, пока оглашалось решение.

Жертва – старшая дочь истицы – с трехлетнего возраста не проживала вместе с матерью, и с момента ее отъезда они встречались всего несколько раз. На протяжении более двадцати лет мать ни разу не озаботилась вопросом о ее безопасности. Другими словами, между ними не было нормальных взаимоотношений, которые можно ожидать в семье. Норико настаивала на этом на протяжении всего процесса. Это было все равно, что заявить – Сино Игава не настолько уж переживала о дочери, чтобы оказаться травмированной ее гибелью и требовать возмещения причиненного ущерба или хоть какого-то сочувствия к своей персоне.

Но стоило ли в принципе доводить до такого?

От мыслей об этом у Норико начинало колоть в сердце. Она всего лишь представляла Мику в суде – но разве и сама Мика не чувствовала по этому поводу то же самое, что и Норико?

Я всегда думала, что фамилия Хисы – Такамура.

Мика сказала это на какой-то из их встреч.

Вплоть до того момента, как обнаружили тело. Я даже не знала, что ее мать вышла замуж во второй раз. Было так странно увидеть в новостях это имя – Хисано Игава.

Похоже, Сино, визиты которой в «Школу будущего» можно пересчитать по пальцам, оставила дочери фамилию, с которой она была зарегистрирована в организации. Официально ее, может, и звали Хисано Игава, но в реестре начальной школы в Сидзуоке, куда ходили дети, так и значилось старое имя, поэтому в Микином сознании она и оставалась «Хисано Такамурой». Этот момент всплыл и во время ее допроса. Когда адвокат Сино спросил, знала ли она Хисано Игаву, Мика на мгновение замялась, и лишь потом ответила.

Знала. Правда, в школе у нее была фамилия Такамура, так что я думала, ее зовут Хисано Такамура.

Ни один мускул не дрогнул в этот миг на лицах Сино и ее сына, сидевшего среди публики в зале.

Ужасно, что в суде в итоге подтвердилось – отношения между Сино и Хисано, проживавшей далеко от семьи, окончательно разладились. Это было жестоко и по отношению к матери, и уж тем более к погибшей дочери.

А если «Школе будущего» и придется выплатить компенсацию – хотя решение по этому делу еще пока не огласили – ее скорее присудят за сокрытие тела Хисано, но никак не в качестве эквивалента всем тем страданиям, которые повлекла ее смерть. Может показаться, что разница невелика, но на самом деле это имеет большое значение.

Чего же тогда добивалась в суде Сино? Не могла же она подать этот иск только ради того, чтобы фактически самой понести наказание? Однако почти все намекало именно на это. Сино, вероятно, выбрала такой путь, чтобы сохранить хоть какую-то связь с умершей дочерью. Норико даже иногда казалось, что, привлекая внимание к себе, она пытается искупить вину перед Хисано.

Она поднесла телефон к уху. Послышались гудки.

В тот же день, но позднее, должна была состояться пресс-конференция. Ямагами с Норико собирались присутствовать, а вот Мика заранее сказала, что, вне зависимости от исхода заседания, участвовать не будет – доверит все им. Это было ее решение.

Даже сегодня, заслушав вердикт, Норико приняла этот выбор с одобрением. Мика ясно дала понять, что не будет вовлекаться в процесс больше, чем нужно, и что во всем остальном полагается на них с Ямагами. Значит, она наконец-то начала дистанцироваться от событий своего детства.

Наконец Мика ответила.

– Да, – голос прозвучал слегка резко.

– Это Норико Кондо, – сказала она. – Иск отклонили. Суд встал на твою сторону.

Ей не хотелось говорить, что кто-то «выиграл» или «проиграл». Мика на том конце телефона задержала дыхание.

– Правда?

– Да, – ответила Норико.

Некоторое время они обе молчали.

– Кондо-сэнсэй, – наконец начала Мика.

– Да?

– Спасибо.

Прошло уже два года и восемь месяцев с тех пор, как она взялась за это дело. Все это время Мика всегда называла ее по-разному – Кондо-сэнсэй, просто сэнсэй, Кондо-сан, Норико-сан, Норико-тян.

Сегодня она выбрала формальное обращение – Кондо-сэнсэй, но это ее «спасибо» прозвучало достаточно мягко. Голос Мики пробудил в Норико воспоминания о детстве.

Подруги навсегда.

Вот что написала ей Мика, когда они встретились на второй смене. Но они не могли оставаться подругами навсегда. В какой-то момент связь между ними оборвалась, да и теперь не исключено было, что они станут то сходиться ближе, то снова отдаляться друг от друга. Если Сино Игава подаст апелляцию, то Норико придется опять участвовать в этом деле в качестве адвоката. И отношения с Микой уже никогда, наверное, не станут чистой, искренней дружбой теперь, когда их, как юриста и клиента, связывает все это.

И тем не менее пусть даже так.

– И тебе спасибо.

Хорошо, что они с Микой все-таки встретились снова.

Атмосфера на том конце провода явно стала расслабленнее.

– А помнишь, как когда-то давно ты пошла за мной? – медленно спросила Мика.

– Ты это о чем?

– Ну, тогда, в лагере, когда мы только познакомились. Я сидела у родника ночью, а ты пришла меня забрать.

Норико удивленно замерла. До этого Мика почти никогда о таком не заговаривала.

– Я так обрадовалась. Я ведь даже и не думала, что ты придешь, – продолжила Мика, прежде чем Норико успела хоть что-то ответить. – Мне было приятно, что ты назвала меня своей подругой. И что не забыла, даже став взрослой.

Той ночью они шли прочь от родника, держась за руки.

Спустя столько времени Норико была благодарна себе прежней. Как хорошо, что она все-таки тогда забрала Мику с собой.

– Конечно, помню, – сказала Норико.

Ее переполняли эмоции. Дыхание перехватило.

– Где ты сейчас? – спросила она у Мики.

После пресс-конференции Норико поспешила на встречу с Микой. Та ждала ее в парке Хибия, недалеко от здания суда.

Ее удивило, что Мика оказалась так близко от этого места. Наверное, ей сегодня весь день было тревожно – она так же, как и остальные, с опаской ожидала вердикта.

Осенью и без того просторный парк Хибия выглядит просто бескрайним. Листья деревьев окрасились в яркие цвета, а небо синело высоко над головой. На площади с большим фонтаном, над которым переливались высокие водяные струи, дети гонялись за вышагивавшими по земле голубями.

Норико едва двинулась вперед, как Ямагами, стоявший рядом, охнул и посмотрел на нее.

– Кондо-сэнсэй, гляди! – Он указал на что-то пальцем.

В ту же секунду Норико испустила глубокий вздох.

Дети, что бегали за голубями.

Она узнала их.

Это были Харука и Каната, дети Мики и Сигэру.

С момента их первой встречи прошло почти три года. Харука уже пошла в среднюю школу. Ее длинные руки и ноги сияли в отблесках воды в фонтане. Они бежали вместе с братом, и она, внимательно следя за ним, подстраивалась под его темп. Правда, Каната и сам тоже заметно подрос. Бегал теперь гораздо увереннее, а движения его стали проворнее.

На противоположном конце громадной площади виднелась скамейка, где сидели Мика с Сигэру. Не замечая Норико и Ямагами, они разговаривали, нежась в лучах необычно теплого осеннего солнца.

Мика, устроившаяся рядом с Сигэру, сказала что-то и едва заметно, будто бы смущенно улыбнулась.

Она часто выглядела так, будто злилась, но за последнее время Норико успела понять, что это просто ее дурная привычка. Мика на самом деле вовсе не в плохом настроении, она просто не умеет выражать радость. И улыбка у нее обычно насмешливая. Теперь-то Норико знала, что так она показывает свои чувства тем, кому доверяет.

На Мике были темно-синий жакет и плиссированная юбка. Одежда облегала ее стройное, без грамма лишнего веса тело, подчеркивая все изгибы. Сбоку, незаметно придвинувшись поближе, сидел Сигэру. Он смотрел Мике прямо в глаза. Глядя на них, Норико вдруг почувствовала, как горячий ком подступает к горлу.

А ведь она и в самом деле хотела предложить кое-что Мике в тот день.

В день, когда она, готовая взяться за ее защиту в суде, отправилась в «Школу будущего», чтобы встретиться с Микой лицом к лицу и решительно противостоять всем ее возражениям. Норико тогда собиралась сказать ей, что она тут ни при чем, что не виновата в смерти Хисано.

И что имеет полное право судиться со «Школой будущего».

Норико была готова сражаться плечом к плечу с ней.

Ты вполне можешь подать на них в суд. Она все сомневалась, стоит ли это говорить.

Ведь Сино Игава – не единственная, кто пострадал от этой организации и кого смерть Хисано связала по рукам и ногам. Это коснулось и Мики. Именно с такими мыслями в голове Норико и села напротив нее в тот день.

Однако она так в итоге ничего и не сказала.

Теперь Норико даже была рада, что не озвучила это. Невозможно в двух словах передать, что именно значила для Мики «Школа будущего». Порой она чувствовала себя защищенной, а в иные моменты казалось, будто ее предали. «Школа» – буквально ее родина, ее семья.

Пока шли судебные разбирательства, к Норико нескончаемым потоком обращались желающие поддержать Мику из числа тех, кто в детстве посещал «Школу будущего». Они все связались с ней после того, как стало известно, что иск подан именно к Мике, их старой знакомой. Некоторые, как Норико, приезжали в летний лагерь, где и подружились с Микой, другие были ее одноклассниками в подготовительном и начальном отделениях.

Норико сопровождала Мику на встрече с женщиной по имени Титосэ Мори, которая специально приехала увидеться с ней аж из Нагасаки. Эти двое, что провели вместе детские годы в подготовительном, кажется, только-только начинали понимать друг друга. Обменявшись долгими взглядами, они осторожно обнялись. «Я скучала», – пробормотала наконец Титосэ.

Как только начался судебный процесс, Мика тут же попросила снять с нее обязанности главы Женского отделения. Все процедуры завершили незамедлительно, и теперь она не занимала в «Школе» никакой должности. Впрочем, это еще не значило, что она покинула организацию. В ходе разбирательств Норико ощутила, словно пропасть между Микой и «Школой» становится все шире, но решила ни о чем не спрашивать.

И неважно, что будет с ними дальше. Норико просто продолжит делать для нее все, что в ее силах.

Но все-таки Норико надеялась, что Мика хотя бы задумается о будущем Сигэру и их детей.

Чувствовалось, что эти двое все еще сохраняли связь друг с другом.

Норико понятия не имела, что в день вынесения решения Мика с Сигэру вот так окажутся вместе. Что все это значило? И до какой степени они в итоге поддерживали общение? Едва Норико задумалась об этом, на сердце стало тяжело, и она больше не смогла выдавить из себя ни слова.

Надо верить, что все будет хорошо.

Вне зависимости от того, какой выбор дальше сделают эти двое, она верила в Сигэру, верила в Мику и в путь, по которому они шли. Наблюдала за ними и верила в лучшее.

Норико впервые видела Мику с детьми.

Мика и Сигэру теперь вместе, словно бы ничего и не произошло, а рядом в лучах осеннего солнца по парку бегают их дети.

Струя воды из фонтана взметнулась высоко в воздух.

В ту же секунду голуби у ног Норико взлетели в небо.

– Мама, птички! – закричал Каната, услышав, как они хлопают крыльями.

Брат с сестрой как по команде вскинули руки к небесам. Высоко-высоко, к солнцу, в свете которого ладошки Харуки с Канатой казались прозрачными.

Поднявшись со скамьи, Мика посмотрела в ту сторону, куда указывали дети.

– Где? – Она удивленно склонила голову.

Голос ее прозвучал гораздо мягче и мелодичнее, чем в те моменты, когда она говорила с Норико и другими взрослыми.

«Вот оно», – пронеслось в голове у Норико, едва она услышала этот голос. Что-то шевельнулось в самой глубине ее существа.

Харука, стоявшая рядом с матерью, была одновременно и ужасно похожа, и непохожа на маленькую Мику.

Мика повернулась в указанном детьми направлении, а затем перевела взгляд на Норико. Она явно ее заметила.

Мика смущенно улыбнулась. Губы ее зашевелились, послышался голос. «Норико-тян», – позвала она.

О, как же она была рада это услышать!

– Мика-тян.

Окликнув ее в ответ, Норико медленно зашагала вперед.

Кун – именной суффикс, который в неформальном общении добавляется к мужским именам. Также может использоваться при обращении к коллегам и подчиненным (как мужчинам, так и женщинам), в этом случае присоединяется и к фамилиям. Менее формальный, чем суффикс – сан.

 В Японии образовательная система состоит из трех ступеней: начальная (6 лет), средняя (3 года) и старшая (3 года).

Тян – уменьшительно-ласкательный именной неформальный суффикс. Часто используется с женскими именами.

  Футон – традиционная японская постельная принадлежность, толстый хлопчатобумажный матрас, который на ночь расстилают для сна на полу, а днем сворачивают и убирают в шкаф.

Сэнсэй – с яп. букв. «рожденный прежде». Учитель, преподаватель. Также используется как именной суффикс по отношению к преподавателям, врачам и адвокатам.

Карута (с яп. «игральная карта») – японская карточная игра. Имеет довольно давнюю историю и несколько вариаций. Основной смысл игры заключается в правильном соединении карточек из двух колод. Одной из наиболее распространенных является стихотворная карута, где колода из ста карт со стихотворениями из сборника «Сто стихотворений ста поэтов» делится на две части. Чтец зачитывает с одних карт начало стихотворения, а игроки должны первыми коснуться той карты, где есть его продолжение. Дети же, скорее всего, играли в т. н. «ироха-каруту», где нужно соотнести карточку с картинкой и слогом азбуки хирагана с соответствующей пословицей, начинающейся с этого слога.

 Примерный эквивалент в русском языке – «подливать масло в огонь», т. е. усугублять и без того плохую ситуацию, делать кого-то, кто изначально обладает преимуществом, еще сильнее и т. д.

 Досл. с яп. «принимать пищу или питье», скромное выражение, используемое японцами перед началом трапезы.

 «Hikaru GENJI» – японская музыкальная мужская поп-группа, выступавшая в 1987–1995 гг. Название отсылает к персонажу классической японской литературы принцу Гэндзи из «Повести о Гэндзи» Мурасаки-сикибу (нач. XI в.). Образовалась в 1987 г. путем слияния двух коллективов, «Hikaru» и «GENJI» соответственно.

Зариновая атака в токийском метро – террористический акт с применением отравляющего вещества зарина, произошедший в токийском метрополитене на станциях «Касумигасэки» и «Нагата-тё» 20 марта 1995 г. Организатором выступила японская неорелигиозная деструктивная секта «Аум синрикё» (признана в РФ террористической организацией, ее деятельность запрещена на территории РФ).

Золотая неделя – период с конца апреля по первые числа мая, на который приходится сразу несколько государственных праздников (День Сёва, День Конституции, День зелени и День детей). Это один из самых длительных отпускных сезонов в Японии.

«Пятнадцатая ночь» (яп. дзю: гоя) – традиционный праздник любования луной, который отмечается пятнадцатого числа восьмого месяца по лунному календарю. Мискантус – один из распространенных элементов для украшения дома к этому событию.

«Ампамман» – один из самых популярных в Японии мультипликационных сериалов, а также имя главного героя этой серии. Ампамман – супергерой, у которого голова представляет собой оживший десерт ампан, булочку с начинкой из сладкой бобовой пасты.

 Период Сёва в Японии продлился с 1926 по 1989 г.

 В Японии есть два вида детских садов, хоикуэн и ётиэн. Героиня стремится устроить дочь именно в хоикуэн. Детей туда принимают с трех месяцев до шести лет, и они находятся там с восьми утра до шести-семи часов вечера. В ётиэн детей берут с трех до шести лет, в саду они проводят четыре-семь часов в день.

 Интересно, что имя самой Норико тоже говорящее, и записывается двумя иероглифами – «закон» и «ребенок» (второй – распространенный в женских японских именах знак).

День совершеннолетия (яп. «сэйдзин-но хи») – государственный праздник Японии, отмечается во второй понедельник января. В этот день для достигших совершеннолетия (с 1 апреля 2022 г. совершеннолетие в Японии наступает в восемнадцать лет) местные администрации проводят официальные церемонии, где юношей и девушек поздравляют, им дарят подарки, а также их информируют о новых правах и обязанностях.

Кансай – регион Западной Японии на острове Хонсю. Там, в том числе, располагаются такие крупные города, как Осака, Киото и Кобэ.

Дынная булочка (яп. «мэрон-пан») – сладкая булочка из сдобного теста, покрытая слоем песочного теста с сахаром. По внешнему виду напоминает дыню, но традиционно дынного вкуса не имеет.

Дайфуку – японский десерт, круглое пирожное из рисовой муки с начинкой из сладких красных бобов, фруктов или ягод.

Мондо (букв. «вопрос и ответ») – буддийская практика, вид парадоксального диалога между наставником и учеником в дзен-буддизме. Состоит из вопросов и ответов, проходит в быстром темпе. Ее смысл – придание импульса ученику для постижения сути учения и мира.