Оформление обложки Татьяны Павловой.

Veronica Henry

ONE NIGHT AT THE CHATEAU

Copyright © 2025 by Veronica Henry

All rights reserved

© И. А. Тетерина, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Шато Виллет уютно расположилось в тени старого кипариса, скрываясь от палящих лучей послеполуденного солнца. Если вы посмотрите на него сквозь полузакрытые веки, возможно немного отяжелевшие после роскошного обеда и двух бокалов розового вина, то увидите голубые ставни, обрамляющие глубоко утопленные в массивные стены окна, две каменные лестницы, ведущие к входной двери, и две одинаковые островерхие башенки по обе стороны здания.

А вот ни трещин в оштукатуренных стенах, ни выцветших обоев, ни заросших клумб, на которых когда-то пышно цвели розы, вы не заметите – красота шато так ослепительна, что затмевает любые его изъяны.

По слухам, оно было построено для красивой, но чересчур легкомысленной сестры Наполеона Полины, этакое уютное гнездышко, где она могла без помех предаваться амурным играм. А теперь шато спит. Не мертвым сном, нет, скорее, оно дремлет в ожидании, когда в его надежные стены снова вернется жизнь. И смех. И любовь. Оно не может жить без людей, ему насущно необходимо, чтобы в воздухе пахло омаровым биском[1] и хлопали винные пробки. Чтобы над величественной лестницей разносились голоса и слышался стук изящных каблучков. И возможно, даже звучала музыка, хотя рояль давным-давно вывезли – но почему бы в один прекрасный день не появиться здесь новому?

Шато знает, что надо иметь терпение. Надо дождаться нужного человека. Оно дремлет, грезя о том, кем же он может быть? Кто толкнет ржавеющие ворота, преодолеет извилистую подъездную дорожку, завернет за угол – и влюбится в него с первого взгляда, безумно и горячо?

Шато хочет, чтобы его снова любили, ибо в нем самом столько любви и оно готово ее дарить в ответ.

Когда позвонила крестная, я третий день бродила по дому в пижаме.

Трубку я не взяла.

Лизмей не признавала пижам. Она считала, что они предназначены для мужчин и детей. Сама она всегда порхала по кухне в бледно-розовом пеньюаре, ставя на плиту кофейник и собирая багеты, сливочное масло и абрикосовый джем, чтобы вынести все это в сад, где летом по утрам накрывала стол для завтрака. Стоило мне только закрыть глаза, как я чувствовала запах ее парфюма, смешанный с ароматом кофе. «Живанши». Свой первый флакончик духов я получила от нее в подарок на четырнадцатый день рождения. Она отвезла меня в Париж и позволила выбирать самой. Вот какая у меня крестная.

Однако, глядя на имя, высветившееся на экране телефона, я испытала приступ стыда. Не только потому, что ее звонок застал меня в пижаме, но и из-за того, как долго мы с ней не виделись. Когда же это было? Пять с лишним лет тому назад, когда она приезжала на мамины похороны. Я обняла тогда крестную, сжав крепко-крепко и вдыхая ее запах, и почувствовала на щеке ее слезы.

– Приезжай к нам погостить, – сказала она, держа меня за локти и глядя в глаза.

– С радостью, – отозвалась я.

Я не кривила душой, но в гости так и не приехала. Мой благоверный, Дэниел, был убежден, что она его недолюбливает.

– Она считает, что я недостаточно хорош для тебя, – сказал он мне как-то. Такой вывод он сделал, потому что Лизмей переходила в разговоре со мной на французский, когда не хотела, чтобы он понял, что она говорит. Ну, что сказать, она была права в своей оценке. – А это ее шато местами просто свинарник.

– Это шебби-шик![2] – возмутилась я.

Дэниел в ответ только одарил меня своим фирменным взглядом, сардонически вздернув бровь. В его понимании душ должен иметь штук семнадцать разнообразных настроек, а еще лучше – вдобавок функцию распыления ароматерапевтического пара. Своенравной сантехнике в его картине мира нет места, а ванные комнаты в шато Виллет определенно не из тех, которые можно вставить в рекламный буклет, чтобы завлечь требовательных гостей. Туда ездят за атмосферой, а не за возможностью принять душ по последнему слову техники.

Тут я задумалась, когда сама в последний раз принимала душ. Вспомнить не удалось. Я вздохнула и попыталась отодрать себя от кровати. То, что я лежала на ней, а не в ней, я решила считать своим достижением. Накануне я закатала пижамные штаны, накинула плащ и в таком виде добежала до ближайшего магазинчика, где купила банку консервированной кукурузы, пакетик жевательных «червячков» со вкусом клубники и банку диетической колы. Кукурузу я съела прямо из банки, по одному выуживая зернышки пальцами. Мне казалось, что я глотаю камни.

Интересно, что нужно Лизмей? Может, она в Лондоне? Мне очень хотелось с ней увидеться. Пообедать вместе в ее любимом ресторане «Джермин-стрит, 45», побродить по магазинам на Пикадилли, где она обыкновенно покупала всякую всячину, которой не бывает во Франции, – мыло «Санта-Мария-Новелли», чай из «Фортнума», книги из «Хэтчердса».

Беда в том, что мне с той же силой хотелось спрятаться, потому что, если бы я взяла трубку, пришлось бы рассказать Лизмей правду, и тогда она стала бы реальностью и мне пришлось бы что-то делать с положением, в котором я оказалась, вместо того чтобы киснуть в постели.

Но все и так реальнее некуда, напомнила я себе. Мне нужно собрать себя в кучку и действовать. Для начала необходимо найти хорошо оплачиваемую работу. Если я ее не найду, мне светят большие проблемы. Разумеется, я более чем на это способна. Была же я когда-то главным редактором «Сердца дома», глянцевого журнала, посвященного кулинарии и стилю жизни, пока его не прикрыли в одночасье, после чего я оказалась не у дел. Дэниел тогда мне сказал, чтобы я сделала передышку и без спешки подумала над тем, что хочу делать дальше.

– Теперь, когда дети выросли, мы можем пожить для себя, – сказал он мне. – Не заставляй себя заниматься тем, чем не хочешь.

Я тогда приняла его щедрость за доброту, не подозревая, что это была всего лишь больная совесть.

Мне следовало сразу же вернуться в строй. А я вместо этого беспечно осела в Челтнеме, занималась садом и время от времени пописывала на заказ статейки, теша себя иллюзией, что мы с Дэниелом одна команда и что теперь, когда мне за пятьдесят, я могу наконец немножко сбавить обороты, поскольку сил у меня уже не так много, как прежде, и возможность не бежать каждое утро на поезд до Паддингтона казалась благословением.

Теперь же я была парализована паникой. Я понятия не имела, что ждет меня в будущем. Дэниел, по информации трехнедельной давности, вил гнездышко с Андреа, новой любовью всей его жизни, в ее сверкающем доме, где все управлялось с телефона. Даже шторы. Белые бархатные шторы с серебристыми подхватами. Их я, разумеется, выдумала. Проехать мимо ее дома я не смогла бы, даже если бы захотела, потому что он располагался в «эксклюзивном закрытом жилом комплексе, сочетающем в себе комфорт класса люкс с абсолютной приватностью».

Агентша по недвижимости заехала оценить наш дом в понедельник. От ее неумеренных похвал мне стало совсем тошно.

– Какой роскошный семейный дом. У вас его с руками оторвут. Просто мечта, а не дом!

Ну еще бы, это ведь я его таким сделала – от прачечной, которой гордилась бы сама Ухти-Тухти[3], до встроенного коктейль-бара с зеркальными полками.

От цифры, которую она мне назвала, у меня захватило дух, но это не отменяло того факта, что мне предстояло расстаться с моим любимым детищем.

Когда она ушла, я рухнула на кровать. Я вложила в этот дом все, что у меня было. Сердце, душу и все свободные деньги. Я была не уверена, что когда-нибудь смогу простить Дэниела. Да, мы давно уже не были юными влюбленными голубками, да, у нас были несколько другие приоритеты, но я думала, что, если мы не цепляемся друг за друга и большую часть времени заняты каждый своим делом, это признак крепкого брака.

Мой телефон тренькнул, и я вздрогнула от неожиданности. Это оказалось уведомление, что Лизмей оставила мне голосовое сообщение. Может, до нее дошли какие-то слухи? Может, дал ей знать папа? Терпеть не могу это выражение. «Пожалуйста, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится». Люди так говорят, когда слышат плохие новости и хотят почувствовать, что они чем-то помогли. Впрочем, сомневаюсь, чтобы папа ей что-то сказал. Он не из тех, кто вмешивается в чужие дела. Когда я рассказала ему про Дэниела, он был немногословен. Я даже подумала, что, наверное, он в глубине души обрадовался нашему разрыву, потому что на следующее утро папа прислал мне коротенький имейл с контактами адвоката, с которым он играл в теннис. «Тебе может понадобиться совет. Он настоящий профессионал, и он не обдерет тебя как липку». Папа водил знакомства исключительно с отличными ребятами, так что я знала, что Саймон Левин позаботится обо мне, но не готова была пока к нему обратиться. И тем не менее это меня приободрило.

Я уставилась на красную точку пропущенного звонка. Может, Лизмей – это тот катализатор, который мне нужен? Побудительный пинок? Она всегда была для меня примером для подражания. Элегантной, способной и полной joie de vivre[4]. Я представила ее на кухне шато, за длинным сосновым столом, перед миской, полной спелых глянцевых помидоров. При мысли об их готовых лопнуть мясистых боках и терпком запахе у меня потекли слюнки, а в животе вдруг заурчало. Сколько же прошло времени с той банки кукурузы?

Трясущимся пальцем я нажала на стрелочку, чтобы прослушать сообщение.

Дрожь в голосе Лизмей стала для меня неожиданностью.

– Конни? – произнесла она. – Ты мне нужна. Можешь мне позвонить, дорогая?

Еще минут десять я лежала в кровати, пытаясь собраться с духом, чтобы перезвонить ей. У меня есть заранее заготовленный, слепленный кое-как текст, который я отправляю, когда кто-нибудь мне звонит не ко времени: «Прости, работы по горло! Звякну, как разгребусь!» – и он каждый раз отлично срабатывает. Но отправить его Лизмей я не могла.

В конце концов я заставила себя встать и потащилась в ванную. Звонить ей в таком виде было невозможно. Несмотря на то что она не могла меня увидеть, я все равно чувствовала бы на себе ее взгляд. Я выглядела одновременно одутловатой и осунувшейся, глаза покраснели и опухли, щеки ввалились. Кожа казалась какой-то сальной, волосы тоже, в отросших темных корнях змеилась неопрятная жесткая седина, пережженные перекисью кончики посеклись.

Неудивительно, что Дэниел меня бросил, подумала я, глядя на себя в зеркало.

Прошлой меня почти не осталось после потери мамы, работы, которую я любила, и гнезда, которое за последнюю пару лет стремительно опустело. Да, я ожидала, что дети рано или поздно выпорхнут в свою, отдельную от меня жизнь, но не их отец! Что стало с организованной, стильной, энергичной Конни с ее головокружительной карьерой, напряженным графиком и завидным гардеробом? Я горела так ярко, подумалось мне грустно, но погасла, растоптанная до такой степени, что от меня осталась лишь слабая искорка. Не было ничего, что могло бы доказать мне, что я что-то значу. И причин вставать с кровати тоже не было.

Кроме звонка Лизмей. Это было первое за много дней событие, которое слегка меня расшевелило. Я почистила зубы и заставила себя принять душ, облившись кучей самых разнообразных гелей, шампуней и кондиционеров и даже осилив бритье подмышек. Десять минут спустя я вышла из ванной, благоухая «Л’Окситаном», и надела чистую одежду. Ничего особенно модного или достойного появления на подиуме, поскольку я могла выносить только мягкий трикотаж, но, по крайней мере, я стала приятней пахнуть. Уже огромное достижение.

С момента звонка Лизмей прошло уже с полчаса. Я взяла телефон и, подойдя к окну, раздвинула шторы. В комнату хлынул дневной свет, и я, проморгавшись, взглянула на обнесенный изгородью сад, в который вложила столько труда: аккуратно подстриженная живая изгородь из самшита, магнолия, клумбы, засаженные георгинами шоколадных, винных и лиловых оттенков, такими темными, что они казались практически черными. Шик, минимализм и совершенно бесполезная трата времени, подумалось вдруг.

Я опустилась на кровать и набрала номер Лизмей.

– Конни! – с явным облегчением выдохнула она в трубку.

– Прости, я была в душе, когда ты позвонила.

Моя ложь, выдуманная наспех, была скользкой, как обмылок.

– Спасибо, что перезвонила.

В ее голосе звучала отчаянная признательность.

– Что такое? Что-то случилось?

– Я всю голову себе уже сломала. Не знала, кому еще позвонить. Но потом подумала, что ты можешь кого-нибудь знать…

– Продолжай.

– Мы с Пирсом на следующей неделе возвращаемся в Лондон. У него назначена операция по замене тазобедренного сустава. Ему уже давным-давно следовало ее сделать, но он все тянул и тянул. – Лизмей вздохнула. – Девушка, которая отвечала у нас за готовку, в пятницу уволилась. Так что теперь некому приготовить ужин. С завтраками остальной персонал как-нибудь справится, а вот с ужином – нет.

– Но почему она вдруг решила уйти? – возмутилась я такой безответственности.

Лизмей замялась.

– Пирс ей нагрубил. Мне кажется, он это нарочно. Потому что не хочет делать операцию.

– Это безумие.

– Я знаю. Но он упертый старик. Поэтому я пытаюсь его перехитрить. Нет ли у тебя на примете кого-нибудь, кому можно это поручить? Я подумала, ты с твоими связями должна кого-нибудь знать. Мы не можем себе позволить отменить все бронирования. – Это признание явно далось ей нелегко. – И операцию не делать нельзя. Он не живет, а мучается. Это всего лишь до Рождества. Потом мы вернемся обратно.

Я некоторое время молчала. Мои мысли перекинулись на шато Виллет. Эти шероховатые пастельные стены, широкая лестница, ведущая к дубовой арочной двери. Воздух, напоенный ароматом мимозы. Шелковистая гладь озера. Вино, оттенком напоминающее бледно-розовые младенческие ноготки.

Белая рубашка, расстегнутая на груди так, что в вырез видна сливочная кожа. Хрипловатый голос над моим ухом. Я усилием воли отогнала непрошеные видения. Что толку терзать себя прошлым? Мне нужно думать о будущем.

– Кажется, такой человек у меня есть.

– Я знала, что ты поможешь! Спасибо тебе огромное, Конни. Ты его спросишь?

– Можешь считать, что дело в шляпе. – Томить ее дольше я не собиралась. – Я уже еду.

– Ты?! – ахнула Лизмей, не веря своему счастью. – Ты приедешь к нам?

– Ну да.

– Ох, Конни. А как же твоя работа?

– Не все ли равно, где писать, – беззаботно отозвалась я.

Да уж, завалена заказами я не была точно.

– А Дэниел не будет против?

– Нет, конечно. Теперь, когда дети разъехались, я птичка вольная.

Я постаралась, чтобы мой голос на этих словах не дрогнул. Не надо ей сейчас ни о чем знать. Если я хоть словечком обмолвлюсь о том, что произошло, она немедленно переключится на меня.

Вместо этого она протяжно вздохнула, отчасти с облегчением, отчасти со смирением.

– Ты не представляешь, как много это для меня значит.

– Завтра же с утра я прыгну в машину и двину в сторону Тоннеля[5].

– Только делай по дороге остановки. Не вздумай гнать без отдыха.

– Не буду. Не волнуйся. Ладно, пойду собираться. Звони, если что.

Просто поразительно, как быстро я из раскисшей тряпки превратилась в ураган. За два часа я забронировала проезд по Евротоннелю, недорогой отель в окрестностях Дижона, где планировала сделать остановку на ночь, собрала чемодан, навела везде порядок, поменяла постельное белье и подготовила дом к отъезду. Меня точно переключили в режим бешеного электровеника. Забавно, как мало мне оказалось нужно, чтобы снова вернуться в этот режим.

Я съездила в автосервис, заправила машину и купила кое-какой еды в небольшом магазине «Маркс и Спенсер». Вернувшись домой, я впервые за долгое время поела по-человечески. Звонок Лизмей вывел меня из ступора. В ту ночь я легла в постель сытой, чистой и полной решимости.

Но прежде чем уснуть, я открыла коробку с журнальными вырезками, которые собирала для вдохновения. Я до сих пор подписана на все конкурирующие журналы, за которыми следила в бытность свою главным редактором. Я развернула вырезку с заметкой из журнала о винах. Его лицо я узнала сразу же, едва открыла страницу. Мне было двадцать три, когда я в последний раз смотрела в его глаза. Они остались в точности такими же: теплыми, искрящимися юмором. С возрастом он стал лишь еще привлекательнее. Его темные волосы были слегка тронуты серебром, в уголках губ притаились лукавые морщинки, широкие плечи обтягивал дорогущий на вид кашемировый свитер. На меня вдруг нахлынуло желание, пульс ускорился, как тогда, в моем воспоминании.

Это было неожиданно. Я-то думала, что с уходом Дэниела я закрыла для себя эту тему. Это было как ушат ледяной воды на мое либидо. Я снова перечла текст, хотя знала его едва ли не наизусть.

Я со вздохом закрыла глаза. Глупо терзать себя. Прошлое должно оставаться в прошлом. Я и так достаточно времени потратила, грезя о мужчине, который метеором промелькнул на моем небосклоне двадцать с лишним лет назад. Да, Реми Гаспар и то лето навсегда запечатлелись в моей памяти, и с тех пор я никогда не встречала никого, кто хотя бы отдаленно был на него похож, но я отнюдь не роковая женщина, ни внешне, ни по складу характера, так что пора прекращать фантазии.

Я еду в шато Виллет, чтобы выручить крестную. И ни за чем иным.

В шесть утра я вскочила с постели. Взяла собранный чемодан, сумочку и ключи от машины и сбежала с крыльца, на мгновение остановившись, чтобы на прощание взглянуть на дом. При взгляде на него у меня до сих пор начинали бегать мурашки. Нужно отдать должное Дэниелу, он превзошел самого себя, когда нашел его. Помню, он прислал мне сообщение с подробностями, добавив, что у нас есть ровно четыре часа, чтобы принять решение, берем мы его или нет, прежде чем дом официально выставят на продажу. Я ответила мгновенно: берем. До сих пор помню трепет, который охватил меня, когда я впервые поднималась по ступеням Колинвуд-хауса. Четырехэтажный дом с высокими потолками, просторными и светлыми комнатами, выходящими на парк в самом центре Челтнема. Он был в ужасающем состоянии, и на то, чтобы сделать из него конфетку, у нас ушло восемь лет. Для Дэниела это был символ статуса. Для меня же – любимый дом. И все еще им оставался.

А теперь нам приходится его продавать. Я сморгнула слезы и, отвернувшись, торопливо зашагала к машине, припаркованной на обочине. Одно нажатие кнопки на брелоке – и дверца, дважды пискнув, открылась.

Когда я загружала в багажник чемодан, в голову мне пришли две мысли.

Я даже не подумала сообщить моему бывшему, куда еду.

(«Бывший». Я до сих пор не привыкла ни к этому слову, ни к самой концепции.)

И все, что мне понадобилось, чтобы выбраться из постели, это… почувствовать себя нужной.

Я плюхнулась на переднее сиденье и настроила навигатор. Чуть более чем через сутки я буду у Лизмей и Пирса в шато Виллет. В месте, много лет назад изменившем их жизнь, когда они, получив известие, которое страшились услышать, уехали зализывать раны во Францию.

Кто знает, может, оно изменит и мою жизнь тоже.

1985

В любую другую пятницу они бы уже направлялись в «Луиджис», винный бар неподалеку, чтобы пить на террасе ледяное ламбруско, поглощать спагетти с песто и сливочный тирамису, сплетничая, смеясь и покуривая, прежде чем завершить вечер чашечкой эспрессо, такого крепкого, что от него заходилось сердце. Это был их с друзьями еженедельный ритуал. Большинство из друзей уже успели обзавестись детьми, и эти пятничные вечера были для них наградой, драгоценной отдушиной, стоившей каждого пенни, отданного няням.

В эту пятницу Лизмей с Пирсом никуда идти не собирались.

Было почти шесть, когда они вернулись в свой маленький домик с тремя спальнями в Фулеме[6] – это было самое большее, на что они смогли наскрести денег. Покупая дом, они рассчитывали, что на верхнем этаже будет детская. Сейчас там располагался кабинет Пирса, большую часть которого занимал огромный письменный стол красного дерева, когда-то принадлежавший его деду, громоздились стопки книг, старых школьных фотографий, сертификаты, ящики с вином, приглашения, журналы… но он вмиг избавился бы от всего этого по первому же свистку. Безропотно расстался бы со старой жизнью, чтобы освободить место для новой.

Едва они переступили порог, как Пирс тяжелыми шагами двинулся по лестнице на второй этаж. Лизмей понимала, что лучше сейчас его не трогать. Ему нужно побыть в одиночестве. Она даст ему час, а потом чем-нибудь выманит вниз. К примеру, омлетом. Лизмей подождала, пока на самом верху не хлопнула дверь, потом пробралась по коридору в кухню. Она открыла холодильник и налила себе вина, потом опустилась в кресло у задней двери, которая вела в сад, и взяла телефон. Убедившись, что дверь закрыта и наверху ее не слышно, она набрала номер, который набирала почти каждый день.

– Алло?

Голос у Жанны был запыхавшийся: должно быть, ей пришлось бежать к телефону из спальни, где она собиралась, чтобы идти в «Луиджис». А ее муж Дуги в ожидании ее наверняка сидел в кухне, листая газету.

– Привет.

Она знала, что это приветствие скажет все за нее. Голос у нее дрогнул.

– Ох, дорогая. – Жанна сразу все поняла. – Плохие новости?

– Не слишком хорошие.

– Ох, Лизмей… Chérie…[7] Мне так жаль.

– Ну что поделать. Мне кажется, я с самого начала это знала. Но когда слышишь что-то от профессионала, это совсем другое дело. Когда тебе говорят прямым текстом.

– Конечно. – Жанна замялась, но лишь на секунду. – Так что сказал врач?

Храбрая Жанна не побоялась задать этот вопрос. За что Лизмей ее и любила. Большинство на ее месте не отважились бы спросить и услышать ответ были бы не готовы. Но потому-то Жанна и была ее лучшей подругой, и потому-то Лизмей ей и позвонила – потому что ей необходимо было кому-нибудь это рассказать, произнести вслух то, что они услышали от врача.

– Ну, в общем, у него непроходимость каких-то там протоков и ничего не проходит наружу. С этим ничего нельзя сделать. Вот так вот.

В трубке послышался вздох Жанны. Потом ее голос, который казался слегка дрожащим:

– До чего же это несправедливо. Из вас получились бы замечательные родители.

– Возможно. Теперь мы никогда этого не узнаем. – Ее слова прозвучали неожиданно резко. – Прости. Что поделать, если вот так.

– Но есть же и другие… – Жанна не договорила, сообразив, что пока преждевременно обсуждать варианты. – Прости. Мне, наверное, не стоило это говорить.

– Да. Можно усыновить. Или прибегнуть к помощи донора. Но мне кажется, Пирс не горит желанием делать ни то ни другое.

– А ты?

– Я не знаю. У меня в голове полнейший сумбур. – Лизмей сделала глоток вина, понимая, что это вряд ли поможет ей прояснить мысли, зато может притупить боль. – В общем, скорее всего, мы сегодня не придем.

– Разумеется. Повиси пару секунд. – Жанна прикрыла трубку ладонью, но Лизмей все равно услышала ее приглушенный голос: – Конни, милая. Я шесть раз уже тебе сказала. Надень пижаму.

Конни. Ее крестница. Ее хорошенькая, как феечка, крестница, с вечно спутанными белокурыми кудряшками. В свои почти восемь она все еще любила сидеть у Лизмей на коленях, когда та читала ей Беатрис Поттер. При мысли о теплоте ее тельца у Лизмей снова перехватило горло. Она всегда была уверена, что рано или поздно у нее будет своя феечка. Или, может быть, бутуз с такими же, как у Пирса, прямыми каштановыми волосами и мосластыми коленками. Или оба сразу. Мальчик и девочка.

Все это были пустые мечты. Не будет ни мальчика, ни девочки.

– Как Пирс?

Голос Жанны вновь окреп.

– Раздавлен, – отозвалась она. – Безутешен. Я не знаю, что делать. Он ушел к себе в кабинет. Не хочу лезть к нему с разговорами.

– Франция, – сказала Жанна. – Отвези его во Францию. Уезжайте из Фулема. Уезжайте из Лондона. Можете пожить в нашем летнем домике.

– Правда?

– Конечно. Все равно до июня там никого не будет, а мы сами поехать не можем из-за… – Она осеклась, и Лизмей поняла, что она собиралась сказать. Они не могли никуда поехать из-за Конни и ее младшего брата Арчи, потому что им нужно было ходить в школу. – Правда. Это пойдет вам на пользу. Во Франции все и всегда кажется лучше. Будете есть от пуза и дышать свежим воздухом. В апреле там просто чудесно, и ты заодно посоветуешь мне, какие шторы вешать в комнатах на чердаке. Они у меня следующие по списку.

Жанна унаследовала от матери старый дом в Провансе, и они с Дуги с невероятной щедростью делились им с друзьями. И Жанна была права: во Франции все и всегда в самом деле казалось лучше, в особенности на солнышке, за бутылкой розового вина и большой тарелкой сыра. Возможно, это был ответ.

– Спасибо тебе, – произнесла Лизмей. – Посмотрим, что скажет Пирс.

– Зачем вообще его спрашивать? Забронируй место на пароме. Я позвоню мадам Кель-Кошмар и скажу ей, что вы едете. Она все подготовит и передаст вам ключи.

Лизмей почувствовала прилив любви к подруге. Ей представилось, как та стоит в холле в твидовой мини-юбке, свитере из «Бенеттона» и коротеньких остроносых полусапожках, с блестящими темными волосами, перехваченными ободком на манер диснеевской Алисы – ни дать ни взять двенадцатилетняя девчонка. Но Жанна была далеко не дура. Ее широко распахнутые глаза не упускали ни одной мелочи. Ни дорогущего роскошного пальто за смешные деньги в благотворительной комиссионке. Ни свободного местечка в забитом многоэтажном паркинге, когда они приезжали в театр в Вест-Энд.

– Спасибо тебе, – повторила она еще раз.

В глубине души ей хотелось попросить подругу приехать, чтобы она могла уткнуться в нее, вдохнуть запах ее духов и хоть немного утешиться, но она подозревала, что Пирс сейчас рад гостям не будет. Он переживал горе в одиночестве, и, разумеется, рана была еще слишком свежей. Интересно, чем он там занят? Прикладывается к бутылке «Гленморанджи», которая стоит у него на книжной полке? С отсутствующим видом смотрит в окно? Ее вдруг охватило желание пойти проверить, как он там, полностью противоречившее инстинктивному решению оставить его в покое, принятому ранее.

– Ладно, я пойду, – сказала она Жанне. – Может, увидимся на выходных.

– Держись, дорогая.

Лизмей повесила трубку и еще некоторое время сидела, обводя взглядом кухню. Она обустроила все здесь точно в соответствии со своими желаниями, когда ушла с работы по совету врача, в тот момент они еще подозревали, что проблема в ней. Ярко-желтые стены, кремовые кухонные шкафчики, дорогущие занавески из магазина «Дизайнерс гилд» с узором из груш и яблок, которые поднимали ей настроение каждый раз, когда она задергивала их. Сосновый стол, который она нашла в лавке старьевщика, очистила от старой краски и ошкурила. Шероховатая керамическая плитка на полу. На мгновение ей представился высокий стульчик с краю, тарелочка и чашка со смешными зайцами на комоде, разноцветные магнитные буквы на холодильнике, из которых Пирс составлял бы плохие слова, чтобы смешить их детей. Яйца в мешочек с нарезанными на длинные узкие полоски тостами, бутерброды с мармайтом[8], запеченную фасоль из консервной банки, печенье в шоколадной глазури, рыбные палочки, пюре с сосисками… и впервые после того, как врач вынес им приговор, на глазах у нее выступили слезы, но она сморгнула их.

Она должна держаться ради мужа.

Кстати, надо проверить, как там Пирс. Она взбежала по лестнице и открыла дверь в его кабинет. Он сидел за столом и, услышав ее шаги, обернулся с широкой улыбкой.

– Привет, дорогая, – произнес он и, взглянув на часы, поднялся. – Пора выходить, а не то опоздаем.

– Куда выходить? – не поняла она.

– В «Луиджис». Времени уже почти семь. Я умираю с голоду. Пожалуй, закажу-ка я сегодня лазанью.

Она была поражена, как быстро он оправился от удара. Ну, то есть не совсем чтобы оправился, просто Пирс каким-то непостижимым образом всегда умудрялся взять себя в руки. Наверное, во многом благодаря тому, что его совсем маленьким отправили учиться в школу-интернат. Ей вспомнилось, как они однажды обсуждали образование их будущих детей – будущих детей! Какая самонадеянность! И оба сошлись во мнении, что никогда не отправят их в такую школу. Несмотря даже на то, что этот опыт закалил характер Пирса. Он не жаловался никогда и ни на что – будь то холод, жара, недоедание или неважное самочувствие. Он был олицетворением стоицизма, причем стоицизма с улыбкой на устах. Как сейчас.

Он поспешил в спальню, чтобы снять галстук с рубашкой, в которой ходил на прием к врачу, и, натянув джемпер, побрызгал себя туалетной водой «Саваж». Лизмей последовала его примеру и сменила темно-синее в белый горошек платье на джинсы. Солнце светило в окна их спальни, как светило всегда. Вот только они изменились. Они переговаривались друг с другом бережно, осознавая собственную уязвимость и хрупкость, как будто были сделаны из стекла. Лизмей казалось, что одно ее неосторожное слово способно разбить его. Все ее мысли были только о предстоящем вечере. Что они скажут, когда войдут в ресторан? Как все отреагируют? Будут ли они чувствовать себя неловко? Никто не любит ни выслушивать чужие плохие новости, ни смотреть на чужое горе.

Может, снова позвонить Жанне и попросить, чтобы она все всем рассказала до их прихода? Или сначала посоветоваться с Пирсом? В конце конов Лизмей решила, что это их самые лучшие, самые близкие друзья и все они дорожат друг другом, поэтому они просто придут, а там будь что будет. В конце концов, самое худшее уже произошло, так чего им бояться?

Держась за руки, они зашагали в сторону бара, до которого от их дома было чуть меньше мили. На эту крошечную жемчужину они наткнулись совершенно случайно, и теперь это место стало постоянным для встреч с друзьями. Перед последним поворотом Пирс резко остановился. Он посмотрел вверх, на небо без единого облачка, и несколько раз глубоко вздохнул.

– Прости меня, – сказал он.

– Простить?! – эхом отозвалась она, не веря своим ушам. – Дорогой, тут не за что извиняться. Нет здесь твоей вины. И это не имеет никакого значения.

Он с трудом сдерживал слезы.

– Все в порядке, – сказала она. – Все в порядке. У нас есть наша семья.

Пирс посмотрел на нее остекленевшим взглядом. Губы его дрожали.

– У меня есть ты, – сказал он. – Прекрасная и удивительная ты. А что есть у тебя?

– Ты – мой мир, – отозвалась она. – Мое все.

Он вдруг весь как-то изломился и, уткнувшись Лизмей в плечо, зарыдал, как маленький мальчик в свою первую ночь в интернате. Она никогда не видела, чтобы он так плакал. И не знала, что сказать. Она уже несколько раз повторила ему, что самое худшее они уже услышали и теперь постараются взять от своей совместной жизни самое лучшее.

Наконец он перестал плакать и посмотрел на нее.

Она любила каждую его клеточку. С той самой минуты, когда увидела, как он дурачится в пабе «Белая лошадь», показывая какой-то фокус и при этом прекрасно понимая, что навряд ли ему поверят зрители, и тем не менее удерживая их внимание до последнего. Переезжая в Лондон, она была уверена, что столица кишит потенциальными любовниками, однако ее ждало жестокое разочарование. Все, с кем она пыталась встречаться, оказывались либо слишком скучными, либо слишком самовлюбленными, либо откровенными идиотами. А Пирс, хотя и валял дурака, совершенно определенно таковым не являлся. Лизмей смотрела, как он пробирается сквозь толпу, которую собрал вокруг себя, болтая, смеясь, хлопая людей по плечу. Люди любили его, и он отвечал им тем же. Он держался уверенно, но без намека на заносчивость, чего она в мужчинах совершенно не переносила.

Теперь же при виде любимого лица, такого круглого и мальчишеского, глаз, обыкновенно искрившихся озорством, а сейчас покрасневших, как у кролика, у Лизмей сжималось сердце. Никакие ее слова не могли унять его боль. Никакие утешения не способны были поднять дух мужа. Требовалось время. Когда-нибудь ему станет легче, но сейчас она никак не смогла бы убедить его в этом.

Какое-то время они молча стояли посреди улицы, прильнув друг к другу. Это было первое серьезное потрясение в жизни Пирса. Он всегда был баловнем судьбы, все давалось ему легко и просто: и в учебе, и в спорте, и в дружбе. Он не ждал от жизни такого удара. И он всегда был человеком действия, способным решить любую проблему, найти выход из любой ситуации, и услышать, что он ничего не может сделать, что никто ничего не может сделать, было для него неожиданностью.

– Ладно, – проговорил Пирс, взяв себя в руки. – Поплакали – и будет. Я такой голодный, что готов съесть слона.

С этими словами он расправил плечи и зашагал вперед.

– Bella![9] – с распростертыми объятиями приветствовал их Луиджи, как всегда импозантный в своем белоснежном фартуке.

С тех пор как они обнаружили его ресторанчик, дела у него пошли в гору; Луиджи постоянно спрашивал у них совета, что он может изменить, чтобы привлечь больше посетителей, и недостатка в идеях у них не было. Мало-помалу он модернизировал свое заведение, сделав его более уютным. Они даже убедили его включать более современную музыку. Сейчас из динамиков лился бархатный голос Шаде: Луиджи был большим ее поклонником.

– «Smooth Operator»[10], – произнес он, указывая на себя.

Его ресторан был самым тщательно охраняемым секретом во всем Хаммерсмите[11], главным образом благодаря божественному песто и чесночным гренкам, которые он ставил на стол, едва вы переступали порог: каким-то непостижимым образом хрустящие и мягкие одновременно, они были обжигающе горячими и сочились растопленным маслом. По пятницам они ходили только сюда и никуда больше.

Луиджи понятия не имел об их печальной истории. С ним они говорили исключительно о еде или о его семействе. И о футболе. Когда-то он болел за «Ювентус», но теперь, переехав в Лондон, по совету Пирса перешел на сторону «Тоттенхэма».

– Луиджи, в мае будет финал Кубка Англии, – напомнил Пирс хозяину заведения, пока тот вел их вглубь зала. – Возьмите выходной!

Их компания уже сидела за большим столом на застекленной веранде. Прошлым летом Луиджи побелил заднюю стену, и Лизмей по его просьбе нарисовала на ней виноградную лозу. Брать с него деньги она наотрез отказалась, и тогда он пообещал пожизненно в конце вечера угощать их бесплатным лимончелло.

Они пришли последними. Жанна с Дуги уже, разумеется, были там, и Лотти с Майлзом, и Занна с Кристофером. Главные завсегдатаи их посиделок. Иногда к ним присоединялись и другие, но это был костяк. Кристофер и Майлз вместе с Пирсом учились в школе и в конце концов тоже поселились в Фулеме, а Жанна и Лизмей познакомились в секретарском колледже в Оксфорде. Увидев Лизмей и Пирса, Жанна бросилась им навстречу и обняла подругу.

– Я им все рассказала, ты же не против? – прошептала она Лизмей на ухо, и та покачала головой:

– Спасибо тебе.

То, что они обследуются, не было для друзей секретом, но теперь, получив врачебный вердикт, который никому не хотелось услышать, быть откровенными почему-то было сложнее. Раньше им всегда желали удачи и говорили: «Будем держать пальцы крестиком» – в преувеличенно жизнерадостной британской манере. Теперь же никто не знал, что сказать и куда смотреть. Лизмей с улыбкой обвела взглядом стол, и все неуверенно заулыбались в ответ. Жанна уже обнимала Пирса, и он, кивнув, похлопал ее по спине, как будто хотел подбодрить.

Потом взял со стола бутылку, налил вина в два бокала, протянул один Лизмей и встал в голове стола.

– Что ж, – произнес он, – выпьем же за детей, которых у нас никогда не будет. Не стану делать вид, что не раздавлен этой новостью, но могу сказать только одно: нам очень повезло, что в нашей жизни есть вы и ваши отпрыски. Не будем дальше это обсуждать, потому что в этом нет никакого смысла. Так что выпьем в последний раз за ту жизнь, которая у нас могла бы быть, и закроем эту тему.

Лизмей стиснула в пальцах ножку бокала, поднесла его к губам и сделала большой глоток. Липкая сладость ламбруско хлынула ей в горло, и внутри мгновенно стало тепло. И в очередной раз она поразилась своему мужу, его способности мужественно принять то, что случилось, признать это и в то же самое время дать всем однозначно понять, что тема закрыта.

Как это часто бывает, мужчины и женщины сгруппировались по разные стороны длинного стола. Занна с Лотти, держа Лизмей за руки, принялись нашептывать ей сочувственные слова и подливали вино в бокал.

– Такая страшная засада, – сказала Лотти.

– И ужасная несправедливость.

– Я знаю, – вздохнула Лизмей. – Мне кажется, я сама еще до конца это не прочувствовала.

Но внезапно, сидя с друзьями, она начала понимать, что никогда не будет такой, как они. Что ее… их приоритеты теперь будут разными. До сегодняшнего дня она считала, что они станут четвертой семьей в их маленькой компании, будут одалживать друг другу детские стульчики и стерилизаторы для бутылочек, обмениваться сведениями относительно яслей и прививок, вместе организовывать походы на рождественские спектакли.

Она посмотрела на Пирса. Веселый внешне, он болтал о чем-то с друзьями, а потом повернул голову и перехватил ее взгляд. И улыбнулся такой доброй и такой грустной улыбкой, что сердце у нее защемило от боли – за него, за них обоих, за… ох, это было просто невыносимо. На мгновение ее охватило желание выскочить из-за стола и убежать, но Луиджи уже спешил к ним с дымящимися тарелками с пастой, а Лизмей не хотелось портить никому вечер. Она уткнулась взглядом в свои каннелони со шпинатом. Жанна положила руку ей на локоть. Она всегда все замечала.

– Не надо, – сказала Лизмей и взяла вилку.

Когда ее начинали жалеть, ей делалось только хуже.

Потом, уже в постели, осоловевшие от пасты и лимончелло, Пирс с Лизмей лежали, держась за руки, но ее не покидало ощущение, будто их разделяют многие мили.

– Кстати, Жанна сказала, что мы можем пожить в ее летнем домике, если хотим, – вспомнила она вдруг. – В любое время.

Весенний Прованс – это же настоящая сказка. Она вдруг почувствовала запахи пробуждающейся природы, ощутила тепло весеннего солнца.

Пирс повернулся к ней:

– И чего мы ждем? – Он вскочил с постели. – Давай собирать чемоданы. Завтра в шесть встанем и поедем на паром. Я все равно не усну.

– Прямо сейчас? – Она уселась в кровати, хлопая глазами. – А как же твоя работа?

Он стоял в пижаме рядом с кроватью, и взгляд у него был немного безумный.

– Я позвоню и скажу, что мне нужен отпуск. Я столько работал сверхурочно безо всякой оплаты, что заслужил право на отдых. Они там как-нибудь без меня справятся.

– Но если ехать, то меньше чем на пару недель просто не имеет смысла. Думаешь, они не будут возражать?

– Мне плевать. Будут возражать, положу заявление на стол.

Он развернулся и достал со шкафа чемодан.

Конечно, ему не скажут ни слова против. Лизмей была совершенно в этом убеждена. На службе Пирса любили, считали гением, каким он и был в действительности. Ее муж обладал безудержным воображением, феноменальным умением обращаться со словами и сверхъестественной способностью угадывать, чего хочет клиент. Собственно, его блестящий успех был одной из причин, почему они так долго тянули с детьми. Он хотел выйти на определенный уровень, чтобы к тому времени, когда появятся дети, у него был уже достаточный задел и он мог без помех наслаждаться отцовством. И еще его регулярно пытались переманить конкуренты, жаждавшие заполучить столь ценного специалиста. На этом и основывалась его уверенность в том, что ему не откажут в отпуске. Талант давал определенные преимущества.

– Если мы доедем до Дувра, то можем успеть на первый паром.

– У нас нет билетов.

– Наверняка найдутся свободные места. Там разберемся.

Он выдвинул ящик комода и принялся бросать в чемодан брюки и рубашки.

– Погоди. – Лизмей выбралась из постели. – Сюда все не влезет.

– А что нам нужно?

– Все для ночевки. Что-нибудь приличное на тот случай, если мы решим пойти куда-то на ужин. Паспорта. Я схожу найду паспорта.

Его спонтанность заразила ее. Пирс всегда обладал способностью мгновенно оправляться от ударов. Она любила его за это. И сейчас испытывала облегчение. Она знала, что многие, в особенности мужчины, в ответ на плохие новости могут замыкаться в себе.

К полуночи вещи были собраны, паспорта лежали у Лизмей в сумочке, а будильник поставлен на пять утра. Укладываясь в постель, чтобы успеть поспать хотя бы несколько часов, она подумала, что Пирс прав. Проснуться, имея план действий, было куда лучше, чем проснуться с тяжелым сердцем.

В жемчужной рассветной дымке они выскользнули из дома и погрузили чемодан в багажник «эм-джи»[12] Пирса. Лизмей не была уверена, что они поступают разумно, отправляясь во Францию на этой старой колымаге. Ее «мини-метро» казался куда более рациональным выбором.

– Но «эм-джи» именно для этого и созданы, – сказал Пирс. – Для приключений. И я только месяц назад возил ее в сервис, так что все тип-топ. Не волнуйся.

С этими словами он решительно захлопнул крышку багажника, словно ставя точку в их споре, и Лизмей постаралась выбросить из головы картину, как они стоят на обочине французского шоссе в ожидании техпомощи.

Со стороны они выглядели как молодожены, отправляющиеся в свадебное путешествие. Пирс настоял на том, чтобы опустить крышу, хотя воздух был еще ледяной – «без крыши сразу чувствуется, что ты куда-то едешь», – и Лизмей не стала возражать, а накинула на голову шарф, как звезда Голливуда. Они с ревом покатили по дороге, и на мгновение у обоих возникло ощущение, что они едут навстречу приключениям. Пирс и Лизмей обменялись улыбками. Но в глубине души Лизмей знала, что они пытаются сбежать от реальности, от той печали, которую оба испытывали. И даже когда Пирс на прощание хулигански просигналил обитателям их маленькой сонной улочки, эта видимая бесшабашность не развеяла горечи, лежавшей на сердце у обоих.

А впрочем, какая разница, как они решили справляться со своим горем? Это всяко лучше, чем слоняться по дому, жалея себя.

В лучах восходящего солнца они катили по лондонским улицам. Лизмей перелистывала страницы дорожного атласа, помогая Пирсу объезжать утренние пробки. Когда они выехали на шоссе, Пирс переключился на четвертую скорость и протянул ей свободную руку ладонью вверх. Пальцы Пирса и Лизмей переплелись, и он легонечко сжал их. Лизмей не знала, что это – ободрение, солидарность или демонстрация собственной уязвимости, признание в том, что это именно ему необходимо ободрение. Как бы то ни было, она сжала его пальцы в ответ и подумала, что его тактика была верной: они находились на пути во Францию, в Прованс, чтобы выкинуть из головы свои горести и наслаждаться жизнью на полную катушку. Пока они едут, горе не сможет их догнать.

Под вечер следующего дня Пирс и Лизмей въехали в Барль, village perché[13], где у Жанны с Дуги был дом, и принялись петлять по узеньким вьющимся улочкам в последних лучах закатного солнца, окрашивавших в припыленные оттенки темно-розового цвета каменные стены домов, разбросанных вокруг как попало, без какого-либо намека на планировку, со скрытыми дверными проемами и каменными лестницами, ведущими неизвестно куда.

И вот наконец появился он, четырехэтажный домишко, высокий и узкий, изначально построенный с расчетом на то, что внизу будет помещаться скотина, а наверху, над скотиной, люди, хотя хлев уже давным-давно переоборудовали в кухню. Экономка, мадам Кель-Кошмар, предупрежденная Жанной, встречала их на пороге. Должно быть, она высматривала гостей в бинокль на подъезде к Барлю, чтобы не пропустить. Она расцеловала их в обе щеки, безостановочно тараторя по-французски – приветствия перемежались с инструкциями и восклицаниями. Пирс с Лизмей, которые французский учили давным-давно в школе, только воодушевленно кивали в ответ, как попугаи, повторяя друг за другом «oui», «bien sûr» and «merci»[14].

«Мадам Кель-Кошмар» прозвала экономку Жанна, поскольку ее настоящая фамилия была совершенно непроизносимой, а на любую проблему она реагировала восклицанием «Quel cauchemar!»[15], всплескивая при этом руками и закатывая глаза. Одета она была в очень узкую твидовую юбку, атласную блузку и туфли-лодочки на высоченных каблуках, которые звонко цокали по каменным плитам пола, когда она, заведя гостей в дом, принялась показывать провизию, купленную к их приезду: багет, пачку сливочного масла, saucisson[16], оливки, помидоры и козий сыр, а также свежий зерновой кофе и бутылку розового вина.

– Vous êtes très gentille[17], – сказала ей Лизмей.

– Une ange, – добавил Пирс, и она, зардевшись оттого, что кто-то назвал ее ангелом, протянула ему ключи и на прощание помахала рукой.

Когда мадам удалилась, оставив после себя шлейф духов, которые куда больше подошли бы куртизанке, нежели экономке, они переглянулись с радостным вздохом людей, приехавших в место, которое они знают и любят. Эта деревушка была для них практически вторым домом, поскольку Жанна с Дуги всегда относились к ним как к членам семьи. Хотя находиться здесь без них, Конни с Арчи и остальных друзей было немного непривычно, поскольку обыкновенно в доме яблоку негде было упасть, а спали все вповалку на диванах, раскладушках и футонах.

Лизмей обвела взглядом кухню с ее каменными стенами и кафельным полом, открытыми полками, заставленными грудами прованской глиняной посуды, и в очередной раз почувствовала прилив благодарности к Жанне. Подруга была права: для них с Пирсом это было сейчас идеальное место. Привычное и знакомое и в то же время уединенное. Перед этим они не успели даже толком обсудить друг с другом новости. «Эм-джи» был чересчур шумным, чтобы можно было вести на ходу хоть сколько-нибудь вразумительную беседу, так что Пирс одну за другой скармливал магнитофону кассеты: «Дайр стрейтс», «Полис», Элвис Костелло. Для него это был способ дать ей понять, что он не хочет говорить о том, что произошло. Это знание висело между ними, как закрытый чемодан.

Лизмей понимала, что затрагивать эту тему придется ей. Пирс аккуратно сложил неприятную новость и затолкал в самый дальний угол сознания, где, если ему позволить, она и будет пребывать неизвестно сколько. Но это было нечестно по отношению к ней. Да, у него выбора не было. Но у нее-то был!

Впрочем, она слишком устала, чтобы сейчас об этом думать. Они для того сюда и приехали – чтобы прийти в себя. Этот разговор может подождать. Пирс между тем разворачивал свертки мадам Кель-Кошмар, пробовал оливки, нюхал сыр, почтительно выкладывал снедь на доску.

– Прямо пир горой, – говорил он. – Банкет. Боже, я обожаю эту страну. Как думаешь, где может быть штопор?

Она прекрасно знала, где штопор. В ящике кухонного стола, вместе с кремовыми в красную полоску льняными салфетками. Через мгновение Пирс уже разлил бледно-розовое вино по бокалам и протянул один ей.

– За нас! – произнес он.

Потом сделал большой глоток и заглянул ей в глаза – по-настоящему, впервые с того момента, как они выехали из Фулема. Лизмей видела, что муж изо всех сил пытается не заплакать снова. Она бросилась к нему; не выпуская из пальцев бокала, обвила его шею руками и обняла крепко-крепко, как только могла. Лизмей знала, как ему больно, и отдала бы все, что угодно, чтобы облегчить эту боль. Не знала только, какие найти слова.

– Это не имеет значения, – произнесла она единственное, что пришло ей в голову. – Это не имеет совершенно никакого значения.

Сказать было легко. Поверить в сказанное – сложнее. Разумеется, это имело значение.

Он отодвинулся от супруги, вывернувшись из ее рук, вновь поднес бокал к губам, одним глотком прикончил вино и потянулся за бутылкой, чтобы подлить себе еще.

– Я умираю с голоду, – произнес он. – Есть тут у них хлебный нож?

За весь день они съели только пару черствых круассанов в дешевом отеле, где останавливались на ночевку. Так что с дарами мадам Кель-Кошмар они расправились моментально, жадно разрывая багет руками, намазывая на ломти внушительный слой масла, наваливая поверх толстые куски сыра и колбасы и заедая все это терпкими солеными оливками.

К девяти вечера оба готовы были улечься на боковую. Они забрались под тяжелые льняные простыни, пахнущие лавандой. Лизмей, сонная, разомлевшая после нескольких бокалов розэ, уже начинала потихоньку уплывать. Внезапно ее охватило острое желание почувствовать на себе тело Пирса, сплестись с ним в единое целое, когда непонятно, где чьи руки и ноги, слиться в долгом поцелуе, позволить себе роскошь физически отключиться от всего происходящего. Она подкатилась к мужу, закинула ногу ему на бедро, руку положила на талию и игриво потянула к себе, уткнувшись носом ему в плечо. Но Пирс лежал неподвижно, как бревно, спиной к ней. Лизмей знала, что он не спит. Слишком уж равномерным было его дыхание. Слишком напряжено тело. Он никогда раньше не притворялся спящим. Она остановилась, не очень понимая, продолжать или нет.

Должно быть, дал о себе знать проведенный за рулем день. Лизмей легонько поцеловала мужа в затылок, обняла за талию и крепко прижалась к нему, не убирая ногу с его бедра. Каким бы острым ни было ее желание заняться любовью, все перекрывала потребность защитить его. Ее дорогого, милого мужа.

Последнее, что она почувствовала, уже проваливаясь в сон, была его рука, которая нащупала и сжала ее пальцы. Так, сплетя пальцы и свернувшись калачиком рядом друг с другом, они и проспали до рассвета, пока в комнату не начали пробиваться первые солнечные лучи.

Наутро Лизмей проснулась от аромата кофе, лившегося с первого этажа. Она задумчиво коснулась подушки, еще хранившей след головы Пирса, потом выбралась из постели и двинулась по лестнице вниз, в кухню, где он уже выкладывал на стол свежие круассаны. От упоительного запаха свежей выпечки в животе у нее заурчало.

– Ты даже в булочную уже сбегать успел?

– Успел! – Он с гордостью посмотрел на круассаны. – Хотел подать тебе завтрак в постель.

– Давай лучше позавтракаем на свежем воздухе на террасе?

– Там не сказать чтобы очень жарко. Но думаю, если ты наденешь пуловер, будет нормально. Вынести все туда на подносе?

– Это было бы просто замечательно!

Сзади к дому примыкала крохотная терраса. Поскольку сам дом стоял на холме, оттуда открывался вид на крыши Барля; волнистая черепица напоминала водосточные желоба всех оттенков розового, бурого и терракотового. На шершавых пастельных стенах выделялись закрытые ставнями окна и рассохшиеся деревянные двери, выкрашенные в бледно-зеленые и голубые тона. На некоторых все еще можно было различить призрачные названия времен их прошлых ипостасей: где pharmacie[18], где pâtisserie[19]. Все здесь – и осыпающиеся колонны, и арки, и булыжные мостовые, и лестницы – дышало стариной, скрадывавшейся темно-зеленой тенью кипарисов или брызгами ползучего плюща.

Они неторопливо завтракали, глядя, как понедельник вступает в свои права. Ползли по извилистым улочкам машины, спешили в школу ребятишки, хозяева заведений выставляли на тротуары стулья. А за всем этим раскинулись фруктовые сады и виноградники Люберона, здесь и там перемежаемые крохотными деревушками, и в отдалении, в обрамлении величественных кедров, во всем своем великолепии смутно виднелся соседний городок побольше этого.

– Просто дух захватывает. – Пирс сделал глоток кофе и, одобрительно кивая, обвел взглядом окрестности. – Чертовски хорошая все же была идея.

Он так это произнес, как будто поездку они спланировали заранее, а не пытались сбежать от плохих вестей. Лизмей не знала, что и думать. Наверное, такое воодушевление было лучше, чем если бы Пирс впал в уныние, но он вел себя так, как будто никакого врачебного вердикта никогда не было. А ей отчаянно хотелось поговорить об этом. Ей нужно было получить подтверждение, что их брак достаточно прочен. Что их брака достаточно. Но слова застревали в горле.

– Не понимаю, почему мы живем не здесь, – продолжал между тем Пирс. – Французы знают толк в жизни. Они расставляют приоритеты правильно. Сама посуди… – Он взял с тарелки круассан. – Такого ты в Англии ни за какие деньги не купишь. Английские круассаны на вкус, как… – Он скорчил гримасу, подыскивая определение. – Как губка из поролона.

Слова сыпались из него стремительным потоком, как будто кто-то включил кассету на ускоренное воспроизведение. Лизмей закусила губу. Ей нужно было столько ему сказать! Столько чувств выразить! Но по его многословной болтовне она понимала, что он не хочет, чтобы она поднимала эту тему. Поэтому она взяла чашку и, весело улыбнувшись, спросила:

– Ну, чем мы займемся сегодня?

Пирс раскинул руки, словно хотел обнять весь мир.

– Мы не обязаны ничем заниматься. Просто будем. Ты только посмотри на все это! – Он удовлетворенно вздохнул. – Хотя мне нужно найти где-нибудь факс. В immobilier[20] есть.

– Ага, – поддразнила его Лизмей. – Ты точно уверен?

Каждый раз, когда они приезжали сюда на отдых, Пирс постоянно наведывался в агентство недвижимости, чтобы получить или отправить факс в офис. Он весело признавался в том, что питает слабость к миниатюрной грозной Иветт, которая владела агентством, и неизменно возвращался обратно, вооруженный сведениями о выставленных на продажу домах, о чем с тоской в голосе пересказывал Лизмей.

– Иветт будет недовольна, если я не загляну к ней. – Пирс взмахнул ножом. – И потом, утром должно прийти важное техзадание. Я велел Алексу переслать его факсом. Мне нужно будет немножко над ним посидеть.

Пирс не мог не работать, но Лизмей не возражала, потому что он никогда не устраивал вокруг этого шумихи. Его мозг беспрерывно генерировал идеи, и для него же самого было лучше иметь возможность куда-то их приложить, в противном случае ни к чему хорошему это не приводило. Лизмей порой думала, что вся эта кипучая умственная деятельность, это постоянное бурление и горение должны быть крайне утомительными, но он не мог без этого жить. Она не пыталась за ним угнаться. Она просто предоставляла ему полную свободу действий.

– Нам нужно сходить куда-нибудь пообедать, – предложил Пирс. – Мне вдруг захотелось lapin au moutarde[21]. Что скажешь?

Лизмей посмотрела на черную кошечку, которая вылизывала шерстку, сидя на стене. Кажется, Пирс ожидал, что жена будет делать вид, будто это самый обыкновенный отпуск.

– Конечно. Ты делай свои дела, а я забронирую нам столик. В «L’Epic»?

– Отлично. Пойду куплю газету и пачку «Disque bleus».

Лизмей с трудом удержалась, чтобы не вскинуть бровь. По совету врача они оба бросили курить, перед тем как пытаться завести ребенка. Пирс таким образом хотел сказать ей, что теперь все это в прошлом и он возвращается к своим былым сибаритским привычкам?

– Думаешь, это хорошая идея? – спросила она. – Ты же уже совсем переборол тягу к никотину.

– Ну, оттого что я выкурю одну сигаретку, никакого вреда не будет. После обеда. И только во Франции.

– Просто жаль будет, если все твои усилия пойдут насмарку…

– Не порти мне удовольствие.

Он произнес это с ухмылкой, без недовольства. Что Лизмей могла поделать?

– Ладно, пойду одеваться, – сказала она, поднимаясь и отряхивая с коленей крошки.

«L’Epic» располагался на единственной в Барле площади, напротив церкви, спрятанный за рядом лаймовых деревьев. В передней его части стояли прилавки, где можно было купить сыр и колбасу, а в глубине находился зал со стеклянными стенами, плотно заставленный шаткими столиками и стульями, откуда открывался ничем не нарушаемый вид на Люберон. Лизмей удалось занять их любимый столик в самом дальнем углу. Впервые после приезда она немного расслабилась, поскольку в любом случае не стала бы ничего обсуждать за обедом, на людях, так что можно было спокойно насладиться едой. Может, у них получится поболтать вечером? Разжечь огонь в большом старинном камине, тем более вечера были еще холодные и промозглые, свернуться калачиком на диване и, не торопясь, все обсудить. Пересмотреть их жизненные планы.

Она снова выйдет на работу. На настоящую работу. До того как врач посоветовал ей снизить обороты, она работала в аукционном доме. Не в крупном и известном, вроде «Сотбис» и «Кристис», а в маленьком, семейном, специализировавшемся на распродаже имущества из богатых домов. Она отвечала за все сразу: и за съемку лотов, и за составление каталогов, и за размещение предметов в аукционном зале таким образом, чтобы они были представлены в наиболее выигрышном свете. Невозможно было предугадать, на какую жемчужину ты можешь наткнуться, а вещи, которые приезжали в фургонах, порой таили в себе самые невероятные истории, и Лизмей нравилось смотреть, какие люди купили ту или иную вещь, и гадать, что они с ней будут делать. Однако работа эта была физически довольно тяжелой, а в периоды распродаж еще и морально выматывающей, так что она уволилась. Вместо этого она теперь пару дней в неделю подрабатывала у подруги – у той был киоск на антикварном рынке в Челси, где она продавала бриллиантовые серьги и разнокалиберный старинный фарфор.

Ну и чем ей теперь заняться? В какую сторону смотреть? У нее не было ни определенной профессии, ни опыта, зато был хороший вкус и умение находить общий язык с людьми. Возможно, Пирс поможет ей составить резюме. Ей нужен был какой-то проект. Что-то, что позволило бы ей отвлечься от…

– А, вот ты где! – Перед ней, улыбаясь от уха до уха, стоял Пирс с ворохом каких-то бумаг. Он плюхнулся на стул напротив. – Ты уже заказала? Есть у них кролик?

– Ой, я еще даже не смотрела. – Она взяла меню. – Да, кролик есть. Будешь брать что-нибудь из закусок? Я, наверное, закажу омлет. Я знаю, это скучно, но…

Пирс ее не слушал. Он переложил бумаги на столешницу.

– Ты никогда не догадаешься, что мне показала Иветт. Думаю, это может быть ответом на все наши вопросы.

– На все наши вопросы?

Лизмей с улыбкой придвинула к себе бумаги.

Как она и ожидала, это оказался рекламный проспект какого-то объекта недвижимости. Пирс частенько возвращался от Иветт с каким-нибудь соблазнительным предложением, которым она помахала у него перед носом. Лизмей вгляделась в размытую черно-белую ксерокопию.

Нет. Это было нечто большее, нежели просто дом. Надпись внизу гласила: «ШАТО ВИЛЛЕТ».

Это было что-то новенькое.

– Шато? – рассмеялась Лизмей. – Ты с ума сошел?

– Нет! Это чертовски выгодная сделка. Владельцы хотят поскорее сбыть его с рук, так что готовы продать практически даром. Сегодня после обеда мы идем на него смотреть.

– Ну разумеется. – Лизмей закатила глаза.

Это было любимое отпускное времяпрепровождение Пирса – ходить смотреть на дома, которые они не собирались покупать. Лизмей потеряла счет летним домикам и голубятням, в которых они побывали, однако каждый раз что-то их не устраивало. То сомнительной конструкции выгребная яма, то неурегулированный спор с соседями. Так что до покупки дело ни разу не дошло.

– Я серьезно, Лизмей. Что-то мне подсказывает, что это оно.

Он взял из корзинки кусок багета и принялся жевать.

Чутье никогда не подводило Пирса. Потому-то он и достиг таких высот в своем деле. Работая над рекламной кампанией, он каким-то непостижимым образом всегда точно знал, что нужно. Там, где другие анализировали статистические данные, прогнозы, цифры продаж и демографию, он просто знал, что надо сделать, чтобы завоевать целевую аудиторию. Поэтому, когда он говорил, что «что-то ему подсказывает», к нему прислушивались.

Лизмей, однако, не спешила отбрасывать осторожность.

– Что мы будем делать с шато?

– Ты сама все поймешь, когда его увидишь. – Пирс взял меню. – Так, ладно. Я намерен начать с утиного риета[22] – или это будет уже перебор, если я планирую заказать кролика?

Лизмей была исполнена решимости не вестись на новую фантазию Пирса. Разумеется, его безудержный энтузиазм ее радовал. Получив диагноз, он мог бы замкнуться в себе или впасть в депрессию, но его жизнерадостная натура победила. Без сомнения, с этой своей безумной затеей он уже слегка перегибал палку, но Лизмей решила, что пока не станет пытаться его отговорить. Она поедет туда вместе с ним и будет изображать вежливый интерес, а там, если повезет, обнаружится какой-нибудь подвох, который все решит. Если это шато продают за такую цену, там просто обязаны быть какие-то подводные камни.

Она улыбнулась своим мыслям, а Пирс тем временем подозвал официанта. Выглядел он гораздо лучше, чем в пятницу вечером. Беззаботным и оптимистичным.

– Ну что, возьмем бутылочку чего-нибудь? – сказал он, взмахнув перед ней винной картой.

Когда после обеда они выезжали из Барля, послеполуденное солнце светило изо всех сил, стараясь сделать этот уголок Прованса просто идеальным. На полях буйно зеленели свежей яркой листвой виноградные лозы. Земля, влажная, розово-красная, не была еще иссушена летним зноем. В загоне у дороги гарцевали и нетерпеливо мотали головой застоявшиеся белые лошади. В воздухе витало ощущение предвкушения радости, чего-то очень хорошего, что должно было вот-вот произойти. На небе не было ни облачка, и его безбрежная синева простиралась повсюду, куда вела их узкая дорога, которая извивалась и петляла, то взбегая вверх, то вновь уходя под уклон, подобно «американским горкам». Время от времени навстречу им попадался трактор или старенький «ситроен». Дважды им пришлось объезжать собак, неожиданно выбегавших на дорогу откуда-нибудь со двора фермы.

– Это просто рай на земле, – вздохнул Пирс.

Лизмей не могла не признать, что пейзаж вокруг совершенно идиллический. Будто кто-то послал гонца, чтобы здесь разбили цветущий яблоневый сад, посадили на крышу амбара роскошного переливчатого петуха, перекинули через стремительную речушку крохотный каменный мостик. Лизмей изо всех сил старалась оставаться бесстрастной и не позволить себя завлечь. Она опустила глаза и принялась вглядываться в детали: три страницы описания мелким шрифтом. Кое-что ей даже удалось расшифровать.

– А гектар – это много? – спросила она у Пирса.

– С пару футбольных полей, – отозвался тот.

Его ответ не слишком-то прояснил ситуацию. Лизмей никогда не жила в доме, к которому прилагался бы хоть сколько-нибудь обширный участок земли, поэтому все эти цифры ни о чем ей не говорили. Она уткнулась в карту, поскольку ей было поручено говорить ему, куда ехать.

– Думаю, это где-то у подножия вон того холма, – сказала она, когда они спускались в заросшую деревьями долину.

Все вокруг казалось размытым, как на картинах импрессионистов; легкий ветерок ласково подгонял их вперед. А потом перед ними внезапно выросли две высокие каменные колонны цвета жидкого меда и затейливые чугунные ворота, за которыми начиналась широкая извилистая аллея, обсаженная платанами.

Под ложечкой у Лизмей вдруг засосало от какого-то непонятного ощущения. Была ли это дрожь волнения? Или предчувствие какого-то поворотного момента? Такое чувство ей доводилось испытывать прежде лишь однажды. Бабочки в животе в сочетании с участившимся сердцебиением заставили ее перенестись в прошлое, в тот миг, когда она увидела Пирса в «Белой лошади» и поняла, что он – ее половинка. Пока она задавалась вопросом, что все это означает, Пирс миновал аллею, завернул за угол, и их взглядам предстало оно – шато Виллет, дремлющее на солнышке. Оно показалось ей дорогим и знакомым, как старый друг, хотя она не видела его никогда в жизни.

Здание не было ни громадным, ни монументальным, а… каким-то уютным, с симметричным фасадом из светлого тесаного камня, представляющим собой правильный квадрат с приземистой башенкой с каждой стороны. Окна первого этажа были высокие, от пола до потолка, а второго – глубоко утоплены в стены, подъемные, с деревянными ставнями, выкрашенными в такой светлый оттенок голубого, что он казался почти белым. В черепичной крыше виднелись крошечные мансардные окошечки, обеспокоенно глядящие вниз. Все тут было выцветшее, облупившееся, заросшее, осыпающееся. Сквозь трещины там и сям пробивалась трава. Стены были густо увиты плющом и глицинией.

Лизмей, вообще-то, намеревалась продемонстрировать вежливое отсутствие интереса. Однако все, чего ей хотелось сейчас, это оказаться в объятии стен старого здания. Оглушенная, она вжалась в сиденье машины, глядя на приближающуюся к ним с улыбкой Иветт, чей маленький «рено» стоял в тени кипариса у круглого фонтана.

– Тебе нехорошо, дорогая? – забеспокоился Пирс, встревоженный ее молчаливостью.

– Нет-нет, все в порядке.

Обмахиваясь проспектами, она открыла дверцу машины.

– Bienvenue[23], – входя в роль, произнесла Иветт, до невозможности элегантная в своем желтом твидовом костюме, – в шато Виллет!

Они с Пирсом переглянулись, и на мгновение у Лизмей промелькнуло подозрение, что эти двое сговорились, что в вино, которое она пила за обедом, было что-то подмешано и теперь они будут обрабатывать ее, размякшую, чтобы она согласилась купить это шато. Когда она обогнула фонтан и остановилась перед каменными ступеньками, ведущими к двери, голова у нее слегка кружилась. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Пахло эвкалиптом, лавандой, розмарином и еще чем-то непонятным и неуловимым, видимо каким-то цветком. Лизмей представила себе, как каждое утро просыпается от этого запаха. Это была опьяняющая мысль.

– Ну что, идем внутрь? – сказала Иветт.

Лизмей кивнула, зная, что после того, как она переступит порог, возврата уже не будет.

Просторный холл был залит светом, широкая деревянная лестница, изгибаясь, точно выложенный шахматной черно-белой плиткой вопросительный знак, уходила вверх. Иветт провела их в гостиную с дубовыми балками под потолком, паркетом елочкой на полу и каменным камином высотой в рост Пирса. Слева располагалась столовая, за ней – кухня, тоже с монументальным камином, за кухней череда кладовых для провианта и вещей. В каждой башне имелось по круглой комнате; в одной размещалась библиотека, в другой – музыкальная комната. Наверху помещались шесть спален, над ними располагался чердак.

– А тут довольно уютно, – заметил Пирс весело. – Для шато.

Иветт бросила на него взгляд:

– В этом и прошлом столетии это был семейный дом. Но гостей здесь можно поместить много. – Она улыбнулась. – Сестра Наполеона принимала здесь своих любовников. Во всяком случае, так говорят.

Они стояли в главной спальне, ее окна выходили на лужайку перед домом. Лизмей представила Полину, которая высовывалась из этого самого окна, глядя, как ее любовник галопом мчится к дому по аллее, и зная, что здесь она надежно скрыта от любопытных глаз.

– Вы походите тут без меня спокойно, а я подожду вас на улице.

С этими словами Иветт исчезла.

– Что скажешь? – спросил Пирс, как только они остались вдвоем.

– Дом просто чудесный. – Лизмей вскинула на него глаза. – Но что мы будем с ним делать? Для загородного дома он слишком большой, даже если сюда набьются все наши друзья.

Глаза Пирса сияли. Она помнила их такими только однажды: когда в день свадьбы он впервые увидел ее в подвенечном платье перед алтарем.

– Это будет не загородный дом. Это будет наш дом и наш бизнес.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы можем устроить тут мини-гостиницу. Роскошную мини-гостиницу. Сама подумай, ну кому не хочется провести ночь в шато? – Он снова говорил возбужденно, слова лились быстрым потоком. – Но у нас все будет очень расслабленно. Никакой чопорности, никаких формальностей. Все очень комфортное и по высшему разряду – приличное постельное белье и все такое. Но весело. Все за одним столом за ужином. Вино рекой.

Лизмей живо вообразила себе картину, которую описывал Пирс. И он был прав. Как только они въехали в эти чугунные ворота, ее охватило желание вступить в шато Виллет на правах хозяйки, жить жизнью его хозяйки. Спускаться по этой лестнице в вечернем платье, пить ледяное шампанское из высокого бокала в гостиной с распахнутыми настежь французскими окнами, ужинать при свечах с гостями. Она устремила на мужа восхищенный взгляд. Как он это делал? Откуда у него такое воображение, такая прозорливость?

Она уже воображала рекламу на последней странице «Сельской жизни». Бронирования пойдут немедленно, в этом она была уверена. Он всего в нескольких словах так соблазнительно все живописал, что ей самой уже хотелось забронировать комнату.

– Но где мы возьмем деньги? Я понимаю, что по меркам шато его продают задешево, но здесь требуется ремонт. И нам нужно будет обставить и оборудовать его. Шторы, постельное белье, мебель, фарфор, бокалы…

Ее мечта рушилась на глазах. Разумеется, идея была замечательная, но это была фантастическая идея.

– Вечером мы с тобой сядем и составим бизнес-план. У нас все получится. – Тон Пирса из возбужденного стал деловитым. Он был визионером, но и о практической стороне дела никогда не забывал. Никто не упрекнул бы его в оторванности от реальности. Уж что-что, а деньги он считать умел. Воображение сочеталось в нем с умением грамотно все рассчитать и извлечь прибыль – комбинация качеств не слишком частая. – Ну, дорогая, что скажешь? Это может оказаться в высшей степени захватывающим приключением.

Лизмей выглянула в окно. С того места, где она стояла, можно было увидеть краешек голубятни и длинный приземистый сарай.

– Скажу, что это просто изумительная идея, – кивнула она. – Но это должно быть целесообразно. Для нас обоих. А мы только что испытали в некотором роде потрясение, так что, может быть, сейчас не лучшее время, чтобы принимать поспешные решения.

Пирс слегка нахмурился, обдумывая ее слова, но ничего не сказал. Вместо этого он взял Лизмей за руку.

– Давай сходим посмотрим на дворовые постройки.

Если вид шато изнутри завладел сердцем Лизмей, то примыкающая к нему территория выглядела довольно непрезентабельно. Все было заросшим и запущенным, однако это создавало впечатление, что они очутились в замке Спящей красавицы: вокруг буйно цвели деревья и полевые цветы и в воздухе висела смесь одуряющих ароматов. За рядом кедров виднелся окаймленный бордюром из того же камня, из которого были сложены стены шато, круглый пруд, питаемый родниками. Вода в нем была совершенно ледяная и искрилась прозрачной зеленью. С террасы с обратной стороны дома открывался вид на крошечное озерцо, заросшее кувшинками и окруженное лаймовыми деревьями и вечнозелеными дубами.

Голова у Лизмей шла кругом. Как так получилось, что еще три дня назад она вышла от врача в отчаянии, а сейчас стояла в сказке, сулившей им новые приключения, если они решатся на этот шаг?

– Но почему его отдают так дешево? – спросила она.

За шато хотели немногим больше, чем стоил их дом в Фулеме. Это было подозрительно.

Иветт пожала плечами:

– Никто во Франции не хочет жить в шато. Их слишком дорого содержать. Зимой в них холодно. Что со всем этим делать? – Она внезапно вспомнила, что ее задача продать, а не отпугнуть их. – Но жизнь в шато – чудесная жизнь, если у вас достаточно смелости.

– И бабок, – пошутил Пирс, сунув руки в карманы и оглядывая каменные стены. – Как думаете, если мы попытаемся еще сбить цену, они примут наше предложение? Дом требует основательного ремонта.

Лизмей положила руку ему на локоть. Он слишком спешил.

Но Иветт посмотрела на него:

– Combien? Сколько?

Пирс пожал плечами и назвал цену, которая была на двадцать процентов ниже указанной в проспекте. Лизмей аж поперхнулась от неожиданности, но постаралась сделать вид, что просто закашлялась. Иветт склонила голову набок и поджала губы. Лизмей вдруг охватила паника, что шато сейчас ускользнет у них из рук. Что Пирс своими попытками сбить цену все испортил. И тогда она поняла, что ей хочется, чтобы это случилось. Что она позволила его мечте завлечь ее, поверила, что она может осуществиться.

Наконец Иветт заговорила:

– On verra.

«Посмотрим». Что ж, по крайней мере, она не отказала им с ходу.

Вечером, на закате, сидя на террасе с бутылкой красного вина, они разложили на столике с мраморной столешницей рекламный проспект, карту и тетрадь формата А4 – Пирс повсюду возил такие тетради с собой, чтобы записывать идеи, которые приходили в голову.

Постепенно у них начал вырисовываться пятилетний план. Пирс покрывал лист за листом записями: цифрами, датами, прикидками, списками, возможными подводными камнями, прогнозами доходов и расходов.

– Ты же помнишь, что у нас есть сбережения? – спросил он. – Деньги от твоей бабушки с дедом, деньги, которые я откладывал на… – Он на миг запнулся. – На оплату частной школы. Туда шли все мои премиальные. Это довольно крупная сумма. Если на нашу цену согласятся, мы сможем сразу купить шато, а ипотеку взять с запасом, чтобы хватило на ремонт. Ты переедешь сюда и будешь за всем приглядывать.

– Я одна? – немедленно встревожилась Лизмей.

– Ты справишься с этим с закрытыми глазами. Мы найдем хорошую бригаду. А я тем временем буду продолжать работать и постараюсь заколачивать как можно больше денег, пока мы не закончим ремонт.

– О! – («А он все продумал».) – Не уверена, справлюсь ли я тут со всем в одиночестве.

– Я буду приезжать через выходные. В Ниццу есть удобный прямой рейс. И думаю, у тебя тут без конца будут гости. Да, поначалу бесплатные. Но все захотят приехать и посмотреть.

Лизмей кивнула, пытаясь представить себе, как будет общаться со строителями на французском. И в Лондоне-то, когда что-то шло не так, это давалось ей непросто. Но она со всем справилась.

– А потом, когда мы запустимся, можно выставить дом в Фулеме на продажу. Я уволюсь и буду только консультировать, чтобы у нас был независимый источник дохода, пока мы не встанем на ноги. Через пять лет, если обстоятельства будут нам благоприятствовать, мы выйдем на полную бронь и начнем получать прибыль. – Он с широкой улыбкой подлил ей вина. – Ну, что скажешь?

Лизмей взяла бокал и откинулась на спинку кресла. Идея ей нравилась. Разумеется, она ей нравилась. Но им до сих пор так и не представилось случая поговорить о том, какие последствия для них будет иметь диагноз Пирса. Она сама даже толком не понимала, какие чувства испытывает.

У Пирса выбора не было – для него возможность обзавестись собственным ребенком была закрыта. Но для нее-то нет! Обследование не выявило в ее организме никаких патологий, которые могли бы помешать ей стать матерью, хотя это подразумевало один из двух вариантов. Можно было прибегнуть к услугам донора, если она хотела растить ребенка с Пирсом в роли отца. О втором варианте ей невыносимо было даже думать. Она не хотела бросать его. Это было бы жестоко. И она любила его, любила всем сердцем. Да, иной раз он доводил ее до белого каления своими безумными затеями и неуемной энергией, порой это бывало утомительно, – но где она найдет другого такого же доброго, остроумного и любящего мужчину? Так что этот вариант она отмела сразу же.

Существовал и третий вариант. Они могли бы усыновить ребенка. Возможность усыновления пару раз всплывала в их разговорах, но Лизмей чувствовала, что Пирсу эта идея не слишком по душе, да и ее саму она тоже пугала.

Однако обо всем этом следовало поговорить. Это была слишком важная, слишком значительная тема, чтобы заметать ее под ковер. Лизмей отдавала себе отчет в том, что этот разговор был бы в большей степени о ней, нежели о Пирсе. Во всяком случае, первые два варианта существовали потому, что у нее потенциальная возможность обзавестись ребенком была. Не будет ли ткнуть его в это носом жестокостью с ее стороны? Или эгоизмом? Ей не хотелось делать ему больно, лишний раз напоминая о том, что он считал собственной мужской несостоятельностью. Но если она сейчас промолчит, они ввяжутся в проект, который не оставит ей ни единого шанса когда-либо стать матерью.

Лизмей по-прежнему толком не понимала, какие чувства испытывает. Она всегда была совершенно уверена в том, что у нее будут дети. И что она станет хорошей матерью. Ей всегда нравилось приглядывать за крестницей Конни. Малышка время от времени оставалась у нее в гостях с ночевкой, и она очень дорожила этими мгновениями. Может, конечно, это легко, когда ты знаешь, что такая ответственность ненадолго, но Лизмей искренне наслаждалась милыми хлопотами, от завтрака до купания. Не все любят проводить время с детьми.

Поэтому вот так в одночасье лишиться шанса иметь собственных детей стало для нее серьезным ударом. Она должна была об этом сказать.

– Все как-то слишком быстро, – произнесла она. – У меня не было времени даже толком подумать. Обо всем. – Она почувствовала, как к глазам подступают слезы. – О том, что я никогда не стану матерью.

Пирс внимательно посмотрел на нее и поставил на стол бокал.

– Ох, милая, – сказал он. – Я слишком увлекся. Я это знаю. Послушай. – Он устремил взгляд на небо, собираясь с мыслями. – Я очень тебя подвел. Я это понимаю. Мы с тобой всегда мечтали иметь детей. А теперь из-за меня это невозможно. Меня это совершенно раздавило. Но я готов сделать все, лишь бы ты была счастлива. Все, что ты хочешь. Прости, что я увлекаюсь, но это шато кажется ответом на все наши вопросы. Возможностью начать новую жизнь там, где все не будет напоминать нам о том, какой она могла быть. Мне было бы сложно оставаться в Лондоне в окружении наших друзей. Хотя, наверное, со временем я бы привык… не знаю. – Он вздохнул. – Но если ты хочешь остаться в Лондоне, если жизнь в шато тебя не привлекает, мы можем поговорить о том, как нам быть дальше. Я, наверное, трус. Я не могу даже подумать о том, чтобы кто-то другой стал… отцом твоего ребенка. Даже если мы с тобой будем вместе его растить. Или о том, чтобы усыновить чужого ребенка, если бы ты этого захотела. Но может, со временем я свыкся бы с этой мыслью. – У него перехватило горло. – И если ты захочешь уйти, я пойму. Честное слово. Потому что я ни за что в жизни не хочу лишать тебя возможности стать матерью, если ты этого хочешь.

Он сделал глубокий вдох и взял себя в руки. По лицу Лизмей текли слезы. Никогда еще она не любила его так сильно. Ее смешного, умного, отважного мужа. Он значил для нее больше, чем гипотетический нерожденный ребенок. Они должны держаться вместе, он и она, ведь далеко не каждому везет встретиться в жизни с той магией, которую они делили на двоих. Она знала, что он сделает все, чтобы она была счастлива до конца их дней. И готова была сделать то же самое для него.

Чутье не подвело его и в этот раз. Шато Виллет было идеальным ответом. Они смогут вложить все сердце и душу в то, чтобы сделать его своей отдушиной. Это будет настоящее приключение. Начало захватывающей новой жизни для них обоих. Она взяла рекламный проспект и взглянула на фотографию. Ей представился этот дом, в который снова вдохнули жизнь. Входная дверь, широко распахнутая перед гостями, аромат лаванды, витающий над дорожкой, звуки музыки. Огоньки свечей, мягкие постели, из которых не хочется вылезать, чугунные кастрюли, в которых томится coq au vin[24], погреб, полный бутылок с вином.

С самого начала, сквозь не успевший еще выветриться до конца хмель от выпитого розэ и еле уловимый запах дикого тимьяна – или то был розмарин? – она поняла, что шато изменит их жизнь. И наверное, невозможно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было, так что она перестанет думать о малышах… о детях… о том, что все могло быть иначе, и вместо этого сосредоточится на том, что у нее есть. Чудесный Пирс. И захватывающая перспектива. То, чего у большинства не будет никогда в жизни.

– И как мы его назовем? – спросила она. – Наше новое начинание? Как тебе «Ночь в шато»? Звучит как что-то из мечты…

Ее взгляд стал отсутствующим.

– «Ночь в шато», – повторил за ней Пирс, поняв, что она готова ввязаться в эту амбициозную затею. – Мне нравится. Не банально. Идеально для медового месяца. Или для годовщины. Или для романтического отпуска.

Они сидели, глядя друг на друга в свете выкатившейся на небо луны, и чувствовали, что их израненные сердца начинают биться чуть громче, чуть чаще. Это было полное безумие и идеальное решение, два в одном. Перед ними их будущее. Шато для них двоих. Для их родных. Для их друзей. И для всех тех, с кем им еще только предстояло познакомиться. Там, где кто-то другой увидел бы лишь развалюху, груду осыпающихся камней, отвалившуюся плитку и битое стекло, они видели мечту. И только от них зависело, станет ли эта мечта реальностью.

По пути к Тоннелю я подумала, что надо бы позвонить папе. Мы с ним созванивались практически ежедневно. Во время этих звонков я пускала в ход свой самый беззаботный и жизнерадостный голос, чтобы он думал, что уход Дэниела – мелкое неудобство и я уже думать о нем забыла. Видеозвонков я избегала, поскольку, увидев мое лицо, он мгновенно понял бы, что я вру.

– Привет, пап! – прощебетала я весело, услышав в трубке знакомый голос. Только на этот раз я не притворялась.

– Дорогая. Рад тебя слышать. У тебя все в порядке?

После смерти мамы телефонные звонки стали вызывать у него всплеск тревожности. Наверное, всякий раз, когда кто-то ему звонил, он ожидал, что услышит плохие новости. Что небо готово рухнуть на землю. Я старалась ограждать его от всего, что могло заставить его волноваться. Кажется, подумала я, ту границу, за которой ты меняешься ролями с родителями и становишься родителями им, я уже переступила.

– Да-да, все в полном порядке. Я еду в Барль, чтобы помочь Лизмей. Ей нужен кто-нибудь, кто подменит их, пока Пирсу будут менять тазобедренный сустав.

– А, он дозрел-таки наконец. Ничего, будет как новенький! – Папе заменили оба сустава, и с тех пор он агитировал за это всех ровесников. – Я ему звякну. Давно уже следовало позвонить. Сто лет с ним не разговаривал.

– Почему бы тебе не приехать во Францию, пока я буду там? Осенью они принимают постояльцев только на длинные выходные. Ты мог бы прилететь на неделе. А я бы тебя в аэропорту встретила.

– Может быть…

Я знала, что его удерживает. Без мамы поездка в шато Виллет была бы совсем не та.

После ее смерти он так до сих пор и не оправился. Мы с ним говорили о том, чтобы он продал дом, тот самый дом в Чизике, где я выросла, и перебрался в жилье поменьше, но оба сошлись во мнении, что особого смысла в этом нет. Папа был по-прежнему крепким и подвижным, рядом были все его друзья и его теннисный клуб, и два шага до метро, на котором он мог добраться до центра Лондона, когда ему хотелось побродить по букинистическим магазинам или сходить в театр. Я гордилась им, но не могла не понимать, что после маминой смерти он утратил интерес к жизни.

Без нее все стало не так. Краски мира померкли. В мой мир они возвращались, когда я была с детьми – Гарри с Эди во все привносили оживление и свет, – но они выпорхнули в свою самостоятельную жизнь, и я не могла рассчитывать, что они станут сидеть у моей юбки исключительно ради того, чтобы делать мою жизнь светлее.

С маминой смертью в моей жизни началась черная полоса. За ней последовала потеря работы, выбившая почву из-под ног. На эти два потрясения наложились еще и возрастные гормоны, вернее, их отсутствие, так что чувствовала я себя так, как будто превратилась в кисель. Вязкий серый кисель, который медленно пульсировал в моем усталом теле. Не знаю уж, испытал бы Дэниел облегчение или разочарование, узнав, что его уход на самом деле не слишком-то сильно ухудшил мое душевное состояние. Добила меня мысль о том, что придется расстаться с домом.

– Я подумаю, – произнес папа, прервав мои размышления. – Желаю тебе прекрасно провести время, милая.

– Непременно. А ты тут веди себя хорошо, ладно?

– Я всегда себя хорошо веду. Ты же знаешь.

Я повесила трубку, радуясь тому, что папа всегда отчаянно отстаивал свою независимость. Он никогда ничего не требовал. Но хотя ради меня он горы готов был свернуть, я не собиралась грузить его своими переживаниями. После всего, что ему пришлось пережить, они казались ничего не значащими пустяками.

Два часа спустя я сидела в машине, двигаясь на поезде, глубоко под землей, ковыряя черничный маффин, который купила в терминале, как вдруг грудь словно стянуло железным обручем и стало трудно дышать. Сердце пустилось вскачь, то и дело спотыкаясь, меня бросило в пот. Знакомые симптомы. Панические атаки у меня начались после того, как я потеряла работу, но я была уверена, что они уже в прошлом. Похоже, это было не так. По крайней мере, я знала, что это не сердечный приступ. Вот уж весело было бы схлопотать сердечный приступ глубоко под землей с черничным маффином в кулаке!

Должно быть, сказался стресс последних нескольких дней в сочетании с ранним подъемом. Мне нужно было на свежий воздух, но еще как минимум полчаса такой возможности не предвиделось. Может, нажать кнопку экстренной связи с машинистом? Имеется ли у них тут вообще что-то подобное? И найдется ли кто-нибудь, кто придет и поможет мне? Должен же у них на такой случай быть кто-то, способный оказать первую медицинскую помощь?

Разумеется, мне было стыдно просить о помощи. А вдруг из-за меня мы все застрянем тут, под землей? От этой мысли я запаниковала еще больше, представив, как пассажиры в машинах позади яростно сигналят, требуя продолжить движение. Я разволновалась еще сильнее и нажала на ручку дверцы, чтобы выбраться из машины, но дверца не открывалась. Лишь с третьей попытки я сообразила, что случайно заперлась, и трясущимися руками нажала кнопку на брелоке. Я выпала из машины, привалилась к стене и, держась за сердце, принялась хватать ртом воздух.

Впереди рядом со сверкающим «фольксвагеном»-трейлером стояла роскошная чернокожая женщина. Примерно моего возраста, может, чуть постарше, с серебристыми кудряшками, собранными в небрежный узел на затылке, она читала книгу, прислонившись к стенке. Я согнулась пополам и, упершись ладонями в бедра, попыталась отдышаться. Она вскинула голову, нахмурилась, потом бросилась ко мне, положив книгу на капот моей машины.

– Вам плохо? – спросила она.

Взгляд ее был полон тепла и беспокойства. Я с усилием покачала головой, хотя ответить смогла не сразу.

– Ничего страшного. Это просто паническая атака.

Мне не хотелось привлекать к себе ничье внимание. Я выставила ладонь, чтобы удержать ее на расстоянии.

Она меня проигнорировала.

– Попытайтесь продышаться. Вдох через нос, выдох через рот. Это ужасно. Держитесь. – Она расстегнула замшевую сумочку, висевшую на ремне через плечо, и достала флакончик «Рескью ремеди»[25]. – Откройте рот, – скомандовала она, откручивая крышечку, и я повиновалась. Она выдавила несколько капель мне на язык. – Вот так.

Я сглотнула. Сердцебиение начало потихоньку униматься. К моему удивлению, ее присутствие подействовало на меня успокаивающе. От нее исходило ощущение безопасности. Она начала растирать мою спину, без малейшей неловкости прикасаясь ко мне, и от ее прикосновений становилось лучше. Я закрыла глаза и на миг представила, что это мама. Мало-помалу меня начало отпускать. Пожалуй, все еще слегка потряхивало, но я уже не боялась, что вот-вот потеряю сознание.

– Может, я просто кофе перепила? – засмеялась я. – Я выпила два двойных латте, пока ждала в терминале.

– Очень даже может быть. – Женщина улыбнулась. – Мне пришлось завязать с кофеином. Я от него становлюсь совершенно невменяемая.

Она прекратила растирать мою спину и отступила, внезапно смутившись.

Я кивнула на книгу. Это была «Мадам Бовари» в мягкой обложке.

– По крайней мере, Эмма Бовари не дает окончательно впасть в уныние при мысли о собственной жизни. – Я вздохнула. – По сравнению с ней я просто самая счастливая женщина на земле.

Она с любопытством покосилась на меня:

– О-хо-хо. Кажется, у вас сейчас не самый простой период в жизни?

Меня так и подмывало ей довериться. Мне нравился ее стиль. Мешковатое клетчатое пальто, обтягивающие кожаные брюки и ботинки-челси. Очки в массивной черепаховой оправе. Множество коктейльных колец, которые поблескивали в полутьме. Она походила на элегантную девчонку-сорванца.

– Да как-то все сразу навалилось. Я потеряла работу. Дети разъехались. Да еще и мой благоверный ушел. – Я выдавила из себя улыбку. – К женщине старше.

Ее глаза расширились.

– Ого.

– Ей почти на десять лет больше, чем мне. И она очень богатая. И очень худая.

Мне представилась Андреа, поджарая, ухоженная и надушенная, вся с головы до пят в кремовых и карамельных оттенках.

– Ох. Что ж. Это не гарантирует ему счастья. В особенности если она питается святым духом.

Я рассмеялась. Она сочувственным жестом коснулась моей руки.

– Вы справитесь, – сказала она. – Он вас не стоит.

– Я сама не очень понимаю, чего я стою. – Я состроила гримаску. – Я как-то совсем потерялась. Превратилась в развалину.

– Никакая вы не развалина, – возмутилась она. – Никогда не говорите так про себя и даже не думайте. Никто не знает, каково это, когда на тебя внезапно обрушивается все и сразу. Самая несправедливая пора жизни.

Этот яростный монолог меня изумил.

– Простите, – спохватилась она. – Но об этом никто не предупреждает, так ведь? Только что ты пасла младенцев, перемазанных кабачковым пюре, и утирала замурзанные мордочки, и вот уже все позади. И ты никто.

– Вы ни на кого не похожи.

– Я чувствовала себя, – она немного помолчала, – пониженной в должности. Хотя теперь я уже по другую сторону всего этого. Официально в менопаузе.

Я кивнула.

– Какое прекрасное определение, – произнесла я. – Пониженная в должности.

– Наверное, я никогда не чувствовала себя такой бессильной. – Она прислонилась к капоту моей машины, и я устроилась рядом с ней. – У меня была не самая беспроблемная жизнь, но я всегда считала, что мне есть за что бороться. А потом вдруг все внезапно стало казаться каким-то…

Она не договорила, но я поняла, что она хотела сказать.

– Бессмысленным?

– Угу. Все приходилось делать через силу. Как будто я была мухой, которая увязла в патоке.

Я согласно кивнула:

– Последние три дня перед тем, как оказаться здесь, я провела в пижаме.

Она присвистнула.

– Туго вам пришлось. – Она внимательно на меня посмотрела. – Вы должны взять свою жизнь в свои руки. Что-то в ней изменить. Я лично круто сменила карьеру.

– Правда?

– Ага. Я была адвокатом. А потом проснулась в свой пятидесятый день рождения и подумала: с меня хватит. Надоело мне разруливать чужие драмы. Хочу заниматься чем-то, что будет приносить мне радость. И тогда я продала дом и открыла магазинчик со всякими французскими штучками. Как выяснилось, люди их просто обожают.

– Так вот зачем вы едете во Францию?

– Угу. Я еду в тур по блошиным рынкам за всякой всячиной для моих клиентов. И должна вам сказать, это было лучшее мое решение. Я любила свою прежнюю работу, но была совершенно вымотана. Я чудовищно от нее устала. Мне хотелось заниматься чем-то творческим. И мне это нравится. Люди приглашают меня в свои дома и просят сделать так, чтобы они выглядели во французском стиле, и это делает меня счастливой.

На миг я снова подумала о нашем доме и о том, сколько сил я вложила в то, чтобы довести его до идеала. Сейчас я должна была разбирать его и готовить к продаже, но я не смогла заставить себя уничтожить следы нашей жизни в нем. Каждый раз, когда я заходила в гараж и видела гантели там, где их оставил Гарри, или пыталась вынести из ванной вещи Эди – автозагар, накладные ресницы, лак для волос с блестками, – я начинала плакать. Мне хотелось завыть даже при виде начатой пачки печенья в кладовке. Но больнее всего было смотреть на наши профили в «Нетфликсе»: «Папа», «Мама», «Гарри», «Эди» – выстроенные в ряд на экране. Семья, которой уже не стало.

Моя новая подруга склонила голову набок:

– А вы чем занимаетесь? Вы сказали, что потеряли работу?

Она была непривычно прямолинейной, но ее любопытство не вызывало у меня отторжения. Наверное, она привыкла расспрашивать людей. А мне хотелось с ней поговорить. Все ей выложить. Даже попросить у нее совета. Но говорить о том, что произошло, было больно.

– Я была главным редактором «Сердца дома».

– Не может быть! – Она с восторгом посмотрела на меня. – Мне так нравился этот журнал! Когда его закрыли, я страшно расстроилась.

– Спасибо.

Я не намерена была принижать собственные заслуги. Я гордилась делом своих рук. Я превратила унылый журнальчик в культовое издание. На собеседовании учредители сказали, что им нужна Найджела Лоусон[26] в формате журнала. Чтобы кухня снова стала сексуальной. И я это сделала. «Сердце дома» было воплощением фудпорна, с рецептами, которые заставляли читателей стонать от вожделения, фантастической кухонной техникой, интервью с самыми востребованными поварами, кондитерами и рестораторами. И разумеется, кухнями мечты – от крошечного коттеджа с кухонными шкафчиками, которые хозяева своими руками сделали из поваленного ветром дуба, до огромных развлекательных пространств, нафаршированных всеми мыслимыми и немыслимыми приспособлениями. Да, большая их часть была недоступна для простых смертных, но могла быть не только вдохновением, но и служить практическим целям тоже. Любой, кто планировал обновить кухню, автоматически покупал журнал ради идей и получал массу полезной информации в придачу.

– Так что случилось?

– Мы не выдержали конкуренции. Все нас копировали. Доходы от рекламы упали ниже плинтуса. Учредители прикрыли лавочку одним днем. Я оказалась не нужна.

– Мне очень жаль. Наверное, это было ужасно.

Я до сих пор помнила, как меня затошнило, когда мне сказали об увольнении. Как мне дали два часа на то, чтобы собрать вещи. Это был жестокий удар. И я, и весь наш чудесный коллектив были раздавлены. Мы поделили между собой весь съемочный реквизит из серванта. Мне достался тажин и фарфоровый кофейный сервиз. Не слишком-то жирное вознаграждение за четыре года пота, крови и слез. Хотя за эти четыре года был и смех, и награды, и множество благодарных читателей. Я до сих пор получала в «Инстаграме»[27] сообщения от людей, которых наш журнал вдохновил. Я пахала как проклятая, жонглируя работой и домом, как заправский фокусник. У меня все получалось. Я была искренне убеждена, что, если очень стараться, можно иметь все и сразу.

– Если честно, я не уверена, что когда-нибудь смогу оправиться от этого удара.

– А во Францию зачем едете?

– Погостить у крестной в шато.

Она издала стон зависти.

– Крестная со своим шато? Это звучит как что-то из сказки.

– Это всего лишь фешенебельная мини-гостиница. Совсем крошечная. Так что все гораздо скромнее, чем может показаться.

– Крошечное шато, – вздохнула она. – Это же просто мечта.

– Ну да. Только мне кажется, что ей стало уже тяжеловато со всем управляться. Поэтому я пообещала, что приеду и помогу. Буду менять постели, стоять у плиты и пылесосить.

– Прямо реалити-шоу! «Шато СОС»!

Я рассмеялась:

– Примерно. И там просто чудесно. Как большая домашняя вечеринка. Лизмей изумительная хозяйка. Но работы там выше крыши.

– Эх, я с радостью бы занялась чем-то подобным. – Она снова вздохнула. – Я обожаю Францию. Когда я впервые приехала туда во время школьной поездки, я почувствовала себя там дома. Я, черная соплюха из Бирмингема. Впервые у меня было чувство, что я где-то своя. – Она издала булькающий смешок, который походил на густое и сладкое десертное вино, вытекающее из бутылки. – Еда, одежда, язык… – Она театрально вздохнула. – Мужчины.

– Мужчины, – согласилась я, вспомнив одного совершенно конкретного человека. – Впрочем, сейчас они меня не слишком-то интересуют.

Она некоторое время с серьезным видом смотрела на меня.

– Мне жаль, что ваш партнер так по-скотски с вами поступил.

– Угу. Двадцать три года. И в один миг как ничего и не было.

Я щелкнула пальцами, чтобы показать, как стремительно все закончилось.

– Ого. Мне больше восьми лет ни разу не удалось продержаться. Но знаете что? Жить одной в нашем возрасте не так уж и плохо. Сегодня утром я встала с постели и уехала, ни о ком не думая.

– Вообще-то, и я тоже. – В ее словах было рациональное зерно. – Мне не пришлось ни дожидаться своей очереди в ванную, ни отвечать на дурацкие вопросы, ни искать его ключи, которые он вечно терял.

Я ухмыльнулась. Она вскинула руку, и я хлопнула пятерней по ее ладони.

– Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на всяких придурков. Но они не все такие. Я не теряю веры. И надежды. – Она протянула руку. – Кстати, меня зовут Фиона.

Я крепко пожала ее:

– Конни.

Мы некоторое время стояли так, глядя друг на друга, моргая от радости, что удалось найти единомышленницу, пока из динамиков не послышалось объявление. Поезд приближался к Кале. Мы с Фионой с сожалением переглянулись. Мы обе чувствовали связь: две женщины одного возраста, у которых оказалась масса общего. Как минимум «Мадам Бовари» и страсть к шато. Мне всегда нравилось, когда вот из таких случайных встреч рождалась мгновенная взаимная симпатия и загорался огонек дружбы. Мне было грустно, что наша встреча была такой мимолетной и мы с Фионой едва ли увидимся вновь.

– Жаль, что мы за рулем, – сказала она. – А то можно было бы засесть в каком-нибудь баре. Мне кажется, что мы влегкую уговорили бы на двоих бутылку совиньона.

– Было бы здорово. Хотя в последнее время, если я выпью больше пары бокалов, у меня каждый раз бывает трехдневное похмелье.

– Можете мне даже не рассказывать. Стоит мне только перебрать с алкоголем, я потом просыпаюсь в три часа ночи с диким сердцебиением.

Она изобразила резкое пробуждение, разинув рот и вытаращив глаза. Я не смогла удержаться от смеха.

– Одно слово – слабачки, – сказала я.

– Да уж. Но я не намерена сдаваться. Погодите. – Она порылась в своей сумочке и вытащила визитку. Я взглянула на нее.

– «Французские штучки от Фионы», – прочитала я вслух и одобрительно кивнула. Внизу был номер телефона. – Я напишу вам сообщение, и у вас будет мой номер.

– Отлично. Будем на связи. Напишите мне, как будет продвигаться операция «Шато СОС».

– Непременно. И спасибо вам. За доброту.

Она неожиданно наклонилась и обняла меня.

– Не позволяйте никому загасить ваш свет, – сказала она и поспешила к своей машине: все вокруг уже заводили двигатели.

«Не позволяйте никому загасить ваш свет».

Мне понравились эти слова. Каким-то образом она всего за пятнадцать минут поняла, что я чувствую, и придала мне храбрости бороться за себя. Я была намерена не позволить никому и ничему загасить мой свет. Ни Дэниелу, ни журналу, ни гормонам, ни унылой версии себя, которая смотрела на меня из зеркала всякий раз, когда я в него гляделась.

Я убрала визитку в сумочку. Я была исполнена решимости написать этой женщине. Мне нужны были новые люди в моей жизни, люди вроде Фионы, способные помочь мне найти выход из того затруднительного положения, в котором я оказалась, и послужить вдохновением. Когда я заводила машину, готовая съехать с поезда и отправиться в путешествие по Провансу, мне казалось, что часть ее боевого настроя передалась и мне.

Я и забыла, как мне когда-то нравилось водить машину во Франции. Очень скоро я привыкла к движению по другой стороне дороги и, залихватски выехав по съезду на скоростное шоссе, уверенно встроилась в поток автомобилей между шикарным белым «мерседесом» и грузовиком. Я поставила машину на круиз-контроль и переключилась на французскую радиостанцию, чтобы заново привыкнуть к звукам французской речи. Моя мама была француженкой, и в детстве мы проводили здесь бо́льшую часть каникул, поэтому в свое время я говорила на французском довольно бегло, но с тех пор прошло много лет, так что я попыталась заново перенастроить слух на болтовню радиоведущих.

Стоял изумительный осенний день, солнце омывало все золотым, как кальвадос, светом, и настроение у меня было приподнятое. Настолько, что, когда позвонил Дэниел, я оказалась к этому морально готова. Раньше, увидев на экранчике телефона его имя, я каждый раз испытывала тошноту: ну не в силах была смириться с его предательством, с несправедливостью всей ситуации и не могла поверить, что он отчалил, оставив меня барахтаться в одиночку.

– Дэниел! – пропела я в трубку.

– Конни? – Тон у него был озадаченный, и я улыбнулась себе под нос. – Ты где? Гудок такой, как будто ты за границей.

– Я во Франции.

– Что? Как?

Его возмущение было комичным.

– Я решила чуть-чуть погостить в шато.

– Но мы же договорились, что ты будешь готовить дом на продажу! Агентша должна подъехать сделать фотографии. Если мы хотим продать его за ту цену, которую выставили, он должен выглядеть на все сто!

Цена и впрямь была весьма внушительная. Дэниел наверняка потирал руки, предвкушая такие деньги.

– Да. Кстати. – Я была готова отстаивать свои интересы. – Я наняла адвоката по вопросу раздела имущества. Не уверена, что пятьдесят на пятьдесят – это справедливо.

– Что может быть справедливее, чем пятьдесят на пятьдесят?

– Нужно учесть кое-какие нюансы.

– Это какие же?

Я почувствовала, как ко мне возвращается отвага. До сих пор я готова была сдаться без боя. То, что сделал Дэниел, так меня подкосило, настолько лишило боевого духа, что, когда он предложил продать дом, а деньги поделить пополам, я согласилась. Мы не были официально женаты, дети жили отдельно, так что это казалось логичным.

– Ну, – произнесла я, – например, первый взнос. Деньги на него дали мои родители. Так что, думаю, справедливо будет, если я получу их обратно до того, как мы разделим остаток.

Об этом обстоятельстве напомнил мне отец. Когда десять лет назад он вышел на пенсию, они с мамой продали дом в Барле, а деньги разделили между мной и братом. Они сочли, что нам деньги нужнее, чем им дом во Франции, и, хотя расставаться с ним было грустно, поскольку там прошла значительная часть нашего детства, мы с Арчи были им безумно благодарны.

– Эти деньги предназначались для тебя, – сказал папа. – И мама хотела бы, чтобы они остались у тебя. Она в гробу бы перевернулась, если бы знала, что Дэниел получит половину.

Поэтому он дал мне номер Саймона Левина, порекомендовав обратиться к нему за консультацией, но я так ему и не позвонила. Я пустила все на самотек, валяясь в постели и жалея себя, готовая позволить Дэниелу использовать меня в своих целях. Но теперь все переменилось.

Дэниел некоторое время молчал. Я представляла, как он крутит все это в голове, соображая, как бы половчее меня обработать. Как он разыграет эту карту? В трубке зажурчал его голос. Мягкий и обволакивающий. Голос, у которого я всегда раньше шла на поводу.

– Ох, Конни. Девочка. Я понимаю, какими соображениями ты руководствуешься. Но если подумать, все это время мы с тобой вкладывались в этот дом на равных. К тому же с тех пор, как ты потеряла работу, ты почти ничего не зарабатывала. И я слова тебе не сказал, помнишь? Давай не будем крохоборничать. Пятьдесят на пятьдесят – самый справедливый вариант.

Он задел меня за живое. Я все время помнила, что с тех пор, как журнал закрыли, мои доходы сильно упали. Но я хваталась за любые разовые заказы, к тому же то, что было сделано моими руками в саду, сильно увеличило стоимость дома. Я не собиралась поддаваться на его манипуляции.

– Во-первых, – произнесла я тоном ледяным, как Северный Ледовитый океан, – я тебе не девочка. А во-вторых, мы участвовали не на равных. У меня все записано. Я пришлю тебе табличку с раскладом.

Если моя работа в журнале чему-то меня и научила, так это вести учет всех трат. Моя карьера зиждилась на таблицах, и я перенесла эту привычку в свою частную жизнь – в отличие от Дэниела, который терпеть не мог что бы то ни было записывать. Он ненавидел считать деньги и планировать, предпочитая плыть по течению и ориентироваться по обстоятельствам. Эта черта характера Дэниела была одной из тех, что когда-то меня привлекли, потому что эта его склонность скользить по жизни, как ртуть, не обращая внимания на мелкий шрифт, показалась мне ужасно обаятельной, хотя на самом деле это было не что иное, как безответственность.

Он вздохнул:

– Пожалуйста, давай не будем все усложнять.

– А я ничего и не усложняю. Просто ситуация изначально сложная. И такой ее сделал ты, Дэниел.

– Ну да, такое в жизни случается.

Это было его единственным оправданием, когда он сообщил мне, что уходит к Андреа. «Такое в жизни случается». Разумеется, случается, если ты это допускаешь. У него был выбор. Он видел, что я не справляюсь, что я сама не своя. Видел, но предпочел самоустраниться.

Мне вспомнилась известная фраза из «Ток-шоу миссис Мертон», которую я слегка переиначила: «Что привлекло вас в миллионерше Андреа Принс?» Андреа, оставшаяся после развода очень состоятельной женщиной, владела небольшой сетью бутиков, продававших наряды того рода, какие можно увидеть на дамах на скачках в Аскоте: броские, дорогие, откровенные. Свои деньги и свою успешность она без стеснения демонстрировала окружающим.

Должно быть, ее в Дэниеле привлекло ровно то же самое, что когда-то и меня. Внешность. Обаяние. Чувство юмора. К тому же он был на десять лет ее моложе – идеальный аксессуар, которым можно блеснуть на благотворительных балах и торжественных открытиях, которые она посещала. Интересно, сколько времени у нее уйдет на то, чтобы понять, что Дэниел нарцисс?

Если в моем описании он выглядит чудовищем, то это не так. Нет, Дэниел не был чудовищем. Он просто очень любил, чтобы все было исключительно по-его, а я никогда никому не могу ответить отказом, поэтому соглашалась с ним. По большому счету все это были вполне разумные вещи: куда поехать в отпуск, какую купить машину, кого пригласить на ужин, – так что в целях сохранения спокойствия я ему не перечила. И справедливости ради, он позволял делать мне то, что я хочу, – при условии, что это не шло вразрез с его планами. Ему нравилось, что спутница его жизни – главный редактор журнала, который был у всех на слуху. Это производило на людей впечатление, а пускать окружающим пыль в глаза Дэниел просто обожал.

Мы предоставляли друг другу практически полную свободу в отношениях, и это прекрасно работало.

А потом вдруг перестало.

– Я говорила с адвокатом, – сказала я, вспомнив папин совет. – Так что мы можем пойти этим путем, если ты хочешь.

Я знала, что такая перспектива приведет его в панику. Дэниел ненавидел адвокатов. Он называл их самыми главными жуликами.

– Черт побери, Конни. Нет. Не нужны нам никакие адвокаты. Все проще простого. В этом-то и прелесть того, что мы никогда не были женаты.

– «Прелесть»? Ты это серьезно?

Я вздохнула. Наверное, именно по этой причине он никогда и не горел желанием повести меня под венец: чтобы была возможность в любой момент улизнуть. Он утверждал: это все потому, что его родители были несчастливы в браке и что он чувствовал бы себя под постоянным давлением, – и я согласилась, не найдя в себе сил побороться за какую-никакую гарантию в виде обручального кольца. Я сказала себе, что официальная регистрация брака – это всего лишь бумажка с печатью и очень дорогое застолье.

– Когда к делу привлекают адвоката, он единственный, кто остается в выигрыше. Ты же знаешь.

– Ну, ты уж сам решай, как тебе больше нравится. Если ты согласишься, чтобы я сперва забрала мои деньги, нам не придется прибегать к этому способу.

– Это шантаж.

– Нет, Дэниел. Это справедливо, и тебе это известно.

Мне самой не верилось, что я так спокойно и уверенно отстаиваю свои интересы. Это было поразительное ощущение.

– Не знаю, что и сказать, – вздохнул он. – Честное слово.

– А Андреа как поступила бы на моем месте? – подколола я Дэниела, не удержавшись.

– Не примешивай к этому Андреа! – вспылил он. – Она тут вообще ни при чем!

Он был прав. Упоминать ее мне не следовало. Не хватало только того, чтобы Андреа с ее энергией решила помочь Дэниелу одержать надо мной верх. Я хорошо знала женщин подобного склада. Я погуглила ее, и поиск вывалил уйму фотографий с бесчисленных светских мероприятий: безупречно одетая, ни единой выбившейся из прически волосинки, она всегда и везде была в центре внимания. Ее бывший муж выглядел на этих фотографиях очень жизнерадостным и улыбчивым. Интересно, почему они разбежались?

– Ладно, сейчас это все не важно, – продолжал Дэниел. – Что с домом? Как бы мы ни планировали его разделить, нужно выставлять его на продажу. Кажется, дети должны были разобрать свои комнаты?

– Они их разобрали. И выставили весь свой ненужный хлам на виртуальной барахолке. Эди выручила кучу денег.

– Дом не в том состоянии, чтобы можно было показывать его потенциальным покупателям. Когда ты вернешься?

– Без понятия. – Я намеренно не дала ему определенного ответа и наслаждалась этим. – Пирс с Лизмей будут в отъезде до Рождества.

– До Рождества?! Ты не можешь вот так все бросить и зависнуть во Франции до Рождества!

– Дэниел, я могу делать все, что захочу. Почему бы тебе не заняться этим самостоятельно, раз уж тебя так поджимает? Это несложно.

Он никогда не сможет сделать из дома конфетку, как это сделала бы я. Я знала, что нужно, чтобы заставить любого, кто переступит порог, влюбиться в него с первого взгляда. В конце концов, на работе я именно этим и занималась. Создавала идеальную глянцевую картинку. Я знала все секреты этого ремесла назубок, а он за годы жизни со мной ни разу не обратил на эти вещи внимания. Он понятия не имел, какие лампочки нужно вкрутить, чтобы они давали мягчайший и теплый свет, или какой диффузор поставить, чтобы создать уют.

– А пока что я попрошу Саймона связаться с тобой.

– Саймона?

– Моего адвоката.

Это был чистой воды блеф. Саймон не давал согласия меня представлять. Пока. Но я была намерена остановиться на первой же стоянке и позвонить ему. Дэниел не человек слова. У него не было ни стыда ни совести. Поэтому мне нужно было обезопасить себя.

Забавно, думала я, сворачивая на заправку, насколько спокойной я себя чувствую. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы достичь этого состояния, но, если мне нужен был человек, способный позаботиться обо мне, то я сама была лучшей кандидатурой для этой роли. Я умная, способная и могу себе доверять. Я находилась в надежных руках и, набирая номер Саймона Левина, впервые за несколько месяцев чувствовала себя человеком, у которого есть будущее.

В отель, забронированный еще из Лондона, я приехала уже под вечер. Мне казалось, что вести машину можно бесконечно, но до Барля было ехать и ехать, и я понимала: нужно хорошенько отдохнуть и выспаться. Отель располагался на подъезде к Дижону, был хотя и недорогой, но ультрасовременный, с модульными креслами, огромными искусственными пальмами и неоновыми инсталляциями, вопрошающими: «Дижон или Майами?» Номер был чистым, а постель удобной. Как только я плюхнулась в нее, мне захотелось немедленно закрыть глаза и уснуть, но не успела я задремать, как зазвонил телефон. Я обрадовалась, увидев, что это Фиона, – незадолго до этого я, как обещала, отправила ей сообщение, так что мой номер у нее был.

– Алло! – весело произнесла я в трубку.

– Я просто хотела узнать, как вы добрались.

– Все в порядке. Я в Дижоне. Только что приехала. А вы как?

– Я в Лилле. Уже успела пробежаться по магазинам и кое-что прикупить, а теперь собираюсь пойти поужинать.

– О нет, я на сегодня все. Хочу завалиться спать, чтобы завтра пораньше встать.

– Голос у вас уже намного бодрее. И веселее. Я о вас беспокоилась.

– А знаете, я думаю, это все из-за вас. После разговора с вами у меня в мозгу что-то щелкнуло, и я осознала, что должна взять свою жизнь в свои руки.

– Отлично, – засмеялась она. – Иногда полезно бывает получить пинок под зад.

– Ой, даже не говорите! Я упивалась жалостью к себе. Может ли быть что-нибудь более непривлекательное?

– Не грызите себя. Чтобы начать подниматься, сперва нужно опуститься на дно.

– Я знаю, – вздохнула я. – Боюсь, это временный подъем, и я бегу от своих проблем, вместо того чтобы их решать.

– Я так не думаю, – возразила Фиона. – Послушайте, надеюсь, я не покажусь вам странной. Или навязчивой. Но я тут подумала… почему бы мне не заглянуть в шато вашей крестной на пару дней?

Я пришла в восторг:

– Буду очень рада. Днем, конечно, у меня дел будет по горло, но уж один-то вечер освободить я точно смогу.

– Я не жду, что вы все бросите. Я найду, чем себя занять. Хочу съездить в Л’Иль-сюр-ля-Сорг. Это давно было у меня в планах, так что вы дали мне отличную возможность вычеркнуть этот пункт из моего списка.

Л’Иль-сюр-ля-Сорг был маленьким городком, битком набитым антикварными лавочками, неподалеку от шато. Мы с мамой и Лизмей постоянно туда ездили.

– О, вам там точно понравится!

– Совершенно в этом уверена.

– Предупредите меня, когда соберетесь ехать, и я отведу вам самую лучшую комнату.

– В ближайшую пару дней я буду занята, а там посмотрю. Я напишу.

– Договорились.

Я нажала кнопку отбоя, тронутая тем, что заинтересовала Фиону и ей захотелось со мной дружить. В момент нашего с ней знакомства я полагала, что совершенно не заслуживаю чьего-либо интереса. От ее слов стало тепло на сердце. Впервые за много месяцев я почувствовала себя кому-то нужной. Все это время я избегала всех старых лондонских подруг, потому что пришлось бы рассказывать им про Дэниела, а новых, которых я завела в Челтнеме, я не подпускала к себе близко, поскольку последнее, чего бы мне хотелось, это стать объектом пересудов местных кумушек. Так что поговорить с кем-то, кто не был вовлечен, кто не знал ни меня, ни Дэниела и мог быть объективным, оказалось неожиданно здорово. Я искренне надеялась, что Фиона сможет вырваться в Прованс. Да, мы с ней были едва знакомы, но мгновенно почувствовали друг в друге родственные души. Так случается не только с мужчинами, но и с женщинами тоже. Ты ощущаешь «дзиньк» и понимаешь, что вы подружитесь на всю жизнь.

Это мама рассказала мне когда-то про «дзиньк». У них так было с Лизмей.

«Я поняла, что мы с ней станем подругами, в ту же секунду, как ее увидела», – рассказывала мне мама.

Они познакомились в первый день в секретарском колледже в Оксфорде. Лизмей, гибкая, светловолосая и изящная, и моя мама, миниатюрная, с графичным каре и бледным лицом. Одна была типичной англичанкой, вторая обладала неуловимым французским шармом.

Они поселились в одной квартире и делили на двоих бессчетные пары колготок со стрелками и губную помаду. В перерывах между выстукиванием «a s d f j k l» на старых громоздких пишущих машинках они вели сказочную жизнь, бродя по берегам реки и танцуя до рассвета. На умненьких университетских мальчиков они действовали как магнит. В отличие от их однокурсниц, у будущих машинисток было полно времени, поскольку им не нужно было тратить его ни на зубрежку, ни на попытки продемонстрировать свой интеллект или доказать однокурсникам, что они, несмотря на принадлежность к женскому полу, ни в чем им не уступают, так что с ними было легко и весело.

Коронным блюдом моей матери на всех вечеринках были oeufs à la neige, «снежки», которые она готовила на их тесной кухоньке. Когда она подавала в разномастных блюдцах облака хрупкой меренги, плавающие в желтом заварном креме, мальчики, привыкшие к тугому нутряному жиру, сухим бисквитам и твердокаменному печенью, думали, что они умерли и попали в рай.

А потом мама познакомилась с моим папой Дуги – она печатала его дипломную работу. Она развесила рекламные объявления во всех студенческих клубах и заколачивала бешеные деньги, сидя за машинкой до поздней ночи и попутно узнавая все необходимое о Джоне Мильтоне и о том, что литература – зеркало общества. Они не расставались с того дня, когда он протянул ей две смятые банкноты за работу и пригласил на свидание. И до того дня, когда мама умерла в хосписе, где он сидел рядом с ее постелью, держа ее за руку и читая ей вслух «Жана де Флоретта»[28], не зная точно, мучают ее описания родного Прованса или утешают. Она уверяла, что последнее.

О господи! Я уловила знакомые предвестники. Сведенное судорогой горло. Приближение цунами слез, которым меня до сих пор время от времени накрывало. Я знала, что ее больше нет, но иногда мысль о том, что я никогда больше не услышу ее голос, становилась совершенно невыносимой. Что мы никогда больше не пойдем вместе мерить одежду в «Харви Николз» на рождественской распродаже, не будем сидеть в кухне, поедая чипсы, или подпевать Брайану Ферри в машине. Меня очень подмывало хлопнуть банку джина из мини-бара, но, утопив свои горести в выпивке, наутро я чувствовала себя еще хуже. Поэтому я вытащила из сумки ноутбук и подключилась к отельному вайфаю, чтобы отвлечься. Я вбила в поисковик «Ночь в шато». Мне хотелось понять, на что же я подписалась.

Очень скоро я начала подозревать, что дело труба. Сайт был кошмарен. Архаичный и не слишком привлекательный, он представлял собой несколько бестолково сверстанных страниц, на которых попросту невозможно было бы что-то найти с мобильного телефона, и страшно неудобную систему бронирования. Совершенно очевидно было, что его не обновляли уже очень давно.

А потом я принялась проглядывать отзывы. Сердце мое упало. Это был сплошной поток жалоб от недовольных гостей.

Я принялась прокручивать вниз, чтобы понять, в какой момент все покатилось под откос. Все всегда были от шато Виллет в бешеном восторге. Похоже, дела начали идти плохо приблизительно пару лет назад, когда рейтинги упали с твердых пяти звезд сначала до четырех, потом до трех, а теперь средняя оценка была два балла. Гости выражали недовольство чистотой, сервисом, едой. Я была в ужасе. Что случилось? Почему все так резко пришло в упадок? Лизмей с Пирсом всегда так гордились своим гостеприимством.

«Ох, Лизмей», – подумала я, и меня накрыло чувство вины. Я отдалилась от нее после маминой смерти, потому что она слишком сильно напоминала мне о маме. Какая неблагодарность с моей стороны после всего, что она для меня сделала. От походов на балет в «Ковент-Гарден», когда я была крошкой, до покупки духов в Париже – она была образцовой крестной, всегда направляла и вдохновляла меня, дарила потрясающие подарки. Я до сих пор хранила большую их часть, такой ценностью они для меня были.

А еще она изменила мою жизнь в то лето, когда мне было двадцать три, после двух кошмарных лет работы в телефонных продажах по окончании университета. Я зарабатывала кучу денег, но ненавидела эту тупую обезьянью работу с ее жестокой конкуренцией, драконовскими нормативами и безумным графиком, выходя с которой я отправлялась прямиком в какой-нибудь бар, чтобы напиться вдрызг. Работа настолько выматывала душу, что в конце концов я ушла оттуда, чтобы найти что-нибудь более осмысленное. Лизмей предложила мне погостить в шато Виллет, пока я буду думать о том, чем хочу заниматься. Я провела там три упоительных месяца, совершенствуясь в умении готовить, хотя и до того готовила довольно неплохо. Я освоила готовку под руководством мамы – в четыре года я могла уже полностью самостоятельно испечь блины, – но Лизмей ко всему прочему научила меня быть гостеприимной хозяйкой и управлять персоналом и гостями. Наставницей она была превосходной – чуткой, терпеливой и великодушной. Она знала, на что я способна, и побуждала меня двигаться вперед. Домой я вернулась с четким пониманием, чего хочу от жизни, и все это благодаря Лизмей. И Пирсу, разумеется. Он научил меня открывать бутылку штопором «Билам» и с одного глотка определять, что вино поражено пробковой болезнью.

А я чем ей за все это отплатила? Перестала с ней общаться, сказав себе, что невозможно поддерживать общение, когда у меня бизнес, семья и ремонт. Она была слишком далеко.

Может, это мой шанс все исправить?

Я читала недовольные комментарии, оставленные на сайте посетителями, и злилась. Злилась на них за неспособность взглянуть на вещи глубже и увидеть, какие Лизмей с Пирсом прекрасные люди, что за атмосферой небрежной и расслабленной роскоши, царившей в шато, стоит кропотливый труд с их стороны.

А вдруг они перестали справляться? По моим подсчетам, Лизмей сейчас должно быть семьдесят пять. Пирс был немного старше. Может, все это им уже не по силам? Может, они утратили хватку? Судя по всему, дело обстояло именно так.

Я могу все исправить. У меня это определенно получится. Это моя обязанность. Я была рада, что мне представилась возможность загладить вину перед женщиной, которая так много для меня значит. Когда я успела превратиться в такое чудовище, черствое и зацикленное исключительно на себе? Не так меня мама воспитывала. Меня пронзило чувство жестокого стыда за то, в кого я превратилась. Я не намерена была скрываться за отговорками. Я должна принять на себя всю ответственность. Вспомнить о том, что я порядочный человек с чувством долга.

Я надеялась, что еще не поздно. В конце концов, несмотря на мое отдаление, Лизмей знала, что может обратиться ко мне. Она не сомневалась, что я приду ей на помощь. Она в меня верила.

Я взяла блокнот и начала составлять план. Уж что-что, а это я умела. Исправлять положение. Делать из ничего конфетку. У меня будет возможность использовать в этом проекте все мои сильные стороны. Организованность. Новаторский подход. Умение мотивировать людей.

Ощущая прилив энергии, какого не испытывала с тех пор, как ушла из «Сердца дома», я принялась составлять список людей, которые были передо мной в долгу: фотографов, веб-дизайнеров, инфлюенсеров. Я была твердо намерена возродить былую славу «Ночи в шато». Я верну его обратно в игру!

На следующий день я испытала на себе очарование прованской золотой осени. День стоял ясный и солнечный, машин на дороге почти не было, в воздухе висело тихое ощущение целенаправленной подготовки к зиме, которая уже подбиралась к фруктовым садам, оливковым рощам и виноградникам. Все это составляло приятный контраст с удушающей жарой и хаосом летних месяцев с их пылью и столпотворением на трассах. Я наконец выехала на длинную прямую дорогу, которая вела к Барлю, где у нас когда-то был дом. По обеим сторонам высились раскидистые платаны, поблескивающие в лучах послеполуденного солнца глянцевитой серебристой корой. Я ехала и думала, что скоро окажусь в городке, который был в детстве такой важной составляющей моей жизни.

На подъезде обнаружилось несколько новых круговых перекрестков и больших заведений, которых я не помнила, – супермаркетов, строительных магазинов и сетевых ресторанов, – но центр, к счастью, нисколько не изменился: узкие извилистые улочки, вымощенные булыжником, по-прежнему вели к большой площади с симпатичной церквушкой. Колокол степенно гудел. На часах было ровно три. К моему удивлению, мест для парковки на площади оказалось полно, и на мгновение меня охватило искушение сделать остановку и прогуляться вокруг, а возможно, даже заскочить за чем-нибудь в pâtisserie. Или вообще дойти до нашего бывшего дома в более высокой части города.

Но потом я решила, что у меня будет еще достаточно времени для прогулок по волнам моей памяти, поэтому проехала городок насквозь и покатила по дороге на Горд, высматривая поворот, который легко было проскочить, потому что он притаился между рощами корявых оливковых деревьев.

С полмили я ехала по узкому проселку, любуясь бронзовыми листьями, мелькавшими тут и там среди зеленых оград. Проезжая мимо соседнего виноградника, я увидела элегантную вывеску, на которой крупными золотыми буквами было выведено: ГАСПАР. Шрифт показался мне смутно знакомым, и в памяти что-то такое зашевелилось, но я отогнала подступившую мысль и поехала дальше.

И наконец! Впереди появились знакомые ворота, на столбах которых, переплетенные в замысловатом вензеле, были выгравированы: «Ш» и «В». Створки оказались открыты, одна слетела с петель и слегка болталась, но это не умаляло ни их великолепия, ни вида, открывавшегося с подъездной аллеи, ни щемящей красоты башенки, одной из двух, видневшейся вдалеке. Под шинами приятно захрустел светлый гравий, которым была усыпана дорожка. Я обратила внимание на рытвины между платанами, деревья сильно напоминали те, что я видела по пути к Барлю, – разве что были не такими высокими, зато создавали ощущение, что ты подъезжаешь к дому.

Потом дорожка свернула влево – и моим глазам открылось оно. Шато Виллет. Я не ожидала, что так обрадуюсь. Нет, чувство, что я вернулась домой, не возникло – шато никогда не было моим домом, – но сердце все равно забилось быстрее, потому что это место для меня было убежищем, местом покоя и счастья. Чистейшего, беспримесного удовольствия. Мне вспомнилось, как я любила здешний ритм жизни – начиная с ликующего крика петуха на ферме по соседству и заканчивая стрекотом цикад на сон грядущий. Все здесь крутилось вокруг вкусной еды и хорошей компании, от первой крошки круассана до последней капли сотерна.

Разумеется, я знала, сколько труда нужно, чтобы обеспечить это удовольствие, ведь когда-то и сама в этом участвовала. И теперь готова была вновь принять эстафету. Я притормозила, полной грудью вдыхая неподвижный воздух, терпкость древесного дыма, еле уловимую нотку эвкалипта, запах прелой листвы. Стены шато, казалось, рдели в лучах солнца, которое висело прямо над крышей, выбеливая голубые ставни. Было очень тихо.

Я подъехала к шато. Фонтан, который когда-то весело журчал перед входом, не работал, и меня охватило дурное предчувствие. Я припарковалась. Кроме моей, других машин нигде не было видно.

Я заглушила двигатель, выбралась из машины, и в ту же секунду входная дверь распахнулась. На пороге была она. Лизмей, моя крестная, в льняном белом платье, желтых эспадрильях и темных очках в черепаховой оправе, поднятых почти на макушку. Раскинув руки, она слетела по ступеням мне навстречу. С расстояния крестная выглядела в точности так же, как двадцать пять лет назад. Высокая и стройная, как прима-балерина; хрупкая и элегантная, как хрустальный бокал, до краев полный шампанского.

Мы обнялись у крыльца. Она так крепко сжала меня в объятиях, что не нужно было никаких слов, а потом словно растворилась во мне, обмякнув от облегчения.

– Ох, Конни! – Это все, что она была в силах сказать.

От стыда я не могла говорить. Как я могла бросить ее так надолго? Почему не воспротивилась Дэниелу и не настояла на том, чтобы приехать сюда, когда он тащил нас на Санторини, Ибицу или в чертов Дубай? Что важнее – шикарные пятизвездочные отели, которыми можно похвастаться в «Инстаграме», или люди, которые что-то для тебя значат? Люди, которые сделали тебя тем, кто ты есть?

– Все хорошо, – выдавила я из себя шепотом. – Я приехала.

Она отстранила меня, чтобы хорошенько разглядеть. От ее бледно-зеленых глаз не укрылось ничего: ни моя тусклая кожа, ни безжизненные волосы, ни потухший взгляд. Она обеспокоенно нахмурилась, мгновенно раскусив по моему виду, что я не в лучшем состоянии. Сама она, несмотря ни на что, выглядела безупречно: кожа фарфоровая, ухоженная, едва заметный макияж, и пахло от нее все теми же неизменными «L’Interdit» от «Живанши». Я вдохнула знакомый пьянящий аромат роз, фиалок и жасмина и мгновенно перенеслась в прошлое, в те памятные мгновения, которые мы проводили с ней вместе. Напомнил он мне и о маме, потому что она всегда была где-то поблизости от Лизмей.

Но плакать нельзя. Я здесь ради Лизмей, Лизмей и Пирса, а не ради себя, и приехала помогать.

– Идем в дом, – сказала она. – Вещи пока оставь здесь. Пирс уехал в город докупить сыра. – Голос ее, когда она произнесла его имя, прозвучал напряженно. – Ты сильно устала? Выпить чего-нибудь хочешь? А поесть? Или, может, принять ванну?

– Да, поплескаться в воде хотелось бы. И наверное, выпить чашечку чаю. Кстати, я привезла тебе «Пи-джи типс»[30], – засмеялась я.

– Ой, спасибо. Это так мило с твоей стороны. Ты приехала очень вовремя, потому что сейчас никого нет. Гости уехали в Марсель и вернутся только поздно вечером.

Она взбежала по лестнице и открыла дверь. Я последовала за ней внутрь, чувствуя, как шато словно обволокло меня, едва я переступила порог. Как всегда, тут все было спокойно и тихо, лишь тиканье старинных напольных часов, которые принадлежали семье Пирса, нарушало тишину, да слабо пахло воском, которым натирали деревянную лестницу. И еще к этому запаху добавлялся запашок затхлости, а в воздухе ощущалась пыль. Я объяснила это себе жестоким осенним солнцем, которое стояло так низко, что высвечивало своими лучами любой недостаток в доме, хотя от меня не укрылось, что на столе в центре прихожей нет свежих цветов. Лизмей всегда собирала потрясающие букеты, чтобы они были первым, что видели гости, заходя в дом. Сейчас ваза пустовала. Конечно, розы в саду, который всегда был предметом ее особой гордости, наверняка уже давно отцвели, но все равно это упущение казалось странным.

Я двинулась за ней следом в кухню. Там царил кавардак. Когда-то это была кухня моей мечты – с белым полом из песчаника, основательной черной плитой «Лаканш» в старинном камине и блестящей медной утварью, развешанной по стенам. Все это, разумеется, никуда не делось, но сейчас в глаза мне бросились не batteries de cuisine[31], всегда бывшие предметом моей зависти, а горы грязных тарелок, раковина, заваленная немытой посудой, пустыми бутылками и стаканами. В воздухе попахивало чем-то скисшим, и я заметила, что две дверцы кухонных шкафчиков сломаны, а один из ящиков не закрывается. Из ведра вываливались очистки, повсюду валялись крошки.

– Я еще не успела прибраться после обеда, – слабым голосом произнесла Лизмей. – Вернее, со вчерашнего ужина. Посудомойка сломалась.

Я посмотрела на крестную и поразилась тому, какой уставший у нее вид. Теперь, приглядевшись внимательнее, я заметила и лиловатые тени, залегшие под глазами, и дрожь в голосе.

– Что тут у вас происходит? – спросила я.

– Это все Пирс, – ответила Лизмей. – Вернее, его чертов сустав. Он измучился, но не желает этого признавать и упорно пытается делать вид, что все у него в порядке. Он стал совершенно невыносим. Даниэлла уволилась и уехала домой в Австралию, не забрав даже то, что мы остались ей должны, потому что он постоянно доводил ее до слез. А это совершенно не в его духе, ты же знаешь, потому что он душка. Пирс принимает болеутоляющее и запивает пастисом, и эта смесь превращает его в чудовище.

Я пришла в ужас. Это было совершенно не похоже на Пирса – обходительного, гостеприимного хозяина и добрейшей души человека, каким я его знала.

– Вы не справитесь без посторонней помощи.

– Ну мне-то ты можешь об этом не говорить. Но он не позволяет никого нанимать. Я боюсь, он воспользуется этим предлогом, чтобы отменить операцию. Эрве с Дельфиной вдвоем не вытянут. Они милейшие люди, но они не лицо дома.

Эрве с Дельфиной работали в шато, сколько я себя помнила. По возрасту они были даже старше, чем Лизмей с Пирсом. Эрве ухаживал за территорией и огородом, а Дельфина помогала по дому. Или не помогала, подумала я, обводя взглядом разгром.

– Нам уже давным-давно следовало отпустить их на покой, – признала Лизмей. – Мне все равно приходится все делать самой. Она не замечает пыли и оставляет на окнах разводы. Но у нас просто не хватает духу. Они же зачахнут, если мы их уволим. Максимум, что мне удается, это заставить их взять выходной. Шато – вся их жизнь. – Она вздохнула. – Сегодня утром должна была прийти plongeur[32], но она не явилась, потому что у нее заболела бабушка. Надеюсь, она хотя бы вечером появится. От этой Лилу, конечно, толку мало, но она единственная, кого мне удалось найти.

– Ну, теперь я здесь. Ты можешь расслабиться и спокойно заниматься здоровьем Пирса. Я за всем пригляжу.

– Я знаю. И очень тебе благодарна. – Она сглотнула. – Кстати, Пирс не в курсе, что ты должна приехать. Так что он, скорее всего, разозлится, что я провернула все это за его спиной. Но ему нужно сделать эту операцию. Я не позволю ему ее отменить.

Я некоторое время обдумывала все, что услышала от Лизмей.

– Ладно, – сказала я наконец. – Что ты планировала готовить сегодня на ужин? И когда должны вернуться гости?

– Я собиралась испечь луковый тарт и подать к нему фрукты и сыр, потому что они поехали в Марсель есть буайабес и, надеюсь, приедут не очень голодные. Я сказала им, что ужин будет в восемь.

– Сядь-ка ты посиди, – сказала я. – У тебя усталый вид. Ты обедала?

Она покачала головой. Я подозревала, что она и не завтракала. Меня охватила злость на Пирса, который своим поведением вгонял ее в могилу. Да, его мучила боль, но это не оправдание.

– Найду тебе что-нибудь перекусить. – Я открыла холодильник, вытащила банку «Нутеллы», потом достала багет и плюхнула все это на стол. – Вот, поешь, а я пока приведу в порядок кухню и начну готовить ужин.

– Нет уж! Ты только с дороги. Тебе нужно отдохнуть.

– Поверь мне, я счастлива буду размяться после того, как столько времени провела за рулем.

Крестная не стала протестовать. У нее не хватало на это сил. Я наблюдала, как она оторвала кусок багета и намазала на него «Нутеллу». Слава богу, у нее хватило здравомыслия и мужества позвонить мне. Это было правильное решение. Я была единственным человеком, который мог их выручить. Я не боялась перечить Пирсу. Я знала, как управлять этой кухней. И понимала, как сделать так, чтобы гости остались довольны.

Окинув взглядом фронт работ, я принялась мысленно составлять список того, что необходимо сделать, а сама тем временем сгружала грязную посуду и стаканы на стол. Я привыкла создавать порядок из хаоса. Это был тот режим, в котором я функционировала лучше всего. Не зря же я была главным редактором журнала. В одну минуту на мою почту и на рабочий стол могли свалиться горы статей, фотографий, и мне требовалось во все это вникнуть, проглядеть все изображения, прочитать тексты, решить, как лучше скомпоновать номер, чтобы слепить в результате нечто такое, что людям захотелось бы взять в руки. При этом необходимо было держать в голове основную тему и все, что в нее не вписывалось, безжалостно отбрасывать. И ни в коем случае не забывать о читателях, о том, как удержать их внимание и вдохновить их. Я давала им возможность хоть на миг окунуться в жизнь их мечты.

В конце концов идея обретала окончательную форму, и всякий раз, держа в руках свежий номер, я не могла поверить в то, что мне удалось это сделать. Но в то же самое время я испытывала благодарность, поскольку это была командная работа, а я собрала вокруг себя исключительно талантливых людей.

Как же я по всему этому скучала.

И хотя уборку в кухне едва ли можно было сравнить с подготовкой нового номера «Сердца дома», я взялась за нее точно с таким же рвением. За полчаса я успела перемыть и протереть всю посуду, и вот уже на длинном сосновом столе в кухне высились стопки сверкающих тарелок, блестели натертые бокалы и сияли первозданной чистотой кастрюли и сковороды, которые можно было убирать на место. Пока руки у меня были заняты посудой, я успела оценить общий масштаб бедствия. Кухне требовалась генеральная уборка и полная реорганизация.

От Лизмей не укрылось, как я передернулась, пытаясь оттереть пригоревший жир от поверхности плиты. Мне нравился этот агрегат, эта черная эмалированная махина с массивными дверцами и медными ручками, и я всегда хотела заиметь у себя на кухне точно такую же, но Дэниел настоял на том, чтобы мы установили в нашем доме в Челтнеме «Агу»[33], поскольку это увеличивало стоимость дома при продаже. Тогда я даже не подозревала, что продавать его придется очень скоро.

– Знаю, я страшно тут все запустила, – дрожащим от стыда голосом проговорила Лизмей, глядя в свою тарелку. Сердце у меня готово было разорваться от жалости. – Я все хочу привести кухню в порядок, но руки никак не доходят.

– Не волнуйся, – сказала я твердым голосом. – Мы со всем разберемся. А пока единственная наша забота – это сегодняшний ужин. Сколько нас будет?

– Всего три пары. Они друзья, так что это должно быть несложно.

Концепция шато Виллет заключалась в том, что все собирались в столовой по соседству с кухней и ели за одним столом. Атмосфера была необычайно живой и расслабленной, вино лилось рекой, и казалось, что ты находишься на домашней вечеринке в кругу друзей. Я не представляла, как у Пирса с Лизмей хватало сил на протяжении многих лет вечер за вечером поддерживать эту атмосферу, но похоже, что силы у них наконец начали иссякать. Это был конец эпохи.

– Ясно. В таком случае я хочу, чтобы ты пошла и прилегла хотя бы на полчасика.

К моему изумлению, Лизмей не стала даже протестовать, и только тогда я поняла, насколько она вымотана. Когда она удалилась, в животе у меня заурчало, и стало понятно, что и мне тоже неплохо бы перекусить, если я не хочу заработать голодный обморок. Я взяла остатки багета и принялась жевать, одновременно изучая содержимое холодильника. Достав масло для теста и чтобы пожарить лук, я отыскала яйца, муку, тимьян, нашла сковороду с толстым дном, миску и две гофрированные формы для пирога. Меня охватило знакомое, но давно забытое чувство довольства, и я вдруг поняла, что уже очень давно не готовила еду, кроме как на себя одну, – наверное, с конца лета, когда дети уехали из дома. Дэниел начал отдаляться еще до того, как ушел, и я бросила попытки приготовить ужин для нас двоих. Он вечно был занят, допоздна пропадал на работе или, как я тогда считала, уезжал на какое-нибудь важное мероприятие, так что я предоставила ему самому заботиться о своем пропитании, даже не подозревая, что, скорее всего, Андреа подкармливала его оливками в перерывах между бурными занятиями любовью.

Удовлетворенно вздохнув, я поставила миску с тестом на стол. Как только Лизмей мне позвонила, я почувствовала себя кому-то нужной. Как будто в жизни у меня снова появилась цель. Я нарезала масло кубиками, добавила его к муке и принялась перетирать, когда за спиной у меня неожиданно послышался мужской голос:

– Какого черта ты тут делаешь?

Это был Пирс. Он смотрел на меня со смесью раздражения и подозрительности, но ему все равно не удалось скрыть крохотной искорки радости.

– Пирс! – Я бросилась к нему, держа на весу перемазанные мукой руки, и чмокнула в щеку. – Сюрприз! У меня в жизни выдался тяжелый период, и я решила, что мне срочно нужна доза старого доброго шато Виллет. Я прыгнула в машину, и вот я здесь.

– В самом деле? – В его голосе звучало недоверие.

– Лизмей едва удар не хватил от неожиданности.

Лизмей, которая услышала его голос, с опасливым видом появилась на пороге.

– Да неужели?

Тон у Пирса был ровный, однако он несколько раз перевел взгляд с меня на нее, чуя подвох. Потом двинулся через кухню к столу, чтобы положить сумки, и я испытала шок. Походка его была мучительно медленной, лицо сморщилось в ожидании боли, кожа посерела от напряжения. Раньше он отличался элегантностью английского джентльмена – Пирс всегда любил попижонить, как называл это папа, – теперь же выглядел слегка пообносившимся. Манжеты его сорочки обтрепались, желтые вельветовые брюки висели мешком, а джемпер был тут и там побит молью. И ботинки тоже были не чищены. Я попыталась не выдать своей тревоги.

– Разве ты не рад ее видеть? – спросила Лизмей, нарушив молчание.

– Разумеется, рад. Я всегда ей рад. – На лице Пирса застыло брюзгливое выражение. – Но ты не находишь, что это слишком уж подозрительное совпадение? Наша повариха сваливает, и тут внезапно на арене появляется Конни!

– Это называется «перст судьбы», – прощебетала я весело. – Я в полном вашем распоряжении ровно настолько, насколько вам это понадобится.

Вид у него был по-прежнему недовольный, и эта холодность неприятно меня задела. В обычных обстоятельствах он уже откупоривал бы бутылку в честь моего приезда.

– И все-таки я не понимаю. А как же Дэниел? Он не будет возражать?

Я глубоко вдохнула. Пришло время признаться во всем начистоту. Перед ними обоими.

– Мы с Дэниелом больше не вместе. Он ушел к другой женщине.

Лизмей пришла в ужас. Но не настолько сильно, как Пирс, который в мгновение ока перестал ершиться и бросился меня утешать.

– Ох, моя дорогая девочка. – Прихрамывая, он подошел ко мне и обнял. – Мне так жаль. Очень, очень жаль. Разумеется, ты можешь жить здесь сколько захочешь. Вот же скотина! О чем он вообще думал? Кто эта женщина? Прости. Ты не обязана ничего рассказывать, если не хочешь об этом говорить.

Я уткнулась ему в плечо. Все это время мне так не хватало простых человеческих объятий. Простого человеческого участия. С того момента, когда Дэниел сообщил мне о том, что уходит, и мой мир разлетелся на куски, я чувствовала себя страшно одинокой. Папа очень меня поддерживал, но мне не хотелось плакаться ему в жилетку, потому что ему больно было видеть меня в таком состоянии, к тому же он сам до сих пор не оправился после смерти мамы.

И с детьми, которые жили каждый своей жизнью, я тоже не могла это обсуждать. Мы с Дэниелом сознательно не стали раздувать вокруг нашего расставания особой шумихи, не желая втягивать их в драму, поскольку у них обоих и без нас хватало забот и тревог. Мы сказали, что решили сделать перерыв, чтобы разобраться в своих отношениях, и папа пока поживет отдельно, а дом мы тем временем намерены продать, поскольку теперь, когда они съехали, он для нас двоих стал слишком велик. Оба восприняли эту новость спокойно. Как это ни парадоксально, продажа дома, похоже, расстроила их куда больше, чем наш разрыв, поскольку там было очень удобно устраивать вечеринки. Впрочем, возможно, им просто комфортнее было выражать свои эмоции по поводу дома, чем по поводу того, что их родители разошлись.

Меня не злило, что сияющий образ Дэниела в глазах детей в результате этой истории остался незапятнанным. Не таким уж я была чудовищем, чтобы стремиться во что бы то ни стало раскрыть им глаза на моральный облик отца, а если отношения между ним и Андреа станут серьезными, ему самому рано или поздно придется им о ней рассказать. Мир и без того жесток, и, когда я была со своими детьми, мне хотелось тратить силы на них, а не на обсуждение моих развалившихся отношений. Им приходилось сталкиваться со сложностями, которые имели в их глазах огромное значение, – размолвками с соседями по квартире, неприятными коллегами, несговорчивыми квартирными хозяевами, – и я не собиралась усложнять им жизнь. Я хотела, чтобы они чувствовали безусловную любовь и поддержку, а не переживали за нас и за наше будущее.

Выгораживать Дэниела было противно, но это была ложь во благо.

Лизмей тоже подошла и похлопала меня по спине:

– Садись и расскажи нам все.

– Не сейчас. Мне нужно заняться пирогами. – Я отлепилась от Пирса и вернулась к тесту. – Может быть, после ужина или завтра… или никогда.

Я погрузила руки в тесто. Пирс посмотрел на Лизмей, и та в ответ лишь с улыбкой пожала плечами. Он вскинул брови, отлично понимая, что его переиграли, но в конце концов тоже ей улыбнулся.

– Что ж, тебе не повезло, зато повезло нам, – заключил он.

– Почему бы вам обоим не пойти отдохнуть перед ужином? – предложила я. – А в восемь встретимся в гостиной и чего-нибудь выпьем.

Через полчаса я отправила оба пирога в чрево духовки. До того как они испекутся, у меня было минут двадцать, и я поспешила к машине за чемоданом, после чего поднялась по каменной лестнице в комнатку на верхнем этаже левой башни. Пирс с Лизмей занимали правую, а левая предназначалась для их личных гостей. Я жила в этой комнате, когда работала здесь, и она осталась в точности такой, какой я ее помнила: бледно-желтые стены, вуалевые занавески с набивным рисунком, кровать с мягким стеганым изголовьем. Мама тоже всегда здесь останавливалась после того, как они с папой продали дом в Барле, и я ощущала ее присутствие. Мысль о ней была скорее утешительной, чем печальной, и я пришла к выводу, что приехать сюда было правильным решением. Может, мамы и не было со мной рядом, но я чувствовала ее одобрение оттуда, где она сейчас находилась. Я не слишком-то верю в жизнь после смерти, но почему-то почувствовала уверенность в том, что мой приезд – это хорошо и правильно для всех нас.

Я быстренько разобрала чемодан, ополоснулась в душе и натянула черные джинсы с белой футболкой и кроссовками, мою кухонную униформу.

Заново накладывая макияж, я думала о том, как изменилась с того лета, которое провела здесь. Сложилась бы моя жизнь по-другому, если бы его в ней не было? Скорее всего, да. У меня не было бы ни мужества, ни уверенности, ни навыков, которые я приобрела за эти несколько месяцев. Я нашла престижную работу, обзавелась прекрасным партнером, двумя замечательными детьми и домом мечты. К сожалению, в итоге я все это каким-то образом потеряла, кроме Эди и Гарри. Была ли в этом моя вина? Если бы я работала лучше, может, журнал удержался бы на плаву? Если бы я больше старалась, может, Дэниел не ушел бы от меня? Я знала, что не стоит себя винить, но ничего не могла с собой поделать.

Я напомнила себе, что не для того приехала сюда, чтобы заниматься самобичеванием. Глядя в зеркало, я отметила, что стала выглядеть немного получше. Не как обычно, но взгляд был живым, а не потухшим, и уголки губ смотрели вверх, а не вниз. Приезд в шато определенно поднял мне настроение, пусть даже то, в каком состоянии я его обнаружила, оказалось слегка шокирующим.

Прежде чем выйти из комнаты, я немного помедлила. Я посмотрела на постель, и на миг мне вспомнились сильные руки и то, как они бросили меня, задыхающуюся от смеха, на мягкий матрас. При мысли о том, что произошло дальше, щекам стало горячо, и я торопливо развернулась и вышла за дверь. Не хватало только, чтобы пироги подгорели.

Пироги вышли просто идеальными. Золотистые, с поджаристой корочкой, пахнущие так восхитительно, что я впервые за много дней почувствовала настоящий голод. Я вымыла листья салата и выложила на блюдо сыры, которые купил Пирс, потом смешала соус винегрет по рецепту, которому когда-то научила меня Лизмей. Я могла бы сделать его даже во сне. Тонко нашинкованный лук-шалот, три столовые ложки оливкового масла, одна ложка таррагонского уксуса, по чайной ложке дижонской горчицы и прованского лугового меда, соль в хлопьях и двадцать поворотов перечной мельницы. Взбивая все это в банке из-под варенья, я услышала звук подъезжающего мопеда. Это была plongeur.

Характер Лилу вплыл в кухню впереди нее. Я привыкла иметь дело с девочками-подростками. Их у нас всегда был полный дом: Эди каждые выходные привозила с собой подружек, так что я прекрасно изучила все их фокусы и повадки. Самые несносные обыкновенно оказывались самыми ранимыми: за ершистостью они пытались скрыть неуверенность. Поэтому, когда Лилу вошла в кухню, вызывающе вскинув голову с зачесанными в пышный хвост синими волосами и всем видом излучая враждебность, я не стала принимать это на свой счет. Ногти у нее были обгрызены, из чего я сделала вывод, что она склонна к повышенной тревожности. Она была в синтетических джинсах, клетчатой рубашке и высоких кедах и пахла дешевыми духами и сигаретами.

Девушка устремила на меня взгляд густо обведенных черной подводкой глаз.

– Лилу? – Я с улыбкой протянула ей руку. – Я Конни. Ты говоришь по-английски?

Она пожала плечами:

– Un peu[34].

В конце концов она все-таки пожала мне руку, но отпустила ее так быстро, как только могла.

Я решила первое время говорить с ней по-французски, чтобы она немного расслабилась.

– Я заменяю Даниэллу. – Я похлопала себя по груди. – На кухне. Я буду твоим патроном.

Ее глаза сверкнули. Сообщение о том, что я тут главная, ей не понравилось. Она скрестила на груди руки. От Лизмей мне было известно, что Лилу приходила на пару часов с утра, чтобы помочь с завтраком и уборкой, если что-то оставалось недоделанным со вчерашнего дня, а потом появлялась в шесть, чтобы вымыть посуду перед вечером. Я знала, как с ней обращаться. Твердо, но справедливо. Жесткие границы.

– Ты утром не приходила?

– У меня заболела бабушка. – Она с вызовом посмотрела мне в глаза, словно подначивая не принять эту отговорку. – Мне нужно было съездить за лекарством.

– Ясно. Что ж, надеюсь, ей уже лучше и завтра утром ты придешь вовремя. Ты нужна нам здесь, Лилу. И мне нужно, чтобы ты показала мне, что здесь где.

Важно было дать ей почувствовать себя полноправной частью команды, а не мелкой сошкой. Я видела, что жизнь у нее не самая легкая и ей приходится несладко. Надо полагать, восемнадцатилетней девушке делать в крохотном прованском городке было особенно нечего. Она грызла ноготь большого пальца, не очень понимая, что ответить. Как же повезло Эди, что у нее была возможность уехать в университет, подумалось мне.

Я приставила девчонку натирать винные бокалы льняной салфеткой. Теперь, когда я здесь, я была твердо намерена сделать так, чтобы у гостей не возникло ни единого повода для жалоб. При мне нигде не должно быть ни пятнышка, ни пылинки, ни крошки. Это Лизмей научила меня поддерживать высокую планку, вот только ее собственная в какой-то момент съехала.

Она появилась в кухне в половине седьмого, очевидно не дотерпев до восьми.

– О! Я вижу, вы познакомились. Привет, Лилу. Как бабушка, получше?

– Oui[35].

У девчонки, по крайней мере, хватило совести выглядеть слегка пристыженной. Я подозревала, что необходимость поездки за лекарством была чистой воды выдумкой.

– Все в порядке? – спросила я Лизмей, когда Лилу понесла бокалы и столовые приборы в столовую, чтобы накрыть на стол.

– Да. Пирс не слишком доволен, что его обвели вокруг пальца. Но я так рада, что ты здесь. С тобой дела сразу пойдут по-другому.

– Когда операция?

– В следующий вторник. Так что нам лучше бы выехать в Лондон как можно скорее. Нужно встретиться с врачом, и еще я хочу подготовить квартиру, чтобы он, когда вернется домой, мог… – Она сжала виски ладонями, как будто пыталась сдержать карусель мыслей. – От всего этого у меня просто голова идет кругом.

На мгновение я задалась вопросом, не стоит ли мне поехать с ними в Лондон, вместо того чтобы помогать здесь.

– Все будет хорошо, – заверила я ее. – Вот увидишь, он сам себя не узнает. Папа после операции скакал, как новорожденный ягненок. И вы будете в надежных руках.

– Я знаю. Я твержу себе, что это всего-навсего замена тазобедренного сустава, а не операция на открытом сердце. Но Пирс так психует, что я не могу не нервничать.

– Ну вы же знаете, что папа всегда рядом, если что. До него всего пять минут ехать.

– Я знаю. Мы уже ждем не дождемся, когда сможем с ним повидаться.

– А за шато не волнуйтесь. Я управлюсь с ним даже с закрытыми глазами. Ты не представляешь, как я рада сюда вернуться.

– Правда?

– Честное слово.

Я обняла ее.

– А ты-то сама как, дорогая? Прости, я так замоталась со всем тут… Что произошло?

Я пожала плечами:

– История старая как мир. Он – в кризисе среднего возраста. Я – в менопаузе и растерявшая всю привлекательность.

– Конни, – строгим тоном произнесла Лизмей. – Ты никогда не растеряешь привлекательности. Не вини себя. Ни на секунду. Мне неприятно это говорить, хотя, наверное, стоило сказать это тебе раньше, но Дэниел, кроме себя самого, никогда никого не видел. Я знаю, что твоя мама всегда переживала…

Не успела она закончить, как с улицы послышался шум – это вернулись гости.

– Потом договорим, – бросила Лизмей и одарила меня взглядом, не терпящим возражений. Я знала, что за крестной никогда не заржавеет вправить мне мозги, но была рада, что нас прервали. Я не была уверена, что готова препарировать крах моих отношений, хотя и не сомневалась, что она будет твердо стоять на моей стороне.

Гости гурьбой ввалились в кухню: запретных зон в шато для постояльцев не существовало. Нас представили друг другу, и они принялись шумно восторгаться тем, как вкусно пахнет едой. Они были лет на десять старше меня, все успешные профессионалы, готовящиеся в обозримом будущем отойти от дел, самая что ни на есть целевая аудитория «Ночи в шато» – люди, знающие, чего хотят, и умеющие жить со вкусом, из тех, кто с нетерпением ждет каждого следующего отпуска. Я представила, как они собираются друг у друга в гостях, чтобы спланировать поездку на лыжный курорт или вылазку в какой-нибудь город.

– Мы в этот раз решили не скупиться и пожить царской жизнью в шато, – пояснила Жанин. Я определила в ней заводилу; скорее всего, организацией занималась именно она. – Мы состоим в клубе РНСД. Растратчиков наследства собственных детей.

Все дружно расхохотались.

Я была исполнена решимости сделать их пребывание в шато настолько впечатляющим, чтобы они оставили пятизвездочный отзыв, и самым простым способом добиться этого было всячески их баловать, чтобы они попросту не обращали внимания на всякие досадные мелочи. Вкусная еда, вино рекой, ощущение, что в шато они как дома, – все это должно загладить шероховатости.

Я навела последние штрихи на столе, затем переоделась в черное бархатное платье, которое бросила в чемодан. Оно было короткое и расклешенное, с рукавами-фонариками, нарядное, но при этом достаточно удобное, чтобы хлопотать в нем у плиты и подавать гостям еду. Я дополнила его черными колготками и мокасинами на толстой подошве, а волосы собрала в небрежный узел. Pas mal[36], подумала я, придирчиво вглядываясь в свое отражение. Очень даже неплохо. Определенно лучше, чем та раскисшая квашня в пижаме, какой я была всего несколько дней назад.

К аперитиву гости готовы были есть у меня с руки. В гостиной в камине жарко пылал огонь, а в огромном зеркале мерцали огоньки свечей. Я нашла на «Спотифае» Чета Бейкера, и из динамиков полился негромкий тягучий джаз, чтобы гости могли расслабиться, пока я обношу всех кир-роялем и гужерами[37].

– Расскажите мне, чем вы занимаетесь, – поинтересовалась я у Жанин.

Это ее сердце мне нужно было во что бы то ни стало завоевать, ибо если она сочтет, что сделала неудачный выбор, то выместит это на нас, накатав на сайте разгромный отзыв.

– Ой, да ничем таким интересным, – отмахнулась она. – Страхованием. Это семейный бизнес. Скучища страшная.

– Я совершенно уверена, что это не так, – возразила я. – Чем скучнее работа по описанию, тем она обыкновенно занимательнее, и наоборот.

– Ну, у нас и в самом деле бывают любопытные случаи, – засмеялась Жанин.

Она принялась потчевать меня историями о том, на какие ухищрения идут порой люди, чтобы обмануть страховую компанию и получить выплаты за несуществующие страховые случаи, и это впрямь было занимательно, но мне нужно было приглядывать за пирогами, которые разогревались в духовке, поэтому я, извинившись, удалилась. К этому моменту в гостиной появился Пирс и принялся подливать гостям вина в бокалы. Вид у него на сей раз был намного более расслабленный, – должно быть, он смирился с ситуацией. Он никогда не был неблагоразумным, но боль способна даже самого кроткого человека превратить в чудовище.

Я уже и забыла, какие усилия требуется приложить, чтобы атмосфера казалась непринужденной. Нужно не упускать из виду ни одной мелочи, будучи при этом очаровательной и жизнерадостной и не забывая, что ты одна из гостей. Это куда сложнее, нежели более формальная обстановка, когда есть четкие границы. И я настояла, чтобы Пирс с Лизмей ничего не делали.

– Завтра вам нужно собирать вещи и ехать в Лондон. Вы должны отдохнуть.

За ужином Пирс был само обаяние и сыпал историями времен его работы в рекламной индустрии.

– Вам, должно быть, неплохо платили, – заметил один из мужчин. – Раз вы смогли купить это шато.

– О, оно досталось нам практически за бесценок. Это было еще до того, как шато вошли в моду. Тогда их невозможно было сбыть с рук.

Все пожелали услышать эту историю. Пирс принялся в красках живописать, как они с Лизмей перебрали вина за обедом в «L’Epic» и им взбрело в голову сделать эту покупку.

– Он забыл рассказать вам, что бросил меня тут в одиночестве, – засмеялась Лизмей. – Сам отчалил обратно в Англию, а меня оставил за всем тут приглядывать. Должна вам сказать, что это был настоящий кошмар. Вы когда-нибудь пробовали заставить французского строителя делать то, чего он делать не хочет? Мне пришлось включить мою внутреннюю Маргарет Тэтчер, чтобы добиться желаемого.

– Не позволяйте Лизмей ввести себя в заблуждение! – заявил Пирс. – У нее не забалуешь! Я знал, что она идеальная кандидатура для этой задачи. На мне все бы ездили.

– Это было чертовски сложно, – вздохнула Лизмей. – И разумеется, это просто какая-то бездонная прорва. Ему постоянно требуется ремонт.

– Но это же не жизнь, а мечта, разве нет? – сказала Жанин.

– Угу, – отозвалась Лизмей, стараясь, чтобы в ее голосе не прозвучало ни намека на сомнение, поскольку гостям вовсе незачем было знать, что ее жизнь далека от сказки. – Хотя порой мне страшно хотелось собрать вещи и уехать домой. Но это все того стоило, не правда ли, дорогой?

Они чокнулись через стол. Гости осушили бокалы. Я вскочила и принялась собирать тарелки, чтобы можно было подавать сœurs à la сrème[38]. Я соблазняла их едой, выпивкой и смехом, и пока что моя тактика работала превосходно.

– Что ж, рада за вас, – сказала Жанин. – Хотелось бы мне иметь достаточно мужества для того, чтобы заниматься чем-то подобным.

– Не забывайте, мы тогда были молоды, – отозвалась Лизмей. – Молоды, безрассудны и наивны и понятия не имели, во что ввязываемся.

– Говори за себя, – жизнерадостным тоном заявил Пирс. – Я лично в точности все представлял. Но я несокрушимо в тебя верил. Это ты превратила мечту в реальность.

Гости дружно вздохнули, восхищенные этой декларацией. Лизмей улыбнулась, отбросив со лба прядь белокурых с проседью волос, и небрежно пожала плечами. Но Пирс был прав. Без нее ничего этого не было бы. Это она вдохнула в шато Виллет магию.

1985

В последний день сентября Лизмей с Пирсом готовились выезжать из Лондона. «Мини-метро» Лизмей был так забит вещами, что она с трудом могла что-либо разглядеть через заднее стекло. Пирс должен был ехать за ней на своем «эм-джи», поскольку через две недели ему предстояло возвращаться обратно. Для перевозки мебели наняли фургон, хотя большая ее часть в их новом жилище грозила потеряться. Каким бы скромным оно ни было по меркам шато, в сравнении с их маленьким домиком, зажатым в ряду других таких же, это была настоящая громада.

– Пожалуй, письменный стол я оставлю здесь до тех пор, пока не уволюсь, – сказал Пирс, когда они паковали вещи. – А наш обеденный стол слишком маленький, хотя, возможно, для кухни сойдет.

В конце концов решено было перевозить запасную кровать, пару диванов, несколько кресел и туалетный столик Лизмей.

– Наверное, с экономической точки зрения нанимать для этого фургон нецелесообразно, – сказала Лизмей. – Но приятно будет привезти туда с собой частичку Англии.

Она попыталась подавить подступающую панику, которая одолевала ее при мысли о том, что она уезжает из места, которое более десяти лет считала своим домом. Столько веселых вечеров было проведено под этой крышей, сколько колбасок спалил Пирс в саду, пытаясь их поджарить, сколько глинтвейна было выпито в рождественские праздники, когда весь дом благоухал ароматами гвоздики и корицы. А как Лизмей любила свою кухню, которая для нее была чем-то большим, нежели просто местом для готовки. Здесь она писала письма, сидя за обеденным столом, или, забравшись с ногами в кресло, болтала по телефону. Сможет ли шато когда-нибудь стать для нее таким же уютным убежищем?

Там все будет по-другому, сказала она себе. И потом, они же не уезжают с концами. Пирс будет по-прежнему проводить тут половину времени, и Лизмей предложила ему взять квартиранта, а деньги пустить на погашение ипотеки, которую они взяли с запасом, чтобы хватило на ремонт, планируя сразу же сделать все необходимые работы, а не ждать, когда они смогут себе это позволить.

– Чтобы заработать деньги, для начала нужно взять их взаймы, – заявил Пирс, когда Лизмей запаниковала при мысли о том, сколько они будут должны банку. – Мы очень скоро выплатим их.

Он нашел на работе молоденького парнишку, который только что пришел в офис на стажировку и подыскивал жилье. Тот обещал приглядывать за домом, когда Пирс будет в отъезде, и производил впечатление человека достаточно разумного, хотя в первую же ночь после того, как он вселился, они с Пирсом напились и Лизмей застукала их за приготовлением сэндвичей с беконом в два часа ночи.

Пора было выезжать, если они не хотели опоздать на паром. Когда Лизмей уже собиралась втиснуться в машину, из-за угла вывернул «вольво» и затормозил у обочины. Оттуда выскочили Жанна с Дуги, Конни и Арчи. Все четверо были в пижамах.

– Мы не могли с вами не попрощаться! – засмеялась Жанна, бросаясь в объятия Лизмей.

– Вот что значит настоящие друзья. – Лизмей крепко обняла Жанну. – Я лично ни ради кого в такую рань не встала бы.

Она изо всех сил старалась не расплакаться. Куда она едет? Ради чего бросает дом и друзей? И крестницу. Лизмей посмотрела на Конни, весело скакавшую по мостовой в розовой пижаме в клеточку и красных резиновых сапожках. Она подхватила девочку на руки, отметив, что та стала такой тяжелой, что совсем скоро ее уже будет не поднять. Она заглянула в серые глаза малышки, и сердце ее едва не разорвалось от любви.

– Ты приедешь погостить ко мне в шато?

– А оно похоже на настоящий замок?

– Там есть башенки. Они похожи на перечницы. И все комнаты в них круглые. Как в сказке про Рапунцель.

– А можно, я буду там спать?

– Конечно можно.

Она поцеловала девочку в макушку, вдохнув запах шампуня «Джонсонс бэби», мармайта и «Персила», и задалась вопросом, перестанет ли у нее когда-нибудь горько тренькать какая-то маленькая струнка в сердце каждый раз, когда она держит на руках чужого ребенка. Она поставила Конни на землю, сморгнув слезинку.

Ну вот и все. Настал миг, когда она оставляла позади то, что могло бы быть, но не стало, и делала шаг навстречу их новой жизни. Она прощалась не только с домом, но и с возможностью когда-нибудь стать матерью. Жанна посмотрела на нее. Подруга понимала, о чем она думает. Она так хорошо ее знала.

– Увидимся на Рождество, – весело прощебетала Жанна. – Тут не так уж и далеко. Ты будешь видеть нас чаще, чем здесь.

Лизмей понимала, что это вряд ли. Здесь они виделись три-четыре раза в неделю, но она была благодарна подруге за попытку подбодрить ее. За последние несколько месяцев они бесконечное число раз обсуждали, насколько разумным было их решение о покупке шато. Поначалу Жанна беспокоилась, а не опрометчиво ли они поступили и что это мечта Пирса, а не Лизмей, в особенности учитывая то обстоятельство, что заниматься всем предстояло ей, а не ему.

– Я знаю, как сильно Пирс способен увлекаться и каким убедительным он может быть.

Но Лизмей твердо стояла на своем. Они все делают правильно, и ее никто ни к чему не принуждает.

– Мне не терпится вернуть шато к жизни. У меня такое ощущение, что мне представилась возможность поиграть в самый огромный в мире кукольный домик.

– Бодаться с французскими строителями – это мой персональный ад. – Этого опыта Жанна хлебнула сполна за последние несколько лет, когда занималась ремонтом полученного в наследство от матери дома. – Но я уверена, что не успеешь ты оглянуться, как они будут есть у тебя с руки. – Она дала Лизмей список ремонтников, к чьим услугам прибегала, где указала все их недостатки. Какие имели склонность пропадать без предупреждения в разгар работ, какие пили на работе, какие пытались нагреть на вас руки. – Если тебе понадобится сделать что-то такое, чем они не занимаются, все они могут посоветовать тебе кого-то, кто сможет за это взяться, но они все в доле, поэтому не давай себя обдурить и торгуйся. И обязательно упоминай в разговоре мадам Кель-Кошмар. Она со всеми в родстве, и все ее боятся. Она будет твоим самым главным союзником.

Они обсуждали главным образом вопросы практические. Но за всем этим стояло то, о чем они вслух не говорили. Шато должно было заполнить огромную пустоту в жизни Лизмей. Будет ли его достаточно?

– Дорогая, нам нужно ехать, если мы не хотим опоздать на паром.

Пирс кивнул на машину. Лизмей уселась за руль. Ей впервые предстояло самостоятельно вести машину во Франции, но Пирс будет ехать позади. Карта была разложена на пассажирском сиденье, но Лизмей казалось, что она помнит дорогу. Заводя двигатель, она подумала, что, хотя жизнь и подкинула им лимон, они были твердо намерены сделать из него замечательный лимонад.

Менее чем через сутки она въехала в ворота шато, чувствуя, как ее ладони, крепко сжимавшие руль, немного вспотели. А вдруг она сейчас свернет на подъездную дорожку и испытает разочарование? Вдруг шато окажется совершенно не таким, каким она его помнит? Неприступным. Неприветливым. Сырым и мрачным. Вдруг они были настолько оглушены диагнозом Пирса, что не заметили какой-нибудь очевидной причины, по которой бывшие хозяева так спешили отделаться от него? Вдруг они, бестолковые англичане, купили кота в мешке, который теперь будет их вечной головной болью, потому что других ненормальных, готовых его купить, не нашлось?

Но как только Лизмей увидела его, у нее отлегло от сердца. В свете сентябрьского солнца оно было еще прекраснее, чем весной. Все казалось облитым жидким золотом – медовые камни фасада, бликующие оконные стекла. Это было совершенство высшей пробы, и Лизмей издала вздох, легкий, как ветерок, ласкавший кроны деревьев.

Она затормозила перед входом и услышала, как сзади возбужденно сигналит Пирс. Лизмей выбралась из машины, прихватив тяжелую связку ключей, за которыми они заехали в Барль к Иветт по дороге. Пирс тоже выскочил из машины, подбежал к жене, и они вместе поднялись по левой каменной лестнице на крыльцо и остановились перед необъятной дубовой дверью с молотком в виде головы льва.

– А вдруг там летучие мыши? – прошептала Лизмей. – Или бомжи?

Она внезапно представила шайку пьяных бродяг, устроившихся перед камином в гостиной и подбрасывающих в огонь обломки ставней.

– Тогда мы от них избавимся. Давай открывай.

Она вставила огромный чугунный ключ в замочную скважину, повернула его и толкнула створку.

Их шаги гулко прозвучали по облицованному плиткой полу. Казалось, каждая комната все это время ждала их приезда. Воздух полнился шорохами, но это был всего лишь осенний ветер, гонявший по полу пригоршню сухих листьев. Сколько человек переступали этот порог до них? Сколько человек спускались по этой величественной лестнице, чтобы поприветствовать гостя, присоединиться к толпе гуляк или дать поручение слуге?

Лизмей подумала о Полине, сестре Наполеона, которая, по слухам, использовала это шато для тайных свиданий с любовниками, и задалась вопросом, правда ли это или легенда, какую можно услышать в каждом втором шато во Франции – как в Англии про Карла Второго, который, если верить рассказам, скрывался от преследования после поражения в битве при Вустере едва ли не в каждом благородном доме. Она подошла к подножию лестницы и положила руку на балюстраду, чувствуя, как в горле образуется тугой ком. Это все ее. Их. Она вскинула глаза на окно на верху лестницы, в котором виднелось голубое небо, того особого оттенка, какого никогда не увидишь в Лондоне. Небесно-голубого, подумала она и представила, как будут смотреться шторы такого цвета на окне их с Пирсом спальни.

Пирс радостно взревел, так что она вздрогнула от неожиданности, и, схватив ее, принялся кружить в танце, пока у нее не закружилась голова.

– Это все наше. Мы – владельцы шато, Лизмей. Посмотри вокруг. Все это время оно ждало нас.

– Я знаю.

Она то ли смеялась, то ли уже плакала от безумия всего происходящего.

– Подожди здесь. – Он выбежал наружу и почти сразу же вернулся с бутылкой шампанского и двумя бокалами. – За это нужно выпить, – сказал он, открутив проволочное мюзле и принимаясь за пробку. Лизмей держала бокалы дрожащими руками, он наполнил их, потом протянул ей один. – За тебя, моя шатовладелица.

«Шатовладелица». Это слово вызвало у Лизмей улыбку. Оно звучало красиво. На мгновение она подумала обо всех тех женщинах, которые были здесь хозяйками до нее. О чем они могли бы рассказать? Кого здесь принимали? Какие планы строились под этой крышей? Что происходило в этих стенах? Тайные свидания? Тщательно подстроенные знакомства? Это были не просто стены. Они обладали собственной властью. И без сомнения, все здесь решали женщины, как сейчас она сама, когда притянула Пирса к себе за лацкан пиджака и прижалась липкими от шампанского губами к его губам.

Они некоторое время целовались, стоя прямо посреди холла, и Лизмей закрыла глаза, вся трепеща и забыв обо всем. Потом Пирс прервал поцелуй и выскользнул из кольца ее рук.

– Надо занести все в дом, пока не стемнело, – сказал он, и она нахмурилась, но не стала ничего говорить, лишь молча проводила его взглядом.

В холле слегка похолодало, и Лизмей поежилась. Потом сделала глоток шампанского, но оно горчило. Она поставила бокал на каменную ступеньку и со вздохом последовала за Пирсом наружу.

Машины они разгрузили быстро. Лизмей распаковала посуду и принялась расставлять ее по полкам в кухне, пока Пирс заносил наверх чемоданы. Когда начало темнеть, она зажгла свет в холле и кухне, но половина лампочек оказались перегоревшими, и они бродили по дому в полумраке, преследуемые эхом собственных шагов в пустоте. От этого было слегка жутковато. Им предстояла еще масса работы, чтобы сделать это место гостеприимным. Но тут было множество вещей, от которых можно было оттолкнуться. Величественная лестница. Роскошный каменный камин в гостиной. Лепнина в спальнях. Лизмей уже рисовала в своем воображении бледно-кремовые стены и ситцевые драпировки повсюду. Руки у нее так и чесались взяться за работу. Она принялась делать записи в блокноте, который специально для этой цели купила в Лондоне. Он уже был наполовину заполнен списками.

К восьми часам фургон с мебелью все еще не приехал. Поскольку телефон пока не был подключен, Рэй, водитель, не мог с ними связаться.

– Может, он сломался? – предположил Пирс. – Или решил остановиться где-нибудь на ночевку. Эти фургоны чертовски медленные.

– Но где мы будем спать? Там наша кровать.

– Придется устроить лежбище в гостиной. Разведем в камине огонь.

Лизмей упаковала в коробку кое-какой провиант, чтобы как-то перекантоваться первое время, но когда она пошла разогревать суп, то не смогла разобраться, как включить плиту. Она была огромная, черный «Лаканш» с медными ручками, настоящее чудо инженерной мысли – если знать, как заставить ее работать. Плита упрямо стояла в старом камине, не подавая никаких признаков жизни, пока Лизмей поднимала крышки и открывала дверцы в поисках подсказок.

– Не беда, – утешил ее Пирс. – Завтра спросим у мадам Кель-Кошмар.

Пришлось им вместо ужина обойтись бутербродами с сыром, печеньем и мандаринами. Потом Лизмей устроила на полу гнездышко из постельных принадлежностей, которые привезла в машине, надеясь, что холод не просочится сквозь одеяло, приспособленное вместо матраса. Пирс нашел на заднем дворе несколько поленьев, и вскоре в камине уже весело потрескивал огонь. Лизмей зажгла свечи, и они с Пирсом, устроившись в куче пуховых одеял, разлили по бокалам остатки шампанского.

– Тут слишком холодно, чтобы раздеваться, – поежился Пирс, забираясь под плед.

– Зато ужасно романтично, – вздохнула Лизмей и, скользнув следом, прижалась к нему в поисках тепла.

Небо за французскими окнами походило на темно-синий бархат, усеянный ярко-желтыми алмазами.

– Прямо как Ван Гог, – сказала Лизмей. – Может, он тоже видел эти звезды?

– Наверняка, – отозвался Пирс. – Он жил тут совсем неподалеку. В Сен-Реми.

– «Звездная ночь», – вспомнила Лизмей. – Эта картина называется «Звездная ночь». Как песня.

Она принялась тихонько мурлыкать себе под нос, угнездившись на груди у Пирса. К тому времени, когда она допела до конца первого куплета, он уже крепко спал. Лизмей лежала без сна несколько часов, считая звезды и прислушиваясь к дыханию мужа. Как же ей повезло быть его женой. Как же ей повезло быть здесь, в Провансе, предвкушая новое чудесное приключение. Как же ей повезло.

Проснулась она на следующее утро от автомобильного гудка. У Рэя спустила шина всего в часе езды от шато, но было уже слишком поздно, чтобы вызывать техпомощь, так что пришлось ему ночевать в кабине. Лизмей с Пирсом выбрались из своей импровизированной постели и отправились помогать ему разгружать мебель.

– Симпатичная избушка, – с восхищением в голосе произнес Рэй, цепким взглядом разглядывая фасад, и Лизмей охватила гордость.

– Приезжайте потом как-нибудь погостить на денек, – великодушно предложил Пирс. – В любое время, за наш счет. И хозяйку свою привозите.

– А вот возьмем и приедем. Жена любит Францию. И здесь ей точно понравится. Я никогда не бывал раньше в Провансе. Прямо райское местечко.

– Ну, нам нравится, – отозвался Пирс.

– Не начинай, – прошипела Лизмей, ткнув Пирса в бок локтем, когда Рэй потащил в дом кресло. – Если ты будешь приглашать всех подряд пожить тут забесплатно, мы никогда ничего не заработаем.

– Ничего ты не понимаешь. Именно так сарафанное радио и работает, – заявил Пирс. – Подари ему одну ночь в шато, которую он запомнит на всю жизнь, и он будет рассказывать об этом всем своим клиентам. – Он хлопнул в ладоши. – Так, ладно, я сгоняю за чем-нибудь к завтраку, а ты пока поставь кофе.

– Плита же не работает, ты забыл?

– Но мы же привезли с собой электрический чайник? И адаптер?

– Где-то он должен быть.

Лизмей заглянула в фургон.

К десяти утра фургон был разгружен, и они устроились на солнышке с корзиной выпечки, кофейником с кофе и чайником чая для Рэя.

– Если я сейчас выпью кофе, то далеко не уеду, – сказал Рэй. – Придется останавливаться каждые пять минут и бегать в кусты. – Он впился зубами в пышный pain au chocolat[39]. Подумать только, завтрак на свежем воздухе в такое время года! Очень понимаю, почему вы решили переехать. А вот про то, какие у вас будут счета за электричество, я даже думать не хочу. С такими-то высоченными потолками.

Послышалось тарахтение мотора, и из утренней дымки вынырнула машина, затормозившая прямо перед ними. Из нее выбралась мадам Кель-Кошмар в обтягивающем красном платье и туфлях на шпильке.

– Ух ты! – восхищенно воскликнул Рэй.

– Bonjour![40] – завопил Пирс, поднимаясь ей навстречу с распростертыми объятиями.

Слава богу, подумала Лизмей. У нее уже накопились вопросы, которые ей не терпелось задать. От Жанны она знала, что мадам КК, как она сократила прозвище экономки, страшно обрадовалась, узнав, что шато перешло в их руки.

– Она знает в округе всех и каждого, – сказала Жанна. – Так что пользуйтесь ее помощью на полную катушку. Только она может быть довольно напористой, поэтому не позволяйте ей навязывать вам что-то такое, чего вам не хочется. Кроме того, она воображает, что когда-то давным-давно ее семью выжили из шато, так что, я подозреваю, мадам считает себя его законной хозяйкой. Впрочем, как и все в Барле.

К обеду внутренности плиты были разложены на простыне на полу кухни. Ей требовалась операция на открытом сердце и усиленное внимание Ива, эксперта по «Лаканшам», если верить мадам КК. Он каким-то волшебным образом материализовался в шато благодаря ее усилиям, за что Лизмей была несказанно ей благодарна. Она даже не знала бы, с какой стороны подступиться к поискам, поскольку представления не имела ни как называется французский эквивалент «Желтых страниц», ни кто именно ей нужен.

Ив некоторое время качал головой и прищелкивал языком, с мрачным видом разглядывая металлические внутренности, потом закурил и провел пятерней по всклокоченным волосам. В своих бежевых вельветовых брюках в обтяжку и коричневой кожаной куртке он походил скорее на учителя рисования, чем на специалиста по ремонту плит.

– Ладно, давай не будем стоять у него над душой, – сказала Лизмей Пирсу. – Пойдем пройдемся по дому и посмотрим, во что мы ввязались.

Она чувствовала, что ее начинает накрывать тихая паника. Хотя они планировали переезд несколько недель, все это было на расстоянии, теперь же на месте все стало выглядеть чуть по-иному.

В каком-то смысле шато было еще более очаровательным, чем она помнила. Так бывает, когда смотришь на очень красивого человека: чем пристальнее вглядываешься в его черты, тем больше осознаешь, насколько они совершенны, как безупречно уравновешивают друг друга. Шато было спроектировано таким образом, чтобы все в нем пребывало в идеальной гармонии. Простота каменного пола контрастировала с теплотой деревянных панелей на стенах, которые, в свою очередь, оттеняли сливочный оттенок штукатурки над ними. Люстры и светильники повелительно искрились и сверкали, уверенные, что висят в точности там, где нужно, чтобы осветить комнату, в которой находятся. Окна были расположены с таким расчетом, чтобы из них открывался вид на обсаженную деревьями аллею или на озерцо. Ничто здесь не было случайностью. Везде безраздельно царствовали симметрия, перспектива и пропорции.

Однако возраст и годы запустения взяли свое. По оштукатуренным стенам местами змеились трещинки, на каменном полу виднелись щербинки, деревянные панели были тронуты гнилью. По комнате расползалась плесень, оставляя свои следы в самых неожиданных местах; здесь и там темнели пятна сырости. Наверху дела обстояли еще хуже. Предыдущие владельцы, судя по всему, жили на нижнем этаже, а на все остальное попросту махнули рукой.

– О господи, – сказала Лизмей, морща нос от затхлого запаха.

– Это мелочи, – отмахнулся Пирс. – Мы знаем из результатов обследования, что никаких конструктивных проблем здесь нет. Отопление работает. Нужно просто его включить. И электричество в порядке. Это просто косметика.

– Просто косметика?.. – Лизмей посмотрела на выцветшие обои в главной спальне и, протянув руку, оторвала длинный лоскут. Он отошел практически безо всяких усилий. – А с этой кошмарной мебелью что мы будем делать? Они оставили здесь все ненужное старье. Мы за него ни пенни не выручим.

– Наймем кого-нибудь с фургоном, чтобы все это вывезли, – легкомысленно отмахнулся Пирс. – Вот увидишь, без этого хлама тут все сразу будет выглядеть намного лучше.

Сложность была в том, что они хотели создать в шато менее формальную атмосферу, чтобы гости не испытывали неловкости и не чувствовали себя не в своей тарелке. При этом каким-то образом надо было сохранить его дух. Именно это супруги собирались сделать изюминкой «Ночи в шато».

– Гламурный уют, – сказала Лизмей. – Вот чего я хочу. Никакой чопорности и строгости. Я хочу, чтобы люди могли приехать и расслабиться. Сбросить обувь, плюхнуться на диван и выпить бокал вина. И в то же время я хочу, чтобы они чувствовали себя так, как будто попали в фильм. Чтобы все было очень романтично. Чтобы им казалось, что может произойти что угодно. Что они могут стать кем захотят.

Пирс рассмеялся:

– Хорошая еда и море вина. Вот и все, чего хотят люди.

– Это то, чего хотят мужчины, – согласилась Лизмей. – А женщины хотят чего-то большего. Они хотят оказаться в своей мечте. Ощутить дух шато. Они хотят быть Полиной, ожидающей тайного любовника.

– Серьезно? – шутливо встревожился Пирс. – Ну, наверное, я мог бы играть его роль.

Лизмей захихикала при мысли об этом.

– Не в буквальном смысле. Это образ. Мы должны создать фантазию. Фантазию, в которой не будет места реальной жизни. Мы хотим погрузить их в историю. Они в шато, в самом сердце Люберона, вдали от мира, все их желания исполняет незримая команда слуг, которые предугадывают эти желания еще до того, как они сами успевают их осознать…

– Черт подери! – Пирс явно проникся. – Давай я это запишу. Это же готовый текст для рекламного проспекта.

Лизмей протянула ему блокнот, и он принялся записывать.

– Пастельные тона, – продолжала она. – Кремовый, бледно-желтый и пыльно-голубой. Думаю, это наша палитра. Но с вкраплениями золота, чтобы придать блеска. Чтобы все было легким, воздушным и при этом исподволь говорило о богатстве. И текстура. Позолоченные карнизы с льняными шторами, ниспадающими до пола. Плюшевые кресла и диваны. Гобелены, портреты в полный рост и огромные вазы с цветами. И книги. Резные столики со множеством книг об искусстве, гастрономии и вине… – Она спохватилась, заметив, что Пирс смотрит на нее во все глаза, словно впервые увидел. – Что такое?

– Это звучит просто изумительно, Лиз. По-моему, ты гений.

Она пожала плечами:

– Ну, говорить-то просто. И я боюсь, что это будет очень недешево.

– Не обязательно же делать все сразу. Если мы отремонтируем первый этаж и комнаты на втором, мы сможем открыться и начать получать деньги.

– Ванные, – с дрожью в голосе произнесла Лизмей. – Их надо привести в порядок в первую очередь. Они средневековые. А розовая – это вообще ужас! Кому могло прийти в голову выкрасить ванную в цвет полупереваренной креветки? Нет, их все нужно переделать.

Пирс взглянул на смету и скривился.

– Боюсь, отремонтировать нашу собственную квартиру мы сможем позволить себе еще не скоро. Все лучшее гостям.

Они собирались занять одну из башенок: там была маленькая личная гостиная, спальня и ванная.

– Ничего страшного. Переживем как-нибудь.

– Ну вот, ты останешься здесь в разрухе, а я поеду обратно в Лондон.

Она подмигнула ему:

– Придется тебе придумать какой-нибудь способ мне это компенсировать.

Пирс слегка вздрогнул, потом улыбнулся:

– Я куплю тебе «КитКат».

Лизмей ничего не ответила. Она имела в виду нечто другое, и он это знал.

На чердаке они нашли детскую кроватку. Прекрасную кованую детскую кроватку с медными шариками на конце каждого столбика. В такую не стыдно было положить королевского отпрыска. Они застыли на пороге, глядя на нее.

Пирс сглотнул.

– Думаю, если ее продать, можно выручить неплохие деньги.

Лизмей покачала головой:

– Надо привести ее в порядок. Мы можем сделать на заказ матрасик и использовать для приезжающих детей.

– Для приезжающих детей? – переспросил он таким тоном, как будто она сказала «для приезжающих слонов».

– К нам же можно будет приезжать с детьми, да?

– Не знаю. Думаешь, люди, приезжающие отдохнуть в шато, захотят взять с собой детей?

– А почему нет?

– Не думаю, что это хорошая идея. Они могут мешать другим гостям…

Пирс не закончил предложение, понимая, что говорит что-то не то.

– Значит, это конец? – не выдержала Лизмей. – Теперь в нашей жизни не будет вообще никаких детей? Мы с тобой превратимся в барона и баронессу из «Пиф-паф-ой-ой-ой»?[41] – Лизмей карикатурно всплеснула руками. – «Фу! Дети! Уберите их!»

– Нет-нет… я вовсе не это хотел сказать. Дело не в этом. Просто… о господи. – Пирс с несчастным видом сгорбился. – Прости. Разумеется, пусть те, кто хочет, приезжают с детьми.

Лизмей закрыла лицо руками:

– Нет, это ты меня прости. Просто у меня такое чувство, как будто…

Как будто что? Лизмей не хотела произносить это вслух. Но она чувствовала себя отвергнутой. Как будто Пирс держал ее на расстоянии. Он вел себя так, словно они с ним деловые партнеры, а не муж и жена. Не то чтобы он не был к ней добр или говорил неласково. Просто из их отношений что-то ушло, и она не понимала, как объяснить это. Она боялась его расстроить, потому что догадывалась, почему он так себя ведет.

С той ужасной пятницы он избегал близости с ней.

Ей нужно набраться терпения. Рано или поздно все уладится. Все еще слишком свежо. Ему нужно время, чтобы смириться. И она со своими истериками – разрешать привозить детей в шато или нет – только делает ситуацию еще хуже. И вообще, им не обязательно решать это прямо сейчас.

– Прости, – сказала она. – Я говорю глупости. Я что-то устала. Дорога была очень долгая, а я ко всему еще и ночью плохо спала.

Лицо Пирса смягчилось.

– Сегодня мы с тобой будем спать в нормальной человеческой постели.

Вот в постели-то она и чувствовала одиночество острее всего. Но сейчас было не время обсуждать этот вопрос.

– Угу. Давай-ка спустимся и посмотрим, как там Ив.

В кухне горели все конфорки, внутренности плиты были возвращены на место, вдобавок Ив еще и натер ее до блеска.

– Просто красавица, – произнес он, восхищенно гладя плиту по черному эмалированному боку.

– Это правда, – согласилась Лизмей. – И большое вам спасибо.

При виде количества десятифранковых банкнот, которые ей пришлось отсчитать из пачки, Пирс слегка побледнел.

– Я, пожалуй, переквалифицируюсь в специалиста по ремонту плит, – пробормотал он себе под нос, когда Ив прятал банкноты в задний карман вельветовых брюк.

– Это стоило каждого пенни.

Кухня, которая выглядела слегка неприветливой и утилитарной, теперь была озарена теплым сиянием, и Лизмей поспешила разогреть банки с консервированным томатным супом «Хайнц», которые прихватила с собой из Лондона. Ничто не согревает душу лучше томатного супа, и они принялись с наслаждением макать остатки утреннего багета в оранжевую гущу.

– Вот это настоящее entente cordiale[42], – провозгласил Пирс. – Лучшее из двух миров.

На протяжении последующих недель они работали не покладая рук от рассвета до заката, сдирая обои, скатывая старые ковры, выгребая хлам из ванных и кухонных шкафчиков, изничтожая все следы предыдущих хозяев, пока интерьер не превратился в чистый холст. Кто-то приехал с грузовичком и увез весь мусор. Затем к ним хлынул поток ремонтников, чтобы вынести вердикт относительно водопровода, плотницких работ, новых сточных труб, сломанных оконных рам и реставрации ворот. Мадам КК блюла их интересы, помогая торговаться.

Пирс был одержим идеей восстановить работу фонтана.

– Это первое, что люди будут видеть. Нужно создать впечатление. Необходимо зрелище.

В ходе ремонта предполагалось перекопать подъездную аллею, чтобы заменить старые трубы. Сердце Лизмей упало. Это означало не только разгром на участке, но и огромные расходы. А они еще даже не начинали заниматься благоустройством территории: деревья нужно было подрезать, озерцо вычистить, к тому же Лизмей понятия не имела ни что посадить, ни что уже посажено и ждет своего часа, скрытое в земле. Интересно, что у них иссякнет раньше, деньги или энтузиазм? Она смертельно устала, руки у нее были ободраны до крови, кожа посерела от грязи, которая никак не желала выводиться, на зубах скрипела пыль.

Однако сквозь усталость пробивались воодушевление и целеустремленность, которых она прежде за собой не знала. Она полностью подпала под очарование шато и находила удовольствие в том, чтобы один за другим раскрывать его секреты: заложенные кирпичом камины, оклеенные обоями деревянные панели, скрытый под ковролином паркет елочкой, – и в разговорах с ремонтниками о том, как вернуть всему этому былое великолепие. Ее французский день ото дня становился лучше, а словарный запас пополнялся все новыми и новыми словами: «quincaillerie», «tuyau de vidange», «thibaude»[43]. Теперь, когда Лизмей разговаривала бегло, она обнаружила, что никто не хочет задурить ей голову, а, напротив, все добры, терпеливы и готовы давать советы. Ей казалось, что все болеют душой за шато точно так же, как она сама, и гордятся своим вкладом в его возрождение. Лизмей методично обдирала слои краски с лепнины на лестнице, отдраивала мраморную плитку на полу в холле и видела, что они ценят ее неравнодушие.

Пирс поддерживал общий боевой дух, на полную громкость врубая Хьюи Льюиса на магнитофоне, и вскоре вся команда, работая, уже в полный голос орала «The Power of Love». Лизмей заставляла их в течение дня пару раз делать перерывы, чтобы перекусить, и приучила пить «строительский чай», хотя прежде они неизменно предпочитали крепкий и горький черный кофе. Она пекла бесконечные бисквиты и выносила их в сад на фарфоровом блюде. Ей нравилось наблюдать за тем, как Жерар, дюжий сантехник, огромными ручищами берет полупрозрачный ломтик бисквита и, отправив его в рот, восторженно целует кончики сложенных щепотью пальцев.

– Magnifique[44].

– Они все от тебя совершенно без ума, – ворчал Пирс. – Мне просто страшно оставлять тебя здесь одну.

Лизмей только смеялась. Мадам КК выражала недовольство тем, что она их балует. «Им палец протяни, они руку по локоть отхватят», – любила повторять она, но Лизмей знала: у нее с ними в точности такие отношения, какие она желала, и что ради нее они готовы на все.

Пришло время, и Пирсу пора было возвращаться обратно в Лондон. Ему удалось договориться с начальством, что он будет работать в режиме три недели через одну; на фирме так боялись его потерять, что согласились на это. Пирс собирался ехать обратно на своем «эм-джи», но начальство решило, что в дальнейшем он станет летать самолетом до Ниццы, а Лизмей будет забирать его в аэропорту в субботу и отвозить обратно в следующее воскресенье.

– Я буду звонить каждый вечер, – пообещал он.

– Не нужно. Мы разоримся. Звони по воскресеньям. Я всю неделю буду с нетерпением ждать.

Еще неделю назад перспектива остаться в шато в одиночестве вызывала у Лизмей тягостное чувство, но теперь, когда она с ним сроднилась, оно тоже сроднилось с ней. Ей казалось, что шато приглядывает за ней в благодарность за всю ту любовь и заботу, которые она на него изливала. Словно оно принадлежало ей целиком и полностью и доверялось ей. Проведя здесь всего две недели, она чувствовала себя дома. Каждое утро она просыпалась в круглой спальне на верхнем этаже башенки, которую они с Пирсом выбрали для себя, предвкушая новый день, что бы он с собой ни нес, готовая во всеоружии встретить любые вызовы. Она полюбила вечера с бархатным черным небом, обволакивающим стены шато, восхитительным запахом горящих в камине ореховых поленьев и далеким уханьем сов в лесу по соседству.

Поэтому, когда Пирс ехал по подъездной дорожке, опустив крышу и махая рукой, пока не скрылся за воротами, она испытала лишь мимолетный приступ неуверенности. Ведь с тех пор, как они поженились, она не провела без него ни единой ночи. Но когда она развернулась и зашагала обратно в дом, навстречу ей выскочил возбужденный Жерар, которому не терпелось продемонстрировать ей свое творение.

– Venez![45] – потянул он ее за собой.

В санузле, примыкающем к главной спальне, установили овальную ванну на ножках. Стены влажно поблескивали свежей розовой штукатуркой. С плиток на полу счистили остатки клея, оставшиеся после того, как с него сняли старый ковролин. По сравнению с убогой, обшарпанной ванной, какой она была прежде, это было как небо и земля.

Лизмей не сомневалась, что три недели без Пирса пролетят незаметно. У нее столько дел, и не успеет она оглянуться, как он снова приедет. Лизмей была полна решимости за это время преобразить шато до неузнаваемости!

На следующий день после отъезда Жанин и компании Пирс с Лизмей готовы были выдвинуться в Лондон. Муж мадам КК должен был отвезти их в аэропорт.

– Поезжайте и ни о чем не беспокойтесь! – напутствовала я Лизмей. – Я со всем справлюсь. У меня отличная команда.

Тут я слегка приукрасила действительность. Над этой разношерстной троицей предстояло еще работать и работать. Эрве с Дельфиной придерживались весьма твердых взглядов на то, как и что следует делать, Лилу была слишком молода и неопытна, и между ними определенно существовали некоторые трения.

– Не позволяй Дельфине третировать Лилу, – сказала мне Лизмей в первый же вечер. – Она недолюбливает девчонку, потому что мать у нее сидит в тюрьме. Все твердили мне, что я сошла с ума, когда взяла ее на работу, что у Лилу вся семья пропащая, а брат приторговывает наркотиками. Отец у нее, кажется, умер.

Я некоторое время переваривала эту информацию.

– Так вот почему она живет с бабушкой.

– Да, и у бабушки какое-то заболевание легких. Она с трудом передвигается и почти не выходит из дома. Поэтому Лилу и вынуждена работать. Им нужны деньги.

– Бедняжка. Это слишком большая ответственность для такой юной девушки.

– Вот именно, – согласилась Лизмей. – Поэтому я и хочу ее поддержать. Но она еще совсем желторотая.

– Я всему ее обучу. Не переживай.

Понаблюдав за девчонкой на выходных, я пришла к выводу, что из нее выйдет толк. Да, характерец у нее был еще тот, но она схватывала все на лету, была ловкой и отзывчивой на похвалу. Я намерена была сделать из нее другого человека – разумеется, не ломая. В ее строптивости мне виделся потенциал, который нужно было просто направить в правильное русло.

– Ты точно уверена, что все будет в порядке? Дэниел не объявлялся?

Лизмей против воли сощурилась, произнося его имя. Я не позавидовала бы ему, столкнись он с ней нос к носу.

– Нет, – сказала я. – Даже не думал. Да и черт с ним.

Я поймала себя на том, что за выходные ни разу о нем не вспомнила. Это многое говорило о состоянии наших отношений. Наверное, причиной являлось то, что здесь я никому ничего не должна была объяснять; никто не знал, что он от меня ушел. Я могла быть собой, а не брошенной женщиной. И мне плевать, если это было лишь бегство от реальности.

Перед отъездом Пирс вручил мне бизнес-кредитку.

– Покупай все, что сочтешь нужным, – сообщил он. – Я никогда не боялся инвестировать. Мы тут все запустили. Я знаю, что это так.

В его взгляде был стыд. Мне невыносимо было видеть его настолько униженным.

– Не вини себя, – ответила я. – Вернешься как огурчик.

– Даю тебе полный карт-бланш. Если ты найдешь способ вернуть сюда гостей, я выплачу тебе комиссию. У нас всегда была полная бронь до самого Рождества.

– Ловлю тебя на слове, – отозвалась я, уже испытывая азарт.

– Нет, правда. Делай все, что считаешь необходимым.

– Хоть вертолетную площадку? – пошутила я.

– Если понадобится. У тебя полная свобода действий, Конни. Нет никого, кому я доверял бы больше, чем тебе.

– Спасибо. Это огромная честь для меня. Ты же знаешь, как я сильно люблю шато.

– Это тебе спасибо. Не знаю, что бы мы делали, если бы ты не пришла нам на помощь.

– Может, Лизмей мне и крестная, но ты всегда был для меня как крестный отец. Правда, большая честь иметь возможность отплатить тебе за все, что ты для меня сделал.

Пирс явно растрогался.

– Ну, ты же… ты всегда была нам как дочь, Конни.

Теперь уже я готова была расплакаться. Я крепко обняла его, этого дорогого мне человека, у которого в жизни наступила черная полоса. Я была полна решимости помочь ему выбраться из нее.

Я провожала их машину взглядом со смешанными чувствами. Теперь, когда они уехали, я могла взяться за спасение шато, не беспокоясь о том, чтобы не задеть их за живое и не заставить чувствовать себя недостаточно компетентными. Но у меня было всего три дня до приезда восьми человек на пятидесятилетний юбилей. Кроме обычного питания, предстояло организовать праздничный банкет, в том числе испечь две сотни профитролей для крокембуша.

Я была довольна тем, что прошлые выходные прошли как нельзя лучше и Жанин уехала удовлетворенная отдыхом, который организовала. Конечно, чтобы вернуть шато к прежним пятизвездочным стандартам и восстановить его былую репутацию, сделать нужно было еще очень много, но я была совершенно уверена: мне это по силам. Самое же лучшее состояло в том, что я чувствовала себя счастливой впервые за несколько недель. Месяцев. Может, даже лет, поняла я вдруг. Иногда нужно посмотреть на ситуацию с расстояния, чтобы увидеть ее в истинном свете. Теперь я понимала, что не справлялась с собой уже довольно давно.

Зато здесь я чувствовала себя в безопасности – вдали от сплетен, домыслов и чужих решений. Вдали от Дэниела. И я помогала двум очень дорогим мне людям. К тому времени, когда они вернутся из Лондона, шато снова станет притягательным местом, излюбленным блогерами и инфлюенсерами и забронированным на месяцы вперед.

Как только их машина скрылась за воротами, я поспешила обратно в дом.

– Так, ладно, – сказала я Лилу. – В ближайшую пару дней мне понадобится подручная. Ты хочешь подработать или мне поискать кого-нибудь еще?

Она уставилась на меня своими глазищами в обрамлении таких густых накладных ресниц, что непонятно было, как ей вообще удается держать глаза открытыми. Потом небрежно пожала плечами, что я истолковала как «да». Я попыталась вспомнить, как будет по-французски «генеральная уборка», но, так и не преуспев, принялась объяснять ей на пальцах. Она кивнула.

– Oui. C’est degoûtant. – Она повела рукой и брезгливо наморщила нос.

«Отвратительно» – поняла я и сказала:

– Можешь для затравки разобрать холодильник. Я видела там продукты, которые скоро начнут шевелиться, если мы их не выбросим. Я в магазин. Вернусь через час.

Я поехала в супермаркет на окраине Барля. Купила хлорку, полироль и средство для мытья полов. Швабры, щетки и тряпки. Резиновые перчатки. Воск. Средство для мытья окон.

На обратном пути я заехала в boulangerie[46] за круассанами: у меня уже выработалась привычка макать их в утренний кофе. Я встала в очередь за двумя элегантными дамами – ни одной выбившейся из прически прядки, помада, духи и все такое, – остро осознавая, что с утра так и не приняла душ и на мне легинсы и старая растянутая футболка с надписью «Аэросмит» на груди – наряд, в котором ни одна уважающая себя француженка не показалась бы никому на глаза даже под страхом смерти. Волосы у меня были собраны в гульку и перехвачены бархатной резинкой, на лице – ни грамма косметики.

– Bonjour, bonjour.

Я улыбнулась, и со мной сухо поздоровались в ответ. Неодобрение было таким осязаемым, что я изо всех сил постаралась не съежиться еще больше. Или я все это просто себе напридумывала и им не было никакого дела до того, как я одета? А потом я услышала мужской голос, вскинула голову – и земля ушла у меня из-под ног.

Реми Гаспар. Это был он, собственной персоной. Стоял у прилавка и шутил с продавщицей Вивьен, вскинув пальцы, чтобы показать, сколько pains au chocolat ему нужно. Мой взгляд скользнул по обтягивающему кашемировому свитеру, небрежно заправленному в темно-синие джинсы – тонкий трикотаж облегал торс, подчеркивая широкие плечи, облепляя грудь и плоский живот, – и уперся в узкие бедра и длинные мускулистые ноги. В них по-прежнему угадывалась мощь. Серебра в черных волосах было еще больше, чем на той фотографии, которую я видела, но они были густыми и блестящими и ниспадали до середины шеи, и он время от времени поднимал руку и откидывал их со лба, чтобы не лезли в глаза. Я обратила внимание на часы у него на запястье, скромный винтажный «Патек Филип». Обручального кольца на пальце не было.

Я застыла, не зная, куда смотреть, а он между тем как ни в чем не бывало продолжал перечислять все, что хотел купить. Вивьен со смехом складывала в пакеты выпечку. Оба явно чувствовали себя совершенно непринужденно, как старые знакомые. Он набрал гору хлеба, и я предположила, что это для работников на винограднике. Когда он упихал багеты в полотняную сумку, которая была у него при себе, и протянул руку с телефоном к терминалу, чтобы расплатиться, я ощутила подступающую панику. Я не хотела, чтобы он меня заметил.

Он развернулся и двинулся мимо очереди к выходу – хвост за мной успел за это время слегка подрасти. Ждущие своей очереди покупатели все вдруг как-то один за другим встрепенулись и дружно заулыбались, по очереди отвечая на его «Bonjour», которым он удостоил каждого. Я поспешно отступила в сторону и принялась рыться в сумке, делая вид, что ищу что-то страшно необходимое. Не ответить на его приветствие было неучтиво, но это было лучше, чем если бы он скользнул взглядом по моему лицу, не выказав ни малейших признаков узнавания или интереса. Он держался с непринужденностью очень привлекательного человека, давно привычного к тому, что все вокруг смотрят на него с тоской или завистью, но при этом в нем не было ни намека на заносчивость. Каждая женщина в очереди оживала, когда он обращался к ней, расцветая под его взглядом.

Я хорошо помнила это чувство. Помнила, как в тот вечер почувствовала себя живой, ощутила, как по всему моему телу разлилось тепло, когда его глаза встретились с моими. И это была еще только разминка, легкий вздох в сравнении с тем, что я испытала позже в его объятиях. С тех пор я никогда больше ни с кем и никогда не испытывала ничего подобного. При одном воспоминании колени у меня едва не подогнулись, в глазах потемнело от желания.

Когда подошла моя очередь, я была не в состоянии вспомнить, что собиралась брать. В совершенном смятении я наобум заказала что-то, на что упал взгляд, надеясь, что никто не заподозрит, что присутствие Реми Гаспара имеет какое-то отношение к моей неспособности связать два слова. Я выскочила из булочной и, дойдя до машины, плюхнулась на сиденье. Каким образом я превратилась в ту, которая шарахнулась от того самого человека, который придавал перчинку всем моим снам с того самого дня, когда я с ним познакомилась? Почему я стушевалась? Почему не встретилась с ним взглядом, не ответила на его приветствие с радостным возгласом, не подставила ему щеку для поцелуя? Разве не так поступила бы на моем месте взрослая опытная женщина? А я вместо этого повела себя как неуклюжий подросток.

Это все Дэниел. Он разрушил мою уверенность в себе, заставил чувствовать себя никчемной. Я ощущала себя униженной и не заслуживающей ничего хорошего. Во мне не осталось никакой воли к сопротивлению, ни капли моей былой жизненной энергии. Я попросту погасла. Последнее, чего мне хотелось, это увидеть потрясение во взгляде Реми, когда, узнав меня, он задастся вопросом, как я могла до такого докатиться.

Я рассеянно жевала уголок круассана, обдумывая нашу случайную встречу. Я подозревала, что она не останется единственной. Барль – городок маленький. Я не собиралась ездить за едой за тридевять земель. Почему я должна? Нет, мне просто нужно морально подготовиться к следующему разу. Позаботиться о том, чтобы быть на высоте, когда это случится снова. Она же никуда не делась, сказала я себе, та смешливая загорелая сексуальная девушка двадцати трех лет. Нужно просто извлечь ее наружу, отряхнуть от пыли и вернуть обратно на пьедестал, чтобы она могла встретить Реми с присущими ей дерзостью, смелостью и во всем блеске.

Но если я хотела вернуть себе себя, сперва нужно было кое-что сделать. Я прочитала черновик адресованного Дэниелу письма, которое составил Саймон Левин. Он излагал в нем требование вернуть мне сумму, полученную от родителей, прежде чем делить выручку от продажи дома. К нему было приложено заявление моего отца о том, что эти деньги всегда предназначались мне и моим детям. Саймон сказал, что это усилит мою позицию. Каждый раз, когда я смотрела на письмо, мне становилось тошно. Оно было таким окончательным, таким хладнокровным, к тому же меня пугала реакция Дэниела: когда что-то было не по его, он мог взорваться. Но я не намерена была позволять ему и дальше мной помыкать. На кону стояло мое будущее, а мое требование не было нерезонным. Ни в малейшей степени.

Я взяла телефон и начала набирать письмо Саймону:

Потом нажала «Отправить» и с чувством выполненного долга сунула в рот остатки круассана. Я очень старалась сохранять твердость, не впадая при этом в мстительность, все-таки он был отцом моих детей, но это была битва, которую я была намерена не проиграть.

Я бросила взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида и отметила, что глаза у меня блестят почти так же, как прежде, а на щеки вернулась краска. Высоко подняв голову, я выехала с парковки, на мгновение притормозив, чтобы пропустить вперед темно-синий глянцевый джип. При виде водителя, чьи глаза были скрыты за темными очками, а локоть покоился на кромке открытого окна, сердце у меня снова екнуло.

Реми.

На этот раз я кивнула в ответ на небрежный взмах рукой в знак благодарности. Интересно, он меня вообще видел? А если видел, то узнал или нет? А если узнал, что подумал? Помнил ли он ту нашу ночь так же ярко, как помнила ее я?

Это было долгое жаркое лето – лето, проведенное мной в шато Виллет. Привычная к капризной погоде Англии с ее дождями, перемежаемыми то холодом, то теплом, то редкими набегами пекла, которые прекращались столь же резко, как и начинались, и становились отдаленным воспоминанием, я наслаждалась постоянной жарой Прованса. Здесь солнце прокаливало все мои косточки до единой. Оно заставляло меня выскакивать из постели утром, и, хотя я научилась не жариться на солнцепеке днем, все равно старалась выжать максимум из каждой солнечной капли.

Работы было невпроворот, июль и август в шато – самое горячее время, посетители шли потоком. Некоторые останавливались только на ночь, как в «Ночи в шато» изначально и предполагалось, но тут было так божественно, что многие задерживались дольше, и вскоре идея «одной ночи в шато» отмерла как бы сама собой. Концепция непринужденной домашней вечеринки оказалась попаданием в яблочко, и люди возвращались сюда год за годом. Разумеется, атмосфера непрекращающегося праздника возможна лишь при условии, что за кулисами все работает как часы. Лизмей с Пирсом превратили гостеприимство в высокое искусство, но никто из нас ни на секунду не мог расслабиться. И вскоре я узнала, что быть милой с людьми постоянно с утра до ночи – это очень тяжелый труд.

Тем не менее мне там нравилось. По сравнению с той работой, которой я занималась в Лондоне, с ее токсичной офисной политикой, выматывающей социальной жизнью и постоянной подковерной грызней, это был настоящий рай. Здесь я, по крайней мере, могла быть собой. Мне нравилась моя комнатка на верхнем этаже башни, мне нравился бассейн, где время от времени я могла окунуться после долгого рабочего дня. Мне нравились даже льняные платья, которые мы купили с Лизмей на рынке. Они превратились в нашу ежедневную униформу, в сочетании с эспадрильями: на плоской подошве – чтобы бегать по делам днем, и на платформе, с ленточками вокруг щиколоток – для ужина.

Что же касается еды, даже простейший салат из спелых помидоров в оливковом масле приводил меня в экстаз. Я не представляла, как смогу вернуться к пресной и безвкусной английской пище после того, как все лето каждый день ела солнце на тарелке. Глянцевые баклажаны, бархатные персики, золотистый лук – вскоре я научилась позволять ингредиентам говорить самим за себя. Готовить уверенно – значит делать меньше, а не больше.

Разумеется, я знала, что по соседству с нами располагается виноградник, поскольку мы подавали их розовое вино в качестве домашнего – оно было доступно в любое время дня и ночи, бесплатно. За более изысканные напитки из погреба Пирса нужно было платить отдельно. Розэ, впрочем, было отменное – бледно-розовое, легкое, с клубничными нотками. Я с нетерпением ждала возможности выпить бокальчик на исходе дня, когда с приготовлениями к ужину было покончено. Меня всегда приглашали к столу, поскольку я хорошо умела поддерживать беседу и делать так, чтобы гости общались между собой.

Реми я впервые увидела, когда он привез нам с виноградника новую партию вина. Я обрабатывала в кухне зеленую фасоль, когда он появился на пороге. Мне в глаза бросилась густая грива темных волос, сильные загорелые руки, без труда удерживавшие два ящика с вином, и длинные крепкие ноги, выглядывающие из штанин обрезанных выше некуда джинсов.

– Bonjour. – Он широко улыбнулся мне, потерявшей дар речи. На нем были солнечные очки-авиаторы, за стеклами которых было не видно глаз. Он выглядел как греческий бог, снизошедший к смертным в облике рок-звезды, и если мне когда-либо доводилось видеть физическое совершенство, то вот оно, в нем – в Реми. Я же была замотана в фартук, с волосами, наспех стянутыми в хвост, и без грамма косметики на лице. Как-то так. – Я принес вино.

Прежде чем я успела что-либо ответить, в кухне откуда-то материализовался Пирс и радостно его поприветствовал.

– А, Реми! Ты наш ангел-спаситель. Поставь на стол и пойдем принесем все остальное.

Какое-то время я стояла столбом с ножом в одной руке и пучком фасоли в другой и смотрела ему вслед. Потом швырнула нож и фасоль обратно в дуршлаг и побежала следом. Мне нужно было выяснить, кто он такой. Во дворе стоял открытый белый фургон, в недрах которого громоздились ящики. Я протянула руки.

– Ты уверена? – спросил Реми, явно сомневаясь в том, что у меня хватит сил.

– Конечно!

– Спасибо, Конни, – сказал мне Пирс. – Реми, это Конни, крестница Лизмей. И наверное, моя тоже, если подумать. Почетная.

– Привет, – единственное, что пришло мне в голову.

В шесть рук мы разгрузили фургон и перетащили ящики в погреб. Все это время я задавалась вопросом, как это я никогда прежде не видела Реми. Впрочем, я подслушала его разговор с Пирсом. Он приехал к родителям на сбор урожая, который должен был начаться на следующей неделе, раньше обычного, – из-за жары виноград уже налился и поспел.

– А потом я поеду в Биарриц.

Реми снял очки, чтобы тыльной стороной локтя утереть пот со лба, и меня обожгло его взглядом.

– Молодчина. – Пирс хлопнул его по спине, и я задалась вопросом, что это означает.

– Мне надо ехать. – Реми кинул в мою сторону прощальный взгляд. – Нам нужно еще много сделать до начала сбора. И если у вас тут вдруг найдутся свободные руки, мы будем благодарны за любую помощь.

– Конни может помочь. – Пирс кивнул в мою сторону. – У нас тут на следующей неделе будет поспокойнее. Летний наплыв гостей закончился.

– Конечно, – сказала я.

– Отлично, – улыбнулся мне Реми благодарно, и я почувствовала себя так, как будто, кроме меня, на свете никого больше нет.

Когда он уехал, я вернулась к своей фасоли, испытывая чувство, которое французы называют bouleversé[47]. Да и кто на моем месте его бы не испытывал? У Реми наверняка не было недостатка в поклонницах. Стоя над раковиной, я чувствовала себя Золушкой. Как будто прекрасный принц заскочил на огонек, но позабыл предложить мне примерить хрустальную туфельку.

В кухню, ухмыляясь, вернулся Пирс.

– Кажется, Реми положил на тебя глаз, – сообщил он.

– На меня?

– Он спрашивал, на сколько ты приехала.

– О!

Щеки у меня порозовели, как то самое розэ с виноградника Гаспаров.

– Только он здесь ненадолго. Он профессиональный регбист и только что подписал контракт с новой командой.

Пирс одобрительно кивнул.

Ну разумеется. Теперь все встало на свои места. Эти широкие плечи. Эта физическая мощь. Я попыталась вспомнить, что мне известно про регби. Сама я всем видам спорта предпочитала теннис. Мы все играли: я, брат, родители – и очень серьезно относились к Уимблдонскому турниру, но, наверное, не так серьезно, как французы – к регби.

Глупо было по нему вздыхать. Я тут ненадолго. Он тут ненадолго. Но я решила, что помогу Гаспарам на сборе винограда. Это будет интересный опыт. Дополнительный пункт в резюме. И потом, смотреть на него мне никто запретить не может.

В неделю сбора урожая стояла страшная жара. Я узнала, что выбор момента, когда нужно снимать грозди, – дело тонкое: снимешь слишком рано – виноград будет недостаточно сладким и спелым, слишком поздно – высохнет и скукожится. На сбор прибыла разношерстная команда: члены семьи, постоянные сборщики, приезжавшие каждый год, и немногочисленные случайные люди вроде меня, которых подрядили помогать, чтобы ускорить процесс.

Реми с отцом руководили сбором, и я сразу поняла, что мне будет не до флирта. В какой-то момент я даже начала сомневаться, что с моей стороны было такой уж хорошей идеей участвовать. Я не могла тягаться с опытными сборщиками, к тому же мне приходилось прикрываться, чтобы не сгореть на солнце. Но я была полна решимости не сдаваться, поскольку на винограднике царили товарищество и командный дух и мы наперегонки наполняли корзины.

Реми приглядывал за тем, как грозди винограда вываливали из корзин в кузов грузовичка, и я отметила, как непринужденно он общается со сборщиками. Почему-то в его присутствии все собирали виноград проворнее и усерднее, желая заслужить его одобрение. Меня в моей дурацкой широкополой шляпе, намазанную толстым слоем солнцезащитного крема, он, казалось, не замечал, но, возможно, это потому, что время поджимало. Прогноз сулил в конце недели сильную грозу. Нужно было успеть собрать виноград до того времени.

Работа была физически тяжелая, никогда в жизни я не уставала так сильно. Каждый вечер я приползала обратно в шато, наскоро принимала душ и падала в постель. Пирс с Лизмей вполне обходились без меня, поскольку в ту неделю у них была всего лишь пара гостей. Они любили немного расслабиться под конец лета, поскольку самая горячая пора у них приходилась на июль и август, а потом можно было сделать короткую передышку.

В тот день, когда содержимое последней корзины было пересыпано в грузовик и виноградник огласили ликующие возгласы, Пирс пригласил всех искупаться в озере. На закате все наперегонки бросились через поля и устремились к воде. Я не была уверена, что Реми присоединится к нам, но он был в гуще рабочих, похлопывал их по плечу и благодарил, широко улыбаясь от облегчения.

На берегу мы оказались поблизости друг от друга.

– Браво, – сказала я. – Похоже, это всегда забег наперегонки со временем.

– Так оно и есть, – согласился он. – Кстати, я хотел сказать тебе спасибо. Как впечатления? Все-таки твой первый vendange[48].

– Жарко.

Он стащил футболку поло и бросил ее на землю.

– Да уж, – сказал он и кивнул в сторону пруда. – Ты идешь купаться?

И, не дожидаясь ответа, бросился в воду и поплыл на глубину. Я не очень понимала, что делать. Возвращаться в шато за купальником было бы чересчур по-английски. Наверное, мои трусики с лифчиком сойдут за бикини? А в воде все равно никто ничего не разглядит. Я сжала зубы, скинула одежду и прыгнула в воду, наслаждаясь прохладой.

Вокруг царило безудержное веселье, все дурачились и брызгались друг в друга. Но, без сомнения, все взгляды были прикованы к Реми. Мужчины с завистью косились на его спортивную фигуру: рядом с ним они чувствовали себя тщедушными задохликами. Женщины наблюдали за ним с вожделением. Он же словно ничего не замечал. Все, чего ему хотелось, – это плескаться и веселиться, расслабившись после долгого рабочего дня. Он со всеми обращался одинаково. Со всеми был очарователен. Я не могла не таращиться на него – на его мускулистую спину, рельефные плечи, на струйки воды, стекающие по груди. Я была совершенно уверена, что он не обращает никакого внимания на застенчивую английскую девочку в нижнем белье, переминающуюся с ноги на ногу в воде.

Хотя потом, когда мы обсохли и смели все pissaladière[49], которые Лизмей вынесла нам на подносах, он подошел и опустился рядом.

– Через час начнется гроза, – сказал он, глядя на небо.

В это невозможно было поверить. Солнце по-прежнему жарило как сумасшедшее, на небе не было ни облачка.

– Ты это серьезно?

Он потянул носом воздух.

– Неужели ты не чувствуешь по запаху?

Я попыталась последовать его примеру, но не уловила ничего, кроме запаха нагретой земли. И влажной кожи.

– Нет.

Он засмеялся:

– Так ты городская? Из Лондона?

– Вроде того.

Ну разумеется, я была из Лондона. До мозга костей. Ну, вернее, из Чизика.

– Хотелось бы мне побывать в Лондоне.

Он ждал от меня приглашения? Что-то в его взгляде наполняло меня теплом.

– Ну, если ты когда-нибудь там окажешься, я могу показать тебе город.

– Ты скоро едешь обратно?

– Через две недели.

– А я еду в Биарриц. – Он негромко вздохнул. – Dommage[50]. – Он немного помолчал, и сердце у меня ушло в пятки. – Я хотел попрактиковаться с тобой в английском.

– О!

Это было не совсем то, что я ожидала услышать.

– Ты и так очень хорошо говоришь по-английски, – выдавила я, обмякнув от разочарования.

– Я хочу быть идеальным.

Ты и так идеальный, подумала я. Он лежал на спине по-прежнему в мокрых шортах. Я уже успела натянуть брюки и сидела, обхватив руками колени. Он лениво потянулся и небрежно положил ладонь мне на спину. Я не знала, что мне делать. Его пальцы скользнули по моей коже.

– У тебя сгорела спина, Конни. Тебе нужно намазаться кремом.

Я не отваживалась ответить. Я не отваживалась вздохнуть. Я надеялась, что, если я не буду шевелиться, он не уберет руку. А потом я почувствовала на своей коже тяжелую каплю дождя. И еще одну. И еще.

– О господи! – воскликнула я, оборачиваясь к нему. – Ты был прав.

В считаные мгновения полило как из ведра, с небес низвергались потоки воды, которые неминуемо погубили бы урожай, не сними мы его вовремя. Все похватали свою одежду и поспешили прочь. На расстоянии вытянутой руки ничего было не разглядеть. Это был не тот дождь, под которым можно ликующе танцевать. Это был какой-то библейский потоп. В этом хаосе я совершенно растерялась и не знала, как быть. И я потеряла из виду Реми. Хотя что я стала бы делать? Помчалась бы за ним… куда?

Вместо этого я побежала обратно в шато и ввалилась в дверь, промокшая до нитки, уставшая, обгоревшая на солнце и по уши влюбленная.

– Черт побери, – сказал Пирс. – А ну марш переодеваться в сухое, а я пока заварю тебе чашку старого доброго английского чая.

С понедельника шато на неделю закрылось для гостей: Лизмей с Пирсом уехали в свой ежегодный отпуск, а меня оставили на хозяйстве. После их возвращения я поеду обратно в Лондон, где у меня уже было назначено несколько собеседований, они же до Рождества будут открываться только на длинные выходные, а потом закроются уже до Пасхи. В таком режиме они работали с тех самых пор, как открылись. В их отсутствие я занималась генеральной уборкой: проветривала пуховые одеяла, снимала летние шторы и вешала вместо них более плотные зимние, выбивала ковры – в общем, наводила порядок.

Пирс и Лизмей оставили мне приглашение на вечеринку у Гаспаров на выходных.

– Они всегда отмечают конец сбора урожая. Это очень весело. Бери из моего шкафа все, что хочешь, – сказала мне Лизмей, укладывая в чемодан вещи для отпуска.

Перспектива вечеринки интриговала и возбуждала меня. И разумеется, возможность увидеть Реми тоже.

Тот день выдался восхитительно теплым: в окрестностях шато воцарилось бабье лето, тени удлинились, свет стал более мягким, поскольку солнце палило уже не так безжалостно, как в разгар сбора урожая. Я перепачкалась с ног до головы, весь день разбирая полки в кладовке, чтобы протереть их и вернуть все их содержимое на место: запасы консервированных анчоусов, кассуле и томатов, банки с абрикосовым и клубничным джемом и вишневым вареньем, упаковки langues de chat[51] и слоеных ушек. Оливковое масло, уксусы и всевозможные виды горчицы. Я составила списки всего, что необходимо было докупить. Я вся была в паутине и в пыли, и к пяти вечера меня очень тянуло окунуться в бассейн и пораньше завалиться в кровать. Приглашение меня немного пугало, а Реми там вообще могло и не быть. Но я представляла шато Виллет и Лизмей с Пирсом, и, наверное, мне нужно было там показаться.

Я не спеша приняла ванну и отправилась в комнату Лизмей, чтобы выбрать наряд. Ее шкаф ломился от всевозможных платьев, юбок и блузок в пастельных оттенках желтого, лилового и голубого, женственных и изысканных. Ничего общего с ворохом джинсов, брюк карго и толстовок, который я привезла с собой. Я перебирала шелка, шифон и букле, вытаскивая вешалки с тем, что меня привлекло больше всего, не уверенная, влезу ли во все это.

В конце концов я остановилась на блузке из кремового шелка с потайной застежкой и юбке с запа́хом из смеси льна с шелком грубого переплетения. Этот наряд был куда более утонченным, чем все то, что я обыкновенно носила, но мне нравилось, что шелк облегает меня в нужных местах, а юбка при ходьбе ненавязчиво открывает мои загорелые ноги. Волосы я оставила распущенными – все лето я сбивала их в хвост, чтобы не лезли в лицо во время готовки, – и впервые за несколько недель слегка подкрасилась. Вид у меня был куда более здоровый и отдохнувший, чем у того бледного, замученного работой в офисе существа, которое приехало сюда в июне. Кожу покрывал золотистый загар, на фоне которого выделялись веснушки. Утренние заплывы в бассейне окупились сторицей: мое тело стало стройным и подтянутым. Я выглядела совершенно другим человеком. Знающим. Опытным. И честно говоря, очень даже сексуальным. Я расстегнула еще одну пуговку на блузке, нацепила принадлежащую Лизмей нитку жемчуга и побрызгалась духами.

Все это время я старательно делала вид, что одеваюсь не ради Реми.

Дойдя до конца территории шато, я двинулась вдоль границы виноградника. Солнце клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени сквозь виноградные лозы. В воздухе пахло нагретой землей и терпкой листвой, которую ерошил вечерний бриз. Дом Гаспаров был сложен из того же камня, что и шато, но выглядел не таким нарядным. Прочный, практичный дом, построенный для людей, которые собирались трудиться на земле, а не красоваться перед соседями. Я нажала на кнопку звонка и подумала, что за дверью как-то подозрительно тихо. Может, я перепутала дату?

В следующий миг послышался стук каблуков, и дверь распахнулась. На пороге стояла мадам Гаспар, ослепительная в черном кружевном платье и туфлях на шпильке. Я знала, что она – главная движущая сила, стоящая за виноградником. Именно она налаживала связи и занималась продажами.

При виде меня мадам слегка растерялась, поэтому я поспешила протянуть ей руку.

– Я Конни, – объяснила я. – Из шато.

– Конни-и-и! – воскликнула она. – Лизмей предупредила, что вы можете прийти. Я так рада вас видеть. Проходите!

Она сделала знак следовать за ней, и мы, процокав по плитке холла и миновав просторную гостиную, вышли через распахнутые стеклянные двери на террасу, где толклись с полсотни человек с бокалами бледно-розового розэ. С террасы открывался вид на виноградник – ряд за рядом безупречной виноградной лозы расчерчивали пейзаж, озаренный косыми лучами заходящего солнца. Я подумала о том, какую гордость Гаспары, должно быть, испытывали, глядя на свою землю, и почувствовала, как встает в горле ком.

– Вы, наверное, так рады, что весь виноград уже собран, – сказала я ей, когда она взяла с ближайшего подноса бокал и протянула мне.

– Всегда приятно закончить дело. – Она прижала ладонь к груди. – Теперь можно перевести дух. Но ненадолго. Ну, кого бы выбрать вам в собеседники?

Мадам Гаспар обвела толпу взглядом в поисках вдохновения, и ее глаза просияли. Я проследила направление взгляда, и едва стоило мне увидеть ее потенциальную жертву, как внутри у меня все затрепетало.

– Реми, – пропела она, и я различила в ее голосе материнскую гордость. – Мой сын приглядит за вами.

Она взяла меня под руку и повела сквозь толпу к нему. Он был в белоснежной рубашке, грива блестящих темных волос касалась воротника. Под бронзовым загаром на щеках угадывался намек на щетину. Мадам подвела меня к нему, и во мне возникло такое ощущение, что меня оценивают, словно мы с ним только сегодня впервые встретились.

– Реми, это Конни. Лизмей ее… – Она запнулась, подыскивая слово. – Marraine. Comment dis-tu cela en anglais?[52]

– Крестная, – подсказал он, протягивая мне руку.

Я взяла ее, и меня вдруг обдало жаром.

– Я помню. – Голос у Реми был хрипловатый, а его взгляд скользнул по моему лицу вниз, к нитке жемчуга, потом медленно вернулся по шее вверх, к моим губам. Я совершенно онемела. – Enchanté[53].

– Я тоже, – выдавила я из себя. – Ну, то есть enchanté.

Должно быть, выглядела я иначе, не как тогда, когда он в последний раз меня видел, мокрую и розовую от солнца. Он все еще держал мою руку. Его большой палец скользнул по кончикам моих пальцев, прежде чем Реми выпустил мою ладонь.

Я сделала глоток вина, чтобы скрыть смущение, и немедленно закашлялась, потому что поторопилась.

– Неужели наше вино настолько отвратительное? – спросил он.

– Нет-нет, оно очень вкусное, – прохрипела я. – Просто попало не в то горло.

Я постаралась как можно скорее взять себя в руки.

– Прошу прощения, – проронила мадам. – Кто-то снова звонит в дверь.

Она оставила нас таращиться друг на друга. Я пыталась не оглядываться по сторонам в поисках его потенциальной спутницы. Наверняка где-то поблизости обреталось неземное создание, готовое в любой момент предстать передо мной и предъявить свои права на него. Какая-нибудь Изабель, Шарлотта или Женевьева.

Я кивнула в сторону виноградника:

– Празднуете?

– Да. Мы всегда устраиваем вечеринку по окончании сбора урожая. Мой отец такое любит. Но я завтра уезжаю, чтобы начать тренировки.

– Ах да. Регби, – с умным видом произнесла я.

– Ты играешь? – поинтересовался он, и я с удивлением посмотрела на него, но потом поняла, что он надо мной подтрунивает.

– Не так часто, – в тон ему ответила я. – Готовка в шато отнимает почти все время.

– Ты тоже скоро уезжаешь.

Я состроила гримаску:

– Мне надо найти приличную работу.

Это прозвучало так отвратительно по-английски. «Приличная работа». Но было правдой. Пора выруливать обратно на какой-то карьерный путь. Но теперь я, по крайней мере, имела куда большее представление о том, чем хочу заниматься. Чем-то, связанным с едой. А вовсе не телефонными продажами. Я успела вырваться оттуда, пока эта работа окончательно не убила во мне все живое.

В толпе сновали официанты с устрицами на серебряных подносах, и я, взяв одну, запрокинула голову, чтобы съесть. Среди собравшихся я опознала нескольких человек из Барля. Я была почти уверена, что один из них – мсье мэр. Все приоделись и выглядели куда более элегантно, чем в повседневной одежде. И тем не менее для меня все они сливались с фоном, превращались в одно далекое размытое пятно, и оттуда доносился нечленораздельный гул голосов. Я способна была сфокусироваться исключительно на Реми, стоявшим передо мной.

– Скажи мне, Конни, это правда, что сестра Наполеона прятала в шато своих любовников?

– Я не знаю, но, если бы кому-то понадобилось где-то спрятать любовника, лучше шато места не сыщешь.

– Ты так думаешь?

Он посмотрел мне в глаза, и в ответ я с улыбкой в упор посмотрела на него. Я знала, что до исхода ночи между нами непременно что-то произойдет. Я чувствовала себя дерзкой. Теплый воздух на моей коже, аромат мимозы, сладкое розэ и солоноватая устрица на моем языке, его голос, низкий и хрипловатый, у меня в ушах – все мои чувства были обострены, и я ощущала, как глубоко внутри меня что-то пробуждается.

– Хочешь, приходи и сам убедись.

Он улыбнулся, окрыленный моим подкатом. Его нельзя было даже назвать особенно тонким.

– Я должен общаться с гостями, а не то матушка меня убьет. Ты подождешь?

Подожду ли я? Да я готова была ждать до скончания веков. Никогда еще меня не тянуло ни к кому с такой силой, что было крайне странно, ведь у нас с ним не было практически ничего общего. Но поскольку времени ходить вокруг да около у нас не было, это не имело особого значения.

– Конечно, – сказала я ему.

Остаток вечера я провела как в тумане, бродя среди гостей и пытаясь заводить с ними разговоры. Когда солнце начало садиться, в саду зажгли фонарики, и в их свете все вокруг показалось еще красивее. Гул голосов стал громче, мой бокал снова наполнили вином, и понемногу я начала расслабляться, наслаждаясь первой за долгое время вечеринкой.

– Les anges à cheval? – произнес над моим ухом бархатный голос.

Я обернулась, ожидая снова увидеть Реми, но это оказался его отец с блюдом канапе: ягоды чернослива, обмотанные пластинками бекона. «Ангелы на лошадях». В синем бархатном пиджаке и джинсах, он нависал надо мной в точности как и его сын. Так вот от кого Реми унаследовал богатырское телосложение и хрипловатый голос.

– Merci, – поблагодарила я и взяла одну штучку, осторожничая, чтобы не обжечь пальцы.

– Надеюсь, вам понравится. Вы хорошо готовите. Еда в шато просто…

Он поцеловал сложенные щепотью кончики пальцев.

– Не так хорошо, как Лизмей. Но я учусь.

– О, Лизмей. – Его взгляд слегка затуманился. Все обожали мою крестную. – Нам очень повезло иметь таких прекрасных соседей.

– Они тоже вас любят, – сказала я ему. – Они жалели, что не смогут быть на вечеринке.

Через его плечо я увидела приближающегося Реми и порадовалась, что в полумраке его отец не сможет заметить, как порозовели мои щеки.

– Папа́, – сказал Реми, – думаю, лучше будет, если я провожу Конни до шато. Не стоит ей ходить одной в темноте.

– Ну разумеется, – отозвался мсье Гаспар. – Как иначе?

– Благодарю за прекрасный вечер, – пролепетала я, в очередной раз мучительно осознавая, как по-английски чопорно выражаюсь.

Реми взял меня за локоть и повел к выходу. Мне казалось, что все смотрят на нас и прекрасно понимают, что у нас на уме. Голова у меня кружилась от вина и предвкушения. Мы вышли из дома и, окунувшись в темноту, двинулись через виноградник той же тропинкой, по которой я сюда пришла. В темноте все вокруг казалось совсем другим.

– Я спокойно дошла бы сама, – сказала я тем не менее.

– Нет. Тут водятся дикие животные. Sangliers.

Я поежилась при мысли о встрече с диким кабаном.

– И совы, наверное, – добавила я, представив, как она пикирует на меня сверху и вцепляется когтями мне в волосы.

– И бельки.

– Бельки?

Он нахмурился:

– Такие маленькие рыженькие зверьки с пушистыми хвостами?

Я расхохоталась:

– Белки!

– Ну да. Бельки. Я так и сказал.

Я против воли расхохоталась. Он сделал вид, что рассержен, и наставил на меня палец.

– Ладно. Теперь ты скажи «écureuil»[54].

Я попыталась выговорить это слово, но получилось так, как будто я силилась прожевать полный рот согласных, и он расхохотался еще сильнее, передразнивая мое ужасное произношение.

– Ах так? – возмутилась я. – Тогда скажи «хорёк».

– О-гёк[55].

– Х. Хо-рёк.

– Хххо-рррёк.

Он сипел и булькал, как астматик во время спирометрии.

Мы смеялись всю дорогу до шато и не могли остановиться. Когда мы проскользнули в сад, оно выросло перед нами, серебристое в лунном свете. Налетел ночной бриз, и листья зловеще зашелестели в темноте. Я вдруг порадовалась тому, что он здесь, со мной рядом. Что произойдет между нами? Мы молча поднялись по ступеням, и перед дверью он взял меня за руку. Мы вместе переступили порог, и я повела его в кухню, включая по дороге лампы и торшеры вместо верхнего света. Я нашла бутылку кальвадоса и два бокала и налила чуть-чуть нам обоим.

Мы стояли, молча глядя друг на друга и прихлебывая жгучую жидкость. Потом он поставил свой бокал на стол и ладонями обхватил мои виски, зарылся пальцами в мои волосы. Я вздохнула и прижалась к его широкой груди. Я слышала, как бьется под мягкой рубашкой его сердце.

– Конни, – прошептал он.

– У нас всего одна ночь, – сказала я ему.

Он вздохнул:

– Я знаю. Завтра мне нужно уезжать.

– Это все. Одна ночь. И ничего больше.

Я вскинула на него глаза. Мы оба все понимали. Никому не хотелось отстраняться.

Я повела его наверх, к себе в комнату.

Никогда еще у меня не было такого любовника, как Реми. Несмотря на силу и внушительные размеры, он был невероятно нежен, не позволял мне торопиться и сам никуда не спешил. Я привыкла к английским мальчикам, слишком нетерпеливым, вечно торопящимся, и каким-то образом каждый раз поддавалась их азартным и горячечным атакам. Заканчивалось все неизменно тем, что я, запыхавшаяся, потная и обессиленная, оставалась неудовлетворенной.

С Реми же все было похоже на сон. Он уложил меня на постель, и его пальцы запорхали по моей коже, как тогда, на озере, легкие, точно перышки, и каждое его прикосновение отзывалось во мне трепетом. Я закрыла глаза и расслабилась, а он принялся исследовать каждый квадратный дюйм моего тела, не давая мне даже прикоснутся к нему в ответ. Я позволила ему делать все, что он хочет, и в какой-то момент поняла, что на смену пальцам пришли его губы: мягкие и теплые, они ласкали сгибы моих локтей, шею сзади под волосами, живот, внутреннюю сторону бедер. А потом его язык – боже правый! Медленный и неторопливый. А потом быстрый. Дразнящий. Щекочущий, словно бабочкино крыло. Я притянула его к себе, внезапно не в силах больше терпеть, и почувствовала, как внутри меня дрожит его смех, всем своим существом ощутила радость, которой отзывалось в нем мое отчаянное желание, заставившее меня запустить пальцы в его волосы и крепче, крепче прижимать его к себе. И что-то взорвалось во мне миллионом звезд, отправив меня в путешествие в беспредельность, откуда хотелось никогда не возвращаться, а потом он внезапно оказался внутри меня, и мы сделались одним целым, и звезды никуда не делись – они мерцали, сверкали, переливались, разлетаясь ослепительным фейерверком. И тогда я заплакала, потому что знала: никогда больше не испытаю ничего подобного, ведь такие мгновения случаются в жизни раз, и завтра он исчезнет.

И он исчез. Я проснулась на рассвете и обнаружила, что постель пуста. Я знала, это был не сон, потому что каждая мышца, каждая клеточка в моем теле ныла, а моя кожа все еще хранила его запах, запах пота и одеколона. Я забралась под одеяло, чтобы согреться, дрожа не от холода, а от потрясения, которым стала для меня эта ночь, от потрясения, которое перевернуло мой мир с ног на голову, а меня саму вывернуло наизнанку. Я знала, что мы с ним больше не увидимся. Таков был уговор, и я согласилась на это добровольно.

Одна ночь в шато. Ночь, которая останется в памяти до конца жизни.

Я выехала из Барля и поехала обратно в шато. В душе у меня творился полнейший раздрай. Я понимала, что пропала и теперь в моем мозгу будут бесконечно крутиться мысли о случившемся – или не случившемся – в булочной, вперемежку с воспоминаниями о той незабываемой ночи. И я буду находиться в постоянном напряжении, гадая, где и когда придется снова на него наткнуться. Ну почему я не могу держаться спокойно и невозмутимо, как держалась бы на моем месте любая француженка? Я же взрослая женщина, а не девчонка-подросток, но сердце у меня до сих пор екало, когда я представляла его в начале очереди. Я даже чувствовала запах его одеколона – на меня повеяло им, когда Реми проходил мимо, – и теперь этот запах не давал мне покоя, воскрешая в памяти картины, от которых мне становилось жарко.

Нужно добраться до шато и продолжить уборку. Это спустит меня с небес на землю. Я втащила сумки в кухню и сгрузила их на стол.

– Так. Ладно, – сказала я Лилу. – Начнем с гостиной. К вечеру там не должно быть ни пылинки!

Вооружившись швабрами, ведрами, тряпками и губками, я ринулась в бой. Я нашла мой любимый плейлист и врубила его на полную – забойные заразительные мелодии, которые должны были мотивировать нас на работу. Когда заиграла «Uptown Funk», Лили заулыбалась. Вот в чем сила музыки – она преодолевает языковые и возрастные барьеры, и вскоре мы, пританцовывая и подпевая во всю мощь своих легких, уже надраивали гостиную. Может, со стороны мы и выглядели ненормальными, но зато нам было весело.

Когда включилась «The Boy Does Nothing», я, стоя на диване, куда забралась, чтобы протереть потолочные балки, принялась кривляться, изображая Алишу Диксон. Лилу самозабвенно танцевала в центре комнаты, не замечая ничего вокруг. Мы распевали во все горло, смеясь друг над другом и беззаботно дурачась. Я соскочила с дивана, исполнив в качестве заключительного аккорда в воздухе кособокий шпагат, и мешком плюхнулась на пол.

Когда музыка доиграла, я услышала, как кто-то нерешительно кашлянул. Я вскинула глаза и увидела в дверях мужчину.

Реми.

Ну разумеется. Класс. А я валяюсь на полу, вся потная, растрепанная и малиновая от танцев и смущения. Я перекатилась на четвереньки и сделала попытку подняться на ноги.

К моему изумлению, Лилу сердито накинулась на него. На двери есть молоток! Как он посмел просто войти внутрь? Она сейчас вызовет полицию! Он вскинул руки и принялся извиняться, с трудом сдерживая смех, пока я не вмешалась.

– Лилу, все в порядке. Все нормально.

Она ткнула в его сторону большим пальцем:

– Вы знаете этого чувака?

Я кивнула:

– Мы с ним очень давние знакомые.

Она уперла руки в бока и зыркнула в его сторону.

– Désolé, – извиняющимся тоном произнес он, глядя на нее. – Désolé. – Потом повернулся ко мне. – Конни.

Он произнес всего одно слово. Мое имя. Но в нем прозвучало сразу столько всего. Узнавание. Удовольствие. Тайное послание, понятное только нам двоим. Приглашение.

Лилу несколько раз перевела взгляд с меня на него и обратно, безошибочно уловив проскочившую между нами искру, и глаза у нее расширились.

– Ooh là là là là là là. – Она с многозначительной ухмылкой пожала плечами. – Je m’excuse[56].

С этими словами она вскинула на плечо метелку для пыли и поспешила выскользнуть из комнаты, с высоко поднятыми бровями прошмыгнув мимо незваного гостя.

– Привет, – произнесла я наконец.

– Ты спряталась от меня сегодня утром, – сказал он. – Почему?

Он меня видел. И ничем себя не выдал. Не повел даже бровью.

– Я смутилась. Застеснялась. Не знала, что сказать.

– Застеснялась? – Он покачал головой. – Что-то я не припомню за тобой стеснительности.

Он улыбнулся, и его лицо словно озарилось внутренним светом. То самое лицо, которое я не могла забыть больше двадцати пяти лет. Мелкие морщинки, ямочки на щеках, белые зубы и смеющиеся глаза. В этой его версии было больше морщин, но от этого лицо сделалось только интереснее. Худее прежнего, скулы более четко выражены. Хотя было всего два часа дня, на щеках Реми уже темнела щетина. Поверх джинсов и джемпера, в которых я видела его утром в булочной, на нем было свободное серое пальто. Оно прекрасно сидело и заколыхалось тонкой кашемировой волной, когда он направился ко мне.

Ooh là là là là là là.

– Давно ты здесь?

– Несколько дней. Приглядываю за шато, пока Пирсу делают операцию.

В его глазах вспыхнула тревога.

– Всего лишь замена тазобедренного сустава, – поспешила пояснить я. – Ничего серьезного. Но они с Лизмей будут в Лондоне до Рождества, пока он восстанавливается.

– А, – отозвался он. – Отлично.

Я не была уверена, к чему относится это его «отлично» – к тому, что Пирс не болен ничем серьезным, или к тому, что их с Лизмей какое-то время не будет.

– А ты? Ты тоже вернулся?

Я не собиралась проговориться, что мне это уже известно.

– Я здесь, чтобы приглядывать за моими наследными владениями.

– Значит, с регби покончено?

Он показал на свое тело:

– Я дряхлый старик.

– Мне так не кажется. – Я вскинула бровь.

Он покачал головой:

– Регби во мне больше не нуждается. А моя семья – да. Мой отец готов отойти от дел.

– Вот это я понимаю, вот это крутая смена жизненного сценария.

– Так планировалось изначально. Вино у меня в крови.

– Ты не женат? – не удержалась я от вопроса.

– Разведен. Все пошло не по плану. – Он пожал плечами. – А ты?

– Мы никогда не были официально женаты. А теперь разошлись.

Он посмотрел на меня:

– Выходит… судьба решила свести нас снова.

– Угу. Забавное совпадение.

Я произнесла это легкомысленным тоном. Я не собиралась рассказывать ему, сколько раз рисовала в своем воображении что-то подобное. В моих мечтах это происходило при каких-нибудь необычайных обстоятельствах: случайная встреча в зале ожидания в аэропорту, внезапный телефонный звонок, соседние столики в ресторане в каком-нибудь городе, куда он приехал на игру, а я в отпуск. Я никогда не заходила настолько далеко, чтобы следить за его командой и расписанием матчей, но в моем воображении произойти могло что угодно.

Теперь же я пыталась вести себя как ни в чем не бывало, как будто после той нашей единственной ночи ни разу о нем даже не вспомнила.

– Двадцать семь лет прошло, – произнес он.

– В самом деле? – Я сделала вид, что подсчитываю в уме. – Да, пожалуй, что-то вроде того.

– Ты ничуть не изменилась.

Я рассмеялась. Едва ли я могла быть более далека от загорелой и сияющей двадцатитрехлетней себя. В волосах змеились седые, а не выгоревшие на солнце пряди, и морщины на лице не добавляли привлекательности, как у Реми, но были печатью всех тех долгих дней и бессонных ночей, когда я пыталась совмещать работу с материнством, горя от потери мамы, потрясения от потери работы, плюс теперь еще наложились сложности от расставания с Дэниелом. И тем не менее Реми смотрел на меня с неприкрытым восхищением. Сердце у меня заколотилось. Я понятия не имела ни что мне делать, ни куда все это может нас завести.

Тоненький голосок в моем мозгу твердил мне, чтобы я была осторожна. На самом деле это был голос Эди, повторяющий все те советы, которые я когда-то давала ей. «Держи себя в руках, мама. Не становись легкой добычей». Она была права. Я была в эмоционально уязвимом состоянии и, наверное, искала утешения. Худшее, что я могла сделать, это преподнести мое сердце Реми на блюдечке с голубой каемочкой. Он, отлученный от международного регби и блеска славы, наверное, скучал, вернувшись домой, в захолустный городок, и искал развлечений. А тут я, можно сказать, прямо у него на пороге. Он не мог не знать, каким убойным обаянием обладает. Наверняка все это время женщины вешались ему на шею пачками.

Да и с моей стороны тоже неправильно было бы бросаться крутить с ним романы, едва приехав в шато. Я здесь для того, чтобы помочь Лизмей с Пирсом. Одно дело было провести с ним ночь перед отъездом четверть века назад, зная, что я уезжаю на следующий день. Но мне уже давным-давно не двадцать три. Я не собираюсь вешаться ему на шею. Даже если ноги у меня подкашиваются от желания ощутить его прикосновение. Даже если запах его одеколона, которым на меня повеяло в boulangerie, кружил мне голову.

– Ладно, приятно было с тобой повидаться, но мне нужно возвращаться к уборке, – сказала я, обводя рукой комнату. – У нас на носу большая вечеринка.

– Может, ты сможешь выкроить вечер, чтобы как-нибудь со мной поужинать?

– Боюсь, в ближайшее время нет.

– А после вечеринки?

– Возможно. – Я небрежно пожала плечами.

Вид у него стал озадаченный. Даже немного сокрушенный, и мне немедленно стало его жалко. Он не должен знать, что я прошла бы босиком по горячим углям, чтобы посидеть напротив него, глядя ему в глаза, и для меня это был единственный способ сказать ему «нет». Я очень подозревала, что он не привык получать отказы.

– Прости. В отсутствие Лизмей с Пирсом я здесь отвечаю за все и не могу их подвести. Это огромная ответственность. Я не хочу ни на что отвлекаться.

Я начала мямлить и придумывать отговорки. Ничего не объясняй, напомнила я себе. Ты не обязана перед ним оправдываться. Если он заинтересован по-настоящему, а не играет в игры от скуки, то не отступится так легко. На этот раз, чтобы завоевать меня, ему придется потрудиться. Я стала старше и, наверное, мудрее. Но и осторожнее. И если он принял за холодность мою неуверенность в себе, тем лучше для меня. Загадочность и недоступность куда притягательнее, чем готовность на все. И это было единственное оружие, которым я располагала в данный момент, взмокшая, растрепанная и в спортивных штанах.

Он мрачно кивнул, потом сунул руку во внутренний карман пальто и вытащил визитку.

– Хорошо. Ты знаешь, где меня искать. Если передумаешь, дай мне знать.

И, даже не улыбнувшись, протянул мне визитку. Затем развернулся, чтобы идти. Серое пальто колыхнулось. Я сглотнула, умирая от желания взять все свои слова назад, назначить свидание прямо сейчас, пока он не ушел, потому что потом у меня просто не хватит мужества.

– Я рада тебя видеть. – Слова сорвались у меня с языка, прежде чем я успела его прикусить.

Он оглянулся. На лице его уже цвела широкая улыбка, в глазах плясали озорные искорки. Он знал, что победил, что мне не удалось выдержать характер, что он меня раскусил. Но он не стал ничего говорить, лишь молча вскинул руку и скрылся за дверью. Я рухнула на диван, откинулась на спинку и со стоном закрыла глаза, исполненная неуверенности и еще чего-то темного и сладкого, что бурлило внутри меня.

Так я просидела какое-то время, пытаясь справиться со своими чувствами. Мои эмоциональные качели вновь унесли меня на самое дно. Приезд в шато изменил мою жизнь к лучшему. Я чувствовала, что лучше контролирую себя, свое будущее, свои эмоции, и это отчасти возвращало мне уверенность в себе. Здравый смысл подсказывал, что не стоит ввязываться в отношения, которые могут отбросить меня назад.

Но когда здравый смысл брал верх над одержимостью и, будем честны, неприкрытым вожделением? Реми пробудил во мне чувства, которые я считала давным-давно угасшими, и то, что он вот так появился у меня на пороге, было в буквальном смысле похоже на сон. Сколько ночей я провела, рисуя в своем воображении наше воссоединение? Даже когда я была с Дэниелом, я порой возвращалась мыслями к той нашей бурной ночи. Из этих сладких грез меня вырвало появление Лилу. Лицо у нее было мрачнее тучи.

– Прости, пожалуйста. – Я вскочила, смущенная, и принялась извиняться, хотя сама не очень понимала за что. – Какая неожиданность. Я сто лет Реми не видела.

Она смерила меня взглядом, в котором неодобрение мешалось с беспокойством.

– Эти Гаспары воображают, что они лучше всех.

– Ой, люди просто завидуют.

Я не стала воспринимать ее наблюдение всерьез. Успехи виноградаря, без сомнения, вызывали у местных сложные чувства.

– А уж Реми вообще считает себя особенным.

Но он на самом деле особенный, хотелось сказать мне. Он входил в комнату и мгновенно завладевал всеобщим вниманием. И все-таки я не думала, что Реми считал себя лучше других. Он был обаятельным. Внимательным. И без капли заносчивости. Или я смотрела на него сквозь розовые очки и он действительно вел себя высокомерно и грубо с теми людьми, которые ничего для него не значили?

Я решила, что это не имеет никакого значения. Моя главная задача сейчас – привести шато в порядок, чтобы оно было готово к вечеринке. А для этого мне нужна помощь Лилу. Я обняла ее за плечи. Она окаменела, явно непривычная к ласковым жестам от людей, с которыми не была близко знакома, и я задалась вопросом, не переступаю ли границы. Я всегда обнимала друзей Гарри и Эди, но, возможно, тут такое было не принято.

– Не волнуйся, Лилу. Он ушел. А нам с тобой надо делать дело.

Я сунула ей в руку швабру. Она посмотрела на меня, явно не зная, что думать, потом поморгала, кивнула и выдавила из себя улыбку. Мои слова ее не убедили, но она без пререканий взялась за работу. А я принялась протирать плинтуса. Для того чтобы не думать о Реми Гаспаре, это было то, что нужно.

Такси из Хитроу привезло Пирса с Лизмей на окраину Лондона уже под вечер, когда начали зажигаться фонари. Знакомые улицы, фонарные столбы, автобусы, такси и почтовые ящики, приветливый золотистый свет кафе и ресторанов и толпы людей, спешащих с работы домой, а может, совсем наоборот, действовали на Лизмей успокаивающе.

Они каждый год приезжали в Лондон во время отпуска – пройтись по магазинам, поесть в ресторанах, погрузиться в городскую жизнь. И повидаться с друзьями, по которым скучали, несмотря на то что те время от времени навещали их в шато. У них была скромная квартирка в Хаммерсмите, которую они купили, когда продали дом в Фулеме, чтобы Пирсу было где остановиться, когда он приезжал в Лондон по работе. Квартира оказалась отличным вложением денег, и, несмотря на крошечные размеры, Лизмей любила ее, потому что она была уютной и невероятно удобной.

Едва переступив порог, Лизмей почувствовала, что начинает расслабляться. И дело было не в том, что она не любила шато. Она по-прежнему обожала его, каждый его камешек, каждую травинку. Проблемой были гости. Пытаться предвосхитить их требования и угадать настроения было мучением. Все стали такими требовательными! Пирс с Лизмей всегда придерживались принципа «принимайте нас как есть», но он больше не работал. Возможно, это было очаровательно, когда они были моложе, теперь же, когда им перевалило за семьдесят, это выглядело далеко не так привлекательно. У них были другие ценности, другие стандарты, другие требования, не те, что у нынешних клиентов, которые желали, чтобы любой их каприз исполнялся по щелчку пальцев.

Пирс был исполнен решимости ни перед кем не прогибаться. Он исповедовал подход «не нравится – поезжайте в другое место» и весьма недвусмысленно давал это понять. Слишком недвусмысленно. Беда состояла в том, что люди начали именно так и поступать. Лизмей разрывалась между попытками удовлетворить гостей и не вывести из себя мужа. Впрочем, в ближайшие несколько недель это будет не ее забота. И она твердо верила, что ее крестница справится со всем лучше некуда. Какое же это было облегчение!

Она включила свет и улыбнулась, настолько все вокруг было привычное и знакомое. Это была всего лишь однокомнатная квартирка с кухней-гостиной и небольшой спальней, а также балконом, куда впритык влезали круглый столик и два стула, чтобы в хорошую погоду можно было посидеть с чашечкой кофе или бутылкой вина. Зато здесь у них не болела голова по поводу того, достаточно ли хорошо работает Интернет и есть ли у них самый последний модный бренд безалкогольного джина или безглютеновые круассаны. И не нужно сидеть в гостиной до двух ночи, дожидаясь, когда последний пьяный гость отправится в постель, чтобы она могла наконец затушить огонь в камине, убрать бокалы и накрыть стол к завтраку.

В Лондоне они могли быть самими собой. Заботиться о себе. Ни в чем себе не отказывать. И хотя их беспокоила предстоящая операция, Лизмей была полна оптимизма и надеялась, что, когда она будет сделана, все наладится. Ей больно было смотреть, как мужчина, которого она любит, не может найти себе места от боли. Пирс всегда был веселым и жизнерадостным, неизменно готовым пойти людям навстречу. Она не узнавала того угрюмого брюзгу, каким он сделался на протяжении последних полутора лет, и так и не научилась справляться с перепадами его настроения, с его неожиданной вспыльчивостью, нежеланием никому уступать, потому что все это было совершенно на него не похоже. И она знала, что он сам себе отвратителен.

– Это не я, – сказал он ей как-то ночью, скрипя зубами. – Это чертова боль. Она сводит меня с ума.

Тянуть на себе в одиночку дом и хозяйство было очень тяжело. Временами ей хотелось плюнуть на все и уйти. Временами у нее не было сил даже улыбнуться гостям, спускающимся к завтраку. Хотелось швырнуть корзину с выпечкой в стену, а следом за ней запустить туда же бесчисленные баночки с конфитюром, сваренным ею любовно из абрикосов, голубики и черной смородины, которые приносил из сада Эрве. Но разумеется, она всегда была само очарование, отчаянно стараясь загладить вспышки Пирса.

Нужно только разобраться с его суставами, и все опять пойдет своим чередом. Как только его перестанет мучить боль, он снова будет веселым и жизнерадостным.

И жизнь в шато потечет как прежде.

Пирс плюхнулся на темно-синий диван и со вздохом включил телевизор.

– До чего же приятно, – произнес он, – когда не нужно никому готовить никакие напитки.

И тут позвонили в домофон. Они переглянулись, потом Лизмей вскочила и подошла к трубке.

– Это Дуги, – раздался бесплотный голос.

– Дуги, дорогой! Проходи скорее! Открываю!

Несколько мгновений спустя они уже приветствовали своего самого старого и дорогого друга. Даже лицо Пирса озарилось радостью, когда они принялись хлопать друг друга по спине. Дуги протянул ему бутылку «Сансерры».

– Это, конечно, все равно что в лес дрова везти, но я подумал, вдруг вы еще ничего не закупили. Я на десять минут, у меня сегодня в восемь книжный клуб. Но я не мог не заскочить поздороваться.

– Книжный клуб? Однако. – Вид у Пирса стал встревоженный.

– В нашем возрасте нельзя позволять мозгам ржаветь. И это не так ужасно, как звучит. Мы разрешаем только легкое чтиво. Чтение ради удовольствия. Никаких букеровских лауреатов. Сегодня у нас «Сёгун». Я его тебе одолжу, когда будешь восстанавливаться.

Лизмей принесла из кухни бокалы.

– Ох, Дуги, как мы рады тебя видеть. И твоя дочь оказалась просто подарком небес. Я не могу даже выразить, как мы ей благодарны.

Дуги помрачнел:

– Как она, кстати? Только честно. Я знаю, что она пытается все от меня скрывать, чтобы не расстраивать, но я-то вижу. Да только как ее защитить, когда она старательно делает вид, что все хорошо?

Пирс с Лизмей переглянулись.

– Я думаю, это стало для нее серьезным ударом, – сказала Лизмей, тщательно подбирая слова. – Но мне кажется, что без него ей будет лучше. Не уверена, что Дэниел вообще способен любить кого-то, кроме себя.

– Вот и Жанна тоже всегда так говорила.

– Что ж, в шато ей ничего не грозит, – сказал Пирс. – У нее не будет ни минуты свободной на размышления. Пожалуй, это именно то, что ей сейчас нужно.

– Оказаться от него подальше. – Дуги кивнул. – Это идеальное место для нее, чтобы снова встать на ноги.

– Пока я тут встаю на свои, – просиял Пирс.

– Touché[57]. – Дуги вскинул бокал. – Поверь мне, ты себя просто не узнаешь. Вот помяни мое слово, на Новый год ты у себя перед фонтаном чечетку отплясывать будешь.

– Может, сходим к Луиджи поужинать?

Прошло полчаса, и Дуги отправился на заседание книжного клуба. Лизмей думала, что ей захочется прямиком в постель, но мысль о том, чтобы съесть что-то, не приготовленное ее руками, оказалась слишком соблазнительной. Назавтра им предстояла поездка в больницу на консультацию и приготовления к операции, а потом одному богу известно, сколько пройдет времени, прежде чем Пирс сможет самостоятельно передвигаться, так что сегодня был их последний шанс поужинать à deux[58].

– Давай, – сказала она, и Пирс просиял, мгновенно став похожим на себя прежнего.

Дела в ресторане Луиджи по-прежнему шли как нельзя лучше, только теперь в нем заправляли его дочь с зятем. Там было как всегда простецки и шумно, интерьер практически не изменился – даже рисунок Лизмей по-прежнему украшал стену террасы. Они заказали баклажан пармиджано с чесночным хлебом, и Лизмей наслаждалась каждым кусочком, к приготовлению которого она никаким образом не была причастна. На мгновение она подумала о Конни, в одиночку держащей оборону в четырехстах милях от Лондона, но ей удалось прогнать угрызения совести.

За ужином Пирс расчувствовался. Без сомнения, он тоже был рад на время оказаться вдали от шато.

– Если что-то пойдет не так… – начал он за сабайоном[59], заказанным на десерт.

– Не пойдет, – твердо заявила Лизмей. – Это очень простая процедура.

– Если что-то пойдет не так, – повторил он, – потому что бывает всякое, никогда нельзя знать заранее, – так вот, если что-то пойдет не так, я хочу, чтобы ты знала, как я благодарен тебе за все. Ты просто чудо.

– Не говори глупостей. – Она улыбнулась ему, облизывая ложку. – Ты сам чудо.

Он немного помолчал, потом накрыл ее ладони своими.

– Ты многим пожертвовала ради нас. И я помню об этом каждый божий день. О жертве, которую ты принесла.

– Никакая это не жертва. – Черт! Сейчас она расплачется. К счастью, они сидели за столиком в уголке, вдали от глаз, но все равно. Ей хотелось сохранить хладнокровие. – Это был мой сознательный выбор. Я этого хотела. Я хотела прожить свою жизнь рядом с тобой. Вдвоем. В шато.

Он внимательно посмотрел на нее, словно пытался понять, правду ли она говорит.

– И ты никогда не думала, что для тебя все могло бы быть по-другому?

– Никогда. – Если она об этом и думала, то ему об этом знать было вовсе не обязательно. Зачем его ранить? Разумеется, ей иногда случалось грустить, в особенности когда в гости приезжали Жанна с Конни и Арчи, но она сделала правильный выбор. – Я никогда ни о чем не пожалела. Ни на миг.

Она обнаружила, что это он собирается заплакать, уткнувшись взглядом в недоеденный сабайон. Может, его страшила предстоящая операция? Лизмей не думала, что ему стоит чего-то бояться. У них самый лучший хирург. Ради него они и приехали на операцию сюда, в Лондон.

– Я едва тебя не потерял, – произнес он внезапно, вскидывая на нее глаза.

Она глубоко вздохнула, вспоминая.

– Едва. – Она кивнула. – Но не потерял же.

1985

Через три дня после того, как Пирс уехал обратно в Лондон, на подъездной дорожке перед шато показался видавший виды старенький «рено». Оттуда выскочил подтянутый джентльмен в льняной рубахе цвета прованского неба и соломенной шляпе. Он взбежал по ступеням с кипой справочников в руках.

– Хьюго Куинн, – отрекомендовался он Лизмей с таким видом, как будто был адвокатом, представляющим свидетеля-эксперта. – Надеюсь, вы не сочтете меня назойливым, но я прослышал, что кто-то купил шато, и подумал, что это может вам пригодиться.

Он протянул ей книги. Лизмей с некоторой опаской взяла их.

– Спасибо, – сказала она, не зная, что еще добавить.

Он расхохотался:

– Ладно. Будем честны. Я страшно любопытен и воспользовался этими книгами как предлогом. Но если вы хотите побольше узнать о Провансе, о его истории, его искусстве, архитектуре, кухне и вине, о чем угодно – я к вашим услугам.

Лизмей просто не могла не рассмеяться вместе с ним. Его искрящиеся озорством глаза, кустистая борода и широкая улыбка делали этого человека невероятно располагающим, и она сразу же испытала к нему безотчетное доверие. Может, он и вправду будет ей полезен?

– Вы очень добры. Давно здесь живете?

– Приехал сорок лет назад желторотым юнцом, нанявшись поваром в одну семью в Менербе, да так здесь и остался. И честно говоря, не знаю никого, кто на моем месте не поступил бы так же.

– Да, пожалуй, – согласилась Лизмей. – Хотя, должна признать, у меня уже нервы слегка на пределе. Мы договорились с несколькими специалистами, что они заедут и назовут цену за свои услуги, но что-то пока никто так и не объявился.

Перед отъездом Пирс назначил встречи со всеми ремонтниками, каких смог найти, но со своим не самым уверенным французским был несколько расплывчат относительно того, когда все они должны приехать. Лизмей уже начинала раздражаться. Ей приходилось по три раза на дню ездить в Барль то за продуктами, то чтобы открыть счет в банке, и она беспокоилась, что в свое отсутствие может кого-нибудь пропустить.

– Запаситесь терпением, – посоветовал ей Хьюго. – Это как замысловатый танец, в котором приходится ждать, чтобы каждый сделал свое па. Но рано или поздно все подтянутся. И можете мне поверить, они все захотят тут работать. Это очень престижно, говорить, что ты работаешь в шато.

– Очень на это надеюсь. Боюсь только, как бы они не заломили за эту привилегию двойную цену.

– Ну, придется проявить твердость. – Цепким взглядом он окинул фасад. – А вы знаете, что можно определить возраст шато по высоте вон того дерева перед ним? – спросил он, указывая на кипарис. – Его должны были посадить в день окончания строительства.

– Ого, – отозвалась Лизмей, глядя на ветви, которые почти упирались в небо, и пытаясь представить себе этого исполина крошечным саженцем, каким он был две с лишним сотни лет тому назад. – Могу я предложить вам чашечку кофе?

– Это было бы изумительно.

– И если хотите, могу устроить вам небольшую экскурсию.

По тому, как шныряли повсюду его глаза, она видела, что это именно то, зачем он сюда явился. Но он ее не раздражал, совсем наоборот. Его открытость, его беззастенчивое любопытство трогали Лизмей.

Он просиял:

– Вы просто читаете мои мысли. Мне до смерти хотелось хоть одним глазком посмотреть, как там внутри. Я отдал бы правую руку за возможность купить это шато, но для этого нужен юный задор и толстый кошелек, а у меня нет ни того ни другого.

– Ну, я не уверена, что у нас есть что-то из того, о чем вы сказали, – улыбнулась Лизмей. – Но мы решили попробовать. Мой муж сейчас в Англии, пытается заработать достаточно денег, чтобы все это профинансировать.

На протяжении последующего часа Лизмей ходила по дому за Хьюго и слушала его. Он объяснял все его архитектурные особенности и рассказывал о стоящей за ним истории. Он живописал картины того, как могла выглядеть жизнь столетия назад и каких людей могли видеть эти стены: владельцев, гостей, прислугу. Рассказчиком он был одаренным, к тому же страстно влюбленным в свой предмет, и за этот час Лизмей получила гораздо более четкое представление о том, что в шато стоит оставить в первозданном виде, а что отреставрировать. Он любовно гладил резные листики каминной полки и затейливые кованые перила на лестнице. Он обращал ее внимание на какие-то мелочи, которым она не придавала значения, и говорил с ней о материалах и где их лучше брать: известняк, мрамор, дуб, стекло. Он знал всех лучших поставщиков и тех, кого стоило избегать.

– Здесь это что-то вроде местной забавы – ободрать les anglais[60] как липку, но, если хотите, я буду с радостью ездить повсюду с вами, они ведь прекрасно знают, что со мной их штучки не пройдут.

– О, это крайне великодушное предложение с вашей стороны. – Лизмей была озадачена и слегка встревожена. – Но я не уверена, что ваши услуги мне по карману. У нас довольно скромный бюджет.

– О моя дорогая, я не беру денег. Я делаю это исключительно удовольствия ради. И рукоплещу каждому, кто берется за проекты вроде этого, и, если в моих силах поспособствовать тому, чтобы все прошло как можно более гладко… – Он осекся, увидев, что она все еще хмурится. – О господи! Я снова перегнул палку? Джерри всегда говорит, что я пугаю людей своим напором.

– Джерри?

– Мой спутник жизни.

– О!

– Он настолько же деликатный и тактичный, насколько я – бульдозер. Вы познакомитесь с ним, когда придете к нам на ужин. Собственно, это вторая причина, по которой я свалился вам на голову. Что вы делаете в пятницу вечером?

– Ужинаю у вас? – ухмыльнулась Лизмей.

Хьюго покатился со смеху.

– Это правильный ответ. Так, ладно, книги можете держать у себя сколько захотите. Я оставлю вам небольшую карту, как до нас добраться, и наш телефон, так что, если у вас возникнут вопросы… – Он изобразил, как снимает телефонную трубку и набирает номер. – Bon chance[61], моя милая.

– Спасибо.

Хьюго двинулся к машине. Слегка ошарашенная, Лизмей проводила его взглядом, потом обернулась и обнаружила, что в дверях стоит Жерар с сигаретой в руке.

– Хьюго Куинн, – единственное, что он сказал.

– Чем он занимается, этот Хьюго Куинн?

Жерар пожал плечами:

– Ничем. – Потом немного подумал и поправился: – Всем. – Он кивнул. – Хьюго Куинн занимается всем. Хьюго Куинн знает все.

– Ясно, – засмеялась Лизмей.

У нее было такое чувство, как будто по шато Виллет пронесся ураган, но Хьюго Куинн поднял ей настроение и слегка приоткрыл глаза, мысль же о предстоящем в пятницу ужине грела и давала силы продержаться до конца недели.

Хьюго с Джерри жили на окраине Горда, который с его беспорядочно прилепившимися к склону горы домишками носил неофициальное звание самого живописного городка в Провансе. Лизмей запрокинула голову, глядя на то, как дома словно чудом удерживаются на склоне. Казалось, они в любой миг могут съехать вниз, но почему-то до сих пор стоят на месте. Она обогнула городок по узкой извилистой дороге, к которой с другой стороны вплотную подступали каменистые утесы, молясь, чтобы никто не поехал ей навстречу, затем принялась петлять, руководствуясь нарисованной Хьюго от руки картой, дополненной изображением деревьев, коз и домов, мимо которых ей нужно было проехать. Она умудрилась несколько раз свернуть не туда, прежде чем увидела желтую стрелку, указывавшую в направлении узкой грунтовки, в конце которой обнаружился хрестоматийный прованский крестьянский дом, купающийся в последних лучах заходящего солнца, с сиреневыми ставнями и горшками с оливковыми деревьями, выставленными по ранжиру перед входом.

Лизмей выбралась из машины, держа в руках перевязанную атласной ленточкой коробку шоколадных конфет, купленную в лавке в Барле, несколько гроздей глянцевитого черного винограда и бутылку розового вина. Лизмей понятия не имела, приглашен ли к обеду кто-то еще или только она одна, и при мысли о том, что ей придется разговаривать с незнакомыми людьми и отвечать на вопросы о шато, ее охватила робость. Все, с кем бы она ни говорила, жаждали высказаться о том, что они с Пирсом затеяли. Этот вопрос живо занимал всю округу, и Лизмей уже начинала жалеть, что они были с людьми слишком открыты.

Хьюго в бело-голубом фартуке распахнул дверь и впустил ее в дом.

– Вы нас нашли! – воскликнул он. – Слава богу! Иногда нам приходится выходить встречать гостей на главную дорогу, но я подумал, что у вас хватит соображения добраться самостоятельно. И я оказался прав! Идемте, я познакомлю вас с Джерри. Он готовит coq au vin. Мы будем только втроем. Вас это не смутит? Мы не хотели ни с кем вами делиться, потому что мы жадные и желаем узнать все самое интересное первыми.

– Я не возражаю, – отозвалась Лизмей, в глубине души вздохнув с облегчением.

Внутри дома царили буйство красок и избыточность, которые были такими жизнерадостными и такими уютными, что Лизмей против воли улыбнулась. Это был хаос, но в нем угадывался какой-то внутренний порядок, который придавал всему ощущение целостности, с одной вещи взгляд перескакивал на другую: с картины с разноцветными кляксами на ряд полок, где были выставлены антикварные игрушечные машинки, с них – на бронзовую скульптуру балерины, а с нее – на книжный стеллаж, битком набитый бульварными романами – так и хотелось выбрать какой-нибудь и устроиться с ним на одном из желтых диванов. Цветовая гамма была типично прованская: терракотовая шестиугольная плитка на полу, охряные стены, и все это разбавлено комнатными растениями, отчего возникало ощущение, что ты то ли в джунглях, то ли в библиотеке, то ли в музее.

Лизмей прошла по пестрому ковру в кухню, где высокий мужчина с копной белоснежных кудрей что-то мешал в громадном чугунке «Ле Крузе». В нос ей ударил аромат красного вина и чеснока.

– Джерри. Вот она. Наша новая находка. Лизмей.

Джерри подошел к ней, держа на весу деревянную ложку.

– Хьюго не успокоился бы, пока не поймал вас и не заполучил в гости. Он прямо как маньяк-энтомолог, честное слово. И посмотрите, какую роскошную бабочку он раздобыл в нашу коллекцию. – Он взял ее за руки и расцеловал в обе щеки. – Поздравляю с покупкой шато! Нам не терпелось узнать, кто его купит.

– Мы, кажется, были не в себе, – сказала Лизмей. – Это все розэ из «L’Epic».

– О да! Это не вино, а настоящая амброзия! Оно способно толкнуть на безумство. Так, ладно, я предлагаю начать с лука-порея под соусом винегрет. Пойдет? С собственного огорода, разумеется.

– Мм, вкуснятина.

– Держите. – Хьюго вложил ей в руку бокал с золотистым вином. – Попробуйте, а потом скажите, что это не райское наслаждение.

Лизмей пригубила и согласилась, что это оно и есть – как будто пьешь жидкие персики.

– Наше любимое «Вионье». Мы им кого попало не угощаем.

Джерри снова вернулся к плите и принялся колдовать над чугунком, помешивая, приправляя, пробуя содержимое.

Кухня была такой же колоритной, как и гостиная, увешанная косичками из чеснока и луковиц и пучками свежих трав, прованскими кастрюлями и блюдами, корзинами с фруктами и овощами. Тут были деревянные ложки, разделочные доски и стойки с ножами всевозможных форм и размеров, медные сотейники и чугунки. Нигде не было ни одного свободного пятачка. Повсюду стояла какая-то еда в разных стадиях готовности: горка мелко нашинкованного лука-резанца, миска с припущенными абрикосами, дуршлаг со стынущим паровым картофелем. Если бы Лизмей удалось воссоздать в шато хотя бы сотую долю этой атмосферы, гости были бы очарованы.

– Давно вы здесь живете?

– Уже десять лет. Джерри купил этот дом, когда ушел из университета, – кто-то порекомендовал ему обратиться ко мне за советом. И это была coup de foudre[62]. Через две недели я продал свою квартирку в Менербе, где намеревался провести остаток жизни холостяком. И переехал сюда. Еще одно доказательство, что никогда не знаешь, в какой момент любовь может поднять свою прекрасную голову.

После двух бокалов вина и пятнадцатиминутного допроса в сочетании с потоком информации, которой продолжал засыпать ее Хьюго, Лизмей почувствовала: голова у нее идет кругом и она начинает уплывать. Что было неудивительно, поскольку с обеда ей удалось перехватить только кусок багета и в животе у нее урчало. Откуда-то появилась маленькая рыжая кошка и, усевшись у ее ног, посмотрела на нее и требовательно мяукнула, как будто спрашивала: «А ты что здесь делаешь?» Хьюго подхватил ее на руки.

– А это Изабель Юппер, – думаю, понятно, почему ее так зовут.

Вообще-то, Лизмей это было не очень понятно, поэтому она предположила, что Изабель Юппер тоже рыжая. Хьюго пристроил ее у себя на плече, и она, обвившись вокруг его шеи, точно воротник из лисьего меха, прикорнула, пока он собирал тарелки, а Джерри прогонял картофель через пресс для pommes purées[63].

– Ну что, приступим?

Хьюго кивнул в сторону столовой зоны, откуда открывался вид на сад. Уже стемнело, но Лизмей могла различить очертания скульптуры, зеленой изгороди и зарослей лаванды.

Она опустилась в кресло. Джерри поставил перед ней тарелку с луком-пореем: три стебля в ряд, ярко-зеленые на белой тарелке, замечательно ровненькие. И к ним fougasse, лепешку с травами в форме пшеничного снопа.

– Он ужасный зануда, – сказал Джерри. – Печет их сам. В boulangerie ходить мне не разрешает.

Готовил Джерри изумительно. Все было просто и без затей, и в то же время Лизмей никогда не пробовала блюда с настолько глубоким и насыщенным вкусом, который идеально проявляла соль и подсвечивали травы. Сладость лука-порея оттеняли горчица, мед и орехи, а coq au vin, нежный, в густом насыщенном винном соусе, таял во рту. На десерт был сочный абрикосовый тарт с бокалом «Бом-де-Вениз».

– Боже мой, – произнесла Лизмей. – Кажется, мне придется учиться готовить. Я-то думала, что неплохо умею это делать, но теперь, когда я попробовала вашу стряпню, я серьезно обеспокоена. То есть это такой уровень, какого люди будут от меня ожидать, да?

– Ага, – сказал Джерри. – Ясно. В таком случае вам нужен Сирилл. До выхода на пенсию я даже яйца варить не умел.

– Сирилл?

– Раньше он держал наш любимый ресторан в Боннье, – пояснил Хьюго. – Но потом ему надоело работать без продыху круглые сутки. Поэтому он закрыл ресторан и открыл вместо него кулинарную школу. Он до сих пор весь день готовит, но в шесть часов вечера может снять свой поварской колпак и повесить на крючок. Он научит вас всему, что нужно. Он маг и волшебник. Одна неделя в его школе – и вы никогда больше не спутаете бешамель с бернезом.

– Фантастическая идея.

Лизмей подумала, что это даст ей уверенность, которой так недоставало, а ее гостям не придется подвергаться испытанию ее кухонными экспериментами.

Поужинав, они расположились в гостиной. Лизмей устроилась на диване, скинув туфли, и приняла предложенную ей крохотную чашечку черного кофе. Изабель Юппер пробралась к ней на колени. Лизмей было уютно, восхитительно сытно и немножко сонно, но уходить не хотелось. Ей нравилось слушать болтовню хозяев, нравилось рассматривать комнату с артефактами, которые они собрали за свою жизнь, нравился тягучий ленивый джаз, который негромко играл где-то на фоне.

– Ну, расскажите же нам, что побудило вас сделать это? – спросил Джерри. – Не у каждого хватит пороху купить шато. Это была ваша давняя мечта? Или спонтанное решение, принятое под влиянием момента?

Она перевела взгляд с одного на другого. Они были такие добрые, такие заботливые, такие внимательные, и ей казалось, что она знает их всю жизнь. И внезапно ее охватило желание рассказать им правду.

– Это было импульсивное решение, – произнесла она. – Мы незадолго до этого узнали, что никогда не сможем иметь детей. И приехали в Барль, чтобы побыть в одиночестве.

– Ох, дорогая моя. – Хьюго протянул руку и легонько сжал ее плечо. – Как это несправедливо. Нам очень жаль.

– Жизнь может быть очень жестокой, – сказал Джерри. – А вы очень храбрая.

Она посмотрела на них и вдруг поняла, что оба они подумали об одном и том же. Что дело в ней. Что это она не может иметь детей. И внезапно она ощутила потребность все им рассказать. За исключением Жанны, она ни с кем не обсуждала свои чувства, и ей показалось, что эти двое мужчин, которые были так к ней добры и окружили ее такой заботой, смогут ее понять, смогут подставить плечо если не для того, чтобы выплакаться, то хотя бы для того, чтобы опереться.

Будет ли с ее стороны предательством по отношению к Пирсу, если она им расскажет? Она решила, что нет. Ей необходимо было поговорить об этом, а кроме них, у нее не было здесь друзей. Она была уверена, что может им довериться. Они любили посплетничать, но оба производили впечатление людей достойных. Они наверняка способны были понять разницу между досужими пересудами и чем-то очень личным, не предназначенным для чужих ушей.

– Дело не во мне, – произнесла она с некоторой опаской.

– Не в вас? – нахмурился Хьюго.

– Все и всегда по умолчанию считают, что проблема в женщине, так ведь? Но со мной все в полном порядке. У меня никогда не будет детей, хотя они могли бы быть. Если бы я захотела. Если бы все было по-другому…

Из ее глаз выкатилась одинокая слезинка, и Лизмей подумала, что может ее смахнуть. Но по пятам за первой последовала вторая, неостановимая, а за ней еще тысяча, которые просто дожидались своей очереди, готовые градом покатиться по щекам, и не успела она опомниться, как уже рыдала, и Хьюго подскочил, чтобы забрать у нее из руки чашку, а Джерри присел рядом и обнял за плечи.

– Простите, – выдавила она. – Просто мне не с кем было об этом поговорить. Пирс не хочет разговаривать, а я не хочу его принуждать, честное слово, потому что люблю его, и шато мне очень нравится, но мне так…

Она осеклась. Что она чувствовала? Она и сама не знала этого точно.

– Грустно, – произнесла она. – Я думаю, что мне грустно. Не только за себя, но и за Пирса тоже. И за тех малышей, которых у нас никогда не будет. Это странное чувство. Как будто тебя убрали в коробку. – Она согнула пальцы рук, изображая коробочку, потом вскинула глаза и попыталась улыбнуться сквозь слезы. – Простите меня, пожалуйста. Это, наверное, все из-за вина. Это из-за него меня так развезло.

– Это мы виноваты, – сказал Джерри. – Мы оба страшно любим выпить. – Он покосился на Хьюго. – Я думаю, надо отвести вас в гостевую комнату и уложить в постель. Сколько можно отвечать на наши дурацкие вопросы.

Лизмей не стала протестовать. Все равно садиться за руль после такого количества выпитого не стоило. Как это она так опростоволосилась? Внезапно ей остро захотелось свернуться калачиком в постели. И через десять минут Лизмей уже лежала под одеялом в хозяйской пижаме в клетку, такой большой, что она в ней тонула, на мягчайшем постельном белье и пуховых подушках.

Надо же было так раскиснуть. Но это и вправду была первая представившаяся ей возможность рассказать кому-то вслух о своих чувствах. Покупка шато была такой скоропалительной, и всякий раз, когда она задумывалась о том, чтобы подступиться с этой темой к Пирсу, находилось что-нибудь более неотложное. А может, и не стоило об этом говорить, потому что, даже если бы они с Пирсом все обсудили, она все равно выбрала бы для себя эту жизнь: чудесный проект, который станет их наследием. Шато Виллет.

Она натянула одеяло повыше и стала задремывать, согретая душевным теплом двух этих уже не совсем незнакомцев, в то время как сами Хьюго с Джерри хлопотали внизу, прибираясь после ужина и вполголоса о чем-то переговариваясь под еле уловимое треньканье пианино.

Когда три недели спустя она ехала в аэропорт за Пирсом, ей не терпелось поскорее привезти его домой и показать все, что она успела сделать. За последнюю пару недель Хьюго помог ей определить первоочередные задачи, и они составили график работ и смету, которую постарались сделать как можно более четкой. Хьюго набросал все на бумаге остро отточенным простым карандашом и снабдил рисунки подписями, сделанными изящным почерком. Начали доставлять материалы: терракотовую плитку, дубовые балки и мраморные плиты.

– Дорогая, честно говоря, все, чего мне хочется, это поужинать, выпить бокал вина и завалиться в постель, – сказал Пирс, когда они поднимались по ступеням. – У меня был чертовски долгий день. Я выехал в аэропорт прямо с заседания совета директоров.

– Разумеется. Остальное может подождать. Просто мне не терпится все тебе рассказать и показать. У меня масса планов. Хьюго помог мне придать проекту подлинный смысл. Мы не просто наведем тут красоту. Мы вернем сюда историю.

– И каким же это образом?

Пирс уже держался за горлышко «Кот дю Рон».

– Используя натуральные материалы. И старинные технологии.

– Это наверняка будет недешево.

– Да, но это того стоит. И на самом деле обойдется не настолько уж и дороже, потому что все и так дорого. Так почему бы нам не сделать все по уму? Ты так не считаешь?

– Раз уж взялся что-то делать, делай сразу хорошо, – ответил он, но в голосе его прозвучали напряженные нотки. – Так, кажется, говорят?

– Именно! – Она подошла к нему и обвила его шею руками. – Ох, до чего же здорово, что ты приехал! Я по тебе скучала.

Пирс небрежно чмокнул ее в макушку и потянулся за штопором, вывернувшись из объятий жены.

– Я тоже скучал. На работе, кажется, были не слишком рады тому, что я сваливаю на неделю.

– Но они же на это согласились? Три недели в офисе, одна здесь.

– Да, в теории, но, когда до них дошло, что меня не будет целую неделю, они сразу запели по-другому. Ладно, ничего, привыкнут. – Он отхлебнул вина. – Все равно у них нет другого выхода. И кто-то же должен оплачивать все эти грандиозные планы.

Лизмей против воли почувствовала себя немножечко задетой реакцией Пирса, но сказала себе, что он, наверное, просто устал с дороги. Вот проснется завтра утром и увидит, как все мало-помалу начинает обретать очертания, тогда заговорит совсем по-другому.

Не мог же он приревновать ее к Хьюго, которому она как женщина совершенно неинтересна.

Неделя промелькнула в мгновение ока. Пирс большую часть времени проводил за телефонными разговорами или отправлял факсы, так что времени помогать ей у него практически не было. Она хотела приступить к очистке маленького озерца, но он отнесся к ее идее без особого энтузиазма.

– Послушай, это грязная работа, а сейчас холодно. Давай отложим до весны.

Желанием познакомиться с Хьюго и Джерри он, судя по всему, тоже особенно не горел. Она хотела пригласить их на ужин в его последний вечер в шато, чтобы отблагодарить за гостеприимство и помощь.

– Им до смерти хочется с тобой познакомиться.

– А я хочу провести последний вечер только с тобой. Мы даже толком побыть вместе за эту неделю не успели.

Лизмей не хотела напоминать ему, что большую часть недели он провел, запершись у себя в кабинете. Но в последний вечер Пирс был очень мил. Они открыли банку консервированного кассуле и съели его при свечах в кухне, и это было так уютно и атмосферно, что он, кажется, наконец расслабился.

– Мне просто не верится, что время пролетело так быстро, – вздохнул он. – Мне не хочется возвращаться.

– Ты оглянуться не успеешь, как эти три недели пройдут.

Лизмей развернула треугольничек сыра «Сен-Нектер». Она очень стыдилась признаться себе в ужасной мысли: ей хотелось, чтобы он поскорее уехал. Лизмей с трудом продержалась эту неделю. Слава богу, что рядом был Хьюго, всегда готовый ее выслушать. Он проявлял куда больше интереса, чем Пирс.

– Прости, если я вел себя не лучшим образом. У нас пара крупных клиентов пытаются продавить свои условия, и Алистер был недоволен, что я сбегаю с корабля. – Вид у Пирса стал слегка пристыженный. – И как ни неприятно мне это признавать, я чувствую себя чуть-чуть брошенным. Что с моей стороны чертовски инфантильно.

Лизмей охватила волна облегчения и любви, и она укорила себя за черствость и непонимание того, сколько всего сразу на него навалилось. Она слишком многого от него хочет! В следующий раз она возьмет себя в руки и не будет грузить на него все и сразу.

По радио зазвучала их любимая песня Фила Коллинза.

– Иди ко мне, – сказал Пирс, поднимаясь и раскрывая ей объятия.

Она скользнула в них, и они принялись танцевать, как когда-то в кухне их дома в Фулеме, когда начинала играть какая-нибудь романтическая мелодия. Это было прямо как в прошлой жизни, с ними тогдашними, до того, как их мир разлетелся на куски. В его объятиях Лизмей было так тепло и надежно. Она положила голову ему на плечо, и он легонько поцеловал ее в висок. Все будет хорошо. Их брак по-прежнему крепок.

– Может, пойдем наверх? – шепнула она.

Пирс вытянул руку и посмотрел на часы.

– Мысль дельная, – сказал он. – Нам нужно выехать в шесть утра, если я не хочу опоздать на самолет, так что, пожалуй, пора уже на боковую.

Он отошел от нее и, собрав со стола бокалы, понес в раковину. Лизмей осталась в одиночестве стоять посреди кухни. Фил Коллинз продолжал петь. Ну разумеется, им нужно сегодня лечь пораньше.

Когда на следующий день она ехала из аэропорта домой, дождь лил как из ведра. Сквозь лобовое стекло с трудом можно было разглядеть хоть что-то, «дворники» не слишком спасали положение, и, когда она наконец приехала обратно в шато, казалось, что уже смеркается, хотя до вечера было еще далеко. Повсюду царили сырость и полумрак. Никто из рабочих не явился. Даже кухня сегодня как будто отвернулась от нее и была холодной и неприветливой. Она побежала в спальню и увидела, что по стене потоком течет вода.

– Как будет по-французски «протечка»? – проскулила она в телефонную трубку, набрав номер Хьюго.

– Fuite. Дорогая, вы паникуете. Не стоит.

– Но по стене моей спальни льется вода!

– Жерар все починит.

– Но он не пришел!

– Предоставьте это мне.

К четырем часам в шато, словно по волшебству, материализовался Жерар и установил причину проблемы: засорившийся сливной желоб. Хорошо хоть протечка не испортила свежий ремонт, подумала Лизмей, потому что их с Пирсом спальня была на очереди последней. И все равно настроение у нее было хуже некуда. Она скучала по Пирсу, несмотря на то что по-прежнему испытывала разочарование от того, каким образом прошла их совместная неделя. Она-то рисовала себе дружеское общение и радость. Смех и дурачество. И даже надеялась на то, что, проведя три недели врозь, они смогут стать немного ближе – физически. Станут ли они когда-нибудь прежними? Как в те времена, когда, хихикая, уединялись в спальне посреди дня или, еще сонные, начинали утро с ленивого занятия любовью. Если желание застигало их, когда они выбирались куда-то вдвоем, то они неизменно избавлялись от одежды прямо на полу гостиной, едва переступив порог и не дойдя даже до второго этажа. Лизмей никогда не стеснялась сделать первый шаг, теперь же мысль об этом наполняла ее ужасом, хотя она сама до конца не понимала, чего боится. Наверное, двух вещей: ранить его, ведь он все еще казался таким уязвимым, и быть отвергнутой. Каждый раз, когда он отворачивался от нее в постели, внутри у нее что-то сжималось: это было то место, где жила ее уверенность в себе, joie de vivre[64] и то, что, собственно, и делало ее Лизмей.

Она лежала в кровати, слушая жужжание вентилятора, направленного на мокрую стену, чтобы ее высушить, и думала о том, что не уверена, есть ли у нее силы продолжать. Но разумеется, она должна была продолжать. Они слишком много вложили в этот проект, чтобы она так быстро пошла на попятную. И ей это нравилось – нравилось, когда команда совершала невозможное и возвращала чему-то былое великолепие или дарила великолепие новое, как в случае с ванными. Обновленное шато Виллет обещало быть восхитительным. Но что в этом толку, если их больше нет? Если они – два человека, одиноко бредущик каждый по своему печальному пути в попытке как-то приноровиться к новой жизни, потому что их сердца больше не стучат в такт?

Она чувствовала себя очень одинокой.

Будни были еще ничего, их можно было как-то пережить, поскольку у нее всегда была куча дел, и в доме постоянно кто-то торчал, и нужно было принимать решения. Но вот выходные – выходные ее убивали. Казалось, в них столько же часов, сколько и в буднях, и тянулись они бесконечно, потому что по субботам и воскресеньям никто не работал, обзавестись друзьями-ровесниками Лизмей не успела, а чрезмерно обременять собой Хьюго и Джерри она не хотела: боялась надоесть и превратиться в обузу. И хотя заняться ей было чем, она не могла подвигнуть себя на это, поскольку иногда задача казалась неподъемной: Лизмей даже не представляла себе, с какой стороны подступиться к саду. Она решила, что ей нужна передышка от шато, пусть даже всего на день в неделю.

И поэтому записалась на кулинарные курсы к Сириллу, которые рекомендовал ей Джерри, в Боннье. Шесть недель каждую субботу ей предстояло осваивать классику французской кухни под руководством мастера: все от petits pois à la française до poulet rôti[65]. Это не только должно помочь ей отвлечься, но и принесет пользу в будущем, когда шато начнет принимать гостей. В конце концов, чем лучше она будет готовить, тем больше с них можно будет получить.

1985

Всякий раз, приезжая в новый городок или деревушку в Провансе, Лизмей думала, что теперь это ее самое любимое место. Так это звание перекочевало сперва от Горда к Менербу, а потом от Менерба к Руссийону. Однако, когда она очутилась в Боннье с его панорамными видами, узкими улочками и очаровательным лабиринтом лавочек и ресторанов, он безраздельно завладел ее сердцем.

Кулинарная школа находилась в неприметном извилистом переулке, где лепились друг к другу крохотные домишки. Лизмей шла по булыжной мостовой, заглядывая в темные окна в поисках хоть каких-то признаков жизни, но в такую рань, да еще в субботу, на них не было ни намека, и тишину нарушали лишь ее шаги. Наконец впереди показалось большое здание, которое выглядело так, как будто некогда там располагались конюшни. Над дверью красовалась вывеска, на которой темно-красными буквами было выведено: «La Cuisine Cyrille»[66].

Лизмей на миг помедлила, прежде чем войти. Странно было опять становиться студенткой. Столько лет прошло с тех пор, как она вышла из этого статуса. Ей вспомнился ее первый день в секретарском колледже в Оксфорде. Тогда она точно так же нервничала, пока не встретилась глазами с Жанной, и это положило начало их дружбе. Кто знает, быть может, она и здесь встретит родственную душу?

Внутри уже ждали восемь студентов, в большинстве своем женщины определенного возраста, и одна юная пара, по всей видимости не успевшая еще пожениться.

И Сирилл. Лизмей ожидала увидеть толстячка в возрасте – повара, который не смог больше выносить темп ресторанного бизнеса и решил выйти из игры. На самом деле Сирилл оказался едва ли не младше ее. Худощавый, со жгучими темными глазами, он излучал энергию и обаяние. Красная бандана на голове и несколько серег в ухе делали его больше похожим на пирата, нежели на повара. Если бы не ямочки, которые играли у него на щеках, когда он улыбался, впечатление Сирилл производил бы поистине устрашающее.

– Так, ребята, для начала давайте знакомиться, – произнес он, налив всем ароматного черного кофе и отправив чашки по кругу. – Меня зовут Сирилл. Родом я из Лиона. Я объехал весь мир, чтобы научиться готовить, пока в конце концов меня не занесло в Нью-Йорк. Вот почему я так говорю. – Все расхохотались. По-английски он говорил на американский манер с сильным французским акцентом. – Когда я вернулся домой, то открыл ресторан в Боннье. Но некоторое время назад у меня начались проблемы со здоровьем, и тогда я продал ресторан и открыл эту школу. – Он вскинул руки. – И оказалось, что учить других мне нравится так же сильно, как и готовить. Parfait, non?[67]

Следом представилась молодая пара. Они оказались американцами и, вопреки тому, что подумала о них Лизмей, были молодоженами.

– Мы оба совершенно не умеем готовить, зато любим поесть. И Францию, – пояснила Марианна. – Так что мы решили устроить себе длинный медовый месяц в Провансе. И да, мы отдаем себе отчет в том, как нам повезло.

Она с улыбкой обернулась к своему мужу Брэду, и сердца всех присутствующих растаяли.

Когда очередь дошла до Лизмей, ее очень подмывало сказать неправду. Признаться в том, что она владеет шато, значило стать объектом всеобщего любопытства, а ей больше всего хотелось анонимности. Но врать она совершенно не умела и придумать подходящую легенду не могла.

– Меня зовут Лизмей, мы с мужем купили шато в окрестностях Барля. Весной мы надеемся открыться для гостей, и мне предстоит готовить, поэтому я подумала, что мне не помешает подучиться.

– Шато? – заинтересовался Сирилл. – Это не шато ли Виллет?

– Оно самое.

Сирилл вздохнул:

– Как бы мне хотелось иметь что-то подобное. Это была бы не жизнь, а мечта!

– Пока что это больше похоже на кошмар. – Лизмей выдавила из себя смешок, пытаясь перевести все в шутку. – Я начинаю думать, что мы переоценили свои силы. Но мы прорвемся. И если я научусь хорошо готовить, то, надеюсь, нам простят наше несовершенство.

После того как все перезнакомились, Сирилл очень быстро дал им понять, что спуску давать никому не намерен. У него на кухне все подчинялось строгой дисциплине.

– Ваша задача – не отставать и быть внимательными. Если вы сделаете что-нибудь не так, я вас подхвачу. Я буду следить за вами, как ястреб.

Он наставил на них палец. Все обменялись взглядами и поспешили к своим столам, чтобы повязать фартуки.

Первым делом Сирилл научил их точить ножи и объяснил важность иметь острое как бритва лезвие для любого, кто хочет готовить профессионально. Точно фокусник, он продемонстрировал шинковку лука, моркови и тыквы одинаковыми крошечными кусочками, затем, орудуя ножами с такой скоростью, что они только сверкали, мастерски, как фехтовальщик, разделал рыбу и нарубил на куски курицу.

Когда пришел их черед применить все то, что он им показал, на практике, Лизмей запаниковала, не желая демонстрировать свою неуклюжесть. Время от времени она перехватывала взгляд кого-нибудь из соучеников и видела, что они тоже в панике.

– Qu’est-ce que tu fais? – вопрошал Сирилл время от времени, в ужасе всплескивая руками при виде жалких попыток какого-нибудь страдальца. – Qu’est-ce que tu fais?

«Что ты делаешь?»

К обеду Лизмей тоже начала задаваться этим вопросом. Они варили бульон, и она пыталась отрубить от цыплячьей тушки крылышки, неловко орудуя тесаком в попытке найти сочленение сустава, как он показывал им с утра. Получалось не очень.

– Тут нужна твердость!

Сирилл положил руку поверх ее руки и нажал на рукоять тесака. Сустав с хрустом распался надвое. Лизмей вскинула на него глаза, и он ухмыльнулся.

– Мы пленных не берем! – сказал он.

Он слегка помедлил, прежде чем убрать руку. Лизмей остро чувствовала тепло его пальцев. Она начала таять, как темный шоколад, оставленный на солнце. Знал ли он, как на нее действует? Скорее всего, знал.

А потом Сирилл перешел к соседнему столу, оставив ее ошеломленно смотреть в пустоту в попытках отдышаться. Марианна поймала ее взгляд и заговорщицки подмигнула, слегка вскинув бровь. Лизмей попыталась взять себя в руки. Она не может делать стойку на первого же подвернувшегося мужчину только потому, что у них с Пирсом сложный период. Лизмей сосредоточилась на насущной задаче и отправила в кастрюлю с бульоном несколько горошин черного перца, лук и лавровый лист. Она здесь затем, чтобы научиться готовить. И ни за чем больше.

В конце дня Сирилл налил каждому по бокалу игристого и пустил по кругу блюдо с хрустящими тостами с гусиным террином и луковым конфи.

– На следующей неделе мы будем готовить это.

На занятии он был строгим и беспощадным, теперь же, когда они закончили, он казался куда более расслабленным и похвалил каждого по отдельности за успехи. Наверное, подумалось Лизмей, учить людей готовить куда сложнее, чем это выглядит со стороны, и ему приходится действовать авторитарно, чтобы никто не отвлекался. Без фартука и с бокалом в руке он был веселым и общительным, и голова у Лизмей пухла от информации.

– Я никогда это все не запомню, – призналась она товарищам по группе, и все согласно закивали.

– Не беспокойтесь, – ободрил их Сирилл. – Я раздам всем материалы. Но только в самом конце. Пока вы здесь, я хочу, чтобы вы концентрировались на происходящем. Вы учитесь, как будто находитесь на настоящей кухне. А я – повар-монстр, которого вы хотите убить.

Он изобразил, что душит кого-то, и все расхохотались. Он совершенно всех покорил, подумала Лизмей. Он – само обаяние.

Сирилл неожиданно материализовался сбоку от нее, чтобы наполнить ее бокал, и она вздрогнула от неожиданности.

– Шато Виллет, – произнес он. – Возможно, вы захотите время от времени нанимать приглашенного шеф-повара?

– О! – произнесла Лизмей. – Конечно. Если кто-нибудь из гостей захочет эксклюзивное меню для особого случая. Отличная идея!

Сирилл чокнулся с ней.

– Нам нужно поговорить.

Лизмей кивнула:

– Нужно.

Она видела, что Марианна внимательно наблюдает за ними. Отдавая себе отчет в том, что все ее чувства написаны у нее на лице, Лизмей отошла в сторону и взяла с блюда еще один тост. Она не могла находиться с Сириллом рядом. Потому что чувствовала себя полной кастрюлей сливок, которую поставили на плиту подогреваться: если она не будет осторожна, если будет слишком долго находиться поблизости от такого жара, то закипит. Вместо этого Лизмей принялась читать рецепт из «Larousse Gastronomique», который Сирилл сфотографировал и вставил в рамку. Их тут на стене висело множество. «Blanquette de veau», – прочитала она, но дальше заголовка не продвинулась: слова плясали у нее перед глазами.

Лизмей повернулась и обнаружила, что рядом с ней Марианна.

– Будь осторожна, милая, – прошептала та. – Такие мужчины, как он… – Она пожала плечами. – Они заботятся только о себе.

Лизмей открыла было рот, чтобы возразить, но поняла, что это бесполезно. И вместо этого только вздохнула. Марианна не пыталась сунуть нос не в свое дело. Она выглядела неподдельно встревоженной.

– Я знаю, – сказала Лизмей. – Не переживай. Я способна о себе позаботиться. Честное слово. – Она ободряюще улыбнулась девушке. – Думаешь, мы когда-нибудь научимся готовить так же хорошо, как Сирилл?

Марианна немного помолчала, догадавшись, что хотела донести до нее Лизмей: она не желает говорить на эту тему. Потом ответила:

– Не знаю. Я чувствую себя такой неумехой. Но по крайней мере, это весело. Правда же?

1985

В следующий раз им с Сириллом довелось поговорить один на один только через четыре недели. На занятиях Лизмей держалась на расстоянии, пытаясь сосредоточиться на учебе, но наблюдала за ним издалека и пришла к выводу, что он вовсе не настолько безжалостен, каким пытался казаться. Он уделял время каждому, мягко подбадривал и хвалил, чтобы укрепить их уверенность в себе. Он был вдумчивым и великодушным. К сожалению, это не делало Сирилла менее притягательным в ее глазах. Отнюдь. Мысль о том, что под этой энергичной наружностью скрывается мягкость, только усиливала его привлекательность.

Лизмей отдавала себе отчет, что ее тянет к Сириллу и что эту тягу следует подавлять. Хотя тот эпизод на первом занятии был мимолетным, она осознавала опасность. Впрочем, это было совершенно неудивительно. У них с Пирсом все по-прежнему не ладилось. Он приезжал еще на неделю, на протяжении которой был с головой погружен в работу и держал Лизмей на расстоянии. Обратно он засобирался тоже раньше запланированного, и она вовсе не была уверена, что этот скоропалительный отъезд продиктован необходимостью. Пирс сослался на встречу с крупным клиентом, но она подозревала, что это неправда. Неужели их браку конец? Так жить она точно не хотела. Может, когда шато откроется, станет лучше? Оба они задыхались под грузом обязанностей, и времени на себя у них практически не было. Лизмей цеплялась за мысль о Рождестве, когда у них будет целых три недели, чтобы побыть вместе. Возможно, они смогут поговорить. Возможно, они смогут заняться…

Любовью они в последний раз занимались так давно, что это превратилось в далекое воспоминание.

Тем временем ее кулинарный репертуар стал шире, а навыки улучшались с каждым занятием. Она усвоила важность mise en place – подготовить все необходимое перед тем, как начинать. Лизмей поняла, что прежде относилась к готовке довольно безалаберно: она нередко обнаруживала, что у нее нет ключевого ингредиента, уже успев наполовину приготовить блюдо. Постепенно рос и список необходимых на кухне шато предметов: chinois[68] для процеживания бульона, терка-мандолина для нарезки картофеля тончайшими ломтиками. Чтобы хорошо готовить, требовалась не только правильная организация, но и правильное оборудование.

В эту субботу они готовили парфе. На сковороде у Лизмей скворчало масло, и Сирилл подошел к ее столу, чтобы показать, как закидывать туда кусочки куриной печени и отточенным движением запястья их переворачивать. Он щедро плеснул в сковороду бренди, зажимая горлышко большим пальцем, чтобы контролировать количество жидкости, потом вытащил зажигалку. Алкоголь полыхнул, и ей показалось, что и она воспламенилась тоже, как будто по ее венам разбежался жар. Сирилл принялся легонько потряхивать сковороду, пока пламя не угасло. Лизмей все это время задавалась вопросом, знает ли он, какое воздействие на нее производит.

– Parfait[69], – ухмыльнулся он и, хлопнув ее по плечу, отошел.

Лизмей опустилась на табуретку и некоторое время бестолково таращилась на сковороду с печенью, потом взяла распечатку с инструкциями и попыталась понять, что там написано. Добавить сливки. Пюрировать. Протереть через сито. Каким-то образом ей удалось продержаться до конца занятия.

Когда Пирс приехал в очередной раз, все было гораздо более расслабленно. Он был не настолько погружен в работу, и все, что она успела за время его отсутствия сделать в шато, произвело на него ошеломляющее впечатление.

– Черт побери, дорогая, да ты просто волшебница, – сказал он ей, когда она водила его по дому, указав на вычищенный и отреставрированный камин, занимавший центральное место в гостиной.

– Это не я. Моей заслуги во всем этом нет.

– За исключением того, что ты всем этим руководила, – напомнил он ей.

– Без Хьюго я не справилась бы. Он все знает. Он даже заставил меня получить сертификат в доказательство того, что дымоход был прочищен. Он нужен для страховой. А я даже понятия об этом не имела.

Пирс ничего не ответил и продолжил оглядываться по сторонам, сунув руки в карманы. Лизмей подозревала, что он был вовсе не так сильно очарован Хьюго, как она сама, но без них с Джерри ей было не обойтись: они вдохновляли ее, а также исполняли роль переводчиков и переговорщиков. Накануне отъезда Пирса она пригласила их на ужин, и на сей раз он не стал возражать против их присутствия.

– Мне нужно практиковаться в готовке, раз уж я буду кормить гостей, – сказала она ему. – А они не станут мне врать.

– Разумеется, – отозвался Пирс. – А я заодно попрактикуюсь в откупоривании вина.

– Вот уж в чем в чем, а в этом тебе практиковаться не требуется, – рассмеялась Лизмей. – Зато не помешает попрактиковаться в вежливом и предупредительном отношении к незнакомым людям. Принимать гостей, которые платят деньги, и принимать друзей – совсем не одно и то же.

– Да уж, мои приятели привыкли к тому, что я вечно валяю дурака. Придется мне переучиваться.

О господи, подумала Лизмей, вспомнив случай, когда он поджег лужицу разлившейся самбуки и огонь в мгновение ока разбежался по столешнице. Ей не хотелось гасить этот озорной огонек, но у Пирса не было выбора, кроме как научиться обуздывать свои порывы и держать дистанцию.

В тот вечер, когда Хьюго с Джерри должны были прийти к ним на ужин, ей пришлось пропустить занятие в кулинарной школе, поскольку назавтра Пирс должен был уезжать и она не хотела упускать возможность побыть с ним. Сирилл выдал ей рецепты на прошлом занятии, чтобы она могла приготовить их дома.

– Мне жаль, что тебя не будет, – сказал он, протягивая ей фотокопии. – Расскажешь потом, как у тебя получилось.

Она приготовила гуся с каштанами и яблоками и шоколадно-апельсиновый мусс с крохотным миндальным печеньем. Сирилл прекрасно ее вымуштровал, так что время приготовления и размер порций она рассчитала безукоризненно. Он мог с полным правом гордиться своей ученицей.

На Хьюго с Джерри, во всяком случае, произвести впечатление ей определенно удалось.

– Дорогая, гости будут выстраиваться к вам в очередь, – заявил Хьюго, положив ложку на стол. – Это триумф.

– Я же говорил, Сирилл сделает из вас другого человека, – согласился Джерри.

– О! Он настоящий волшебник. Мы все его обожаем. Он, конечно, личность незаурядная, – легкомысленным тоном произнесла Лизмей.

– Личность незаурядная. Очень подходящее для него определение, – с шутливой томностью в голосе вздохнул Джерри.

– Джерри, не начинай, – засмеялся Хьюго. – Честное слово, когда он учился в кулинарной школе, то, кроме как о Сирилле, ни о чем больше говорить не мог. Если бы не репутация Сирилла по части дам, я бы серьезно обеспокоился.

– Так он дамский угодник? – поинтересовался Пирс.

Лизмей напряглась.

– Можно и так сказать, – кивнул Хьюго. – Хотя Сирилл в курсе, что, если он попытается подбивать клинья к Лизмей, мы покажем ему, где раки зимуют.

– Будет есть собственные яйца под соусом бенедикт, – сказал Джерри.

Все расхохотались.

Лизмей не понимала, как ей удалось не покраснеть. При одном звуке его имени внутри у нее все плавилось, как сахар в масле, превращаясь в карамель. До конца курса оставалось всего два занятия. После этого Сирилл превратится в воспоминание, которое мало-помалу поблекнет.

– Я так тобой горжусь, – сказал ей Пирс, когда они прощались в аэропорту.

– Я тоже тобой горжусь. Тебе сейчас нелегко приходится, я знаю.

Лизмей была убеждена, что на ее долю достается все самое увлекательное, интересное и приятное, в то время как Пирс вынужден пахать как проклятый.

– До Рождества уже всего ничего, дорогая. Тогда у нас с тобой будет целых три недели!

– Рождество! – произнесла Лизмей с напускной радостью.

– Наше первое французское Рождество. Вот увидишь, это будет чудесно.

Он крепко ее обнял. За всю неделю это был их самый близкий физический контакт.

На последнее занятие Лизмей ехала с тяжелым сердцем. Она полюбила эти субботы, и не только из-за Сирилла. В том, чтобы учиться готовить, было что-то успокаивающее, и она успела очень полюбить своих товарищей, в особенности Марианну. Теперь они готовили умопомрачительно сложные блюда и делали такие вещи, о которых даже мечтать не могли.

На последнем занятии они готовили рождественское меню: coquilles St Jacques[70], venison en croûte[71] и Mont Blanc – дрожащую гору взбитого в пышную пену пюре из каштанов. В завершение урока был запланирован банкет, чтобы отпраздновать успехи и попрощаться. Вскоре в кухне уже упоительно пахло шипящим на сковородках сливочным маслом, пенящимся вином и поднимающимся тестом. Лизмей обнаружила, что уверенно двигается по кухне, берет нужные приспособления, инстинктивно знает, когда сделать огонь побольше или снять что-то с гриля. Она полюбила эту гонку, научилась постоянно прислушиваться к таймеру у себя в голове, пользоваться всеми пятью чувствами, чтобы решить, что делать дальше: надавить большим пальцем на кусок мяса, чтобы оценить, насколько хорошо оно прожарилось, или попробовать на язык крошечную ложечку соуса, чтобы отмерить нужное количество соли.

Когда все было приготовлено, она извлекла из духовки идеальную бриошь, вынула из-под гриля гребешки с сырным соусом и бросила в сковороду с картофелем-фондан еще ломтик сливочного масла.

– Мы уже почти настоящие профессионалы, – со смехом сказала она Марианне, которая работала рядом. Потом нахмурилась. Лицо у Марианны было такое, как будто ее вот-вот стошнит. – Тебе нехорошо?

Марианна слегка дрожала.

– Со мной все в порядке, – сказала она. – Я надеюсь.

Она положила руку на живот и бросила на Лизмей взгляд из-под трепещущих ресниц.

– О боже, – произнесла Лизмей, мгновенно сообразив, в чем дело.

– Я пока еще никому не говорила, – призналась Марианна. – Чтобы не сглазить. Но я почти уверена, что из этого медового месяца мы привезем малыша.

– О дорогая. – Лизмей обняла ее. – По-французски это звучит так романтично. Un bébé en lune de miel.

Она еще некоторое время не выпускала Марианну из объятий, собираясь с мужеством. Она и сама не понимала, какие чувства испытывает. Радость за Марианну с Брэдом, разумеется, потому что они были ужасно милые. Но к ней примешивалось еще что-то. Что-то такое, что, как заноза, засело под ребрами и причиняло боль. Была ли это зависть? Лизмей очень надеялась, что нет. Она считала зависть отвратительной чертой и старалась никогда никому не завидовать. Она некоторое время прислушивалась к себе, пытаясь опознать эти короткие болезненные уколы.

Злость. Это была злость. Потрясенная, она отошла от Марианны, чтобы достать из-под гриля гребешки. Потом посмотрела на пузырящийся сыр и сжала кулаки. Почему она так разозлилась? Ей казалось, она смирилась со своей участью, приняла то, что у нее никогда не будет собственных детей. Она не может злиться на Пирса, ведь это не его вина. Разве можно упрекать его в этом?

Нарезая бриошь, она размышляла о возможных причинах столь резкой внутренней реакции. И вдруг поняла, что у Марианны было то единственное, чего ей недоставало в жизни. Она злилась не из-за малыша. Она злилась из-за того, что у Марианны с Брэдом было то, чего она жаждала, а Пирс упорно ей в этом отказывал.

Секс.

За что он ее наказывает? И почему она не может поговорить с ним об этом? Он отгораживался от нее, исключал из своей жизни, и она только сейчас поняла, какое значение это для нее имеет. Ей хотелось быть желанной, быть любимой, чувствовать себя частью чьей-то жизни, дать выход всему тому, что так долго копилось у нее внутри. Испытывать страсть. А не медленно умирать, увядая без любви.

– À table![72] – воскликнул Сирилл, который наводил последний штрих на несколько столиков, накрытых в передней части зала.

Пока все рассаживались, Лизмей улизнула в уборную. Там она сунула запястья под холодную воду и посмотрела на себя в зеркало. Лицо у нее было бледное и осунувшееся. Глаза казались мертвыми. Соберись, сказала она себе. Нельзя же раскисать каждый раз, когда кто-то сообщит ей, что ждет ребенка.

Она распустила волосы, которые всегда убирала в хвост, когда готовила, чтобы не мешались. Взбила их, чтобы были пышнее, потом вытащила из сумочки льдисто-розовую помаду и подкрасила губы. Так-то лучше. Теперь она выглядела чуть более похожей на человека.

Когда она вернулась, все уже расселись. Марианна помахала ей, приглашая присоединиться. Лизмей двинулась к ним, жизнерадостно улыбаясь, как будто все было в порядке, и, уже плюхнувшись на стул, поняла, что по соседству с ней пустует еще одно место.

И не сел еще только один человек.

Сирилл.

Она улыбнулась ему, когда он опустился рядом с ней. Сердце у нее бешено колотилось. Неужели это судьба? Она определенно ничего такого не подстраивала – у нее не хватило бы храбрости – и была уверена, что и он тоже. Просто так уж легли карты.

– Еще десять дней в Провансе, и мы возвратимся домой. Прямо к Рождеству, – вздохнула Марианна. – Мне просто не верится, что время пролетело так быстро.

– Но вы же вернетесь? – сказала Лизмей. – Вернетесь, да?

Хотя вернутся ли? Наверное, появление малыша заставит их изменить планы.

– Мы приедем погостить в шато Виллет, как только сможем!

Марианна посмотрела на Брэда, и тот согласно кивнул.

Лизмей подумала о кованой детской кроватке. Той самой, из-за которой они чуть не поругались тогда с Пирсом. Пожалуй, ей стоит обзавестись матрасиком.

– А не хотите прийти на обед в следующее воскресенье перед отъездом? Пирс прилетает на Рождество в пятницу.

– Ух ты, как здорово! – воскликнула Марианна. – Мы с удовольствием, да, Брэд?

– Конечно. Только весь полет обратно мне не будет ни минуты покоя. Она потребует от меня в подарок на Рождество шато! – пошутил Брэд.

Лизмей заметила, что Сирилл выглядит слегка приунывшим. Приглашение вылетело у нее изо рта, прежде чем она успела прикусить язык.

– Сирилл, а ты не хочешь тоже прийти? Пирс рад будет с тобой познакомиться.

Она была не вполне уверена, что это так.

– Буду рад, – улыбнулся Сирилл, и Лизмей почувствовала на себе пристальный взгляд Марианны.

– Мы будем отправлять сюда всех наших гостей, – залепетала Лизмей. – Честное слово, Сирилл, этот курс просто сделал меня другим человеком. У меня такое чувство, что нет ничего, с чем я не справилась бы на кухне.

Она несла полную чушь, лишь бы скрыть дрожь возбуждения, которое охватило ее при мысли о том, как Сирилл будет подниматься по ступеням шато. Она представляла, как откроет ему дверь, одетая в льдисто-голубой атлас, с волосами, убранными в…

Бога ради, Лизмей, одернула она себя. Ты не чертова Полина Бонапарт. Она уткнулась в тарелку, уже сожалея о своем импульсивном приглашении. Что она натворила? Что она натворила?!!

Это не имеет никакого значения, сказала она себе. Там будут Брэд с Марианной. И Пирс. Все в полном порядке. Нет ничего дурного в том, чтобы в благодарность за все пригласить Сирилла на обед. Ровным счетом ничего дурного.

Пробуждение в шато каждое утро становилось откровением. Свежесть воздуха и мягкая яркость света заставляли меня вскакивать с постели и спешить в кухню с ноутбуком под мышкой. Я варила себе кофе и начинала мозговой штурм. В голове у меня царила ясность, которую я уже считала утраченной навсегда. Мысли, которые раньше плавали в густом гороховом супе, похожем на лондонский туман Викторианской эпохи, теперь казались острыми как бритва. Я словно вернулась во времена своей работы в журнале. В поезде из Челтнема в Лондон я обыкновенно просматривала почту и список дел на день и прибывала в офис, успев переделать такое количество работы, которого большинству нормальных людей хватило бы на день, и вооруженная перечнем задач, чтобы делегировать их моему коллективу. Неужели я была такой уж кошмарной руководительницей? Чудовищем из «Дьявол носит Prada», только с плитами вместо одежды. Нет, вряд ли. Руководить редакцией «Сердца дома» всегда было непросто, поскольку каждой творческой личности сопутствует взрывная смесь эго, зависти, соперничества и честолюбия, но это не мешало мне относиться ко всем своим сотрудникам с величайшим уважением. Я хотела, чтобы они росли в профессии, и давала им все возможности для работы над собой. За мной закрепилась репутация руководительницы строгой, но справедливой, честной, открытой и прямолинейной. Я очень старалась обуздывать собственное эго, никогда не скупилась на похвалу и строго следила за тем, чтобы ничьи заслуги не остались неоцененными. Я считала себя хорошей начальницей. Доброжелательной, доступной, мотивирующей.

Может, я была недостаточно безжалостной? Может, если бы я чаще включала Миранду Пристли[73], журнал не пустили бы под нож вместе со мной?

Ладно, сейчас пережевывать все это не было никакого смысла. Жизнь подкинула мне возможность снова встать на ноги и обрести себя, и я была благодарна за это. Моей первоочередной задачей было вернуть шато к процветанию – и подумать о собственном будущем.

Я начала обрисовывать стратегию для шато. Пробыла я тут пока всего ничего, и мне нужно было больше времени, чтобы вновь проникнуться его духом и разработать эффективный маркетинговый план. Да, поднять рейтинги было совершенно необходимо, но требовалось расширить и присутствие в Интернете, так что первым делом я завела аккаунт в «Инстаграме». Очень скоро профиль «Ночи в шато» был готов, и я выползла наружу, чтобы сделать фотографию. В лучах рассветного солнца башенки утопали в рваных клочьях тумана. Чтобы запечатлеть эту красоту, не нужно было быть Дэвидом Бейли[74].

Я опубликовала первую фотографию, снабдив ее незамысловатой подписью: Bonjour.

После этого подписалась на всех специализирующихся на теме путешествий журналистов, инфлюенсеров и тревел-блогеров, которых я знала. К обеду у меня было сорок семь подписчиков и тридцать лайков. Я вспомнила свою встречу в Тоннеле и нашла аккаунт «Французских штучек» Фионы. У нее подписчиков было сорок с лишним тысяч. Мой мозг лихорадочно заработал. Мне совершенно необходимо было туда попасть. Одно фото из шато в ее инстаграм-аккаунте будет на вес золота.

«Добро пожаловать обратно, Конни Хаммонд», – сказала я себе с ухмылкой. Я снова занималась тем, что умела делать лучше всего. Искала связи. Организовывала маленькие чудеса. Творила магию.

Воспользовавшись все тем же утренним затишьем, я подновила мое резюме и начала рассылать его всем своим контактам. Разумеется, мою нынешнюю ситуацию я представила в таком свете, чтобы она не выглядела так, как будто я все это время ничем не занималась.

Никому не обязательно было знать, что на самом деле я провела последние несколько дней, сражаясь с пылью и паутиной. Зато шато преобразилось практически до неузнаваемости. Избавленное от хлама и отмытое от подвала до чердака, оно сверкало чистотой. Накануне заезда гостей, которые намеревались праздновать юбилей, я до полуночи утюжила постельное белье, поскольку обнаружила на сайте один или два отзыва с жалобами на мятые пододеяльники. Застилала кровати Лилу под моим руководством.

– Сейчас я покажу тебе, как сделать «госпитальный уголок», – сказала я ей.

– Госпитальный уголок? – с замешательством в голосе переспросила она.

– Да. Это правильный способ заправлять простыню.

Она с изумлением во взгляде наблюдала за тем, как я заправила нижний край простыни под торец матраса, затем приподняла боковую сторону под углом, оставшийся болтаться кончик опустила вниз и тоже подоткнула под матрас, не забывая проглаживать ладонью углы, чтобы не образовывалось складок.

– А теперь сделай то же самое с другой стороны, – сказала я.

Она закатила глаза и пожала плечами, но повиновалась. Получилось у нее только с третьей попытки, зато в итоге ее госпитальный уголок вышел таким же ровным и аккуратным, как мой. Затем я показала ей, какая часть одеяла должна виднеться из-под покрывала и куда укладывать подушки. Я и сама забыла, как мне нравились подобные мелочи и какое удовольствие доставляло делать все по правилам. Отойдя на несколько шагов от кровати, я полюбовалась на пышно взбитую постель, которая так и манила прилечь. Это было не совсем то же самое, что отправлять в печать журнал, но приносило точно такое же удовлетворение.

Кажется, я начала оживать.

В цветочном магазине в Барле я оставила бо́льшую сумму, чем, пожалуй, следовало бы, но экстравагантные цветочные композиции отлично отвлекали внимание от недостатков, поэтому я поставила огромные вазы, набитые гортензиями и георгинами осенних оттенков, в холле и гостиной и по изящному букетику в каждую спальню. В воздухе приятно пахло воском и лавандой.

Я прошерстила огромную коллекцию поваренных книг Лизмей и потратила вечер, составляя списки блюд с таким расчетом, чтобы в них использовалось как можно больше осенних овощей, которые можно было купить на рынке или принести из огорода. Я и забыла, какое удовольствие – готовить французские блюда, и с радостью погрузилась в приготовления, разворачивая пачки бледного несоленого масла и вскрывая баночки с желтоватой жирной сметаной.

К четвергу холодильник с трудом закрывался, а полки в кладовой ломились под тяжестью ингредиентов, которые требовались мне на следующие несколько дней. Кроме профитролей для банкета, я напекла крошечные крекеры с сыром грюйер к вину и финансье к утреннему кофе. У меня не было ни минутки свободной подумать о чем-то ином, помимо того, где взять каштанового меда, чтобы полить им брийя-саварен, который я намеревалась подавать на сырной тарелке.

После того как Лилу закончила стелить постели, я приставила ее наполнять крохотные verrines[75] террином и украшать каждый свернутым в форме розочки ломтиком лосося и ложечкой икры – их я планировала подать сегодня вечером на закуску. Показав, что надо делать, я некоторое время наблюдала за ней. Она работала с полной самоотдачей и, казалось, была твердо намерена сделать так, чтобы каждый следующий стаканчик выглядел так же безупречно, как предыдущий. Меня это порадовало. Кажется, из девчонки со временем могло выйти нечто гораздо большее, чем простая судомойка или горничная.

Дельфина между тем с каменным лицом чистила картошку. Нож мелькал в ее руках, и в дуршлаг сыпались тоненькие полупрозрачные очистки. Кажется, она чувствовала себя оттесненной в сторону. Но последнее, чего мне хотелось, это обижать ее. Они с Эрве так давно работали в шато, что стали уже чем-то вроде мебели, но Лизмей призналась мне, что держит их исключительно из жалости. У нее попросту не хватало духу их уволить, поэтому она позволяла им заниматься тем, чем они хотели: Дельфина, в частности, каждый вечер чистила овощи и прибиралась, но, если к качеству чистки овощей у меня никаких претензий не было, то про уборку то же самое сказать было нельзя. Шато откровенно заросло грязью. Мы с Лилу обнаружили под мебелью клубы пыли, а на окнах и зеркалах разводы. Силы и глаза у Дельфины были уже совсем не те.

Позволить себе и дальше потворствовать Дельфине Лизмей не могла. Ситуация и впрямь была непростая. Судя по всему, генеральная уборка, которую сделали мы с Лилу, задела старуху за живое, и она восприняла это как выражение недовольства ее работой. Собственно, так оно и было, но разве я могла ей об этом сказать? Я со вздохом напомнила себе, что, вообще-то, это именно то, чем я занималась в журнале. Управляла людьми и их ожиданиями. Наверное, я до сих пор не сделала этого с Дельфиной потому, что не чувствовала пока себя имеющей власть на то, чтобы как-нибудь посягать на ее права – ну, или на то, что она таковыми считала. Поэтому я предпочла действовать у нее за спиной и призвать на помощь Лилу. Дельфина, разумеется, восприняла это как угрозу своему положению. И естественно, восприняла все в штыки. Мне нужно было с ней побеседовать. Выяснить, что она думает, поговорить о ее роли в шато и обсудить, нельзя ли поручить ей что-то такое, что было бы ей по силам и в то же самое время приносило пользу Пирсу с Лизмей.

Я вздохнула. Старость неизбежна, и она приносит с собой изменения, которых никто из нас не хочет, но какой смысл прятать голову в песок? Ничто не остается неизменным. Уж кто-кто, а я это понимала. Но если хочешь побеждать в игре под названием «жизнь», нужно инициировать изменения самому, а не ждать, пока их тебе навяжут.

Но пока что мне нужно было ее умилостивить.

– Дельфина, спасибо вам большое за помощь. Не могли бы вы, когда дочистите картошку, налить на донышко каждого бокала кассиса для приветственного кир-рояля? И выставить их на поднос?

– Oui[76].

Ее ответ, сопровождаемый коротким кивком, был сухим и отрывистым, как стрельба из пулемета. Я потянулась было похлопать ее по руке в знак признательности, но она проворно увернулась. На легкую победу в этом раунде рассчитывать мне явно не приходилось.

Прямо перед тем, как должны были прибыть гости, я приняла душ и переоделась в широкие черные брюки и сиреневую футболку поло с короткими рукавами. В пять на подъездной дорожке показались два сверкающих черных джипа. В каждом сидело по две супружеские пары, и, не успев выбраться из машин, они принялись шумно восторгаться местом, в котором им предстояло провести следующие несколько дней. Все были очень нарядные, женщины в туфлях на высоких каблуках, с безупречно уложенными волосами, а мужчины в облегающих кашемировых пальто. На мгновение в голове у меня вспыхнул образ Андреа, и я напряглась. Это были люди того же сорта.

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и с улыбкой двинулась по ступеням вниз. Один из мужчин в этот момент как раз помогал женщине, по-видимому своей жене, выбраться из машины. Глаза у нее были завязаны. Судя по всему, это была Колетт, именинница.

Она стянула повязку и вскинула голову.

– О боже! О боже! – завопила она. – Настоящее шато! О боже, люди, вы просто с ума сошли!

Я сразу поняла, что легко не будет. Они были очень оживленны и рассчитывали хорошо провести время, и это было, в общем, вполне резонно. У них явно имелось много денег, и они жаждали продемонстрировать свою успешность. Чтобы они остались довольны, мне придется пустить в ход все мои навыки. Хотя с виду они были милыми и очаровательными, я прекрасно понимала, что их настроение может перемениться в мгновение ока, если что-то придется им не по вкусу.

В холле они представились: Колетт и ее муж Гэри, Мартина и Ли, Карен и Эд и Элисон и Эшли, брат Колетт. От обилия драгоценностей у меня зарябило в глазах, а в воздухе повисли конкурирующие облака одеколона и духов.

В холл нерешительно вошла Лилу, неся поднос с кир-роялем. Ей удалось меня удивить. Пока я была наверху, она тоже переоделась – в приталенную белую рубашку с черными брюками, – а волосы забрала в хвост на затылке. В таком виде она выглядела намного старше, почти умудренной жизнью женщиной. Я была тронута. Она понимала, насколько важен для нас этот уик-энд, и очень старалась.

Я выступила вперед:

– Добро пожаловать в шато Виллет. Угощайтесь, пожалуйста. Это Лилу, моя правая рука, и на этих выходных она будет помогать мне заботиться о вас.

Лилу так старалась не разлить напитки, что в ответ лишь на мгновение застенчиво улыбнулась мне.

– На время вашего пребывания здесь шато станет вашим домом, – продолжила я. – Поэтому, после того как мы с вами согласуем, в какое время вы хотите обедать и ужинать, вы будете целиком и полностью предоставлены самим себе. Это не отель, поэтому у нас тут нет бара и обслуживания номеров, но, если имеются какие-то пожелания, мы можем попытаться организовать это для вас. В пределах разумного.

– Даешь танцовщиц! – развеселился Гэри.

– Шампанское, кокаин, стриптизерши! – расхохотался Ли.

– Это была шутка, – заверила меня Колетт. – Не пугайте нашу хозяйку, люди.

Я попыталась улыбнуться.

– Владельцы в данный момент в отъезде, так что я заинтересована, чтобы в их отсутствие не было никаких эксцессов, и отношусь к своей роли весьма серьезно.

Я очень надеялась, что они поймут намек.

– О, можете не волноваться, – заверил меня Гэри, муж Колетт. – Мы умеем себя вести, правда?

– О да, – захихикала Мартина. – Если мальчики расшалятся, мы просто хорошенько их отшлепаем.

– Мальчики расшалятся? Уж кто бы говорил! – отозвался Гэри. – Знаем мы вас, девочек. Видели бы вы их в прошлом году на Гран-при в Монако. Как с цепи сорвались.

От Колетт не укрылось выражение моего лица.

– Все в порядке, дорогая. Я прослежу за тем, чтобы они не безобразничали.

Я сделала вид, что поверила ей, но у меня было такое чувство, что они дадут нам жару.

– Это марочное шампанское? – поинтересовался Эшли, поднимая бокал. – Мы пьем исключительно марочные вина.

Я холодно взглянула на него:

– Это игристое вино с виноградника по соседству. Мы всегда угощаем им наших гостей. Думаю, оно ничем не хуже любого шампанского.

Я была совершенно уверена, что он не отличил бы одно от другого даже под дулом пистолета.

– Виноградник? А может, получится устроить для нас экскурсию? Мы любим все, что связано с вином.

– Я могу спросить.

Сердце у меня готово было выскочить из груди. Мне не хотелось звонить Реми. Или хотелось? Если все же хотелось, то более удобного повода и представить было невозможно.

– У нас не будет времени, Эш, – возразила Колетт. – У нас очень плотное расписание.

– Мы можем попытаться втиснуть в него посещение виноградника, пока вы, девочки, будете отмокать в спа.

– Вы нас туда везете, чтобы мы могли выпить, вы не забыли?

– Тогда, может, в воскресенье. – Он взглянул на меня.

– Я посмотрю, что можно сделать.

В конце концов, я всегда могу соврать. Сказать, что нужно было бронировать заранее.

– Отлично. А есть тут у вас кто-нибудь, кто может отнести в комнаты наши чемоданы? – Он явно не намерен был униматься.

– Как я уже объяснила, наша концепция – это дом вдали от дома. Так что нет.

Пожалуй, Пирсу с Лизмей стоило подумать о таком сервисе на будущее, хотя сейчас ценник для этого был недостаточно высоким. Я думала о способах сделать пребывание в шато для гостей более эксклюзивным, более люксовым, но так, чтобы не пожертвовать той непринужденной атмосферой, в создание которой было так много вложено. В последнее время люди стали очень требовательными.

– Давай, Эш, шевели булками. – Колетт похлопала брата по заднице. – Дотащишь свой чемодан сам, не переломишься. Честное слово, иногда я не очень понимаю, кем ты себя возомнил.

Я решила, что Колетт мне нравится. Если с кем-то из них и можно было рассчитывать на союзничество, так это с ней. А вот об Эшли, к сожалению, того же сказать было нельзя. Он мне не нравился. Он был из той породы людей, которым невозможно угодить, потому что для них найти повод для придирки – дело чести. Я развернулась, чтобы уйти, и только тут поняла, почему он не вызывает у меня доверия. Он чем-то неуловимо напоминал Дэниела.

Тот, кстати, успел прислать сообщение, в котором писал, что нанял уборщицу, чтобы привела дом в порядок перед приходом фотографа, который должен был явиться на следующей неделе. Вот жаба ленивая. Он прекрасно мог сделать все это самостоятельно.

Ну и наглость! Я немедленно ему ответила:

Его ярость я почувствовала даже через Ла-Манш.

Мне было плевать, когда его выставят. Поэтому я не стала даже отвечать. Хотя оставлять сообщения без ответа было не в моем характере. Этим в нашей паре отличался как раз Дэниел. Но я успела осознать, каким полезным оружием может быть молчание. Благодаря ему я чувствовала себя могущественной.

Ужин прошел без сучка без задоринки. Гости вели себя очень шумно, но остались в полном восторге, и, должна признать, еда удалась мне выше всяких похвал: фрикассе из цыпленка со строчкáми и карамелизованный tarte au citron[77]. Это были мои давние фавориты, блюда, которые я способна была приготовить с закрытыми глазами, однако же вкус их очень сильно зависел от качества ингредиентов. Строчки́ были изумительные, цыпленок зернового откорма мясистый и нежный, а желтая кожица лимонов точно впитала в себя все солнце Прованса. Испортить блюда было невозможно.

– Я уже весь в предвкушении завтрашнего вечера. – Гэри вскинул бокал. – Скажите, а этого восхитительного шабли больше не осталось?

– Полный погреб.

Я заставляла их расписываться на каждой выпитой ими бутылке, чтобы составить их в ящик и подсчитать перед тем, как они будут уезжать. Таким образом я рассчитывала избежать возможных споров. Это показалось мне проще, чем брать с них расписку.

– Давайте его сюда!

– Мы же собирались лечь сегодня пораньше, ты не забыл? – спросила Колетт. – Завтра у нас насыщенный день.

– Лечь пораньше?! Я не знаю, что это значит, – захохотал Гэри. – Тащите нам сюда еще пару бутылок, ладно? И еще «Шатонёф-дю-Пап».

Я оставила их в обществе нескольких бутылок вина и сырной тарелки. Кто-то принес из машины портативную колонку, и теперь они спорили, какую музыку включить, пока Гэри перебирал песни в «Спотифае». Я узнала проигрыш «Highway to Hell» и подумала, что выбор более чем подходящий.

– Мы хотим что-нибудь, подо что можно потанцевать, а не эту вашу забойную дребедень, – завопила Колетт, выхватывая у него из рук телефон.

Вскоре зазвучали первые аккорды какой-то классической танцевальной композиции из девяностых. Женщины принялись дружно подпевать. «Everybody’s Free». Мне не нужно было смотреть, чтобы угадать, что руки у всех вскинуты над головой. Я улизнула в кухню, чтобы начать мыть посуду.

– До чего же они шумные.

Лилу явно не одобряла эту компанию.

– Они просто отрываются, – рассмеялась я.

Мне казалось, что француженки определенного возраста должны вести себя несколько приличнее. Впрочем, всем было явно очень весело, и я не собиралась их останавливать. Чем больше они выпьют, тем больше заработают Пирс с Лизмей.

В одиннадцать вечера я отправила Лилу домой. Мне было неспокойно отпускать ее одну в такое время на мопеде, но она в ответ на мое беспокойство лишь в своей неподражаемой манере пожала плечами.

– Иногда я езжу посреди ночи в Марсель, чтобы подобрать там брата.

Как матери мне страшно было даже подумать о том, что она в такое время может ехать в город. Эди я ни за что бы такое не разрешила. Но у Лилу попросту не было другого выхода.

– Ты напишешь мне, когда доберешься до дома?

Девчонка посмотрела на меня с изумлением. Видимо, не привыкла к тому, что кому-то есть дело до ее местонахождения.

– Bien sûr.

На пороге кухни она замялась, не спеша уходить. Я слишком часто имела дело с девочками-подростками, чтобы не понять, что она что-то хочет мне сказать.

– Что такое, Лилу? – спросила я. – Надеюсь, никто из них не пытался подбивать к тебе клинья?

– Нет! – скривилась она. – Но этот, который постарше, как его – Эшли? Он спросил меня, где тут можно раздобыть кокаин.

– Ого. – Я нахмурилась. – Ты это серьезно?

– Да. На завтрашний вечер.

Я отвела взгляд, по-прежнему хмурясь, и Лилу, видимо, неверно истолковала мое замешательство.

– Если вам нужно, у меня есть контакты…

– Нет! – всполошилась я. – Об этом и речи быть не может, Лилу! Нет. Только кокаина нам тут и не хватало.

– Простите. – Она покраснела, осознав, что допустила промашку. – Я просто подумала… что, может… чтобы они были довольны.

Она готова была сквозь землю провалиться от стыда. Бедная Лилу. Я не винила ее за это предложение, поскольку во многих кругах сейчас к наркотикам относились очень легко, и, будь на моем месте кто-то другой, этот кто-то вполне мог принять ее предложение. Но я считала необходимым дать ей однозначно понять, что у нас в шато такого рода вещи недопустимы. Помимо всего прочего, я не хотела, чтобы она попала в неприятности. Мне все больше и больше хотелось ее защитить. Ну что за мерзавец этот Эшли! Как он посмел обратиться к юной девушке с подобным запросом?

Он и ему подобные не видели в этом ничего предосудительного.

– Никаких наркотиков, Лилу. Пожалуйста. Очень важно, чтобы ты это понимала. И если кто-нибудь еще когда-то обратится к тебе с такой просьбой, немедленно скажи об этом мне. – Лилу принялась грызть ноготь большого пальца, глядя на меня из-под голубой челки. Она понимала, что лопухнулась. – Все в порядке. Тебе не о чем беспокоиться. – Я не собиралась обращать эту ошибку против нее. Она очень старалась, и ей нужна была эта работа. Жизнь у нее и так не сахар. Может, я смогу помочь ей сделать ее будущее лучше? Может, я смогу подать ей пример? – Увидимся завтра. Приходи пораньше, если можешь. Нам нужно будет массу всего подготовить для вечеринки.

Я стояла на ступенях шато, провожая Лилу взглядом, пока задние огни ее скутера не исчезли в темноте. Тогда я устремила взгляд через поля. Если приглядеться, можно было различить за деревьями огни дома Гаспаров. Я старалась не думать о том, какое из этих окон может быть окном комнаты Реми и там ли он. А если там, то в одиночестве или нет? Он в разводе, но, может быть, с кем-то встречается?

За спиной у меня загрохотал проигрыш «Rhythm is a Dancer», так что затряслись стены. Я вздохнула. Ночь обещала быть долгой.

И уик-энд тоже.

На завтра в шесть утра я была уже на ногах. Всю ночь мой мозг лихорадочно работал, обдумывая блюда, которые я собиралась готовить вечером, и все мелочи, которые должны были сделать уик-энд незабываемым. Единственным способом унять эти мысли было встать и заняться делами. Я спустилась в кухню, чтобы ликвидировать последние следы прошедшей ночи и накрыть стол к завтраку, затем поехала в Барль в boulangerie. Вероятность встретить там Реми в такую рань была невелика, но сердце у меня, когда я открыла дверь, все равно замерло. Я вдохнула запахи свежеиспеченной сдобы, шоколада и ванили. Но не его одеколона. Я быстренько взяла круассаны, pains au chocolat, несколько багетов и хлеб с семечками, который очень хорошо сочетался с сыром.

Вернувшись, я с удивлением обнаружила, что гости уже встали и готовы завтракать, хотя накануне куролесили до двух часов ночи. Женщины были в велюровых спортивных костюмах в обтяжку и дорогих кроссовках. В планах у них было провести день в спа при ближайшем отеле, готовясь к вечернему банкету. Я вынесла коктейли «мимоза» и огромную коробку шоколадных конфет, которые купила в лавке в Барле в подарок Колетт.

– С днем рождения, – сказала я ей. – Надеюсь, мы сможем сделать его запоминающимся.

– Это очень мило с вашей стороны. Не стоило так беспокоиться. – Вид у нее был искренне тронутый. – Пятьдесят. У меня в голове не укладывается, что мне стукнуло полвека.

– Ну, это не так уж и страшно, – заверила я ее.

– Только не говорите, что вам тоже пятьдесят.

Она с изумлением посмотрела на меня. Временами мне и самой не верилось, что мне уже пятьдесят, но последние несколько недель я чувствовала себя столетней старухой, так что пятьдесят казались молодостью.

– Когда мне исполнилось пятьдесят, – сообщила Мартина, – я сказала себе, что не намерена никогда больше терпеть ничьих закидонов.

Колетт со смешком подняла бокал:

– Так выпьем же за то, чтобы не терпеть ничьих закидонов, девочки.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – закатил глаза Гэри. – Ты и так ничьих закидонов отродясь не терпела.

Мантра, впрочем, была хорошая, и я решила, что стоит взять ее на вооружение. Вернувшись в кухню, я достала телефон и несколько секунд на него смотрела, прежде чем написать Дэниелу.

Ответа ждать долго не пришлось:

Я ненавидела это его «угу». Оно было грубое, отрывистое, неинформативное и пассивно-агрессивное. Впрочем, какого еще ответа я могла ожидать от Дэниела? Никакого продолжения не последовало. Ни ответа, ни реакции. Я досадливо скрипнула зубами. Зря я ему написала. Он выбил меня из колеи. Теперь я буду весь день об этом думать, а мне сегодня следует быть в форме. Мне нужно готовить банкет на восьмерых человек, перестилать постели (несмотря на то что мы не были отелем, мы все равно каждый день перестилали постели и мыли санузлы), а еще прояснить с гостями пару вопросов.

Эту задачу я решила отложить на время после завтрака. Эшли ушел в гостиную и, усевшись в кресло, уткнулся в телефон в ожидании, когда спустятся остальные: они пошли к себе наверх готовиться к выходу. Он не слышал, как я подошла к нему сзади. Я положила руку на спинку его кресла и, склонившись над ним, прошептала ему на ухо:

– Одна маленькая птичка сообщила мне, что у вас имеется на сегодняшний вечер особое пожелание.

Он обернулся ко мне, оживляясь.

– О да. Щепотку-другую. Все-таки у Колетт сегодня день рождения.

Я улыбнулась, но глаза мои были холодны, как осколки льда.

– Боюсь, мы здесь придерживаемся политики нулевой терпимости к наркотикам. И если вам в будущем понадобится что-то еще, рекомендую вам обращаться непосредственно ко мне, а не к младшим членам коллектива.

Он некоторое время молча смотрел мне в глаза. Взгляд у него был мертвый. Ни капли теплоты. Лишь пустота. Не глаза, а две черные дыры.

– Ладно, дорогуша, – произнес он наконец. – Не кипятитесь.

Он вновь уткнулся в телефон. Я распрямилась и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

– Вы все еще хотите, чтобы я организовала вам вылазку на виноградник?

Он вскинул на меня глаза, смерив взглядом, и по коже у меня пробежали мурашки. Потом его губы раздвинулись в улыбке, и он обрушил на меня всю силу своего обаяния.

– Это было бы замечательно.

Я ответила ему отрывистым кивком, который сделал бы честь актрисе Кристин Скотт-Томас, и выплыла из комнаты.

Вернувшись в кухню, я некоторое время собиралась с мыслями. Потом взяла телефон и, покрутив его в руках, вытащила визитку Реми из блокнота, куда ее запихнула. На ней значилось только имя и номер телефона. У него не было необходимости никому объяснять, кто он такой.

Возьми себя в руки, сказала я себе. Это бизнес, а не развлечение. С пересохшим ртом я набрала его номер. В трубке послышались гудки. Сердце у меня колотилось как сумасшедшее. Можно было еще успеть нажать отбой. Мой палец замер над красной кнопкой. Если уж прерывать звонок, то нужно, по крайней мере, выждать некоторое время, чтобы это не выглядело так, как будто я сперва позвонила ему, а потом запаниковала. Впрочем, откуда ему знать, кто звонил. У него не было моего номера.

– Реми Гаспар.

При звуке его голоса по моим венам разлилась какая-то сладкая истома.

– Реми! – делано бодрым и уверенным тоном произнесла я. – Это Конни. Из шато Виллет.

– Есть только одна Конни.

Голос его звучал шутливо, но, судя по всему, он обрадовался моему звонку.

Я решила придерживаться делового тона. Обмена любезностями я бы сейчас не вынесла.

– У меня тут гости, которые хотели бы завтра взглянуть на виноградник. Это возможно?

– Разумеется. Сколько их?

– Всего восемь, но я не уверена, что придут все. Я могу у них уточнить.

– Без проблем. Правда, на винограднике сейчас смотреть особо нечего, поскольку все ягоды сняли, но они могут осмотреть винодельню. И устроить дегустацию, разумеется.

– Думаю, это их более чем устроит.

– А ты к ним присоединишься?

Я осеклась.

– Боюсь, у меня очень много дел.

– Но ты можешь узнать что-нибудь новое.

При мысли о тех вещах, которым он мог меня научить, у меня перехватило дыхание.

– Давай как-нибудь в другой раз. – Этот разговор надо было сворачивать, пока я не совершила что-нибудь, о чем потом буду жалеть. – В середине дня пойдет?

– Более чем. Буду ждать их завтра.

С этими словами он повесил трубку, оставив меня в смятении, поскольку я все это время мучительно пыталась придумать, как бы так попрощаться, чтобы последнее слово осталось за мной. Вместо этого у меня возникло ощущение, что меня бросили в подвешенном состоянии. Чего, видимо, Реми и хотел. В этой игре он был намного искуснее меня. Мне вдруг вспомнилось то лето и как играли мышцы у него на спине, когда он выходил из озера. Как струйки воды стекали по каждому сухожилию. Я никогда ничего подобного прежде не видела.

– Bonjour.

Я подскочила от неожиданности. На пороге стояла Лилу. Вид у нее был слегка встревоженный. Должно быть, я, погруженная в свои воспоминания 18+, несколько выпала из реальности.

– Прости! Я была далеко. – «На озере, таращась на мускулатуру моего соседа, если быть точной». – Привет, Лилу! Как дела? Ну что, готова к безумному дню?

Следом за ней в кухню тяжелой походкой вошла Дельфина и, буркнув «bonjour», потащила в сад бачок с пищевыми отходами, чтобы вывалить их в компостную кучу, демонстрируя тем самым, что ей мои указания не нужны. Лилу переминалась с ноги на ногу: судя по всему, ей все еще не давали покоя события вчерашнего вечера.

– Займись, пожалуйста, постелями и уборкой санузлов, – попросила я ее. – Гости только что уехали, так что лучше разделаться с этим прямо сейчас. Ты управишься гораздо быстрее Дельфины. – Было ли это манипуляцией с моей стороны? Я решила, что нет. – А после этого мы сможем заняться более интересными вещами.

Она исчезла, а я открыла блокнот, чтобы просмотреть свои наметки. Нужно было проверить, что у меня есть все необходимое и не придется ехать ни за чем в Барль. Я со всем справлюсь, сказала я себе. Их всего восемь. В конце концов, устраивала же я ужины на двенадцать персон, не поведя даже бровью, притом что от Дэниела никакой особой помощи никогда не было. Да, его можно было отправить в магазин или попросить принести вина или льда, в остальном же толку от него было как от козла молока.

– Я вечно все делаю не так, – отговаривался он, когда я жаловалась, что он мне не помогает, и я принималась винить себя, поскольку была перфекционисткой и знала это. Хотя временами я начинала подозревать, что он нарочно делает все неправильно, чтобы я больше его не просила.

Я выкинула Дэниела из головы. Мне нужно было сосредоточиться. Я быстро составила расписание и раздала поручения моей команде. Подать в гостиную напитки мы планировали к половине восьмого, а ужин – к восьми пятнадцати. Когда это все закончится, оставалось только гадать.

– Где Лилу? – осведомилась вернувшаяся Дельфина, держа в руках бачок для пищевых отходов.

– Я отправила ее прибираться в спальнях. А мы с вами пока можем заняться столовой. Сегодня вечером она должна выглядеть по-настоящему празднично. Вы могли бы погладить скатерть и салфетки?

Дельфина некоторое время молчала. Руки ее несколько раз сжались и разжались на ручке ведра, плотно стиснутые губы придавали рту сходство с узкой щелкой. Вид у нее был совершенно несчастный, и я почувствовала себя виноватой в том, что она считает себя отодвинутой в сторону.

– Лилу нужно учиться, Дельфина. Ей нужен опыт, чтобы когда-нибудь она смогла найти работу где-нибудь в другом месте. Я не думаю, что нам удастся удержать ее здесь надолго. Как вас. Но я хочу, чтобы она ушла отсюда вышколенной.

Дельфина задумалась над моими словами. Я видела, что она меня не одобряет, что она не считает Лилу достойной чьей-то заботы или вложения усилий. В какой-то момент мне даже показалось, что она хочет что-то сказать. Или даже готова заплакать, потому что глаза у нее подозрительно заблестели и Дельфина несколько раз сморгнула. Потом она вздохнула:

– Я поглажу.

И пошла за гладильной доской.

Мне было невыносимо грустно, что ей так тяжело принять перемены. И вдруг подумалось, что ничто в жизни не остается неизменным. Что, даже если все идеально и в точности так, как тебе хочется, сохранить это навсегда не получится.

Эта мысль заставила меня задаться вопросом, когда был мой идеальный момент. Было ли в моей жизни время, когда я оставила бы все в точности так, как есть? Мне вспомнился наш первый дом в Актоне, с двумя спальнями и садиком размером с носовой платок. Дети жили в одной комнате, куда пришлось втиснуть двухъярусную кровать. Тогда жизнь была гораздо проще, несмотря на ежедневную гонку по утрам, чтобы успеть отвести их в школу, а потом самой добежать до метро и доехать до работы. Но зато у нас были чудесные друзья, и по пятницам мы по очереди ходили в гости друг к другу, и дети, наевшись чипсов и напившись газировки, упоенно бесились допоздна, пока мы пили вино и болтали. Тогда я относилась ко всему гораздо спокойнее. Я не была ни задерганной, ни вымотанной ни физически, ни финасово, ни эмоционально, и Дэниел был доволен жизнью и не воспринимал себя так серьезно. Все наши друзья жили точно в таких же крохотных домишках, как и мы. Все были равны. А потом Дэниел подцепил манию величия и уломал меня переехать в Челтнем, и все пошло наперекосяк, хотя тогда я тоже этого хотела. Большой дом. Не ради статуса, а ради комфорта и ради того, чтобы дети могли приводить в гости друзей и устраивать веселые вечеринки. Поэтому мы отказались от идеальной жизни ради превратной идеи о том, что сделает нас счастливыми. Почему мы не понимали, что уже счастливы?

О господи! Теперь в голове у меня безостановочно крутилась Барбра Стрейзанд, «The Way We Were». Это была любимая мамина песня. Она обычно включала ее в машине и принималась подпевать в полный голос, безбожно фальшивя, так что Арчи затыкал уши в ужасе, в то время как отец умиленно улыбался, глядя на нее.

У них с папой все было правильно. Они всегда были довольны тем, что имели, – и друг другом. А потом она взяла и умерла. Ну разве это справедливо? На глазах у меня выступили слезы. Дельфина с ее переживаниями выбила меня из колеи, и я совершенно раскисла. У меня не было сейчас времени предаваться самобичеванию.

Я усилием воли заставила себя собраться. Сейчас неподходящий момент впадать в сентиментальность или горько размышлять о том, как могла бы сложиться моя жизнь. Пора готовиться к вечеринке.

Пока Дельфина гладила скатерти, а Лилу до блеска натирала тарелки, бокалы и столовые приборы, я принялась украшать столовую. Я прошерстила шкафы и кладовки и вытащила свечи, вазы и чаши – все, что смогла найти. На каминной полке я расставила несколько разномастных вазочек с узким горлышком и набила их ярко-розовыми и оранжевыми георгинами разной высоты, решив, что в данном случае чем больше, тем лучше. Потом накрыла стол, выложив винтажные столовые приборы Лизмей – с костяными черенками, украшенные затейливой гравировкой. Накрахмаленные салфетки я перевязала ярко-розовыми и оранжевыми бархатными ленточками и вставила в каждую такой же георгин, чередуя цвета. Затем я повторила цветочную композицию с каминной полки в центре стола, добавив к ней еще роскошный букет, который поставила в медный самовар, найденный в чулане, и два посеребренных ведерка для охлаждения вина.

Лилу принесла подсвечники, которые я во время уборки откопала на одной из полок. Они почернели от времени, и Лилу пришлось немало потрудиться, чтобы вернуть им первозданный блеск. Мы вставили в них восковые свечи и украсили ножки лентами, красиво уложив свисающие кончики на столешнице.

– Ну как тебе?

Я отошла назад и сделала несколько фотографий на телефон, затем, придирчиво рассмотрев каждую, опубликовала их в «Инстаграме» с подписью: «Готовимся к вечеринке».

Лилу вздохнула:

– Как у людей получается так жить?

– Не знаю, Лилу. Это все не настоящее. Не настоящая жизнь. Это только на выходные.

– Моя мать отметила свой пятидесятый день рождения в тюрьме.

Она, не мигая, смотрела на цветы. В глазах у нее стояли слезы. Что я могла ей сказать?

– Мне очень жаль, – произнесла я так мягко, как только могла.

– Elle n’a eu pas de choix, – сказала она, утирая глаза. – Она защищала моего брата. У нее не было выбора.

Я молча обняла Лилу за плечи. Мне не хотелось лезть к ней с расспросами, слишком уж личным казались все эти перипетии ее семейной жизни. Видимо, брат Лилу совершил какое-то преступление, а их мать взяла вину на себя. Принимая во внимание наш с ней вчерашний разговор, возможно, это были наркотики. Мне представились нагрянувшие к ним в дом полицейские, брат Лилу, выскальзывающий через черный ход, мать, вскидывающая руки над головой. Все это пронеслось в моем сознании, точно кадры из фильма. Из какого-нибудь атмосферного французского фильма с массой мрачных взглядов, черной кожи и погоней на машинах. И возможно, перестрелкой. Я поежилась, задавшись вопросом о том, на что походила жизнь Лилу. Все постоянно на взводе.

Или дело было куда прозаичнее? Например, мать подделала какие-нибудь бумаги от имени сына? Или занималась отмыванием денег?

Все это не имело значения. Единственное, что было для меня важно, это дать Лилу шанс на лучшее будущее. Что это с моей стороны? Идеализм? Или, хуже того, снисходительная жалость? Что двигало мной, когда я решила, что могу дать этой юной девушке шанс на лучшую жизнь, если буду ее опекать? По крайней мере, судить Лилу я точно не собиралась.

– Идем, – произнесла я. – Они скоро вернутся.

Ужин вышел на славу. Все было просто, но с изюминкой. Для затравки я подала шампанское с устрицами – классику французских банкетов. К устрицам я сделала три соуса: миньонетт с луком-шалотом и красным винным уксусом, смесь соевого соуса и сладкого чили и еще один, с лаймом и халапеньо. Затем последовал роскошный côte de bœuf[78], зажаренный почти до черноты снаружи и нежно-розовый внутри, с порционным гарниром из pommes dauphinoise[79] и стручковой фасоли на медных тарелках.

Пока они ели главное блюдо, мы втроем как раз успели собрать на кухне croquembouche[80]. Профитроли были еще хрустящими, к ним я сбила crème pâtissière и сдобрила его гран-марнье. Дельфина аккуратно начиняла каждый кремом, ловко поворачивая кондитерский мешок в руке. Затем Лилу обмакивала их в растопленный белый шоколад, а я приклеивала к пенопластовому конусу, пока у нас не получилась внушительных размеров пирамида. Мы вставили в щелочки ядрышки миндаля в золотой сахарной глазури и крохотные засахаренные розочки. Завершающим штрихом стал десяток миниатюрных бенгальских огней, которые я собиралась зажечь прямо перед тем, как вносить наш десерт в комнату. Выглядел он умопомрачительно. Даже Дельфина улыбнулась, оглядев наше творение. Остатки профитролей мы доели, с наслаждением облизывая липкие от крема пальцы.

Я улыбнулась членам моей маленькой странной команды, каждый из которых находился на разных стадиях жизни: пожилая женщина, женщина в середине жизненного пути и совсем юная, только начинающая жить. Мне подумалось, что всем нам было чему поучиться друг у друга и, если бы у нас это получилось, мы были бы непобедимы.

Я взглянула на Лилу. Она смотрела на крокембуш во все глаза, как будто никогда ничего подобного не видела. Потом протянула руку и одним пальчиком потрогала розочку.

– Какая красота! – произнесла она.

В ее голосе мне послышались тоскливые нотки. Сердце у меня защемило. Неужели никто никогда не делал для нее красивого торта? Я решила, что непременно испеку для Лилу торт, когда у нее будет день рождения. Если к тому моменту все еще буду здесь.

Я внесла крокембуш с зажженными бенгальскими огоньками в столовую под громогласные аплодисменты, восхищенные возгласы и несколько фальшиво исполненное «С днем рождения!». Мартина принялась бегать вокруг стола, снимая наше творение со всех сторон, и настояла на том, чтобы сфотографировать нас с Колетт рядом с ним.

Колетт обняла меня за талию.

– Это был лучший день рождения в моей жизни, – сказала она. – Мы собирались поехать в шикарный отель на Лазурном Берегу, но тут оказалось гораздо круче.

– Я получила большое удовольствие, – ответила я, и это действительно было так. Задача передо мной стояла амбициозная и захватывающая, и я с ней справилась.

Потом Колетт попросила меня щелкнуть их всех вместе на телефон, поэтому мне пришлось заменить бенгальские огни новыми и снова зажечь для пущего эффекта. Они сгрудились в кучку, обнявшись, группка старых друзей, радуясь обществу друг друга и возможности как следует повеселиться. Мужчины в своих смокингах выглядели сногсшибательно, а дамы при свете свечей казались ослепительными. Фон подходил этой компании как нельзя лучше: натертые до блеска деревянные панели, вазы, наполненные охапками осенних цветов, роскошные гобеленовые шторы.

– В «Инстаграме» это будет выглядеть просто бомбически. – Колетт забрала у меня свой телефон и одобрительно посмотрела на фото. – Вас отметить на фотографии?

– Это было бы здорово.

– Так, значит, шато принадлежит вам? – спросила она, выставляя метки под публикацией.

– Нет, что вы. Я приглядываю за ним по просьбе моей крестной, пока они с мужем в отъезде. Ему заменяют тазобедренный сустав.

– О! – Она склонилась ко мне. – В таком случае я могу вам сказать… Поначалу я не была уверена относительно этого места. Оно показалось мне слегка… – Она наморщила нос, не желая быть невежливой. – Ну, сами понимаете. Мы привыкли останавливаться в пятизвездочных отелях. Но на самом деле мне весь этот шебби-шик даже нравится. Кажется, что можно положить ноги на мебель. Кажется, что все это может быть твоим. Понимаете, что я имею в виду?

Я кивнула:

– Именно такой атмосферы мы и добивались.

Чтобы раскрыть весь потенциал шато Виллет, сделать еще нужно было очень много. Список в моем блокноте был длиной в милю. Но сегодня вечером, глядя на улыбающиеся лица за столом, слушая смех, видя остатки приготовленного мной угощения на столе, я чувствовала себя уверенно.

Я не смогла удержаться от того, чтобы не заглянуть в «Инстаграм» Колетт и не посмотреть на фотографию, которую она опубликовала. Четыреста два лайка – она была популярной женщиной! – а у шато прибавилось девятнадцать подписчиков. Может, это было не так уж и много, но я испытала прилив гордости.

Довольные гости. Триумфальный праздничный ужин. Профиль в социальной сети. У меня все получилось!

Воскресенье прошло как в легком тумане. После неторопливого позднего похмельного завтрака, состоявшего из «кровавой Мэри» и омлета с копченым лососем, гости отправились к Гаспарам на экскурсию по винным погребам. Когда они вернулись, Колетт с Мартиной зажали меня в углу в коридоре.

– О боже, какой он красавчик, этот парень с винодельни. Как вы вообще держитесь, когда он у вас буквально за порогом? – вздохнула Мартина.

– Если бы я была не замужем, я уже подбивала бы к нему клинья. – Глаза Колетт подернулись томной дымкой. – Думаете, его назвали в честь коньяка?[81]

На мгновение меня охватило искушение рассказать им о той моей ночи с Реми. Они сладострастно смаковали бы каждую пикантную подробность. Но, без сомнения, они стали бы подзуживать меня на что-нибудь этакое, а я понимала, что не готова. Я не нарастила еще настолько твердый панцирь, чтобы закрутить с ним мимолетный романчик. Реми жил в моих воспоминаниях. Там ему пока что и следовало оставаться. Это, впрочем, не помешало мне жадно ловить каждое их слово, когда они принялись описывать свою экскурсию по погребам Гаспаров. Я представляла, как он, держа в пальцах изящный бокал с розэ, стоит посреди бутылок и вдохновенно рассказывает завороженным экскурсантам о сортах винограда и марках вина. Они даже заказали несколько ящиков с доставкой на дом.

На ужин я приготовила им tartiflette, огромное блюдо из картофеля со шкварками и расплавленным сыром реблошон, после которого мои гости впали в блаженную пищевую кому. Сегодня все улеглись довольно рано, поскольку завтра им предстояло уезжать. В ту ночь я спала немного лучше, зная, что все прошло хорошо.

В понедельник утром я, едва не пританцовывая от радости, позвонила Лизмей.

– У меня наверху восемь довольных клиентов собирают вещи, чтобы ехать домой. Думаю, можно считать уик-энд успешным.

– Не знаю, как я смогу тебе отплатить, – дрогнувшим от благодарности голосом сказала Лизмей.

– Ты не должна никак мне отплачивать. Приезд сюда оказался в точности тем, что мне было нужно, – ответила я. – Это отвлекло меня от печальных мыслей и придало моей жизни смысл. Нужно только как-то пережить продажу дома, а потом я смогу строить планы.

При мысли о моем будущем мне стало немного тошно. Бегство в шато было кратковременным решением. Но я напомнила себе, что нужно жить одним днем. Сейчас я в безопасности.

– Как там Пирс? – спросила я, чтобы переменить тему.

– Морально готовится к завтрашней операции. Нервничает, что неудивительно. Но у него очень модный хирург, так что он доволен.

– Ладно, передавай ему большой привет и держи меня в курсе.

– Спасибо тебе, дорогая. Ты просто не представляешь, как ты нам помогла. Если бы не ты, нам пришлось бы отменить все бронирования, а мы не можем сейчас себе этого позволить.

Я подумала обо всех тех бутылках вина, которые гости выпили за эти выходные. Они требовали исключительно все самое лучшее. Счет за алкоголь набежал чуть ли не на две тысячи фунтов. Это должно было принести неплохую прибыль.

– Ни о чем не беспокойся. Сейчас твоя главная задача – снова поставить Пирса на ноги.

После завтрака Эшли подошел ко мне, чтобы расплатиться, пока остальные заканчивали сборы. Он остановился посреди кухни, сунув одну руку в карман замшевой куртки, а во второй держа счет, который я распечатала и оставила на столе. Потом склонил голову набок и улыбнулся, но глаза у него так и остались мертвыми черными дырами. Я подумала, что не стану по нему скучать. Мне было жаль Колетт за то, что у нее такой брат, но родственников не выбирают.

Эшли помахал счетом:

– У нас возникла одна маленькая проблема.

Я подобралась. Так я и знала, что он придерется к счету.

– На каждой выпитой вами бутылке стоят ваши подписи, – напомнила я ему. – Я сохранила их, чтобы вы могли их пересчитать. Они в чулане.

– Нет-нет, со счетом все в полном порядке. Я вам доверяю. – Он улыбнулся. Зубы у него были неестественно-белые. – Дело не в этом. – Он покрутил запястьем. – У одной из наших дам пропали часы.

– Ох, – произнесла я. – Какая неприятность. Мы посмотрим, когда будем убирать. Как они выглядят?

– Кажется, вы меня не поняли. – Он нахмурился.

– А мне кажется, поняла. Она потеряла часы.

– Она их не теряла. Как можно потерять часы, когда оставляешь их в надежном месте? В ящике прикроватной тумбочки. У себя в комнате.

Он вскинул бровь и многозначительно на меня посмотрел.

И тут до меня дошло.

– О! Вы считаете, их украли?

У меня тревожно засосало под ложечкой.

– Я не могу придумать никакого другого объяснения. А вы? Ну, то есть это прекрасные часы, но у них нет ног.

Я сощурилась, пытаясь разглядеть фотографию маленьких квадратных часиков «Лонжен» на экране телефона, который он мне протянул. Мой мозг лихорадочно работал.

– А она везде смотрела? Я часто думаю, что положила вещь в одно место, а она потом оказывается совершенно в другом. Например, в косметичке.

– Ее муж видел, как она клала их в ящик. Перед ужином в субботу. Когда меняла дневные часы на вечерние.

Я с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза. Кто обзаводится отдельными часами для дня и для вечера? Интересно, какая это была из женщин?

– Ясно. – Я сглотнула, не очень понимая, как быть. – Ну, как вам известно, все ценные вещи гости оставляют в комнатах на свой страх и риск.

Я была совершенно уверена, что в правилах проживания должен быть подобный пункт.

Он медленно кивнул:

– Я-то думал, ваша концепция – это чтобы гости чувствовали себя здесь как дома. А у себя дома как-то не ожидаешь, что твоим вещам приделывают ноги. Вам так не кажется?

– Кажется.

Он похлопал ладонью по счету:

– Нам через полчаса надо выехать, если мы не хотим опоздать на паром. Думаю, стоит повременить с оплатой, пока не будет решен вопрос с часами.

Я пришла в ужас:

– Вы не можете уехать, не заплатив.

– Если часы найдутся, все будет в порядке. Я немедленно переведу вам деньги. В противном случае…

– Прошу прощения. Этот вариант не кажется мне приемлемым.

– Ну, тогда… – Он немного помолчал, чтобы придать веса своим словам. – Тогда мы вызываем полицию.

– Ясно. – Я трясущимися руками взяла счет. Это было ужасно. Я переоценила свои силы, возомнив, что смогу успешно вести дела. Настоящий управляющий не растерялся бы, я же понятия не имела, как быть. Позвонить Лизмей я не могла: в преддверии операции Пирса у нее и без меня хватало волнений. И вызывать полицию тоже было ни в коем случае нельзя. Об этом неминуемо узнают в округе, пойдут слухи, и Пирс с Лизмей будут в ужасе.

Я быстро перебрала в уме возможных виновников. В комнатах прибиралась Лилу. Но неправильно было вешать на нее всех собак только из-за того, что я знала – или предполагала – о ее окружении. И потом, надо быть полной дурой, чтобы украсть что-то, зная, что ты будешь первой подозреваемой. Я была совершенно уверена, что это не она.

А даже если бы и она, я была не готова сдавать ее. Несмотря на то что я знала ее всего несколько дней, я испытывала потребность защитить ее.

– Давайте, пожалуйста, без полиции, – произнесла я, стараясь говорить как можно более бодрым голосом. – Зачем отрывать их от дел по пустякам. Я со всем разберусь.

– Вот и славно.

– Надеюсь, это не отравило вам удовольствие от уик-энда?

– Ну, небольшой осадок остался. Но все остальное было по высшему разряду. – Он протянул мне купюру в пятьдесят евро. – Чаевые. Отдайте, кому сочтете нужным.

Первым моим побуждением было отказаться, но я знала, что Дельфине и Лилу лишние деньги не помешают. Я скрипнула зубами:

– Я разделю эти деньги между моими сотрудниками. Спасибо.

– И я буду вам очень признателен, если этот маленький досадный эпизод останется между нами. Не хочу портить Колетт впечатления от уик-энда. Она очень расстроится, если узнает, что произошло.

– Разумеется.

Эшли горделивой походкой вышел из кухни. Никогда не видела человека настолько самодовольного. Я передернулась от отвращения и посмотрела на счет. Если они не заплатят, это будет катастрофа.

Они рассыпались в благодарностях. О пропавших часах никто больше не упомянул. По всей видимости, Эшли сказал владелице, что сам все уладит. Колетт обняла меня на прощание и прощебетала, что это был лучший день рождения в ее жизни.

– Если будете когда-нибудь у нас в Биллерики, я с удовольствием угощу вас обедом.

Я вежливо улыбнулась. Вполне возможно, она говорила это от души. На мгновение меня охватило искушение нарушить договор с Эшли и извиниться за то, какой оборот приняли дела, – исключительно чтобы посмотреть, что она скажет, но мне не хотелось бросать ему вызов.

– О, и на вашем месте я бы поближе познакомилась с вашим соседом. – Она подтолкнула меня локтем в бок. – Думаю, он помог бы вам неплохо скоротать время, пока вы тут.

– Возможно.

Я порадовалась тому, что они уезжают: с Колетт вполне сталось бы попытаться устроить нам с Реми свидание. Она была из тех женщин, которые твердо знают, чего хотят и как этого добиться, и прут к своей цели, как танк.

Наконец дверцы машин захлопнулись, водители завели двигатели и поехали по подъездной дорожке к воротам. Я двинулась обратно в шато. Вместо того чтобы поздравлять себя с успешным уик-эндом, я чувствовала, как внутри у меня все скручивается в узел от беспокойства. Я не просто облажалась, а облажалась по-крупному. Чтобы успокоиться, я заварила себе травяного чая, потом позвала на кухню Дельфину с Лилу. Сначала я думала поговорить с каждой по отдельности, но это очень походило бы на допрос, а мне не хотелось разрушить все то, чего мы достигли за последние сутки. За этот уик-энд отношения между этими двумя несколько потеплели, и мы стали больше похожи на одну команду.

Обе уселись напротив за столом, настороженно глядя на меня.

– Во-первых, я хотела бы поблагодарить вас обеих за ваш вклад в то, что эти выходные прошли так успешно. Гости остались очень довольны. Без вас ничего этого не было бы. Вы приложили к этому все усилия, и я очень это ценю. – Я протянула каждой конверт с разделенными пополам чаевыми, полученными от Эшли. – Они оставили чаевые в знак благодарности.

Обе молча смотрели на меня, понимая, что за этим неминуемо должно последовать какое-то «но».

– Проблема в том, что у одной гостьи пропали часы. – Я взяла телефон, чтобы найти фотографию модели часов, которую Эшли показал мне. – Она считает, что они исчезли из ящика ее прикроватной тумбочки. Мне сложно в это поверить, но она уверена в том, что не теряла их. Как вы сами понимаете, ситуация для нас крайне неловкая, а доказать что-либо очень сложно. Но если вы где-нибудь их видели или у вас есть какие-то соображения относительно того, где они могут быть…

Я не знала, как донести до них это так, чтобы не казалось, будто я кого-то из них обвиняю.

– Я никаких часов в глаза не видела, – всплеснула руками Дельфина. – Меня в комнатах даже не было.

Лилу просверлила ее взглядом. Я кивнула:

– Знаю. Но я подумала, возможно, она случайно забыла их где-то в другом месте. Я сама частенько снимаю часы и оставляю их на столе или… – Я не знала, что еще сказать. Некоторое время никто ничего не говорил, а я пыталась сообразить, как лучше продолжить разговор. – Может, теперь, когда они уехали, мы все вместе пойдем и поищем эти злосчастные часы? Может, они завалились в какую-нибудь щель в ящике или за подушку? Я думаю, они вполне могут где-нибудь отыскаться.

Звучало ли это так, как будто я давала потенциальной преступнице способ выйти сухой из воды? Дать им возможность сделать вид, что часы нашлись? Я внутренне поежилась.

Лилу перевела взгляд с меня на Дельфину.

– Вы думаете на меня, – произнесла она ровным голосом. – Вы считаете, что это я их украла.

– Нет, Лилу, я вовсе не это пыталась сказать!

Она ткнула в сторону Дельфины:

– Она так считает. Посмотрите на нее. Я по глазам вижу.

Дельфина не стала возражать. Она передернула плечами и лишь еще крепче сжала губы, как делала всегда, когда разговор сворачивал не в том направлении, как ей хотелось бы.

– Она думает, раз я из плохой семьи, значит я воровка!

– Ничего я не думаю. – Дельфина с вызовом вздернула подбородок. – Но я знаю, что никаких часов я не брала.

– Никто никого не обвиняет, – попыталась я утихомирить обеих, хотя и чувствовала, что контроль от меня ускользает.

– Зачем тогда вы все это нам говорите? – сверкнула на меня глазами Лилу. – Если не считаете, что это одна из нас?

– Потому что мне нужна ваша помощь.

Как я умудрилась завести разговор не туда? Видимо, так долго была не у дел, что разучилась улаживать щекотливые ситуации.

– Я никогда в жизни не стала бы тут ничего красть, – в запальчивости почти уже кричала Лилу. Она ткнула в Дельфину. – Может, это она. Это было бы очень просто. Потому что все подумали бы на меня.

Дельфина ткнула в нее пальцем в ответ:

– Я тут тридцать лет проработала! И никогда даже картошины не взяла!

Они принялись переругиваться, и я перестала что-либо понимать, поскольку они перешли на местный жаргон.

– Пожалуйста. Прошу вас. Успокойтесь, обе.

По щекам Лилу текли слезы, ярость уступила место отчаянию.

– Так я и знала, что не может быть все так хорошо. Я-то уже думала, что нашла свою мечту. Но я всегда буду первой подозреваемой, если что-то пойдет не так.

Она принялась развязывать фартук.

– Лилу! Постой. Давайте поговорим и подумаем, что нам делать.

– Я могу пойти посмотреть. Если, конечно, мне позволят приблизиться к комнатам.

Дельфина сумела одной фразой накалить обстановку еще больше. Я недооценила степень ее обиды.

– Можете делать, что хотите.

Лилу швырнула свой фартук в другой конец кухни и выскочила за дверь.

Я в отчаянии схватилась за голову. Дельфина неодобрительно прищелкнула языком:

– Sauvage.

«Бешеная».

– Спасибо, Дельфина, но вы не очень-то помогли.

Она поднялась из-за стола:

– Это не я.

Она развела руками, как будто хотела сказать, что с точки зрения логики это делало виноватой Лилу.

– Не вы. Но это не значит, что надо было так явно демонстрировать свои подозрения, – не удержавшись, рявкнула я.

Она ответила мне взглядом, способным сквасить даже молоко. У меня не было выбора, кроме как догнать Лилу, попытаться уговорить ее остаться и убедить в том, что я не считаю ее виновной. Пока я пересекала холл и спускалась по ступеням, она уже успела сесть на мопед. Я окликнула ее, но Лилу, даже не оглянувшись, завела двигатель и умчалась прочь, оставив на гравии дорожки след от колес. Мне осталось только проводить ее взглядом.

Я принялась грызть ноготь, кляня Эшли и ломая голову над тем, как мне решить эту проблему и что я буду делать, если Лилу не вернется. Я вспомнила, что не успела заплатить ей за прошлую неделю. Если она придет за деньгами, я приложу все усилия к тому, чтобы убедить ее остаться. А если нет, возможно, смогу привезти ей эти деньги домой сама? Я со вздохом вернулась в кухню. В ней царила оглушительная тишина.

Дельфина тоже ушла. Ее аккуратно сложенный фартук лежал на столе.

Я рухнула в кресло. Прекрасно. Неоплаченный счет на астрономическую сумму и ноль помощников. Вот и хвали себя после этого. Гордыня до добра не доводит, напомнила я себе, хотя едва ли я заслуживала такого исхода.

Телефон звякнул, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Может, это сообщение от Лилу? Может, она доехала до дома и, остыв, поняла, что перегнула палку? Я посмотрел на экран.

Это был Дэниел. Я прочитала его сообщение, и у меня засосало под ложечкой.

Его снисходительный тон меня прямо взбесил. Разумеется, теперь я понимала, что означает совместная собственность. Теперь. Но не когда мы покупали дом, потому что оформлением занимался он. Нам следовало оформить долевую собственность, чтобы я была владелицей большей доли, с учетом той суммы, которую получила от мамы. А я всю юридическую сторону оставила Дэниелу, потому что доверяла ему. Я не знала, оформил ли он дом в совместную собственность сознательно или нет, но, без сомнения, он пекся в первую очередь о собственных интересах. Определенно не о моих. Осознание, что нужно всегда ждать от людей худшего, если не хочешь остаться на бобах, стало для меня горьким уроком.

Я чувствовала себя раздавленной. Я очень сильно подставилась, не обратив внимания на мелкий шрифт, когда брала на себя самое крупное финансовое обязательство в своей жизни. Я потеряла всю выручку за выходные. Я неверно повела себя с двумя людьми, в чьей поддержке нуждалась. Я подвела двух других людей, которые всегда готовы были прийти мне на помощь.

Облокотившись на столешницу, я обхватила голову руками. Она готова была лопнуть от этих мыслей, которые я бесконечно прокручивала в голове, пытаясь сообразить, к кому можно обратиться за советом. Такого человека не было. Я была совершенно одна. Я застряла здесь, посреди французской глуши, и рассчитывать было не на кого. Это была настоящая катастрофа.

Утро я провела за наведением порядка. Без помощи Лилу с Дельфиной это было утомительно, но к середине дня кухня блестела чистотой, а постельное белье крутилось в стиральной машине. Я обшарила все комнаты в поисках пропавших часов, но они не нашлись. Разумеется, они не нашлись.

Чтобы окончательно добить себя, я заглянула в «Инстаграм» Колетт, где она выложила еще несколько фотографий из шато. При виде доказательств того, как замечательно они провели у нас время, меня охватила злость. Я готова была биться об заклад, что ее братец попросту выдумал всю эту историю, чтобы не платить. Я так напряженно думала обо всем этом, что у меня разболелась голова.

В три часа дня, когда солнце целовало коньки крыш, а над трубами закружили стаи ворон, на поля вокруг опустилась полупрозрачная дымка. На шато Виллет надвигалась зима, багряно-шафранно-огненные краски осени начинали уже понемногу тускнеть, сливаясь в однообразный бурый тон, а голые ветви деревьев, точно выгравированные, темнели на фоне неба. Я вышла пройтись, чтобы проветрить голову, а когда развернулась, чтобы идти обратно, свет в окне казался янтарным, а дым из трубы закруглялся, походя на вопросительный знак, как будто не больше моего понимал, что со всем этим делать. Меня одолевали нерешительность и тревога, мою уверенность в себе точно корова слизнула языком. Позади послышался звук двигателя, и я обернулась. По подъездной дорожке ко мне приближался фургон, моргая фарами. Я на мгновение напряглась, ожидая неприятностей.

– Привет! – Когда машина поравнялась со мной, окошко опустилось, и из салона выглянула Фиона. – Нельзя ли у вас тут остановиться на ночь?

Никогда в жизни я еще так никому не радовалась. Уже радость – увидеть дружеское лицо, но, кроме того, у нее было достаточно здравого смысла, чтобы помочь мне трезво все оценить.

– Я спрошу у портье, но, возможно, нам удастся вас куда-нибудь втиснуть. – Я просунула голову в окошко, и мы с ней расцеловались, как это принято у французов. – Ты не представляешь, как я рада тебя видеть. Паркуйся у фонтана.

Я поднялась по ступеням и осталась ждать ее там. Она вприпрыжку взбежала по лестнице, одетая в дубленку и высокие замшевые сапоги. Сегодня ее буйные кудри были распущены, и последние лучи заходящего солнца золотили нити седины. Она выглядела как женщина, с которой шутки плохи, и я ощутила, как мне передается часть этой ее энергии. Я мгновенно почувствовала себя сильнее, как будто поняла, что все будет в порядке. Я взяла ее под руку и провела в холл, испытывая такую гордость, как будто шато в самом деле принадлежало мне.

На лице Фионы, когда она переступила порог, отразились такие же чувства, какие обыкновенно отражались на лицах тех, кто оказывался здесь впервые: восхищение, восторг и некоторая растерянность.

– Это не шато, а само совершенство, – сказала она, когда я провела ее по комнатам. – То, что надо. Уютное, но в то же самое время величественное. – Она вскинула глаза на балки на потолке гостиной, обвела взглядом высокие окна, когда я подошла закрыть ставни, посмотрела на паркет из вяза. Перед тем как выйти на прогулку, я зажгла лампы, и их приглушенный свет скрадывал недостатки.

– Оно выглядит немножечко подуставшим. Его не помешало бы подреставрировать. – Я засмеялась. – Как и меня.

Фиона согласно кивнула:

– И меня. Когда тебе за пятьдесят, это вполне естественно.

Мы с ней, как это свойственно женщинам, принижали себя. Впрочем, ей, с ее сияющими глазами и пунцовыми губами, никаких омолаживающих процедур не требовалось. Даже походка Фионы дышала юношеской энергией: она ходила с высоко поднятой головой и развернутыми плечами, как будто была здесь хозяйкой. Я же привыкла быть незаметной, как будто постоянно извинялась перед всеми за сам факт своего присутствия. Я втянула живот и распрямилась, сразу став немного выше.

В кухне я вытащила из холодильника бутылку белого вина, в то время как Фиона принялась восторгаться плитой и медными кастрюлями.

– Если бы меня попросили описать мою идеальную кухню, она была бы в точности такой. Я просто в своей мечте оказалась.

Фиона со вздохом погладила ряд бело-голубых эмалированных баночек, на которых красовались надписи: «Pâtes», «Farine», «Sucre», «Café», «Poivre»[82].

– Я все испортила, – поставив перед Фионой бокал, призналась я. – Трудно было напортачить сильнее, даже если очень постараться.

– Так, – произнесла она. – Расскажи-ка мне все по порядку.

На мгновение я замялась. Она казалась такой собранной, что мне стыдно было демонстрировать перед ней степень собственной некомпетентности. К тому же она приехала сюда вовсе не для того, чтобы слушать мое нытье. Но мне нужен был взгляд со стороны, и я знала, что Фиона способна дать мне хороший совет. Я вывалила ей все – про Дэниела, Эшли, Дельфину, Лилу, – и она выслушала меня до конца, не проронив ни слова.

– Ладно, все это не важно. Рано или поздно все как-нибудь образуется. – Я умолкла, пристыженная.

– Нет. Подобные вещи никогда не образуются сами собой. Ты должна взять дело в свои руки. – Она грохнула по столешнице кулаком, и я на миг увидела в ней ту грозную оппонентку, какой она, должно быть, была в зале суда. – Тебе нужен план. Стратегия.

– Я даже не представляю, с чего начать. Навалилось просто все сразу.

– Начнем с якобы украденных часов. С ними необходимо разобраться в первую очередь.

– Что я могу сделать? Он загнал меня в угол. Разве можно было допустить, чтобы люди, приезжая сюда, опасались за свои вещи. Лизмей с Пирсом годами работали на репутацию, и если теперь все это в одночасье рухнет…

– Конни.

Я осеклась и посмотрела на нее:

– Что?

– Это вранье.

– В каком смысле?

– Никаких пропавших часов нет и не было. Этот фокус стар как мир. Он делает ставку на то, что ты побоишься испортить репутацию шато.

Я захлопала глазами. В глубине души я подозревала, что он пытается меня надуть, но так беспокоилась о том, чтобы все прошло без сучка без задоринки, и так вымоталась за эти выходные, что перестала соображать.

– Он решил, что раз Пирс и Лизмей в отъезде, а ты их замещаешь, то чувствуешь себя не слишком уверенно, и воспользовался этой возможностью.

Фиона была права. Эшли нашел мое слабое место. Вероятно, в отместку за то, что я отчитала его из-за кокаина. Я попыталась проявить жесткость, но он понял, что я не настолько крепкий орешек, и ударил в ответ еще сильнее.

– Ну и как мне быть?

– Подлови его на его же вранье. Позвони ему и скажи, что часы нашлись.

Я расхохоталась – настолько очевидным было это решение.

– Я не смогу!

– Еще как сможешь. Скажи, что вышлешь их ему, как только он оплатит счет. Чем ему останется крыть? Волей-неволей придется заплатить.

Я в восхищении покачала головой:

– Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты гений?

– Постоянно.

Она рассмеялась, и смех у нее оказался настолько заразительным, что я не смогла к нему не присоединиться.

Я взяла телефон и, набрав номер Эшли, включила громкую связь, чтобы Фиона могла слышать наш разговор. Главное – не думать слишком долго, а не то я растеряю все свое мужество.

– Отличные новости! – объявила я, едва он снял трубу. – Моя горничная нашла пропавшие часы.

– О! – Эшли явно не ожидал такое услышать. Совсем не ожидал. – И где же они были?

Голос у него был напряженный. Он пытался тянуть время.

– Завалились за бортик ящика. Изнутри. Я просто передать вам не могу, как мы все обрадовались. Бедняжка Лилу была уверена: все думают, что это она их украла.

Он ничего не ответил. Я представляла, как лихорадочно работает мозг Эшли. Его поймали на вранье, и он это понимал. Фиона, согнувшись пополам, давилась смехом.

– В общем, они у меня тут. Я готова отослать их вам заказной посылкой с уведомлением о вручении.

– Ясно.

– Как только вы оплатите счет.

В трубке повисло изумленное молчание.

– Или, если вам так будет проще, я могу позвонить Колетт.

Колетт оставила мне номер телефона. Я была совершенно уверена, что он не захочет впутывать ее в это дело, поскольку правда тут же выплывет наружу и все узнают, что он мошенник.

– Не надо, – произнес он наконец. – Я сейчас же отправлю вам деньги.

– Чудесно, – проворковала я в трубку сладчайшим голосом. – Надеемся в самом скором времени снова увидеть вас здесь. Принимать вас было для нас огромным удовольствием. Поистине огромным.

– Ха-ха-ха, – рассмеялась Фиона, когда я повесила трубку. – Классический случай: «Он знает, что ты знаешь, что он знает, что ты знаешь, но ничего не может с этим поделать».

– У меня в голове не укладывается, что я сразу же не раскусила его вранье. Надо же быть такой наивной дурой.

– Когда, как я, насмотришься в суде всякой всячины, в конце концов вообще перестаешь кому бы то ни было верить на слово. – Фиона поморщилась. – Нет, это не так. Просто начинаешь чуять таких ловкачей за милю.

– Весьма удобно, – сухим тоном сказала я.

– Но и хороших людей тоже начинаешь чуять. Я поняла, что ты хороший человек, как только тебя увидела.

Мне приятно было услышать от нее эти слова. В глубине души я всегда считала себя неплохим человеком, но в последнее время иногда сомневалась в этом, когда у меня начинала закрадываться мыслишка: а может, я все это заслужила? Может, будь я лучшим редактором, меня бы не уволили? Будь я лучшим партнером, Дэниел не ушел бы к другой? Будь я так хороша, какой себя считала, Дельфина с Лилу сейчас были бы здесь. Я понимала, что нельзя быть такой неуверенной и постоянно сомневаться в себе, но ничего не могла поделать.

Впрочем, до Эшли мне совершенно точно было далеко. Никакой из моих просчетов не был преднамеренным.

– Почему люди так поступают? – спросила я ее.

– Потому что это сходит им с рук. Они терроризируют окружающих, врут, подличают, мошенничают. Впрочем, в конечном итоге они все равно проигрывают, потому что счастья им это не приносит. Подлинного счастья.

– Этот Эшли не показался мне таким уж несчастным.

Мне вспомнилось, как он с самодовольным видом вышел из кухни.

– Нет. Может, внешне у него все и хорошо, но внутри у него пусто. – Фиона пренебрежительно махнула рукой. – Так, теперь займемся твоими работниками. Надо полагать, ты хочешь их вернуть?

Я вздохнула:

– Разумеется, хочу. Без них мне крышка. Я не справлюсь со всем в одиночку. И они хорошие люди. – При мысли о том, что придется обходиться без них, мне стало худо. – Хотя мы с Лизмей говорили о Дельфине. Она стареет и становится не такой расторопной. Но мы никогда не стали бы избавляться от нее таким образом.

Я вздохнула, снова вспомнив, как неудачно прошел наш разговор.

– Все, что ты можешь, это пойти и поговорить с ними. Скажи им, как ты их ценишь, и извинись за возможное недопонимание. Вполне вероятно, что они уже остыли и поняли, что погорячились. Где еще они найдут работу в таком прекрасном месте и с такими замечательными людьми?

Я кивнула:

– Дельфина уже почти член семьи. А Лилу хорошо осваивалась. Она умница. У нее просто никогда не было перспектив, но, думаю, все, что ей нужно для успеха, – это немножко уверенности в себе и толчок в нужном направлении.

– Отлично, значит, завтра утром ты поедешь в Барль и поговоришь с ними обеими. Если они хотят вернуться, они вернутся. Если же нет… – она с ухмылкой пожала плечами, – я отлично умею мыть посуду. Я помогу тебе, пока ты кого-нибудь не подыщешь.

– А разве тебе не нужно ехать домой?

– Ну, мне придется, конечно, проделать некоторое количество дополнительных телодвижений, но еще недельку я точно смогу себе выкроить. Ради этого я так кардинально и изменила свою жизнь. Чтобы делать что хочу. Мне не нужно ни перед кем отчитываться.

Я с восхищением смотрела на нее, завидуя ее независимости и самостоятельности, ее абсолютной уверенности в выбранном жизненном пути.

– Так, ладно, – произнесла она, облокачиваясь на столешницу и обхватывая лицо ладонями. – Теперь твой бывший. Что мы с ним сделаем?

При мысли о Дэниеле и его последнем сообщении, таком самодовольном, таком издевательском, таком непреклонном, под ложечкой у меня закопошился клубок червей.

– Он уперся и не желает уступать ни в какую. Он хочет пятьдесят на пятьдесят. Мама была бы вне себя от ярости. Она ни за что не хотела бы, чтобы он свалил с половиной ее денег.

– А на медиацию он не согласится?

Я издала глухой смешок.

– Дэниел не признает никакой медиации. Он вообще не слишком склонен к компромиссам.

– В таком случае… – Она наклонилась и взяла мои руки в свои. – Тебе придется собраться с мужеством и подать на него в суд. Доказать, что, когда твоя мама дарила тебе эти деньги, она хотела, чтобы они принадлежали тебе лично, а не вам как семье. Думаю, твой отец сможет это подтвердить?

– Он уже написал заявление.

– Отлично. Конечно, никаких гарантий, что ты получишь их обратно, нет. Тут уж как суд решит. Но я могу помочь тебе представить дело наиболее выгодным для тебя образом.

К моим глазам подступили слезы. Впервые за долгое время я почувствовала, что не одна. Что кто-то обо мне заботится.

– Это невероятно великодушно с твоей стороны.

– Не говори глупостей. Для этого и нужны друзья. Думаю, и ты тоже за эти годы не раз приходила друзьям на выручку.

Я немного подумала. Ну разумеется, приходила. Я десятки раз поддерживала, советовала, утешала, была рядом во время расставаний, увольнений, выкидышей и тяжелых утрат, кризисов среднего возраста и ссор. Я одалживала подругам деньги, давала рекомендации, помогала писать резюме. Я пекла торты к их дням рождения, помогала красить дома, срывалась менять шины под проливным дождем. Фиона была права. Быть хорошим другом – значит не только оказывать помощь, когда в ней была необходимость, но и не бояться принимать ее. Это дорога с двусторонним движением.

Беда в том, что за время моих последних невзгод я отдалилась от самых старых своих подруг. Я стала одиночкой, считающей, что не могу разделить с ними свои горести. И только теперь поняла, как глупо это было с моей стороны. Разумеется, они поддержали бы меня. А я вместо этого слала им сообщения с пустыми обещаниями встретиться, когда будет время, отталкивая их от себя.

Неужели теперь слишком поздно пытаться вернуть их?

Я решила, что подумаю об этом потом. Сейчас у меня есть более насущные проблемы. До Рождества я привязана к шато, но потом я свяжусь со всеми и восстановлю все те прекрасные отношения, которые поддерживали меня в подростковом возрасте, в мои двадцать, тридцать, сорок лет… Перед глазами у меня промелькнула череда лиц, и я улыбнулась. Не было никаких причин не брать их с собой в мои пятьдесят, эту разношерстную компанию, которую я собрала в школе, в университете, на работе, в отпусках, у школьных ворот в ожидании детей… Людей, которые сформировали меня.

Я взяла телефон и перечитала последнее сообщение от Дэниела. Меня снова затошнило. Окрыленная поддержкой Фионы, я быстро набрала ответ:

Я не смогла удержаться от улыбки. Это был не тот ответ, которого он мог от меня ожидать. Он наверняка будет в бешенстве. Это меня не волновало. Я сегодня уже разобралась с одним вымогателем. Разберусь и с другим.

Я положила телефон на стол, вскочила на ноги и сняла с рейлинга чугунную сковородку.

– Омлет сойдет за ужин? – спросила я. – У меня в холодильнике есть зеленый салат и куча сыра, который остался с выходных.

– «Омлет и бокал вина», – без заминки отозвалась Фиона. – Моя любимая книга у Элизабет Дэвид. Что может быть вкуснее?

Вскоре в воздухе уже упоительно пахло растопленным сливочным маслом, а Фиона зажигала огарки свечей в канделябрах, которые мне предстояло заново начистить после выходных. Я наполнила наши бокалы. Моя паника улеглась, уступив место решимости, и я, быстро взбив яйца, вылила их на сковородку. Они зашипели, схватываясь, и я принялась ловко ворочать сковородку туда-сюда. Я знала свое дело. Все снова было у меня под контролем.

На утро, проснувшись, я первым делом проверила банковский счет шато. Эшли, разумеется, заплатил. Это стало для меня огромным облегчением. Кроме того, я получила многословное письмо от Колетт, в котором та еще раз рассыпалась в благодарностях за восхитительный уик-энд и обещала оставить пятизвездочный отзыв. Он был бы уже вторым с моего приезда, что должно было немного улучшить среднюю оценку шато. Все, что от меня требовалось, – это продолжать так и дальше. Так что мне очень нужны были Дельфина и Лилу.

По дороге в Барль я неожиданно поймала себя на том, что нервничаю. Несмотря на строптивый характер Лилу, я ценила ее и хотела вернуть, но в то же самое время была совершенно убеждена в том, что вернуться в ее же собственных интересах. Я могла многому ее научить, но важнее всего было то, что я могла дать ей уверенность в себе. Да, ее напускная бравада могла ввести не слишком проницательного наблюдателя в заблуждение, как и ее синие волосы и боевой раскрас вкупе с внешней непробиваемостью и упрямством, но Лилу необходимы были большая вера в собственные способности и цель, к которой она могла бы идти.

Ее дом находился на одной из извилистых улочек на окраине Барля. Его пыльно-розовые каменные стены и светлые ставни напомнили мне дом моей бабушки на другом конце городка. Я постучалась и стала ждать. Через несколько минут, когда я начала уже терять всякую надежду, дверь приоткрылась, и на меня настороженно уставилась крошечная пожилая женщина в стеганом халате.

– Bonjour, madame, – очень вежливо произнесла я, отдавая себе отчет в том, что в этой семье неожиданному стуку в дверь могут быть и не рады. – Я хотела бы поговорить с Лилу, если можно. Я Конни. Из шато.

– Чего вам надо?

В ее скрипучем голосе явственно слышалось подозрение.

– Я хочу извиниться. – Мне надо было выманить ее из дома. – Вчера между нами произошло небольшое недоразумение, и я хотела бы его прояснить.

Она медленно моргнула набрякшими веками, пытаясь осмыслить мои слова. Ее лицо прочерчивали глубокие морщины, каких не бывает только от старости или болезни. Они свидетельствовали о боли и тревоге. Как мать, я очень хорошо понимала эту всепоглощающую потребность защитить свою семью, даже когда ты не согласна с тем, как они себя ведут. Эди с Гарри были хорошими ребятами, но и они тоже делали глупости. Вытаскивать их было утомительно и стоило мне многих бессонных ночей. Если то, что я слышала о семье Лилу, было правдой, ее бабушка должна была не спать по ночам годами, мучительно обдумывая происходящее и ломая голову, как лучше поступить.

Она кивком пригласила меня проходить в дом, и я двинулась внутрь следом за ней. Мы прошли через крохотную кухоньку с кафельной плиткой на полу и массивными дубовыми шкафчиками и очутились в гостиной с двумя кожаными диванами и обеденным столом. Повсюду были развешаны и расставлены ничем не примечательные безделушки и картины, сервант ломился от глиняной посуды, а шторы на окошках были атласные, в бордово-белую полоску. Почетное место в углу занимал телевизор, громоздкий и старомодный, не современный с плоским экраном. Это ничем не напоминало злачное место. Дом как дом.

Отопление шпарило на полную мощность, поэтому в комнате было очень душно, и пахло разогретым супом минестроне из банки. Бабушка Лилу со вздохом опустилась на диван и жестом указала мне на противоположный край. Я села и стала ждать, когда она заговорит.

– Elle a disparu, – прошептала она, закрыв глаза.

– Лилу исчезла?

Она кивнула.

– Она рассказала мне, что произошло в шато. Я рассердилась на нее за то, что она ушла. Сказала ей, что она дура набитая.

Она откинулась на спинку, застеленную вязаной накидкой. Путешествие до входной двери и обратно явно ее утомило.

Сердце у меня гулко бухало. Мне невыносима была мысль о том, что этот самодовольный индюк Эшли сломал девчонке жизнь.

– Мне очень жаль, что она подумала… что мы подумали…

Мне не хотелось даже произносить это вслух. Это было так отвратительно. Так нечестно.

Grandmaman[83] поерзала на своем диване. Она была болезненно худа, из-под халата торчали костлявые старческие колени, ступни тонули в меховых шлепанцах.

– Она всегда жила в тени своей матери. Но Лилу – не мать. Я очень старалась вырастить ее хорошей девочкой. Но с Мари я напортачила, так что теперь живу в постоянном страхе. – Она приложила руку к груди. Ей было тяжело дышать, но был ли тому причиной недуг или волнение, я сказать не могла.

– Вы не знаете, где она может быть? Потому что мы хотим ее вернуть. Она нужна нам. – Я немного помолчала. – И я думаю, что мы тоже ей нужны.

– Oui. – Она снова открыла глаза и согласно кивнула. – Ей нужно строить свою жизнь, а не прыгать вокруг меня. Но она твердит, что меня не бросит, покуда я жива. – Она помолчала. – Вернее, твердила. До вчерашнего дня. Наверное, я наговорила лишнего. – Старуха поморщилась. – Я думаю, она поехала в Марсель. К брату.

– Вы знаете, где он живет? Мы можем поехать туда и найти ее?

Старуха покачала головой:

– Это плохая идея.

Она закашлялась, сотрясаясь всем телом. Я испугалась, что женщина сейчас задохнется, и вскочила на ноги, чтобы помочь, но она вскинула ладонь, чтобы я не приближалась, и в конце концов кашель утих. Я не знала, что тут еще можно сказать или сделать.

– Если она объявится, вы не могли бы передать ей мое сообщение? – попросила я, поднимаясь. – Передайте ей, что в пятницу к нам снова приезжают гости. И мне без нее не справиться.

Grandmaman кивнула, уткнувшись взглядом в колени. Мне показалось, что в глазах у нее блеснула слезинка, и сердце у меня защемило от жалости. Она понимала, что умирает, понимала, что не справилась, а теперь единственная живая душа, которую она любила, отвернулась от нее. Я должна была найти Лилу. Я представила, как сижу рядом с Фионой на переднем сиденье ее фургона, пока мы с ней методично наматываем круги, прочесывая улицы Марселя в поисках девушки. Не на это я подписывалась, когда соглашалась присмотреть за шато. Но у меня не было выбора. Это был мой долг перед всеми.

Я вернулась к машине, которую припарковала у каменной стены, откуда открывался вид на долину. Ее обрамляли аккуратно подстриженные лаймовые деревья, в эту пору совершенно голые. Внизу виднелись ресторанчики, закрытые на зиму. Летом в них было бы невозможно найти свободный столик на террасе, а улицы были бы запружены докрасна обгоревшими под палящим прованским солнцем туристами, фотографирующими живописную панораму. Я на миг остановилась. Было холодно и безлюдно, воздух отличался той прозрачностью, которая несовместима с дрожащим солнечным маревом летних месяцев. Я стояла неподвижно, вдыхала морозный воздух и, глядя на деревушки, рассыпанные здесь и там, на сколько хватало глаз, думала о том, как же сильно я люблю этот край: его пейзажи, его архитектуру, его искусство, его еду. Все они произрастали друг из друга, создавая то, что для меня было идеальным стилем жизни. Мне никогда не хотелось отсюда уезжать. Здесь я чувствовала мамино присутствие куда острее, чем в Англии. Возможно, именно грусть по ней порождала это щемящее чувство? У валлийцев есть для него даже специальное слово: hiraeth. Тоска по месту, где ты наконец почувствуешь себя дома. Смутное томление.

Я напомнила себе: ты и так здесь. Необходимости тосковать нет. Но наверное, я понимала, что вечно это не продлится. Что время моего пребывания здесь утекает. В какой-то момент мне придется взглянуть в лицо реальности и вернуться в Англию. Я обвела взглядом окрестности, и меня вдруг накрыло ностальгией по тем счастливым временам, которые мы провели здесь всей семьей. Мне представилось, как мама в льняном платье и эспадрильях идет по улице, неся на сгибе руки соломенную корзину, набитую всякими вкусностями, которыми она собиралась кормить нас в тот день: свежими хрустящими багетами, спелыми помидорами, маленькими баночками fromage frais[84], его ели мы с Арчи, посыпав сахаром… Желание хоть на миг оказаться рядом с ней снова никогда не покидало меня. Обыкновенно оно дремало где-то глубоко внутри, но порой накатывало с такой силой, что у меня перехватывало дыхание.

Сколько раз за последние недели я нуждалась в ней. Она всегда была такой мудрой, такой бескомпромиссной, но при этом доброй. И дураков она тоже не переносила. Будь мама жива, Дэниел ни за что не посмел бы так со мной обойтись, я была в этом совершенно уверена. Она высказала бы ему все, что думает о его поведении, не дала бы меня в обиду.

Вдруг с внезапным стыдом я поняла, что в последнее время совсем позабыла про Эди. Я знала, что с ней все в порядке, дочка наслаждается студенческой жизнью, но она находилась в том возрасте, когда, даже если все идет гладко, иногда хочется, чтобы тебя приободрили. Гарри, будучи постарше, уже работал и нуждался во мне не так сильно, а с Эди, с которой раньше мы созванивались по два-три раза в неделю, я толком не говорила с тех пор, как приехала в шато. Я вытащила телефон и отправила ей сообщение:

Не прошло и пары секунд, как в ответ прилетел смайлик в виде поднятого вверх большого пальца. Я представила, как она спешит по коридору, опаздывая на какой-нибудь семинар: рюкзачок на плече, подстриженные под каре платиновые волосы спутаны, на накрашенных перламутровым розовым блеском губах следы горячего шоколада. Сердце у меня защемило. Я скучала по моей девочке. Интересно, а она по мне скучала? Испытывала ли ко мне такие же чувства, как я к маме?

Я развернулась и зашагала по направлению к boulangerie, чтобы купить хлеб. Мне нравился этот ежедневный ритуал, нравилось, что меня тут уже узнавали, нравилось перекидываться шутками с продавщицами. Выходила я оттуда, снова чувствуя себя частью Барля, не заезжей туристкой, а местной, которую признавали если не за свою, то хотя бы как полупостоянную фигуру, заслуживающую уважения.

Подходя к машине, я увидела, что на капоте кто-то сидит. Я ускорила шаг, чувствуя, как меня затапливает облегчение. Это была Лилу в черных обтягивающих джинсах и дутой куртке. Ноги в ботинках на грубой подошве она пристроила на бампере. Волосы были собраны в высокий хвост. За это время она успела освежить цвет, и они сверкали яркой сапфировой синевой. Выглядела она как картинка с рекламного постера к какому-нибудь фильму: строптивая девочка-подросток на ошеломляюще красивом фоне. Опершись на локти, она ковыряла подошвами бампер и внимательно наблюдала за мной. Я поймала себя на том, что волнуюсь, и велела себе не глупить – с чего тут было нервничать?

А потом я вдруг поняла: у меня болит за нее душа, вот с чего. У меня болит душа за Лилу и ее будущее, несмотря на то что я знаю ее всего ничего, потому, что ей не так повезло в жизни, как моей Эди, потому, что, хотя она и живет в раю, я очень подозревала, что ей пришлось пройти через многое, столкнуться с предрассудками и чувствовать себя изгоем из-за своей матери. И потому, что, несмотря на свое происхождение, она обладала самым важным качеством из всех – верностью. Она пожертвовала возможностью начать жизнь заново в другом месте ради бабушки. И я хотела, чтобы она была вознаграждена за это – каким-то образом.

Я подошла и остановилась перед ней. Она с вызовом смотрела на меня.

– Я думала, ты в Марселе, – произнесла я наконец.

– Я вернулась вчера поздно ночью. Я была на втором этаже.

– Вот как? Значит, твоя бабушка мне соврала.

Я почувствовала себя слегка задетой тем, что повелась на бабушкины крокодиловы слезы.

– Non. Она не знала, что я там. Я слышала все, что вы говорили.

Я попыталась припомнить наш разговор. Что Лилу слышала? Ни одна из нас не сказала о ней ничего плохого. Напротив. Ей должно было быть совершенно очевидно, что мы обе на ее стороне.

– Ты вернешься?

– Это будет кое от чего зависеть.

– От чего?

– Дельфина вернется или нет?

Я вздохнула:

– Лилу. Когда начинаешь работать, приходится учиться быть частью целого. Не бывает так, чтобы все коллеги тебе нравились. Но тебе приходится находить способ сосуществовать с ними. Без этого невозможен никакой рост.

Она нахмурилась:

– Я не это имела в виду.

Я захлопала глазами:

– Да?

– Вы считаете ее старой и никчемной.

– Нет!

Я почувствовала себя виноватой, вспомнив, как жаловалась Лилу на Дельфину.

– Шато – это вся ее жизнь. Вы не можете просто выгнать ее.

Я нахмурилась, совершенно озадаченная:

– Я не понимаю тебя, Лилу. Вчера ты считала, что она обвиняет тебя в воровстве.

Лилу некоторое время молчала. Потом запрокинула голову и устремила взгляд в небо, закинув ногу на ногу и качая ступней. Сейчас, как никогда, казалось, что она позирует для фотосъемки.

– Она напоминает мне бабушку, – произнесла она наконец. – Мы постоянно ругаемся. Но я люблю ее.

– Ох, Лилу.

Мне хотелось обнять девчонку, но ее поза намекала на то, что не стоит этого делать. Вместо этого я протянула руку и похлопала ее по коленке. Она некоторое время смотрела на меня, потом села прямо и сползла с капота.

– Поехали, – сказала она.

– Куда?

– За Дельфиной. – Она подошла к пассажирской дверце и потянула за ручку. – Поехали, – повторила она нетерпеливо. – Пока не стало слишком поздно.

Мы подъехали к дому Эрве и Дельфины на задворках фермы за Барлем. Дом был обветшалый, но не романтическая развалюха того рода, которые так любят фотографировать англичане, а с оштукатуренными стенами, металлическими окнами и уродливой крышей, окруженный заасфальтированным двором. К нему примыкал садик. В эту пору года тщательно разровненная граблями земля была голой, но под ней наверняка дремали сотни семян, чтобы с наступлением весеннего времени бурно рвануть в рост. Эрве привозил корзины с овощами, которые не выращивали на территории шато. Мне вспомнились груды бледно-лиловых артишоков. Я представила, как зубами обдираю нежную мякоть с изнанки каждого листочка. И мясистую редиску, ядерно-розовую с белым, такую едкую, что невозможно было не чихать.

При нашем приближении бродившие по двору куры предупреждающе закудахтали. Мы с Лилу переглянулись, прежде чем постучаться в дверь. И лишь когда Дельфина открыла, я поняла, что все это время не дышала. При виде нас она замерла.

– Дельфина.

Бесстрашная Лилу шагнула к ней и положила руку ей на плечо.

– Чего вам надо? – угрюмо буркнула та.

– Нам надо, чтобы вы вернулись обратно, – сказала я. – Думаю, вчера мы все погорячились. Из-за часов. Но оказалось, что никакие часы не пропадали.

– Vraiment?[85]

Тон у нее был сухой. Она тоже это подозревала.

– Я прошу у вас прощения, – сказала я. – За то, что рассердилась на вас. Я переволновалась.

– И я тоже прошу прощения, – добавила Лилу. – Я испугалась. Всю мою жизнь люди считали меня испорченной – из-за матери.

– Вы вернетесь?

Я слишком поспешила с вопросом. Мы с Лилу еще не успели задобрить ее, но я была в отчаянии.

Дельфина издала вздох – словно из лопнувшего шарика вышел воздух. Она сама казалась сдувшейся, как шарик.

– Non.

Она начала закрывать дверь. Лилу поспешно вставила в щель ногу.

– Вы должны вернуться! – воскликнула она.

Я была удивлена горячностью Лилу, но не так сильно, как Дельфина. Она покачала головой и перевела взгляд с Лилу на меня и обратно.

– Я не могу, – произнесла она. – Я уже давно пыталась собраться с духом, чтобы уйти, но не хотела подводить Лизмей с Пирсом. Они были ко мне так добры. Но вчера… когда я пришла домой… и подумала, что мне не нужно больше туда возвращаться… я была счастлива. Я старая. И медлительная. И у меня все болит. Поглядите. – Она вытянула руки. Они были узловатые, как ветви старой яблони. Она уронила их и склонила голову. – Я хочу на покой. Я хочу сидеть у себя в саду. Я хочу нянчить правнуков.

Мы с Лилу переглянулись. Такого мы не ожидали. Меня охватила глубокая печаль, что мне могла прийти в голову мысль лишить Дельфину работы. Да, результаты ее уборки оставляли желать лучшего, но уборка была далеко не единственным, что она могла предложить, и представить шато без нее было невозможно. Мне вспомнилось лето, которое я провела в шато. Тогда ей было, наверное, примерно столько же, сколько мне сейчас. И не успею я глазом моргнуть, как окажусь в ее возрасте. Я надеялась, что ко мне будут относиться с бо́льшим уважением, если я все еще буду работать.

Как мне убедить Дельфину вернуться? Я посмотрела на ее ссохшееся лицо, на котором, казалось, отпечатались все тревоги мира, потом перевела взгляд на Лилу. Только благодаря этим двоим я смогла пережить недавний уик-энд со всеми его испытаниями. И все прошло без сучка без задоринки – до самого конца, в котором не было нашей вины.

– Дельфина, – сказала я мягко. – Я не могу заставить вас вернуться. Но может, вы могли бы приходить по утрам помогать на кухне? И научить Лилу делать выпечку? И майонез? И конфитюр?

– Да, – кивнула Лилу, стискивая руки. – Я хочу учиться. В моей семье никто не умеет готовить.

Эта мысль наполнила мое сердце надеждой. Мне понравилась идея о том, что Дельфина сможет передать свои знания и умения молодому поколению. А Лилу под ее руководством поймет, в каком направлении хочет двигаться дальше. В моем плане была замечательная симметрия.

Дельфина некоторое время молчала. Потом кивнула.

– Только до Рождества, – сказала она. – Пока Лизмей с Пирсом не вернутся. А там поглядим.

Обратно в шато я ехала с огромным облегчением. Лилу с Дельфиной пообещали выйти в четверг, чтобы начать работу в новом режиме, а это значило, что в среду мы с Фионой были свободны делать что захотим. Едва я вошла в холл, как она бросилась мне навстречу и потащила в салон.

– Ты только посмотри. Ты только посмотри, – повторяла она. – На одном из консольных столиков у стены красовался огромный букетище из темно-красных роз с осенними ветками, на которых алели какие-то ягоды, – куда более роскошный, чем тот, что я купила ко дню рождения Колетт. – Его принес настоящий великан. Сказал, что его зовут Реми.

– Реми?

Я уставилась на цветы.

– Да, – подтвердила она. – Почему ты о нем молчала? Уф!

Она принялась обмахивать лицо ладонью, как будто пытаясь охладиться.

Я молчала о Реми потому, что не хотела вываливать на нее еще и это. Я и так занимала слишком много ее времени разговорами о себе и своих проблемах. Приплетать ко всему еще и мимолетный романчик столетней давности казалось совсем уж глупо. Но теперь, когда его свидетельство во всей красе стояло перед нами, я видела, что ей отчаянно хочется узнать побольше. Я выдавила из себя смущенную улыбку:

– Нам с ним есть что вспомнить.

– Угу. Я догадалась об этом по выражению его лица, когда он упомянул твое имя. В общем, это, – она указала на цветы, – он принес в благодарность за людей, которых ты прислала к нему на винодельню в воскресенье. Похоже, они оставили там больше денег, чем кто-либо оставлял до них.

– О господи! Это очень великодушно с его стороны. Все равно не стоило, честное слово.

– Это был всего лишь предлог, Конни. Он хотел тебя видеть. Это было ясно как божий день. Знала бы ты, как он сник, когда дверь ему открыла я.

Я в этом очень сомневалась. Никто не мог сникнуть при виде Фионы. Сегодня она была с головы до ног во всем кремовом: вязаное мини-платье с узором из кос, длинный шерстяной шарф и светлые замшевые «тимберленды». Она выглядела так, как будто только что сошла со страниц глянцевого журнала о зимней моде и намеревалась затеять игру в снежки.

– Я надеюсь, у вас с ним все уже на мази?

– Нет уж, – отрезала я. – Я не вытяну сейчас никаких отношений. То, что Дэниел ушел от меня к женщине на десять лет старше, не пошло на пользу моей самооценке.

Это было еще слабо сказано. При мысли о том, чтобы подпустить к себе Реми, внутри у меня все сжималось. Я была невозможно далека от той юной гибкой девушки, которую он уложил в постель двадцать с лишним лет назад. А Реми по-прежнему выглядел как атлет. Он ни на йоту не сдал позиций. Я же…

– Конни. – Взгляд Фионы был устремлен на меня. – Ты будешь полной дурой, если хотя бы не сходишь с ним на свидание. Это именно то, что тебе сейчас нужно, чтобы в глазах появился блеск, в походке пружинистость, а на лице улыбка.

– Возможно.

– Если ты не пригласишь его на свидание, это сделаю я.

Я бросила на нее предостерегающий взгляд и лишь потом спохватилась. Эти двое смотрелись бы вместе потрясающе. Фиона, элегантная и излучающая уверенность, и Реми, мощный и атлетичный. При мысли об этом мне стало тошно.

– Да шучу я, шучу, – засмеялась Фиона при виде моего лица. – Я никогда не стала бы пытаться увести его у тебя. Я пока еще жить хочу.

Против воли я тоже рассмеялась. Скрывать свои истинные чувства я не умела никогда.

– И что мне надеть? – сказала я. – У меня ничего нет. Я привезла с собой только рабочую одежду.

Мне не нужно было даже заглядывать в чемодан, чтобы вынести вердикт, что там не найдется ничего подходящего к случаю.

– Мы поедем за покупками, – решительно произнесла Фиона. – В Экс. Нужно тебя приодеть. Но сперва ты должна ему позвонить.

– Я не могу!

– Ну, тогда напиши. Конни, твой порог обивает настоящий бог, который мечтает сводить тебя на свидание. Тебе нужно развеяться. Ты это заслужила. И ты прекрасно со всем справишься. Ты дерзкая, роскошная, сексуальная женщина. Я бы с тобой закрутила, если бы не играла за другую команду.

Она была права. После нескольких лет отвержения, предательства и затворничества, пусть даже последнее было в некоторой степени добровольным, я внезапно почувствовала готовность отбросить всякую осторожность и явить миру себя прежнюю. Ответственность за шато и общение с людьми вернули мне часть моей былой уверенности в себе. И Фиона тоже. Я знала, что она не стала бы подталкивать меня, если бы не считала, что я смогу с этим справиться.

Но самое главное, я не могла врать себе. Мысли о Реми не давали мне покоя с того самого дня, когда я столкнулась с ним в boulangerie. В моменты затишья, когда я давала им волю, они будоражили мое воображение, распаляемые воспоминаниями о той нашей единственной ночи. Он не мог продолжать жить исключительно в моих мыслях. Я должна была понять, есть ли что-то между нами до сих пор, и чувствовала, что у меня хватит на это сил. Ну, как только я придумаю, что надеть… Я засмеялась над собой, отлично понимая, что Реми едва ли обратит особое внимание на то, что на мне будет надето. Но женщины есть женщины. Без модных доспехов мы никуда.

Фиона буравила меня взглядом. Я со вздохом вытащила из сумки телефон. Она ведь не отстанет от меня, пока я не сделаю, что сказано. Я принялась набирать сообщение.

Я немного помедлила. Можно было на этом остановиться и оставить мяч на его стороне. А можно было проявить дерзость. Я подумала, что ему это понравится. Дерзость сексуальна. И могущественна. Я почувствовала, как внутри меня поднимается какая-то волна, затопляя леденящим ужасом, как бывает, когда готовишься слететь на лыжах вниз с крутого склона или нырнуть со скалы в море. Я была готова.

К шести вечера он так ничего и не ответил. Ожидание было мучительным. Настроение у меня упало, мозг лихорадочно работал, представляя, как он придумывает какие-нибудь отмазки. Или настолько не заинтересован, что просто забыл ответить. Или, хуже того, пытается найти способ отвертеться от встречи со мной и пригласить на свидание Фиону. Я чувствовала себя уязвимой, подставившейся и немножечко глуповатой.

Когда в половине седьмого пришло сообщение, я едва из собственной кожи не выскочила. Я схватила телефон. Сообщение было не от него. Это была Лизмей. Она прислала фото Пирса в больничной пижаме в коридоре с палкой в руке. Он широко улыбался. Я немедленно ей перезвонила.

– Операция прошла хорошо, – сообщила она. – Его лечащий врач очень доволен. У меня просто камень с души упал, Конни. Я так волновалась, вдруг что-то пойдет не так.

– Я очень рада.

– Честное слово, ты себе не представляешь, насколько до того все было ужасно.

В ее голосе звучало нескрываемое облегчение. Я словно говорила с другим человеком. И снова я ощутила укол вины за то, что не пришла им с Пирсом на помощь раньше. Но я все-таки пришла. И усвоила этот урок. Нельзя забывать о тех, кого любишь, даже когда ты поглощен собственными невзгодами.

– Мне надо идти, – сказала Лизмей. – Пойду узнаю, не изволят ли их светлость чего-нибудь, пока меня не выставили на ночь из больницы. Если все пойдет штатно, завтра или послезавтра его выпишут и мы сможем начать потихоньку возвращаться к нормальной жизни.

– Передавай ему привет. – При мысли о них обоих у меня защемило сердце. Как и мои родители, Лизмей с Пирсом были для меня примером счастливой пары. В свои семьдесят с лишним они все еще были безумно влюблены друг в друга, несмотря на его больной сустав. Интересно, как им это удавалось? В чем заключается секрет отношений, способных выдерживать любые шторма? Было ли это простое везение, или они прикладывали огромные усилия к тому, чтобы противостоять трудностям? Я знала, что их жизнь тоже не была совсем уж безоблачной: когда мне было четырнадцать, мама рассказала мне, как они оказались в шато Виллет, и я долго плакала, потому что из них вышли бы замечательные родители, я знала это по тому, как они вели себя со мной; добрые и заботливые, они в то же самое время были неистощимы на всякие выдумки и всегда готовы меня выслушать, даже когда дел у них было невпроворот. То, что они не могли иметь детей, казалось чудовищно несправедливым. Но они оправились от этого удара судьбы и создали нечто чудесное.

Если они смогли после того, что случилось с ними, то и я смогу тоже.

– Черт побери, старушка. – Пирс взгромоздился на кровать в их лондонской квартире. – Как же хорошо, когда ничего не болит. Ну то есть болит, конечно, после того как меня располосовали вдоль и поперек, но это не идет ни в какое сравнение с этим ужасным ощущением, когда тебе кажется, что твои кости гложут крысы.

Он с улыбкой откинулся на подушки.

– Надо было давным-давно это сделать. – Лизмей стащила с него туфли и поставила на пол.

– Знаю, знаю. Но я думал, что как-нибудь проскриплю без операции. Мне казалось, это все такая морока.

– Ну что, – сказала Лизмей. – Если все пойдет штатно, к Рождеству мы опять вернемся во Францию.

– Как там с хозяйством, порядок?

– У Конни все под контролем. – Она протянула руку и откинула волосы со лба Пирса. Челка слишком отросла, даже для него. – Наконец-то у нас с тобой будет время заняться собой. Подстричься. Сходить к зубному.

Они привыкли это все делать во время своих посещений Лондона. Не потому, что не доверяли французским парикмахерам, стоматологам – или хирургам, если на то пошло, – но это в каком-то смысле оправдывало поездки домой. Переводило их из разряда прихотей в разряд насущных необходимостей.

– Мне нужно прикупить новых рубашек. Пойдем тратить деньги в «Маркс и Спенсер».

Пирс поболтал ногами. Настроение у него было явно приподнятое, глаза сияли. Лизмей подозревала, что в последнее время его мучила не только боль, но и страх, а они способны совершенно изменить человека. Но теперь, когда все это осталось позади, он снова стал самим собой. А то Лизмей уже начала опасаться, что потеряла его навсегда, и надежда на возвращение мужа вот-вот готова была погаснуть, он к ней наконец вернулся.

Когда Лизмей в прошлый раз казалось, что она его теряет, все было еще более мрачно, потому что они толком не обсуждали причину, пока все не обострилось до предела. Это был слишком интимный, слишком личный, слишком болезненный для Пирса вопрос, чтобы говорить о нем вслух, и он предпочел отдалиться от нее и замкнуться в себе.

Она прекрасно видела все его увертки, попытки то отговориться занятостью или усталостью, то притвориться спящим, но понятия не имела, как подступиться к разговору. Пока не грянул кризис.

А ведь прошло почти сорок лет, потрясенно осознала Лизмей. Сорок лет минуло с того дня, когда лишь огромным усилием воли она удержалась от того, чтобы не поставить на муже крест.

1985

Стиснув руки, Лизмей ждала, когда Жерар пустит воду. Она стояла в окружении группки рабочих, которые, воспользовавшись передышкой, все как один достали сигареты. Дымя «Голуазом» и «Дискé блё», они сгрудились вокруг фонтана – в кепках, теплых тужурках, на одних мешковатые шорты, на других камуфляжные штаны. Лизмей закрыла глаза и представила, как поток воды устремляется по трубам. Чего ждать – протечки, засора или…

Послышались восторженные крики, и она открыла глаза. Вода била из фонтана триумфальной струей. Момент был символический. Поворотная точка для шато. Лизмей захлопала в ладоши вместе с остальными, и Жерар, широко улыбаясь, поклонился. Они восстановили водопровод исключительно из любви к искусству, но Лизмей не могла не признать, что Пирс был прав. Фонтан был великолепен и придавал шато бесстыдно роскошный вид.

За последние несколько недель так много всего произошло. Еще недавно Лизмей казалось, что они никогда не смогут довести все до ума, а теперь уже виднелась финишная прямая. Радиаторы излучали тепло, новые ванны, раковины и унитазы сияли первозданной белизной, отциклеванный паркет сверкал. Работы, разумеется, было еще море: оклеить обоями и покрасить стены, заказать шторы, купить мебель, – и Лизмей собиралась трудиться не покладая рук: наводить последние штрихи было ее стихией. Присмотр за рабочими отнял у нее немало сил, но ей повезло, они восприняли весь проект как личный вызов, и реставрация шато стала для них делом чести, хотя Лизмей поначалу боялась, как бы они не начали вставлять палки в колеса, лениться или тянуть резину. Впрочем, было в Лизмей нечто такое, что побуждало людей делать ей приятное. Видеть ее радость было для них наградой.

Она смотрела на шато сквозь каскад искрящихся капель. Может, жизнь Лизмей и приняла непредвиденный оборот, но, если судьба отдала шато в ее руки, в их с Пирсом руки, чтобы возродить его былое величие и вернуть людям, она поклянется заботиться о нем сколько сможет. Теперь это стало целью ее жизни.

Лизмей вынесла горячий шоколад, сдобренный каплей бренди, чтобы угостить Жерара и остальных: на дворе стоял декабрь, и пальцы у них, когда они работали, стыли от холода. Потом, собрав пустые чашки, она вернулась в кухню. Все шло по плану. Завтра прилетал Пирс, и Лизмей уже предвкушала, как он обрадуется, увидев фонтан! А в воскресенье к обеду были приглашены Марианна с Брэдом. И Сирилл. При мысли о нем сердце у Лизмей екнуло, как будто иголка проигрывателя зацепилась за крошечную зазубринку на пластинке. Она сказала себе, что не делает ничего зазорного. Обед – всего лишь жест благодарности за то, что он так многому ее научил. Ее кулинарные навыки определенно вышли на новый уровень: из умелой поварихи она стала искусной, а с опытом могла стать блестящей, как Джулия Чайлд, которая вознеслась на головокружительную высоту, бесконечно обучаясь, экспериментируя и никогда не боясь ошибиться.

Остаток дня Лизмей потратила на приготовления: варила насыщенный желированный бульон из костей для faisan chasseur[86] – в кладовке ждали своего часа две фазаньи тушки, подвешенные к балке, – пекла круглую песочную основу pâte brisée и бисквит для bûche de Noël[87]. Все эти операции стали для нее чем-то совершенно обыденным: она уверенно взбивала, снимала пену, мешала и процеживала.

В два часа дня она решила, что у нее недостаточно посуды для пира, который она готовила. Можно, разумеется, было одолжить недостающее у мадам КК или у Хьюго с Джерри, но ей почему-то хотелось иметь собственную. Тогда она мотнулась на машине в Л’Иль-сюр-ля-Сорг, крошечный городишко неподалеку, битком набитый антикварными лавками и комиссионками. Здесь она провела час в поисках, начисто выпав из реальности. Это напомнило ей времена работы в аукционном доме, тот азарт, с которым она копалась в чужом старье, – ведь ты никогда не знал, на какую жемчужину совершенно случайно можешь наткнуться.

Во время поисков ей то и дело попадались вещи, которые так и просились в шато: богато украшенные позолоченные зеркала, картины с животными, мраморные урны, хорошенький маленький шезлонг. Но обставлять шато было пока не время, так что ей приходилось обуздывать желание немедленно все это скупить. Вместо этого она откопала роскошную белую супницу с ручками в виде львиных голов. К ее неописуемой радости, нашлись и подходящие к ней глубокие тарелки. Она немедленно их схватила, поскольку суп неизбежно должен был занимать в меню важное место, в особенности в обеденное время. Окрыленная этим приобретением, Лизмей взяла еще белоснежную льняную скатерть с салфетками в комплекте, набор ножей с гравировкой, ложки и вилки с костяными черенками, связанные шнурком, а также дюжину хрустальных винных бокалов, сказав себе, что когда-нибудь ей все равно все это понадобится, так что она лишь немного забежала вперед.

Домой Лизмей ехала в приподнятом настроении. Не успела она зайти в кухню, как зазвонил телефон.

– Дорогая. – Это был Пирс, и по его голосу она сразу поняла, что ничего хорошего не услышит. – У нас тут настоящий завал, и Алистер упросил меня задержаться до среды. Мне придется отменить мой завтрашний перелет.

– Ясно. – Лизмей не знала даже, что и сказать. Жаловаться она не могла, потому что Пирс зарабатывал на все это. Да вот хотя бы на те вещи, которые она только что купила. – Ну вот. А я уже пригласила людей на воскресный обед.

– Придется тебе всем этим заниматься без меня. Мне очень жаль.

Вправду ли ему было жаль? В Лизмей закрадывались сомнения. Но она едва ли могла обвинить мужа во лжи. И потом, он ведь наверняка должен был по ней соскучиться? Она закусила щеку изнутри, охваченная внезапной неуверенностью в их будущем, хотя всего минуту назад ее переполняло радостное возбуждение.

– Ничего страшного, – делано бодрым тоном проговорила она. – Увидимся в среду. У меня для тебя сюрприз!

Фонтан во дворе продолжал бить. Когда она вернулась из Л’Иль-сюр-ля-Сорга, солнце уже заходило за горизонт, и при виде его последних лучей, пробивающихся сквозь хрустальную россыпь капель, Лизмей охватила острая радость. Но теперь возбуждение схлынуло, и ее одолели сомнения. Она положила трубку и присела за кухонный стол. Что стояло за этой задержкой? То, что она, Лизмей, была болезненным напоминанием о том, чего они лишились? Она чувствовала себя задетой. Это было болезненно и для нее тоже. Лизмей все это время была ему верна, делала все, что было в ее силах, чтобы его защитить, но она от многого отказалась. У него выбора не было, но у нее-то был, даже сейчас, даже если она и выбрала остаться с ним и строить новую жизнь здесь, во Франции. Шато придало ее жизни смысл, но только если он был с ней рядом.

Она посмотрела на свой безупречный песочный корж, на кувшин с бульоном, на золотистый бисквит и ощутила укол совести. Теперь, когда Пирс сказал, что его здесь в воскресенье не будет, мысль о присутствии в доме Сирилла вызывала у нее одновременно страх и возбуждение. Это было неправильно, и она это понимала.

Ей следовало отменить обед. Но она знала, что Марианна расстроится, к тому же это был ее последний шанс повидаться с ней и Брэдом перед тем, как те вернутся в Штаты. А просто попросить Сирилла не приходить Лизмей не могла. Это было бы невежливо. Может, позвать кого-нибудь еще? Чем больше будет народу, тем в большей безопасности она будет. Может, мадам КК – под ее пронзительным взглядом не случится ничего предосудительного. Или Хьюго с Джерри? Но они будут флиртовать с Сириллом и состязаться за его внимание, и, как бы Лизмей ни любила эту парочку, они имели склонность заполнять собой все пространство.

И потом, она все уже закупила и даже кое-что начала готовить. Отправить все это в помойку было бы непростительным расточительством, а до среды оно не доживет. Да, Лизмей вздыхала по Сириллу, но кто на ее месте не вздыхал бы? Она без труда справилась бы со всем этим, если бы вела себя как взрослая женщина, а не как глупая девчонка. Лизмей сказала себе, что хочет всего лишь получить от него одобрение ее кулинарного мастерства, и именно на этом ей и следует сосредоточиться. На том, чтобы все прошло идеально.

Чтобы успокоиться, она перьевой ручкой записала на подвернувшейся картонке меню:

Лизмей прислонила ее к стоявшей на столе миске и некоторое время смотрела на перечень блюд. Да, все они достаточно праздничные, и в то же время ей вполне по зубам. Так почему же под ложечкой у нее сосало от ужаса?

С утра в воскресенье Лизмей проверила и еще раз перепроверила свой план с графиком приготовления блюд и закончила недоделанное накануне. Поскольку ехать в аэропорт за Пирсом в субботу было не нужно, она успела сделать практически все заранее. Осталось только приготовить pommes purées, которое она собиралась подать на гарнир к фазану. Сирилл научил их, что идеальное соотношение картофеля к сливочному маслу должно быть два к одному, и она до сих пор не могла до конца в это поверить, памятуя тот жалкий кусочек масла «Лурпак», который она раньше бросала в кастрюлю, готовя пюре. Но она пробовала то, что получалось на выходе, и это было потрясающе вкусно, поэтому намерена была попробовать сегодня соблюсти рецепт.

Стол она накрыла в столовой, хотя отделка там до сих пор не была завершена. Со стен клочьями свисали старые обои, на окнах не было штор, но она разожгла камин – здесь он был не таким роскошным, как в салоне, зато необыкновенно оживлял помещение. Развернув новую скатерть, она застелила стол, который остался от предыдущих хозяев, и выложила поверх все свои недавние приобретения: красивые столовые приборы, вышитые салфетки, суповые тарелки, хрустальные бокалы для вина. Потом нарвала в саду плюща и разложила по всей длине стола. Зимнее солнце просочилось в окна и облило эту сцену бледным светом, сделав ее похожей на натюрморт в серебристо-бело-зеленых тонах, и Лизмей ощутила прилив гордости.

Как бы ей хотелось, чтобы Пирс увидел все это, увидел доказательство того, что решение, которое они приняли, было правильным, – ну кто не захотел бы сидеть за таким столом? Она рисовала в своем воображении их будущих гостей, перебирающихся в столовую после аперитива в салоне, рассаживающихся за столом, восторженно восклицающих, с нетерпением ждущих, когда подадут еду. «Это будет чудесно», – хотелось ей прошептать ему, но его здесь не было. Как не было и в тот миг, когда заработал фонтан. Она знала, что его вины в этом нет, что он остается в Англии по необходимости, что по-другому никак, но в глубине души не могла отделаться от мысли, что для него это способ держать ее на расстоянии, что, пока Пирс вдали от нее, он может не вспоминать о…

Это не навсегда, твердо сказала она себе. Он прилетит на следующей неделе.

После полудня она взбежала на второй этаж, чтобы выбрать наряд. На занятиях в кулинарной школе Лизмей всегда была в джинсах, поэтому думала сейчас для разнообразия надеть платье, но потом ей пришло в голову, что Брэд с Марианной американцы и потому, скорее всего, придут, одетые буднично, а ей не хотелось, чтобы они почувствовали себя недостаточно нарядными. Она никак не могла выбрать и отвергла несколько вариантов, прежде чем остановиться на белой в розовую полоску шелковой рубашке и белых джинсах – этот вариант показался ей более торжественным, чем обычные, голубые.

Все это время Лизмей, разумеется, упорно делала вид, что старается не ради Сирилла. Он тут вообще ни при чем, убеждала она себя. Когда устраиваешь вечеринку, выбор наряда – половина удовольствия. Они с Жанной могли часами продумывать образы, одалживая друг у друга вещи, мотаясь в Кенсингтон, чтобы в одном из тамошних магазинчиков срочно купить пышную юбку или висячие сережки, сооружая друг другу прически, задыхаясь в клубах лака для волос и подпевая Джорджу Майклу.

Спохватившись, что на сборы осталось всего двадцать минут, Лизмей запрыгнула в ванну и наспех ополоснулась, затем, завернутая в полотенце, направилась к ящику с нижним бельем. Некоторое время она стояла, рассматривая его содержимое. В самом дальнем углу лежал маленький пакетик, обернутый папиросной бумагой. Никто не знал, кроме нее, сколько она выложила за этот комплект от Дженет Реджер на Бошан-плейс перед самым отъездом во Францию. Глупо, наверное, было покупать роскошное нижнее белье в Англии, когда французы были признанными экспертами по этой части, но Лизмей готова была на все, лишь бы привлечь внимание Пирса.

Комплект так и пролежал все это время в ящике, ни разу не надетый.

Она достала сверток и, разорвав папиросную бумагу, достала невесомое облачко бело-розового шелка. Когда они с Жанной только начали вместе снимать квартиру, та как-то раз сказала ей, что неправильно беречь вещи для особого случая.

– Ты должна носить все самое лучшее каждый день, – произнесла Жанна с французской будничностью. – Ради себя. Не ради кого-то еще.

С тех пор Лизмей старалась жить в соответствии с этим правилом, хотя этот комплект белья со времени покупки так и оставался нераспакованным. Ей все казалось, что момент неподходящий. Она слишком боялась быть отвергнутой. Но сегодня ей захотелось почувствовать шелк на своей коже. Ради себя.

Надев белье, она даже не бросила взгляд на себя в зеркало. Она не смогла бы посмотреть себе в глаза. Лизмей натянула джинсы, застегнула рубашку, добавила нитку жемчуга – натурального, мама подарила его ей на тридцатилетие – и побрызгалась духами. Потом взбила волосы. На занятиях она всегда стягивала их в хвост, сегодня же они блестящей волной бледного золота ниспадали на плечи.

За окном зашуршал гравий под колесами подъезжающей машины. Лизмей усилием воли удержалась, чтобы не броситься к окну узнать, кто приехал первым. Она и сама не очень понимала, кого надеялась увидеть.

Это оказались Марианна с Брэдом. Они выскочили из арендованной машины и принялись с восторженным видом оглядываться. Лизмей была тронута тем, что они оба принарядились: на Брэде был пиджак с галстуком, а на Марианне черное бархатное платье с открытыми плечами.

– Я еле в него влезла, – шепнула она Лизмей, когда они поднимались по лестнице. – Это, наверное, последний раз, когда я его надеваю. Я чересчур нарядная?

– Вовсе нет. Теперь я чувствую себя недостаточно нарядной. И я понятия не имею, зачем вырядилась в белые джинсы, если еще буду готовить.

Гости были разочарованы, узнав, что Пирс не приехал, но зато шато совершенно их покорило. Лизмей устроила им маленькую экскурсию, и они забросали ее вопросами о его истории и пришли в восторг, когда она рассказала им о его предполагаемой связи с Полиной Бонапарт.

– Сестра Наполеона? Не может быть!

Глаза у Марианны округлились от возбуждения.

– Это всего лишь слухи, – засмеялась Лизмей. – Но мне нравится думать, что ее дух до сих пор витает здесь, в этих комнатах. Хотя она была та еще вертихвостка. Умела жить с размахом.

– Непросто ей, наверное, было управляться с таким количеством любовников. Но может, ее муж пренебрегал ею?

Марианна сунула руку в ладонь Брэда и улыбнулась ему, как будто хотела уверить его в том, что он-то совсем не такой. Он засмеялся и, обняв ее за плечи, притянул к себе.

– Марианна же рассказала тебе наши новости? – спросил он Лизмей.

Та покосилась на Марианну, не уверенная, что Брэд не обидится, узнав, что она уже в курсе.

– Я сказала ему, что сказала тебе, – засмеялась Марианна. – Он знает, что я совершенно не способна что-то сохранить в тайне.

– Это чудесная новость. И вы будете замечательными родителями.

Лизмей стало грустно, что они завтра улетают. Она так привязалась к ним обоим за то время, что они провели вместе, бок о бок колдуя над плитой. Ей нравилась их независимость, нравилось, что у них хватило решимости на три месяца все бросить и переехать во Францию, чтобы исполнить свою мечту. Разумеется, такая роскошь была доступна не всем, и Лизмей подозревала, что оба они были достаточно успешны в своей карьере, если могли позволить себе три месяца не работать, но все равно для этого требовалось определенное мужество.

– Мы собираемся оборудовать на верхнем этаже детскую.

– О! – просиял Брэд. – Ты хочешь сказать, что…

Марианна метнула на него предостерегающий взгляд, и он осекся, сообразив, что неверно истолковал слова Лизмей.

– Для гостей, – поспешила добавить та, чтобы сгладить неловкость.

– Прости. – Брэд, пунцовый от смущения, вскинул руки.

– Ничего страшного, – улыбнулась ему Лизмей. – К сожалению, мы с Пирсом не можем иметь своих детей. Но мы с радостью будем принимать у себя чужих. Я хочу поставить на чердаке двухъярусные кровати. Не только же взрослые должны иметь возможность сюда приезжать, правда?

Она слишком много говорила, так бывало всегда, когда в разговоре возникала неловкость. Некоторое время все молча смотрели друг на друга, не понимая, как замять промах Брэда. У Марианны был такой вид, как будто она вот-вот заплачет. Да и у Брэда тоже. Лизмей подумала, что, наверное, пора предложить им выпить.

К счастью, из холла очень вовремя послышался голос:

– Ку-ку!

– Это Сирилл! – воскликнула Лизмей со смесью облегчения и еще какого-то более сладкого чувства.

Брэд с Марианной последовали за ней в холл. Сирилл стоял в дверях. Выглядел он гораздо более soigné[90], чем они привыкли видеть его на занятиях в кулинарной школе: в кремовых слаксах и темно-синем свитере, растрепанные кудрявые волосы аккуратно уложены. В руках он держал банку с консервированными фруктами, которую протянул Лизмей.

– Vieux garçon, – пояснил он. – Так во Франции мы называем мужчину, который завалялся на полке. Как я. – Он подмигнул. – Здесь вишни, абрикосы, персики, сливы, клубника, замоченные в алкоголе с сахаром. Только, чур, до Рождества не открывать. – Он погрозил ей указательным пальцем, потом прижал его к большому и поцеловал их. – На Рождество откроешь – и будешь наслаждаться.

– Это потрясающе, Сирилл. Спасибо. – Лизмей взяла банку. – К сожалению, Пирсу пришлось задержаться в Лондоне по работе, так что сегодня его не будет.

Сирилл никак не отреагировал на эту новость. Вместо этого он принялся оглядываться по сторонам.

– Так, значит, – произнес он, – это и есть твое маленькое шато.

– Не такое уж и маленькое, – заметил Брэд.

– Magnifique! – Сирилл восхищенно покачал головой.

– Ты пропустил экскурсию, Сирилл, – упрекнула его Марианна.

– Может, Лизмей повторит ее для меня чуть попозже?

– Идемте в салон, – сказала Лизмей гостям, чувствуя, как при мысли об экскурсии с ним один на один по дому внутри у нее поднялась волна жара. – Я как раз собиралась откупорить вино. Разумеется, ремонт еще не окончен. Не присматривайтесь слишком внимательно. Повсюду пыль. Но мы уже на финишной прямой. Все намного менее печально, чем когда мы въехали. Шато было в очень запущенном состоянии.

– Это просто преступление, – сказал Сирилл. – Как можно не заботиться о такой красоте?

Лизмей остановилась в дверях, пропуская Брэда с Марианной вперед, и Сирилл обнял ее за талию. Ей хотелось стоять так вечно, ощущая тепло его пальцев сквозь шелк рубашки, но она была хозяйкой дома, поэтому прошла в комнату, и при виде огня в камине, который она разожгла, бутылки шампанского, охлаждающейся в серебряном ведерке со льдом, блюда с тарталетками, ждущими своего часа на старинном кофейном столике, который она нашла в сарае, ее охватила гордость.

Она подошла достать бутылку, но Сирилл, опередив ее, раскрутил проволочку и аккуратно откупорил пробку, не снимая мюзле, так что хлопок был едва слышен. Стоя у камина, где ярко пылал огонь, он выглядел совершенно как дома, когда взял с подноса бокал и, наполнив его, протянул Марианне. Как хозяин.

За обедом они много шутили и смеялись. Лизмей была очень раскованной хозяйкой. На званых ужинах у них дома, в Лондоне, всегда царила непринужденная атмосфера, и Лизмей особо не церемонилась. Она всегда следила за тем, чтобы все выглядело красиво, а еда была вкусной, но как только вино было разлито и каждый брал в руки бокал, Лизмей позволяла вечеру идти своим чередом, не пытаясь загнать никого в рамки. Несмотря на величественную обстановку, такое неформальное отношение, казалось, прекрасно работало и здесь. Марианне с Брэдом она не позволяла даже пальцем пошевельнуть: «Вы почетные гости, к тому же завтра вам предстоит долгий перелет», но Сирилл каждый раз вскакивал, чтобы помочь ей убрать тарелки или принести следующее блюдо. Он передвигался по кухне так уверенно, как будто был у себя дома, и на миг Лизмей представила его у руля шато. Какое это было бы приобретение!

Она тут же устыдилась своей предательской мысли.

– Dix sur dix, – сказал ей Сирилл, когда она вынесла bûche de Nöel. Оно было украшено фундуком, оплетенным нитями сахарной ваты, изготовить которые было задачей высочайшей сложности. – Десять из десяти. Пожалуй, ты моя самая звездная ученица.

– Эй, заводить любимчиков нечестно! – запротестовала Марианна.

Лизмей погрузила в рождественское полено нож. Она была польщена, хотя и знала, что Сирилл шутит. Или она и впрямь была его любимицей – но совершенно по иной причине? Она видела, что от Марианны не укрылись проскакивающие между ними искры. Ее новая подруга вообще была очень проницательной, и всякий раз, когда Сирилл касался руки Лизмей или отпускал замечание, адресованное лишь ей одной, она чувствовала себя неловко.

– Я очень тобой горжусь, – поправился Сирилл, приложив руку к сердцу. В глазах его плясали озорные искорки.

Когда Лизмей подала сыр, Брэд с Марианной заговорили о том, что хотят вернуться, как только это будет осуществимо.

– И вы тоже должны непременно приехать к нам! – сказала Марианна. – Серьезно, приезжайте кататься на лыжах. В Вермонт. У семьи Брэда там совершенно чумовой старинный дом. Он почти развалился, но зато стоит почти рядом со склоном, и там так здорово! Хотя, наверное, в этом сезоне я на лыжах не покатаюсь…

Сирилл ничего не ответил, лишь подлил себе еще «Жигондаса».

– Приезжайте, когда захотите, – сказал Брэд. – Как только выпадет снег, дом в полном вашем распоряжении.

Лизмей поднялась, чтобы зажечь лампы и подбросить в огонь полено, поскольку уже начали наступать сумерки. За окнами без занавесок на небо выкатилась бледная луна и повисла за платаном. Где-то вдалеке ухала сова. Стол являл собой картину знатно проведенного вечера: пустые бутылки, остатки сладкого полена, тарелка с парой ломтиков сыра, и все это в обрамлении крошек, пятен пролитого вина и смятых салфеток.

– Кофе? – предложила Лизмей.

Она чувствовала, что близится конец праздничных посиделок, и не очень понимала, в какую сторону все повернется. Ей было не по себе. Что сделает Сирилл? Между ними искрило так, что атомы желания были практически видимы в воздухе, как пылинки.

– Вообще-то, нам уже пора, – сказал Брэд, отодвигая стул.

– Я не хочу уходить, – вздохнула Марианна. – Мне здесь хорошо, как дома. И потом, надо же помочь тебе все это прибрать.

– Нет-нет, что ты. Даже не думай об этом, – покачала головой Лизмей. – У вас и без того дел полно.

– Я помогу, – сказал Сирилл. – Я отлично мою посуду. И очень быстро.

– Спасибо, – кивнула Лизмей. – Я буду очень признательна. Ужасно обидно, когда после веселого застолья все расходятся, а ты остаешься убирать все в одиночку.

– Пойдем, солнышко. – Брэд положил руку Марианне на плечо. – Нам завтра с утра в аэропорт ехать, а у нас еще вещи до конца не собраны.

– Я просто как в сказке побывала. – Марианна снова вздохнула и неохотно поднялась. – Никогда этого не забуду. Когда вы доделаете ремонт, здесь будет просто потрясающе, Лизмей. Вам с Пирсом очень повезло.

– Я знаю. Мне постоянно хочется себя ущипнуть. Мы живем в сбывшейся мечте. Нам так повезло быть хранителями этого шато. Надеюсь, Полина сочла бы, что оно в хороших руках.

Эти фразы прозвучали так гладко, будто она их отрепетировала.

Все двинулись в холл, и Лизмей принесла Брэду с Марианной пальто, которые повесила на перила лестницы. Во дворе она обняла Марианну:

– Дай мне знать, когда малыш родится. И береги себя.

– Обязательно, – пообещала Марианна. – И будь осторожна, – добавила она sotto voce[91]. – Он страшно обаятельный. Но я ходока вижу с первого взгляда.

Лизмей покосилась на Брэда с Сириллом, которые обменивались рукопожатиями и хлопали друг друга по спине в знак мужской солидарности.

– О, не волнуйся. Я безжалостно припашу его помогать мне делать уборку, а потом выпровожу.

Ее смех прозвенел в холодном ночном воздухе, фальшивый насквозь.

– Ты уверена, что все будет в порядке?

Марианна сжала ее плечи. Во взгляде ее явственно читались обеспокоенность и сомнение.

– В полнейшем. – Лизмей отдавала себе отчет в том, что ответ звучит не очень-то убедительно.

Сирилл подошел и встал рядом с ней, глядя, как Брэд с Марианной садятся в машину и уезжают. Они стояли у подножия лестницы и махали вслед, пока задние фары не скрылись в темноте за воротами. Лизмей дрожала от холода – или это было предвкушение?

Сирилл повернулся к ней. Она ожидала увидеть улыбку, смеющиеся глаза или заговорщицкое выражение лица. Но вид у него был серьезный, и ей показалось, что он готов пойти на попятный.

– Мне тоже нужно ехать, – сказал он. – После того, как я помогу тебе все прибрать.

Она молча смотрела на него, ожидая, что он обнимет ее, впервые поцелует, запустит пальцы в ее волосы.

Осмелев, она протянула руку и положила ладонь ему на грудь:

– Неужели ты ничего не чувствуешь?

Чувствует, она знала, потому что сердце у него билось сильно и часто. Но он накрыл ее ладонь своей и отвел в сторону. Лизмей показалось, что сердце у нее в груди разбилось на тысячу осколков.

– У тебя здесь просто чудесно, – произнес он негромко. – Это настоящая сказка. Я не могу разрушить чужую сказку.

Он был прав, разумеется. Им с Пирсом необыкновенно повезло иметь что-то, чего не было у других, и это было невероятно захватывающе. Но, боже правый, как же ей хотелось прикосновения чьих-то рук, чтобы ее целовали, хотелось вновь испытать то блаженное беспамятство, по которому она так скучала. Все это когда-то было у них с Пирсом – дело вовсе не в том, что в их отношениях не было огня. В спальне они никогда не надоедали друг другу, даже когда полтора года пытались зачать ребенка и стало понятно: что-то не в порядке. Это никак не отражалось на Пирсе – до того рокового дня, когда врач вынес им окончательный вердикт. С тех пор он ни разу к ней не прикоснулся, только рассеянно обнимал в аэропорту, когда прилетал или улетал, или дежурно чмокал в щеку.

Время вдруг стало тянуться невероятно медленно, секунды превратились в часы, а она все никак не могла решить, что сказать. Сирилл, казалось, к месту прирос ногами. Вечерний ветер ерошил его кудри. Чего он ждал? Что она станет настаивать? Хотел, чтобы она сделала первый шаг, чтобы, если они бросятся друг другу в объятия, его ни в чем нельзя было упрекнуть? Лизмей прекрасно знала, что, если она сделает этот шаг, прижмется к нему, вопьется губами ему в губы, он не устоит. От его близости внутри у нее все трепетало. Ну почему желание всегда наводит на тебя морок, толкает на безумства, заставляет отбросить прочь благоразумие, требует немедленно отдаться целиком и полностью, нашептывая: это единственное, что по-настоящему имеет значение. У нее были считаные секунды на то, чтобы принять решение.

– Ладно, – произнесла она бодрым тоном, отступая от него. – Не надо ничего мыть. Честное слово. Я сама. Будет чем заняться вечером. – Она посмотрела на часы. – И в шесть будет звонить Пирс. Мы с ним всегда созваниваемся в воскресенье вечером. Это наш маленький обычай.

Упоминание Пирса разрушило чары. Миг был упущен; искра между ними погасла. Сирилл, похоже, был несколько ошарашен тем, что она не стала настаивать. Видимо, он все-таки ожидал другого.

– Хорошо. – Он кивнул. – Что ж, тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила Лизмей. – И… спасибо тебе за все. Ты многому меня научил.

И не только в кулинарии, подумалось ей.

Целовать его на прощание было слишком опасно, даже в щеку. Вместо этого Лизмей неуклюже помахала ему рукой, взбежала по лестнице в дом, захлопнула за собой дверь и несколько секунд стояла, прислонившись к ней спиной. Вдруг он бросится за ней и забарабанит в дверь, чтобы она впустила его? Лизмей ждала, но ничего не происходило. Потом полышался шум заводящегося двигателя, и по гравию прошуршали шины. Он уехал, как преступник с места преступления. Шато ее, казалось, не одобряет, как будто знает, что у нее на уме.

– Ты наверняка видело и куда худшие вещи, – произнесла она вслух с вызовом, потом бросилась по лестнице вверх, к себе в комнату, оставив непогашенный камин и немытую посуду.

Она стащила с себя одежду, скомкав белье. Потом натянула ночную рубашку, забралась в постель и долго лежала, глядя в потолок. В висках у нее пульсировало от красного вина и разочарования. Плакать было нельзя. Если она начнет, то уже не остановится.

Потому что был миг, когда она посмотрела на Сирилла в свете луны – и увидела дверцу в иное будущее. Будущее, в котором могли быть дети. Родная кровь.

Что заставило ее отступить – трусость или верность?

Или это был страх, что этого шанса у нее нет? Что для Сирилла она станет лишь мимолетным увлечением, пустяковой интрижкой, способом доказать собственную неотразимость? Тогда она разрушила бы все ради непродолжительного романа, эгоистичной потребности получить подтверждение собственной привлекательности. Ведь не в последнюю очередь ее влекло к нему тщеславие. В глубине души она это понимала.

Марианна знала. Она чувствовала, насколько подруга уязвима, как сильно Лизмей изголодалась. Что плохого в том, чтобы хотеть быть желанной? Лизмей видела, какими глазами Брэд смотрел на Марианну, и ничего на свете ей не хотелось сильнее. Что она сделала, чтобы вот так ее обдавало холодом?

Она запуталась. Ей было грустно. Она чувствовала себя такой потерянной. Несмотря на то что у каждого ее дня была цель и она многого достигла, ей казалось, что она на всех парах летит в будущее, которое ей навязали, не дав ни единого шанса задуматься о своих чувствах, не говоря уже о том, чтобы их выразить. Лизмей внезапно почувствовала себя очень одинокой. Ей так хотелось, чтобы Марианна была рядом. Ей всегда казалось, что Марианне можно открыть душу, но теперь она этого никогда не узнает. Может, позвонить Жанне? Но одна мысль о том, что придется все ей объяснять, приводила Лизмей в ужас. Она не могла облечь в слова ту животную тягу, которую испытывала к Сириллу. Все это будет выглядеть как дешевая мелодрама и потворство своим низменным желаниям. Как она объяснит, что дело вовсе не в похоти, а в тоске по тому, что у нее могло быть?

Внизу надрывался телефон. Звонок эхом метался по шато, отскакивая от каменных стен. Ей не хотелось разговаривать с Пирсом. Не хотелось думать, не хотелось чувствовать. Все, чего ей хотелось, это провалиться в бархатную черноту сна и хоть на какое-то время получить благословенную передышку от неотступно бьющегося в мозгу вопроса, который будет терзать ее до конца жизни.

А что, если бы? А что, если бы? А что, если бы?

1985

В среду Лизмей ехала в аэропорт Ниццы как на казнь. Она сжимала руль с такой силой, что костяшки пальцев были белее инея на газонах вокруг шато. Когда она проснулась, все сверкало и искрилось в лучах бледного зимнего солнца, делая шато еще больше похожим на сказочный замок. Фонтан весело журчал, когда она садилась в машину. Он сводил Лизмей с ума. Это была затея Пирса, и Лизмей приложила все силы, чтобы он заработал до Рождества, но, глядя на него, она злилась, а не радовалась. На мгновение у нее промелькнула мысль: пусть бы грянули такие морозы, чтобы вода замерзла и превратилась в лед, как она сама изнутри.

В ожидании Пирса Лизмей принялась расхаживать по залу аэропорта туда-сюда, не зная, что ему скажет. Обыкновенно она нетерпеливо высматривала его в толпе, и сердце у нее готово было выскочить из груди от радости, когда он появлялся в раздвижных дверях. Она бросалась ему навстречу, обвивала руками его шею, а он целовал ее в макушку, заставляя случайных наблюдателей таять от умиления. Сегодня бросаться в его объятия она не собиралась.

Наконец Пирс показался – в старом отцовском двубортном пальто, темно-синих вельветовых брюках и красном джемпере, в вырезе которого виднелся узел галстука. Архетипический англичанин за границей, неуклюже волочащий свой чемодан и выглядывающий в толпе ее лицо. Эмоции нахлынули вдруг на нее с такой силой, что она спряталась за спиной какого-то высокого мужчины. Пирс во всем этом не виноват, сказала она себе. И вообще никто не виноват. Лизмей сжала кулаки, сделала глубокий вдох и подошла к ограждению. При виде ее лицо Пирса немедленно просияло.

Он бросил чемодан и притянул Лизмей к себе.

– Вот ты где! Я уж думал, ты не приехала.

Она смогла лишь молча кивнуть в ответ. Да, он обнимал ее – здесь, где это было безопасно и ничего больше от него и не ожидалось. Но что будет, когда они приедут домой? Между ними вновь вырастет непроницаемая стена?

– У тебя все в порядке? – забеспокоился он. – Ты злишься, потому что я прилетел позже?

– Нет, конечно.

– Я ничего не мог поделать. Мы пытались заключить этот чертов контракт, и это означает, что я могу не возвращаться до второй недели января! У нас с тобой будет целых три недели!

– Три недели!

– Боже, до чего же я рад тебя видеть.

– И я тебя. – Лизмей заставила себя обнять его. – Давай-ка возьмем тележку для твоего чемодана.

Она отправилась на поиски тележки, оставив Пирса, слегка озадаченного ее froideur[92], плестись за ней следом. Лизмей чувствовала себя виноватой. Откуда ему было знать, что все это время было у нее на душе?

– Я поведу, – сказала она, когда они добрались наконец до машины. – Ты, наверное, устал.

– Да, я сегодня слегка вареный. Мы вчера просидели до полуночи, внося последние правки, и я толком не спал, так мне не терпелось поскорее тебя увидеть. – Он улыбнулся ей поверх крыши автомобиля. – Черт подери, ну и колотун же у вас. Куда холоднее, чем в Лондоне.

– Да, утром даже иней на траве был.

Иней. От нее веяло инеем. Лизмей плюхнулась на водительское сиденье, понимая, что не может так продолжать, что это нечестно с ее стороны, и в то же время отдавая себе отчет: если она сейчас сделает вид, что все в полном порядке, и будет вести себя как обычно, все так и останется навсегда, а ей невыносима была мысль о том, что их брак становится все меньше и меньше похож на тот, каким был когда-то. Им всегда было так здорово друг с другом, и ни один из них по большому счету не изменился. Просто после того, как они узнали ту ужасную новость, между ними что-то образовалось. А ей хотелось, чтобы все стало как прежде. Но как ему об этом сказать?

Может, после ужина, предварительно выпив для храбрости? Да, она так и сделает. Лизмей включила левый поворотник и, выжав педаль газа до предела, выехала на шоссе Ницца – Экс-ан-Прованс. Небо было прозрачно-голубым, пальмы темнели на фоне сверкающего моря. В любой другой день Лизмей пребывала бы в приподнятом настроении, сегодня же душа у нее уходила в пятки. На нее повеяло знакомым ароматом «Саваж», одеколона Пирса, – и ей захотелось плакать.

– Слушай, – храбро произнес он, пытаясь разрядить напряженную атмосферу, которую не мог не ощущать. – Я тут подумал, может, нам махнуть куда-нибудь покататься на лыжах, пока я здесь? Что скажешь?

Повинуясь какому-то импульсу, Лизмей свернула на обочину и ударила по тормозам.

– Что ты делаешь? – ахнул Пирс. – Здесь запрещено стоять.

– Тебе нельзя возвращаться в Лондон, – сказала она. – Если ты уедешь, случится что-то ужасное.

– Что? – Вид у него был совершенно озадаченный. – Я не могу не возвратиться.

– Я себе не доверяю.

Она смотрела прямо перед собой.

– В каком смысле не доверяешь?

– В том смысле, что я готова сделать нечто ужасное.

– Лизмей. – Он взял ее за подбородок и повернул лицо к себе. – Дорогая. Что случилось? Ты так странно сегодня себя ведешь.

В мозгу Лизмей крутилось столько мыслей, столько слов, столько страхов, что она не сразу смогла заговорить. У нее перехватило горло. Но она должна была что-то сказать. Что-то такое, что встряхнуло бы его и заставило одуматься.

– Я почти поцеловала одного человека, – произнесла она наконец. – А если бы я его поцеловала, то пошла бы и дальше. Я не сделала этого. Но мне хотелось. Очень-очень хотелось.

В глазах Пирса промелькнула растерянность, а потом его лицо исказилось. Дорогое, любимое лицо. Лизмей почувствовала себя виноватой в том, что причинила ему боль. Но разве это не было лучше, чем альтернатива? Она должна была донести до него, какие чувства испытывает. От этого зависело все. Ее счастье. Их счастье. Их будущее.

– Кто он? – спросил он наконец.

– О, – отозвалась она, – повар из кулинарной школы. И он был ни при чем. На его месте мог быть кто угодно.

– Кто угодно? – переспросил Пирс, не веря своим ушам.

– Да, кто угодно. Потому что мне невыносимо так жить. Невыносимо, что ты не… – Она попыталась подыскать нужные слова. – Что ты не прикасаешься ко мне.

Он некоторое время молчал, потом произнес:

– Ясно, – и опустил глаза, как нашкодивший мальчик, который понял, что отвертеться не удастся.

– Я чувствую себя нелюбимой, и, хотя знаю, что это не так, мне страшно. Я не хочу, чтобы что-то подобное повторилось. Не хочу смотреть на другого мужчину и думать о том, каков он в постели.

Пирс зажал уши ладонями, но Лизмей оторвала ту, что была ближе к ней, чтобы он выслушал ее.

– Единственный мужчина, с которым я хочу спать в одной постели, это ты. Но ты дал мне понять, что тебя это не интересует. А я не готова всю жизнь прожить в мертвом холодном браке. Я не готова смириться с тем, что люди будут смотреть на нас и думать, как прекрасна наша жизнь в шато и какая мы изумительная пара, в то время как все это лишь фасад. Мне надоело лежать без сна и задаваться вопросом, прикоснешься ли ты ко мне еще когда-нибудь или нет. И молиться, чтобы это оказалась та самая ночь, когда…

– Остановись.

Она повернулась к нему и увидела, что в глазах у него стоят слезы. Он дрожал. Может, она зашла слишком далеко? Может, она была чересчур жестока? Нет. Она всего-навсего сказала правду, чтобы спасти их от чего-то неизмеримо худшего.

– Мне страшно. – Когда он наконец заговорил, его голос был еле слышен. – Мне страшно, Лизмей. Мне страшно, что во мне что-то сломалось. Мне страшно, что, если я попытаюсь… – Он пожал плечами, не зная, как сформулировать то, что он пытался описать. – Что, если мы… то я просто… просто не смогу. – Он повесил голову. – Это все из-за меня. Я ни на что не гожусь. И если ты хочешь… найти кого-то другого, кто сможет дать тебе то, что тебе нужно, я не стану тебя винить. Только скажи мне об этом прямо сейчас.

Он был совершенно раздавлен. Сердце Лизмей рванулось ему навстречу. Все, чего ей хотелось, это утешить его.

– Пирс, – сказала она, – мне не нужен кто-то другой. Мне нужен ты. Но ты мне нужен весь, целиком. Мне нужно то, что было у нас всегда. В тебе ничего не сломалось. Я в этом уверена. – Она положила руку ему на щеку и повернула его лицо к себе. – Я просто хочу, чтобы мы снова стали прежними. Парой, какой были всегда. То, что произошло, не имеет никакого значения. Мы можем вернуться к нашему прошлому. Я люблю тебя так же сильно, как любила всегда. Пожалуйста, вернись ко мне.

Лизмей наклонилась, чтобы поцеловать его. Поначалу он не решался ответить, но она сперва легонько коснулась губами самого краешка его губ, потом двинулась дальше, все увереннее, пока их губы не встретились, и постепенно он начал понемногу расслабляться, и они уже целовались по-настоящему, обвившись руками и все крепче и крепче сжимая друг друга в объятиях. Этот поцелуй был таким же страстным, как в самый первый раз, как будто сейчас они лишь начинали узнавать друг друга. В конце концов они оторвались друг от друга, тяжело дыша, и Пирс со слегка ошарашенным видом откинулся на спинку сиденья.

– Боже, – выдохнул он. Губы его уже расплывались в улыбке. – Возможно, ты права. Возможно, во мне ничего не сломано. Мне было так плохо. Я так боялся, что ты захочешь чего-нибудь другого. Что ты уйдешь.

– Я не хочу ничего и никого другого. Я хочу быть с тобой.

Он кивнул на дорогу:

– Может, мы тогда… э-э… поскорее поедем домой?

Оба неуверенно рассмеялись, но атмосфера в салоне явно разрядилась. Лизмей завела двигатель, изумленная тем, что у нее хватило мужество заявить о своих чувствах вслух. Может, все еще будет хорошо? Настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Она выжала педаль газа, и машина покатила вперед, оставляя позади милю за милей. Пирса почти сразу же сморил сон, но Лизмей не имела ничего против. Это давало ей возможность подумать, пока они едут. Ее не мучили угрызения совести за то, что случилось – или не случилось – между ней и Сириллом. В конце концов, он послужил тем катализатором, который дал ей мужество заговорить. И у него хватило ума и благородства понять, что ею двигало. Она будет до конца жизни благодарна ему за это. За то, что он оказался порядочным человеком и не поддался на сладкоголосый зов искушения.

Они подъехали к воротам шато, и Лизмей охватило ликование. С последнего приезда Пирса ворота заново выкрасили и отрегулировали.

Она похлопала его по руке:

– Просыпайся.

Он встрепенулся, потом увидел ворота и улыбнулся:

– Ого, как мы быстро доехали.

– Ты проспал час с лишним.

– Правда? Прости. Не очень-то хороший из меня вышел попутчик.

– Смотри.

Они въехали на подъездную дорожку, и она показала рукой вперед.

Там бил отреставрированный фонтан. Позади сияло в лучах зимнего солнца шато. Кипарис безмолвным часовым высился рядом. Над фасадом Лизмей все это время работала не покладая рук. Она выполола весь бурьян, а по обеим сторонам лестницы поставила по большой кадке с оливковыми деревцами. Их мечта наконец-то начинала обретать очертания в реальности.

– Сложно сказать, повезло нам или нет, – произнес Пирс негромко. – Правда?

Солнце уже понемногу клонилось за верхушки деревьев. Вечер вдвоем обещал быть уютным. Пирс принес дров и затопил в салоне камин. Лизмей заранее приготовила луковый суп и теперь, бросив в него наломанные куски багета и посыпав сверху натертым грюйером, поставила суп в духовку и пошла наверх переодеться. Шелковое белье она после прошлого раза постирала вручную и убрала обратно в комод. Лизмей улыбалась, когда надевала его, на сей раз чувствуя себя намного увереннее, потом нашла в шкафу свое любимое платье на бретельках из красного шелка, купленное в «Джигсо». Для него сейчас было слишком холодно, но ее это не смутило.

Одевшись, Лизмей спорхнула вниз. Ей казалось, что она ступает по воздуху, а на сердце у нее было так легко, как не бывало уже давно. Пирс здесь, на носу Рождество, шато начинает наконец походить на дом. Он сидел за кухонным столом и, водрузив на нос очки, листал какие-то документы, но при виде жены немедля сдвинул бумаги в сторону.

– О! – произнес он изумленно. – У нас сегодня ужин при полном параде?

– Ты можешь не наряжаться, – сказала она. – Мне просто так захотелось.

Он смотрел на нее во все глаза, совершенно завороженный. Потом снял очки и потер глаза, и она поняла, что он плачет.

– Ох, Пирс! – Она бросилась к нему. – Что случилось?

– Я поверить не могу, что так близко подошел к тому, чтобы тебя потерять, – сказал он.

– Нет. Нет, не подошел. Не потерял же.

– Ты просто невероятная, – сказал он. – Ты столько всего сделала тут без меня. Я никогда не верил в то, что шато может настолько преобразиться, но ты сделала это реальностью. А я вообще ничем тебе не помогал.

– Еще как помогал. Ты работал. Ничуть не менее усердно, чем я.

Она устроилась у него на коленях и обвила руками его шею.

– О, – сказал он. – Привет.

Не успела она опомниться, как они уже снова целовались. Сквозь шелк платья она ощущала тепло его ладоней, они скользнули по ее бедрам, сдвигая тонкий материал, пока не добрались до обнаженной кожи. Губы мужа переместились на ее шею, в то время как она, дрожа от наслаждения, расстегивала на нем рубашку. Все это было знакомо и привычно, но возбуждающе, этот внутренний жар, который разгорался в них обоих все сильнее и сильнее, пока не стал настолько нестерпимым, что Лизмей стянула платье, спихнула бумаги Пирса на пол и легла на кухонный стол.

Несколько минут спустя она села, взъерошенная, помятая и с ошалевшими глазами.

– Черт! – выругалась она. – Суп!

Пирс бросился к духовке и открыл ее. Багет и сыр превратились в угольки.

– Кажется, супа сегодня не будет, – сказал он.

Лизмей не смогла удержаться от смеха при виде его, совершенно голого, в стеганых рукавицах, с чадящей супницей в руках. Следом за ней и он тоже покатился со смеху, и вскоре они уже оба утирали слезы.

– А что, неплохой способ торжественно ввести кухню в эксплуатацию.

Лизмей удовлетворенно вздохнула.

– Придется нам с тобой обойтись на ужин остатками bûche de Nöel и сыром, – сказала она, натягивая платье.

– Звучит волшебно, – отозвался Пирс, подбирая с пола одежду. – Пойду-ка я, пожалуй, надену пижаму. Кажется, особого смысла одеваться все равно нет.

Лизмей проводила Пирса взглядом и отправилась в кладовку за рождественским поленом. Оно успело слегка размякнуть, но со взбитыми сливками сверху вполне сойдет. Накрывая на стол, она чувствовала себя совершенно умиротворенной. Нужно будет попросить Пирса: пусть пригласит рабочих пропустить по стаканчику в день окончания работ – ребята трудились на совесть, просто выше всяких похвал. Лизмей не знала, как бы без них справлялась. Может, она даже испечет им в благодарность что-нибудь английское – сосиски в тесте и пирожки с сухофруктами. Им будет приятно. И елку нужно купить. Может, в шато еще пока все вверх дном, но елка в холл просто напрашивается…

Она помедлила минутку. Если все и дальше пойдет примерно так же, она будет считать, что ее жизнь удалась. Лизмей передернуло при мысли о том, что всего несколько дней назад она стояла на этой самой кухне, поедая Сирилла глазами и готовясь пойти на отчаянный шаг. Лизмей вскинула глаза и увидела в дверях Пирса.

– Я только что позвонил Алистеру, – сообщил тот. – Сказал ему, что увольняюсь, но он не хочет меня отпускать. Тогда мы с ним договорились, что я буду три недели проводить здесь и одну в Лондоне. Да, это означает, что какое-то время у нас будет меньше денег, зато мы сможем быстрее запуститься, а после можно будет выставить на продажу дом. Как тебе такой вариант?

Лучшего места, чем Экс-ан-Прованс, для двух женщин пятидесяти лет с хвостиком, твердо настроенных на то, чтобы побаловать себя, и придумать было невозможно. Широкие, вымощенные брусчаткой бульвары, по обеим сторонам которых теснились многочисленные ресторанчики с террасами, как нельзя лучше подходили для того, чтобы глазеть на прохожих, лениво потягивая chocolat chaud[93] или коньяк. Расположенные за ними узенькие вьющиеся улочки были битком набиты бутиками, ювелирными и обувными магазинчиками с безупречно оформленными витринами. Мимо дефилировали немыслимо шикарные женщины и галантные мужчины. Маленькие собачки семенили на поводках, а в воздухе сладко пахло обсыпанными сахаром beignets[94].

– Так. Ладно, – сказала Фиона. – Сейчас мы купим тебе наряд, которым Полина могла бы гордиться. – (Я пересказала ей слухи о сестре Наполеона.) – Что-то страстное, с характером, незабываемое. Наряд, который изменит твою жизнь к лучшему. Костюм женщины, которой ты хочешь быть.

– Может, мне стоит сделать Полину своим маскотом?[95]

– Почему бы и нет? Может, она была и не безгрешной, зато жила так, как хотела.

Мы примеряли замшевые жакеты и широкие шелковые брюки-палаццо. Умопомрачительные туфли на высоченной шпильке и грубые ботинки на шнуровке. Платья-футляры и кожаные юбки. Мы наряжались в ядерный розовый и вампирский алый, в глухой черный и утонченный темно-синий. Мы пшикали на запястья чувственные, с мускусными нотками духи и примеряли ожерелья и браслеты. Я и не помнила уже, когда в последний раз устраивала себе подобного рода вылазку. Разумеется, я часто ходила по магазинам с Эди, и это было весело, но мы редко заглядывали в те магазины, где я могла бы найти что-то для себя, и ограничивались в основном «Zara», «Other Stories» или «H&M». Там приходилось часами торчать в примерочных, и я убеждала Эди, что все ее недостатки существуют, как это обыкновенно и бывает у подростков, исключительно в ее голове.

Фионе каким-то образом удалось убедить меня в том же самом, хотя я из подросткового возраста давным-давно вышла. В последнее время я совершенно перестала понимать, что мне идет. Если раньше я твердо знала, что мое, а что не мое, то теперь, заходя в магазин, терялась и не могла сообразить, подходит та или иная вещь мне по возрасту или по мироощущению. В крошечном эксклюзивном бутике я примерила изумрудно-зеленый бархатный комбинезон. Еще вчера я даже на пушечный выстрел к нему не подошла бы, а сегодня мне вдруг захотелось почувствовать его мягкость на своей коже. С широкими штанинами и облегающими рукавами, он обтягивал мою фигуру в нужных местах и струился, когда я двигалась. Я взглянула на свое отражение в зеркале примерочной, и Фиона захлопала в ладоши.

– Да, – воскликнула она. – Да, да, да! Именно то, что нужно!

Я взглянула на ценник:

– Триста евро.

– Но ты будешь носить его до самой смерти, так что цена за один выход получится очень даже выгодная, – возразила она. – На Рождество. На Новый год. И на свидание с Реми.

– Какое еще свидание с Реми? – поморщилась я, вспомнив, что он до сих пор так и не ответил на мое сообщение.

– Он тебе напишет. Вот увидишь.

Я не была так уверена. Но в этом комбинезоне я выглядела на миллион долларов. Я понимала, что основывать свою самооценку на новой вещи поверхностно, но впервые за долгое время я себе нравилась.

– А, один раз живем, – махнув рукой, я прихватила еще массивную золотую цепь для комплекта.

Фиона из солидарности купила коричневую замшевую мини-юбку, которая с ее длинными ногами должна была смотреться просто потрясающе. Обвешанные нарядными пакетами с покупками, мы направились в ресторан и заказали moules frites[96] с шабли.

– Я тоже хочу так жить, – сказала Фиона, указывая бокалом на остальных посетителей, увлеченных беседой, в то время как официанты сновали вокруг с тарелками, полными восхитительной еды. – Я многие годы жила исключительно работой. Но теперь пришло мое время, и я не хочу больше идти на компромиссы. Все это заставило меня осознать, что мои поездки сюда для того, чтобы привезти людям в Англию частичку Франции, не имеют никакого смысла. Я только каждый раз растравляю себя.

– И что ты будешь делать?

– Продам свой магазин и куплю что-нибудь здесь. Я могу продавать все то же самое через Интернет и сохранить всех своих клиентов. Честно говоря, я была бы не прочь иметь квартирку в Эксе.

Мы обе сошлись во мнении, что для маленького городка он просто идеален. Уютный, красивый, с живой атмосферой. Я почувствовала укол зависти. У меня самой не было даже никакого намека на план. Я топталась на месте в ожидании, когда вернутся Пирс и Лизмей.

– А визы?

– Меня крючкотворством и бюрократией не напугаешь, – засмеялась Фиона. – А пока суд да дело, буду кататься туда-сюда. Свою квартиру в Бирмингеме я так и так продавать не собираюсь.

Она меня восхищала. Ее ничто не пугало. Меня раньше тоже ничто не пугало, теперь же я превратилась в нежную фиалку, готовую увянуть при малейшем намеке на перемены или какую-либо амбициозную задачу. Когда-то в своей области я была такой же влиятельной, как Фиона в своей. Может, должность главного редактора глянцевого журнала была менее почетной, чем должность адвоката, но люди ценили мое мнение. За время своего пребывания на посту я многое в журнале изменила к лучшему. Я завоевывала награды. Может, мое имя и не звучало на публике, зато у меня было «Сердце дома».

Я расправила плечи, вспомнив, кем была и чего достигла. Я не позволю себя обесценивать. И не позволю моему бывшему меня терроризировать. Пора дать ему отпор. Я почувствовала себя сильнее. У меня закралось подозрение, что это все шабли, ибо ничто не придает такой уверенности в том, что тебе подвластно все, как большой бокал белого вина. Впрочем, на самом деле я так не думала. Это была не бравада. Это было осознание собственной ценности. Совсем недавно я видела в зеркале человека, который горы способен свернуть.

Я не очень понимала, какие именно горы, а также куда и откуда их сворачивать, потому что пребывала в подвешенном состоянии. Но я находилась в безопасности, на моей стороне были прекрасные люди, и я обладала потенциалом добиться всего, чего хочу. Я чувствовала себя так, словно за спиной у меня выросли крылья. А еще испытывала благодарность судьбе за то, что она свела меня с этой поразительной женщиной, заставившей встряхнуться и вернувшей мне веру в себя.

– А представляешь, если бы я не оказалась тогда рядом с тобой в Тоннеле? – сказала я ей. – Я же до сих пор болталась бы, как цветок в проруби, жалея себя.

– Ты нашла бы способ вернуться к себе. Все всегда в конечном итоге его находят.

– Откуда в тебе столько мудрости?

Мы взяли кофе и один Paris-Brest[97] на двоих. Я разломила его пополам ложечкой, глядя, как густой крем mousseline вытекает из колец заварного теста.

– Наверное, я просто обращаю внимание на то, что происходит вокруг. Смотрю и слушаю. И отслеживаю концовки. В зале суда чего только не насмотришься и не наслушаешься. И нередко приходится копаться в прошлом, так что я вижу закономерности.

– Это, наверное, очень интересно.

– Да. Но я сыта всем этим по горло. Теперь я готова прослеживать закономерности исключительно в узоре на шторах. – Она рассмеялась. – Впрочем, это не совсем правда. Я до сих пор учу людей. Подростков из бедных районов, которые хотят сделать карьеру в юриспруденции.

– Ты настоящий пример для подражания, – вздохнула я, ковыряя ложкой остатки десерта. – А я за последние пару лет разве что несколько лампочек вкрутила.

– Ну так начинай уже шевелиться. – Она со смехом постучала по костяшкам моих пальцев своей ложечкой. – Хватит жалеть себя. Никому не интересно про это слушать.

– Ах вот ты как заговорила! – Но я уже тоже смеялась. Она была права. – Мне нужно до Рождества привести шато в порядок. И я учу Лилу, – наверное, это можно и так назвать.

– Вот и хорошо, – сказала Фиона. – В нашем возрасте стоит уже начать помогать тем, кто находится на этой лестнице ниже тебя. Учить их подняться выше. – Она слегка помрачнела. – Мне в свое время никто не помогал. Наоборот, наступали на пальцы, когда я пыталась уцепиться за следующую ступеньку. До тех пор, пока я не встретила одну замечательную женщину, которая взяла меня под крылышко. Она научила меня не терпеть ничьи выкрутасы. Но помимо этого она научила меня никого не судить, быть доброй и уметь отдавать. Это сослужило мне в жизни лучшую службу, чем что бы то ни было.

Она положила ложечку. Как можно было быть такой теплой, такой мудрой и такой классной?

– Кажется, я готова в тебя влюбиться, – сообщила я ей.

– О, не обольщайся. Я не только такая. Я могу быть эгоистичной. И сварливой. И временами замыкаюсь в себе и не желаю ни с кем общаться. Наверное, поэтому я никогда не была замужем. Не то чтобы меня это огорчало. Совсем нет. Мне нравится иметь возможность все бросить и заниматься ровно тем, чем я хочу. – Она взяла со стола телефон. – Но может, мне стоит посмотреть, с кем здесь, в Эксе, замутить? Маленький французский романчик?

– О да! Давай посмотрим!

Следующие полчаса мы допивали вино и разглядывали холостяков в ее приложениях для знакомств.

– Шарфики у большинства из них очень даже ничего, – произнесла она наконец. – Но что-то сами они не в моем вкусе. Хотя… постой-ка. – Ее глаза зажглись интересом. – Вот этот парень вполне себе… – Она прокрутила страничку вниз и нахмурилась. – Погоди-ка минутку. Это, случайно, не твой приятель?

Я наклонилась, чтобы посмотреть, и с упавшим сердцем увидела фотографию Реми. Это было как удар под дых, хотя я и сама не очень понимала почему. Он имел полное право быть на сайте знакомств. Разумеется, он имел такое право. Но при мысли обо всех тех женщинах, которые смахивали его фотографию вправо – а я была уверена, что так поступала каждая первая, – мне стало тошно.

– Vigneron – joueur de rugby – optimiste[98], – прочитала Фиона вслух, пролистывая остальные его фотографии. Он на винограднике со спелой гроздью в руке. Он на игровом поле, мускулистые бедра напряжены, волосы стянуты эластичной повязкой. Он с бокалом шампанского в руке смотрит прямо в камеру. – Черт побери! Я до сих пор не могу понять, почему ты дала ему от ворот поворот.

– Потому что мне страшно. Потому что мне изменяли. Потому что я утратила всякую уверенность в себе. Потому что он до сих пор выглядит как греческий бог, а я…

Я опустила взгляд на себя.

– Роскошная женщина? – Фиона пробуравила меня взглядом. – Я надеюсь, ты это хотела сказать?

– Как бы то ни было, он явно не заинтересован. Ему достаточно только пальцем пошевельнуть, чтобы заполучить любую женщину на юге Франции. – Настроение у меня упало. Mousseline не слишком-то хорошо уживался в желудке с шабли, к тому же у меня явно собиралась разболеться голова. – Ну что, просим счет?

Я постаралась, чтобы мое дурное настроение не отразилось на атмосфере. Самобичевание выглядело непривлекательно. Я заметила, что Фиона никогда этим не занималась. Она была в высшей степени уверена в себе, и именно это делало ее такой притягательной. Ее нельзя было назвать ни высокомерной, ни самовлюбленной – она просто была воплощением человека, которому комфортно в своем образе.

Подошел официант со счетом на серебряном блюдечке, и я вытащила телефон, чтобы расплатиться. И немедленно увидела его. Сообщение. От Реми. Я понятия не имела, когда оно пришло. Мы с Фионой просидели в ресторане часа два, не меньше. Я откинулась на спинку своего стула, таращась на экран телефона, и не могла заставить себя нажать на него, чтобы посмотреть, что там написано.

– Что такое? – спросила Фиона. Она по моему лицу поняла: что-то случилось.

Я зажмурилась, нажала на его имя и открыла сообщение. Честное слово, когда мне пришли результаты моих выпускных экзаменов, я и то волновалась меньше.

– Ну что там?

Фиона принялась рыться в сумочке в поисках мелочи, чтобы оставить чаевые.

Я показала ей экранчик телефона:

Всего три слова – а сколько радости.

Она с улыбкой развела руками:

– Fait accompli. Или, как говорят у нас в Бирмингеме, дело в шляпе.

Она наклонилась вперед, протягивая мне растопыренную ладонь. Я хлопнула по ней. Голова у меня шла кругом от восторга, настроение мгновенно улучшилось, головную боль как рукой сняло, а сердце плясало в груди победный танец. Я чувствовала себя несокрушимой. Как будто путь впереди был чист и я готова была пройти по нему, не встречая никаких препятствий. А если какое-нибудь вдруг возникнет, у меня найдутся силы отбросить его в сторону и пойти дальше.

Фиона прожила в шато еще несколько дней. Мы с ней съездили на полдня в Л’Иль-сюр-ля-Сорг, где она бродила по антикварным лавочкам и болтала с продавцами на очаровательной смеси французского с английским, набивая свой фургон вышитыми скатертями и салфетками, картинами и рулонами старинных тканей, пока он не оказался под завязку забит сокровищами.

Я тоже выбрала кое-какие вещички для шато. Мне не очень хотелось пользоваться кредиткой, которую дал мне Пирс, но я понимала, что несколько с умом выбранных покупок способны очень освежить интерьер, поэтому купила полосатые льняные подушки, несколько вазочек и пару хорошо сочетающихся друг с другом ламп в салон.

– Я чувствую себя ужасно, когда трачу их деньги.

– Честно говоря, это именно то, чем я постоянно занимаюсь для людей по их просьбе. Всего несколько штрихов способны кардинально преобразить обстановку. Побольше свечей, – сказала она, ухватив несколько штук и добавив их к моей горе купленного. – И не забудь про ароматы.

Мы спустили уйму денег на лаванду: это может показаться избитым, но лаванда – фирменный аромат Прованса, поэтому мы потратились на эфирные масла, мыло, льняные мешочки с сушеными цветами и спрей для текстиля.

По пути обратно мы заехали в Барль в épicerie[99]. Я думала заказать у них несколько досок для мясной нарезки, которую планировала подавать каждый вечер к вину перед ужином: я поняла, что, если буду все готовить сама, у меня просто сил не хватит, а доски с чем-то уже готовым сэкономят мне массу времени, поэтому заодно решила взять у них кое-что на пробу. Я выбрала их фирменный saucisson с фенхелем, pâté de campagne[100] и несколько ломтиков jambon de Bayonne[101], а также копченый миндаль и пупырчатые маринованные огурчики. Выложенное на доске из оливкового дерева, все это должно было стать отличной закуской к вину.

В тот вечер мы с Фионой в четыре руки передекорировали салон. Мы всего-то передвинули кое-какую мебель, заменили подушки и поиграли с освещением, но интерьер сразу стал теплее и уютнее. Я откупорила бутылку игристого с винодельни Гаспаров, поставила ее на стол рядом с нарезкой на доске и, удовлетворенно вздохнув, сделала несколько фотографий.

– Можно, я сфотографирую тебя у камина? – спросила я Фиону.

– Ну конечно.

Держа в руке бокал вина, она облокотилась на каминную полку. В кашемировом свитере и широких джинсах она выглядела как настоящая супермодель.

– Ты тут совершенно на своем месте, – сказала я ей.

– Ах если бы! – рассмеялась она.

Я выложила фотографии в «Инстаграм»:

К полуночи мы набрали более сотни лайков. Нужно было модернизировать сайт. Это была работа для Гарри – он был компьютерным гением и в университете подрабатывал разработкой веб-сайтов для моих друзей. Я отправила ему сообщение с просьбой, не сможет ли он помочь мне с сайтом.

Он тут же мне перезвонил.

– Я могу сделать новый сайт к концу этой недели. Он будет довольно простенький, но все равно куда эффективнее того, что у них сейчас. Но мне понадобятся новые фотографии.

– Ты настоящий гений, – сказала я ему.

– Я знаю, – ответил он скромно.

– Может, приедешь погостить на несколько дней? – спросила я, чувствуя укол в сердце. Я скучала по его объятиям, по его дурацким шуткам, по его успокоительному присутствию, по всем его шести футам двум дюймам роста[102].

– Я хочу взять отпуск на Рождество. Ты же вроде говорила, что можно будет приехать? – В его голосе внезапно прозвучало беспокойство.

– О господи, ну конечно! – сказала я. – Буду ждать.

– Отлично. А потом я поеду кататься с папой на горных лыжах. На Новый год.

Я ощутила легкий укол ревности. Интересно, Андреа тоже с ними поедет? А Эди? И они вчетвером будут съезжать со склонов, как счастливое семейство, только без меня? А Дэниел-то какой счастливчик – может позволить себе оплатить горнолыжную поездку. Деньгами, которые он пытается украсть у меня. Гарри, впрочем, я ничего этого сказать не могла. Я не собиралась говорить ему гадости про его отца.

– Звучит неплохо. Ты это заслужил.

Когда мы закончили болтать и я положила трубку, то почувствовала себя сдутым воздушным шариком. Конечно, я больше не лежала в постели, жалея себя, но все равно это не что иное, как бегство от действительности. Здесь легко было забыть о моем положении, забыть о том, что мне нужно решать что-то относительно моего будущего. Как только Пирс с Лизмей вернутся, я стану не нужна – у них не настолько большой оборот, чтобы они могли позволить себе оплачивать еще одного сотрудника. Это временная мера, а не долгосрочное решение.

Мне нужно было разобраться не только с шато. Мне нужно было разобраться со своей жизнью.

– Я не хочу никуда уезжать, – сказала Фиона утром, макая pain au raisins[103] в кофе.

Мои следующие гости должны были прибыть после обеда.

– А что ты скажешь, если я предложу тебе провести рождественский шопинг-уик-энд? – Я ломала голову, пытаясь найти способ заполнить пустующие выходные. – Ты могла бы прочитать гостям небольшую лекцию о французских интерьерах, свозить их в Л’Иль-сюр-ля-Сорг и в Экс. Мы уговорили бы Реми устроить дегустацию вин. А еще можно съездить с ними в Барль в épicerie поесть marron glacé[104] и macarons.

– Это было бы здорово, – просияла Фиона. – Я довольно часто провожу мастер-классы, так что у меня есть готовая презентация, и я могла бы ее использовать. Оформление и сервировка стола, принципы составления цветочных композиций – моим подписчикам это понравится.

– Второй и третий уик-энды в ноябре еще не забронированы.

Если бы у меня получилось их заполнить, это принесло бы мне в глазах Пирса и Лизмей дополнительные очки.

– Давай попробуем!

– Я попрошу Эди сделать нам рекламное объявление. Для нее это дело пары минут, а мне с ним два дня возиться.

– Перешли его мне. Я опубликую его у себя в «Инстаграме». Вот увидишь, у нас в два счета будет полная бронь.

– Ты точно не против приехать?

Она покосилась на меня:

– Я не собираюсь даже отвечать на этот вопрос. А если я приеду на день или два пораньше, то смогу начать присматривать для себя квартиру.

После завтрака она собралась уезжать, и я поймала себя на том, что уже по ней скучаю. У меня было стойкое ощущение, что мы с Фионой сто лет знакомы: все то время, которое она здесь провела, мы без перерыва болтали и смеялись.

– Спасибо тебе, – сказала она, крепко обняв меня на прощание. – За то, что вдохновила меня на перемены. Как только я сюда приехала, все сразу встало на свои места.

– Это ты вдохновила меня на перемены. А может, дело в шато? – предположила я.

– Это все Полина с ее жаждой жизни.

– Не исключено. – Я засмеялась.

Мне понравилась мысль о том, что дух Полины продолжает здесь жить и это она побуждает нас выходить из зоны комфорта.

– Удачи тебе с Реми!

Я закатила глаза:

– Мне нет никакого смысла заводить с ним серьезные отношения. Я все равно здесь только до Рождества.

– Никто и не просит тебя заводить с ним серьезные отношения. Просто получай удовольствие. Как в прошлый раз.

– Будет чудо, если я не напишу ему, чтобы под каким-нибудь предлогом отменить свидание.

– Не вздумай даже. – Она сверкнула глазами. – Если хочешь жить полной жизнью, приходится рисковать. Не обязательно вести себя безрассудно, но и прятаться от жизни из страха сделать ошибку тоже нельзя. Помни, ошибки – это то, на чем мы учимся. Так мы растем.

Она, разумеется, была права. Я держала себя в руках все выходные до самого понедельника, когда гости наконец уехали, и не успела опомниться, как наступил вторник. Весь день мы с Лилу приводили шато в порядок, и благодаря ее французскому рэпу, который гремел на все шато, я как-то отвлеклась. А потом внезапно наступило шесть вечера, Лилу отправилась домой, и мне не оставалось ничего иного, как начать готовиться к вечеру, который я рисовала в своих мечтах два с лишним десятка лет. Я твердила себе, что это всего лишь встреча двух старых знакомых, просто решили поужинать вместе, чтобы скоротать время в приятной компании, и ничего более.

Эди позвонила мне ровно в тот момент, когда я натягивала зеленый бархатный комбинезон. Пока мы с ней говорили, я поворачивалась перед зеркалом то одним боком, то другим, пытаясь втянуть живот.

– Привет, мам. Я послала тебе макет имейлом. Посмотри и скажи, как тебе.

– Ты ангел. Повиси немного.

Я зашла в почту и открыла приложенный файл.

– Просто замечательно, дорогая. Я перешлю это Фионе. Спасибо тебе большое, я твоя должница.

– Теперь я тоже хочу приехать. – Эди с тоской вздохнула. В детстве она всегда любила бывать в шато.

– Ну так в чем загвоздка? Сможешь выкроить несколько дней?

Мне не хотелось подбивать ее прогуливать занятия в университете, но, разговаривая с ней, я ощутила такой же укол в сердце, как и когда разговаривала с Гарри.

– Угу. У меня в этом триместре почти нет лекций. Я могу делать, что захочу.

– Прилетай, а я заберу тебя в аэропорту. Мы можем жить в одной комнате. Заодно и поможешь – мне тут лишние руки не помешают.

– Как здорово!

Я повесила трубку, радуясь тому, что скоро увижу свою девочку. Я пыталась не думать о том, как сильно скучаю по детям, потому что у каждого из них была своя жизнь и мне не хотелось их обременять. Может, мы и не были больше одной семьей и для детей естественно было в таком возрасте обособиться, но я все равно старалась их поддерживать. Меня беспокоило, что в последнее время я, поглощенная своими проблемами, слегка от них отдалилась, но теперь моя жизнь наладилась, и я чувствовала себя сильнее, а значит, настало время наверстывать упущенное. И надо было поговорить с ними о нас с Дэниелом. Пора было донести до них, что мы расстались не на время, а навсегда. Думаю, они и сами уже догадались, но мне очень важно было быть с ними честной и открытой, и теперь, когда я начала понемногу отходить от шока, я готова была об этом поговорить.

В дверь постучали. Трижды. Уверенно, твердо, настойчиво. Пришел Реми.

Он приехал за мной на роскошной темно-синей машине, в которой я видела его в тот день, когда мы с ним столкнулись в boulangerie. Я сделала глубокий вдох, открыла дверь и сбежала по ступенькам так грациозно, как только могла, очень надеясь, что выгляжу как какая-нибудь модель из рекламы духов. На Реми был белый костюм с темной футболкой под пиджаком. На англичанине такое сочетание смотрелось бы по-дурацки, он же выглядел в нем фантастически. Он распахнул передо мной заднюю дверцу и улыбнулся:

– Bonne soirée[105].

Я остановилась как вкопанная, осознав, что за рулем сидит шофер.

Реми, казалось, немного смутился.

– Я попросил одного из моих ребят отвезти нас. За рулем я совсем не пью, но не хотелось быть скучным. Не то чтобы я собирался напиваться до беспамятства, просто винная карта там, куда я хочу тебя отвести, уж очень роскошная[106].

– Все в порядке.

Он жестом велел мне садиться. Я устроилась на великолепном кожаном сиденье и пристегнулась. Реми сел рядом. В том, что мы с ним оказались так близко друг к другу, было что-то очень интимное. Реми наклонился вперед и похлопал водителя по плечу.

– Это Венсан. Он ничего не видит. Да, Венсан?

Венсан с ухмылкой обернулся:

– Я ничего не вижу. Я ничего не слышу. Меня здесь вообще нет.

Реми снова похлопал его по плечу:

– Поехали.

Машина прошуршала по гравию и выехала на подъездную дорожку. Я чувствовала себя чуть ли не знаменитостью, половинкой от звездной пары. Я решила расслабиться и наслаждаться происходящим. Меня давно никто так не баловал и не окружал вниманием. Это было новое для меня ощущение, и я намеревалась насладиться им до последней капли.

– Включить музыку? – спросил Реми.

– Было бы здорово.

Он покопался у себя в телефоне. Несколько мгновений спустя из динамиков полился «Sexy вoy» в исполнении группы «Эйр». Песня запомнилась мне еще по тому долгому жаркому лету, которое я провела в шато, – в тот год этот альбом был в топах всех чартов: тягучая, мечтательная электронная мелодия, которая вызывала у всех ощущение, что в жизни много чего возможно. Сейчас она вновь сделалась популярной: молодое поколение открыло ее заново. Интересно, Реми специально ее включил, зная, что во мне проснутся воспоминания?

– Обожаю этот альбом, – сказала я.

– Oui. Он напоминает мне о тебе, – ответил Реми.

Вернувшись той осенью из шато, я снова и снова переслушивала альбом. Лежа на кровати, я заново переживала каждый миг той нашей ночи. Нет, я не тосковала по Реми – у меня хватало здравого смысла понимать, что это было; я знала, что никогда больше его не увижу, но не могла перестать думать о нем. Неужели с ним происходило то же самое?

До сих пор я не могла поверить в то, что сижу с ним рядом. Я чувствовала тепло его тела, а пьянящий запах одеколона Реми туманил мой разум. Ощущение было такое, что на меня навели морок.

Он наклонился и прошептал мне на ухо:

– Белка.

Я была озадачена.

– Белка?

– Белка, – повторил он. – Белка. Вот видишь, теперь я могу это произнести.

Я расхохоталась.

Он ухмыльнулся:

– Хорек.

Он произнес это безупречно. Вид у него был гордый.

– Супер, – сказала я. – Высший балл.

Он оглядел меня с ног до головы – без всякого намека на сальность, просто заинтересованно.

– Классный комнибезон.

– Комбинезон.

– Комбинезон, – хлопнув себя по лбу, поправился он. – Ну вот, а я-то воображал, что больше не делаю ошибок в английском.

– Ну, это слово не каждый с первого раза выговорит. К тому же большинство мужчин понятия не имеют, как эта штука называется.

Он откинулся на спинку сиденья. Мы на полной скорости мчались по темным проселочным дорогам, следуя за луной. Фары освещали зеленые изгороди и стволы деревьев, и мне казалось, что чьи-то маленькие глазки следят за нами, гадая, куда мы едем. Венсан оказался отличным водителем, в повороты входил уверенно и плавно, явно наслаждаясь своей властью над мощным автомобилем. Я водить никогда особенно не любила, но теперь начинала понимать тех, кто любит. Ощущение было совершенно другое, чем трястись за рулем моей старенькой «хонды».

Мы миновали ворота и въехали в подземный паркинг, заполненный еще более роскошными машинами, чем та, что была у Реми. Венсан выскочил наружу и распахнул для меня дверцу. Пока я выбиралась из машины, Реми успел обойти ее сзади и теперь стоял передо мной, протягивая мне руку. Мы двинулись к ресторану мимо какого-то водоема, гладкого, как зеркало, и черного, как небо. Посередине его высилась гигантская скульптура в виде паука, парящего над гладью воды, серебристо поблескивающая в лунном свете. Выглядело это впечатляюще, как драматический фон к истории, которая разворачивалась между нами.

– Ух ты! Никогда в жизни ничего такого вблизи не видела.

– Ты знаешь Луизу Буржуа?

– Ну конечно.

Он вздохнул:

– Она гений. Я люблю гениев. Мы непременно вернемся сюда в дневное время, чтобы осмотреть остальную коллекцию. Я приезжаю сюда, когда ищу вдохновение. Здесь важно все. Искусство, вино, еда. Идем.

Он повел меня по извилистой дорожке мимо деревьев в огромных кадках, увешанных гигантскими бусами. Я шла за ним точно зачарованная. Мне казалось, что я попала в сказку. Наконец мы очутились перед дубовой арочной дверью, которая выглядела совершенно непримечательно, однако за ней обнаружился огромный зал ресторана. Грубые деревянные балки под потолком резко контрастировали с шикарным черно-белым полом и мебелью обтекаемой формы.

Пока мы шли за метрдотелем к нашему столику, Реми через каждые несколько шагов останавливался, чтобы поздороваться то с кем-то из официантов, то с каким-нибудь гостем, который бросался к нему из-за своего столика. Они хлопали друг друга по спине, обнимались, расцеловывались, смеялись, болтали. Он был одинаково обаятелен со всеми, излучал тепло и ни разу не забыл представить меня. Я, разумеется, никого не интересовала, но меня это не смущало. С изумлением я осознала, насколько он здесь популярен. Наверное, дело было в спортивной славе, авторитетной семье Реми и его неотразимом обаянии.

В голове у меня вдруг промелькнула мысль. Реми был в точности тем, кем всегда тщился стать Дэниел. Тот купался бы в этом внимании. Жаждал бы этого восхищения. Реми же воспринимал его не слишком серьезно.

– Прости, – сказал он, когда мы все-таки сели за столик. – Я бываю тут довольно часто, так что всех знаю. А многие из этих людей покупают мое вино. Или… – он пожал плечами, – любят регби.

– Все в порядке. – Я огляделась по сторонам. – Потрясающее место. Мне здесь нравится.

Из-за нашего столика видно было террасу на открытом воздухе, за которой находилась кухня, оборудованная профессиональными дровяными печами, в которых команда поваров не просто готовила, а творила кулинарное действо. До меня доносился запах древесного дыма и одуряющие ароматы готовящегося мяса, чеснока, вина, трав. У меня потекли слюнки. На протяжении последних двух дней я почти ничего не ела, чтобы живот в комбинезоне выглядел плоским. Официант принес нам два бокала шампанского. Комплимент от кого-то. Реми учтиво их принял, потом устремил взгляд на меня:

– Не против? Ты любишь шампанское или предпочла бы что-нибудь…

– Очень люблю. – Я взяла в руки бокал. – Спасибо.

Он поднял свой бокал за ножку, очень изящно, и слегка наклонил его в мою сторону.

– За нас. За нашу встречу столько лет спустя. Я часто думал о том, доведется ли нам встретиться еще.

– Правда?

Я не могла оторвать взгляд от его глаз. Они смеялись, но от удовольствия, а не надо мной.

Мы потягивали шампанское, время от времени отщипывая кусочек хлеба из корзинки, которую нам принесли, и болтали. Реми рассказал мне о своей бывшей, Камилле, матери его единственной дочери Мими – он только что вернулся из Биаррица, куда ездил на выходные их навестить.

– Я обожаю Камиллу. С ней никогда не скучно. – В его взгляде промелькнуло нечто такое, отчего я на миг захотела быть женщиной, способной заставить его испытывать такие же чувства. – Но она не может без ссор. А я не люблю ссориться. Не вижу смысла. Зачем ссориться с человеком, которого ты вроде как должен любить? Я просто ухожу. Это еще сильнее ее злит. Она очень… – Он поднял ладонь вверх, потом опустил. – Нам лучше быть врозь. Это разбило мне сердце, потому что Мими в Биаррице, а не здесь. Но она приезжает ко мне, а я езжу ее навестить. Иногда в жизни приходится принимать трудные решения, и мое место сейчас рядом с родителями. Они нуждаются во мне. Винодельня нуждается во мне. Это планировалось изначально.

– Да, жизнь иногда подкидывает сложные задачки, – сказала я. – В особенности когда тебе приходится разрываться между несколькими привязанностями.

– Мне иногда хочется разделиться натрое.

– Знакомое чувство. Хотя теперь уже стало полегче. Я могу делать что хочу. Дети разъехались и живут своей жизнью. Дэниел уехал и живет… своей. Поэтому я могу быть здесь.

– И надолго ты здесь?

– Пирс с Лизмей в Лондоне до Рождества, пока он восстанавливается после операции. Им нужно перевести дух. Мне кажется, им уже трудно управлять шато. Это отнимает много сил.

– Управлять успешным бизнесом в наше время? Да, – с чувством кивнул он.

– А им обоим уже хорошо за семьдесят.

– Семьдесят?! Быть того не может! Они выглядят гораздо моложе. Лизмей такая…

Он развел руки, не в силах подобрать нужное слово.

– Я знаю! Люди иногда думают, что она моя сестра, а не крестная. Они с моей мамой были лучшими подругами.

Он пристально посмотрел на меня:

– Твоей мамы… нет в живых?

– Она умерла пять лет назад. Она была и моей лучшей подругой тоже. Всеобщей лучшей подругой.

Я вздохнула.

Он накрыл мою руку своей. Она была теплой и ободряющей. Мне хотелось, чтобы он ее не убирал. Никогда.

– Это, наверное, очень тяжело – потерять мать. Я не могу себе даже представить, что и моей когда-то тоже не станет. Она движущая сила винодельни.

Мне вспомнилось мое знакомство с мадам Гаспар. Она была настоящей королевой. И невероятно элегантной. И если честно, немножко пугала.

– Она поразительная женщина.

– О да. Она никогда не отдыхает. У нее до сих пор огромные амбиции. Она заключает все наши сделки. А отец печется исключительно о винограде.

– А ты?

– А я обо всем сразу. Если не заботиться о винограде, не из чего будет делать вино.

– А по регби ты не скучаешь?

Я не просто задавала вежливые вопросы. Мне было любопытно. Хотелось побольше узнать о том, чем он живет. Я изо всех сил старалась быть осторожной и хорошенько прощупать почву перед тем, как… в общем, перед тем, как произойдет неизбежное. Притяжение между нами было таким же сильным, как в ту нашу единственную ночь, но я была уязвима. Несмотря на все Фионины увещевания, что мне нужно просто развлечься, я должна была защитить себя. Может, купаясь в лучах внимания Реми, я и ощущала себя на седьмом небе от счастья, но еще не так давно я едва могла встать с кровати.

– Я сам давно уже не играю, – сказал он мне. – Последние несколько лет я только тренировал. Но по азарту игры скучаю. И по людям. А вот по постоянным разъездам не скучаю, хотя мне и сейчас приходится путешествовать по работе. Мы участвуем в выставках и встречаемся с покупателями. Но уже не так часто.

– И ты любишь вино?

– Я люблю вино. – Он покрутил шампанское в своем бокале, словно подтверждая свои слова. – Вино – это люди. И любовь. Так много историй начинается с бутылки вина.

– Мм. – Я пригубила из своего бокала. – Мне хотелось бы получше в нем разбираться. Я совсем не эксперт.

– Я могу тебя научить, если хочешь. Мы скоро запускаем курсы сомелье. Может, ты станешь моей первой ученицей?

Честное слово, он просто рот не мог открыть без того, чтобы не пофлиртовать. Или это я слышала ровно то, что мне хотелось слышать? Я с улыбкой взяла меню.

– Надо выбрать, что мы будем заказывать.

Ужин состоял из череды изумительно вкусных, тающих во рту и припахивающих дымком блюд. Реми взял аргентинский рибай с соусом чимичурри, а я целого сибаса. Очень приятно было есть что-то, приготовленное не мной, и я осознала, что, хотя и была более чем сведуща в кулинарии, это был совершенно иной уровень знаний, внимания к деталям и мастерства. Мне нравилось смотреть, как Реми ест, нравилось, с каким явным удовольствием он это делал, убеждая меня попробовать что-нибудь с его тарелки и время от времени ненароком таская кусочки с моей. Я отметила, как непринужденно он общается с официантами, задает им вопросы, спрашивает их мнение, высказывает свое одобрение и благодарит их. Он был первоклассным актером, но в первую очередь он излучал легкость. Жажду жизни. Он казался воплощением жизни в моменте.

Не слишком ли он хорош, чтобы быть искренним?

Перед тем как выбрать десерт, мы пошли смотреть живое представление на кухне. Жар, дым, шипение масла, драма, огонь – это был настоящий театр. Повара подошли, чтобы обменяться с ним рукопожатием, и он снова представил меня всем и каждому. Я чувствовала себя так, как будто все это исключительно ради меня.

Мы взяли кусок грушевого тарта с фисташками на двоих и по бокалу сладкого десертного вина. В том, как мы, сталкиваясь вилками, жадно поедали десерт, было что-то невыносимо интимное. Вечер близился к неминуемому концу, неся в себе обещание. Я беспокоилась, не лишний ли был последний бокал вина, но это было «Шато д’Икем», а часто ли мне выпадала возможность выпить что-то подобное?

Разумеется, он настоял на том, чтобы полностью оплатить счет.

– Знакомить людей с этим местом – одна из моих маленьких радостей. И это моя благодарность тебе за то, что присылаешь ко мне своих гостей.

– Тогда, чур, в следующий раз плачу я! – заявила я дерзко.

– Absolument[107].

Его глаза искрились весельем.

Венсан уже подал машину к выходу и заранее включил обогреватель, чтобы в салоне было тепло. Из динамиков лилась «La Ritournelle» Себастьяна Теллье. Я задалась вопросом, уж не проинструктировал ли Реми Венсана, чтобы он ее поставил, потому что мелодия с ее завораживающей струнной партией была бесстыдно сексуальной, и я, провалившись в мягкость кожаного сиденья, закрыла глаза. Мы молча ехали сквозь ночь, слушая слова песни, и я ощущала, как кончики пальцев Реми касаются моего запястья. Я не шевелилась, не возражала, чувствуя, как он выводит узоры на моей коже. Его прикосновения были едва ощутимыми, но отзывались у меня внутри волнами дрожи.

Наконец мы приехали в шато. Реми что-то сказал Венсану, так тихо, что я не уловила, что именно, и выбрался из машины, чтобы открыть мне дверцу. Как только я вышла, он мягко прикрыл ее, похлопал по крыше, и машина уехала.

– Я дойду обратно пешком, – сказал Реми. – Люблю пройтись после ужина.

Я кивнула, завороженная, не зная, что предпринять дальше. Предложить ему кофе или бренди? Или пожелать спокойной ночи, оставив его ждать до следующего раза? Как, спросила я себя, поступила бы на моем месте Полина?

Я медлила. Поцелуй висел в воздухе между нами, точно золотой мерцающий шар – протяни руку и коснешься. Я закрыла глаза, но губы мои улыбались. Я знала, что мне не нужно ничего делать. А потом почувствовала прикосновение его губ к своим, такое легкое, едва ощутимое, дразнящее. Тест. Я замерла, а он, протянув руку, заправил прядь волос мне за ухо и обхватил мою щеку ладонью. Я повернула голову и поцеловала большой палец Реми, потом легонько прикусила его. В крови у меня играло «Шато д’Икем», золотистое, искристое. В небе мерцали звезды, точно подмигивая друг другу, приглашая посмотреть на нас сверху. Мне хотелось, чтобы этот миг длился вечно, таким идеальным он был, исполненным пьянящего предвкушения. Ничто, ничто на свете не могло быть лучше, ведь если бы мы остались стоять так до конца времен, можно было не бояться, что тебе причинят боль.

Проснувшись утром, я открыла глаза и увидела Реми. Он лежал на своей половине постели и внимательно смотрел на меня, словно хотел запечатлеть в памяти каждый дюйм моего обнаженного тела. Это его пристальный взгляд меня разбудил.

– Знаешь, я все это время постоянно о тебе думал, – произнес он. – С той самой ночи.

Я вздохнула:

– И я тоже.

Проснуться рядом с ним было моей мечтой. Наконец сбывшейся. И тем не менее в холодном свете дня меня охватило беспокойство. Переизбыток вина, практически бессонная ночь и неотступные мысли о том, что я допустила ошибку, упав в его объятия, очутившись с ним в постели. Не то чтобы это был сиюминутный порыв. С того мгновения, когда он появился в шато, я не сомневалась, что это неизбежно произойдет, и одевалась, зная, что мой бархатный комбинезон к концу вечера окажется на полу возле кровати.

Так почему же я так заметалась? Потому что моим побуждением с того самого первого раза, когда я увидела Реми, было защитить себя, а в пылу всего произошедшего я каким-то образом совершенно забыла о необходимости самосохранения. После того, как со мной обошелся Дэниел, я стала уязвимой. Реми был последним человеком, с которым можно было бы закрутить роман очертя голову. Мне хотелось быть готовой к новым отношениям. Быть сильной. Я ведь едва его знала. Мне следовало никуда не спешить и познакомиться с ним заново.

Реми водил пальцем по моему плечу. Я готова была растечься сладкой лужицей по матрасу.

– Ну и что мы будем делать? – спросил он.

– Не знаю, – вздохнула я. – Я здесь только до Рождества.

Он улыбнулся:

– Я имею в виду сегодня. Что мы будем делать сегодня?

Я смутилась и покраснела. Заговорив о будущем, я несколько поторопила события. Мне не хотелось его отпугнуть. И не хотелось, чтобы он считал, что я придаю этой ночи слишком большое значение.

– О! – отозвалась я нарочито небрежным тоном. – Мне нужно привести в порядок винный погреб Пирса. Там у него все вперемешку, и я боюсь по ошибке выдать гостям что-нибудь ценное.

– Тогда я тебе помогу.

– Правда?

Он кивнул:

– Схожу домой, переоденусь и вернусь сюда.

Я была вне себя от радости. Не только от перспективы провести с ним еще какое-то время, но и потому, что мне совсем не помешали бы его советы. Внутри у меня все замирало от счастья. Он хочет быть со мной. Это не одноразовый секс. Он не собирается испариться, оставив меня гадать, увижу ли я его снова и если увижу, то когда. Мое беспокойство улеглось, а уверенность в себе вернулась.

Где-то звякнул мой телефон. Пришло сообщение. Наверняка это Фиона, которой не терпелось узнать, как прошло свидание. Пальцы Реми между тем спускались все ниже и уже чертили круги на моей коже там. И не было никого и ничего, ради чего я готова была бы остановить его.

Позднее Реми вернулся, переодетый в рабочую одежду. Мы спустились по каменной лестнице в погреб под кухней. Вдоль стен тянулись ряды деревянных полок, уже и так прогибающихся под тяжестью бутылок. Пирс оставил погреб в полном беспорядке, ставя все новые и новые ящики, которые ему доставляли, в штабеля на полу и даже не пытаясь их убрать.

Весь остаток дня мы разбирали его коллекцию. Реми с детским восторгом доставал одну бутылку жидкого сокровища за другой, вскрывал коробки от «Берри броз», привезенные Пирсом из Англии, и ящики от производителей в Бургундии, Божоле и на Луаре. Пока он все разбирал, я смахивала пыль, протирала и подметала, краешком глаза наблюдая за ним. Мне нравилось, как он восхищенно присвистывал, обнаруживая что-нибудь редкое.

– «Кортон-Шарлемань, две тысячи девятнадцатый».

Он прижал бутылку к сердцу.

Я засмеялась:

– Ты прямо как маленький мальчик в магазине со сладостями.

– Это замечательная пещера, – очень серьезно ответил он.

Постепенно мы навели порядок, рассортировав вина по регионам, а внутри их по годам и разместив домашнее вино, которое подавалось только гостям, так, чтобы его было легко достать и невозможно случайно перепутать в спешке с другими, более дорогими бутылками.

– Я пришлю моего электрика, чтобы повесил здесь больше лампочек.

Реми выпрямился и, положив руки на бедра, с удовлетворенным видом осмотрел плоды своих трудов. Одна бровь у Реми была в паутине. Я протянула руку и смахнула ее, потом наклонилась поцеловать его.

– Скажи честно, у тебя вообще нет недостатков?

– Возможно.

– Я не хочу позволять тебе украсть мое сердце.

– Но это же практически невозможно, – поддразнил он меня с комичной серьезностью.

Что нравилось мне в нем больше всего – это его способность не относиться к себе чересчур серьезно. Он легко мог бы стать самовлюбленным и заносчивым. Вчерашний вечер продемонстрировал мне, какой популярностью он тут пользовался, и никто не мог сопротивляться его обаянию и мужественной внешности. Даже в старенькой футболке поло и мешковатых спортивных штанах, измазанных пылью, он умудрялся каким-то образом выглядеть неотразимым. Сам же он словно ни о чем таком не подозревал.

Меня немного удивляло, что он, похоже, был так же сильно увлечен мной, как и я им. Я видела фотографии его бывшей жены Камиллы, с водопадом шелковистых волос, бесконечными ногами и шикарным парижским гардеробом. Впрочем, пожалуй, в этом заключалось одно из преимуществ нашего возраста: мы научились смотреть вглубь и ценить людей за их качества, а не за внешность.

Когда уже под вечер мы выбрались из погреба, на кухне хозяйничала Лилу. Она пекла «мадленки» к наступающим выходным. Реми тут же стащил одну с решетки, на которую они были выложены остывать, и Лилу метнула в его сторону сердитый взгляд. Ее отношение к нему ни на йоту не потеплело с того дня, когда она впервые его увидела.

– C’est delicieux[108], – сказал он ей. – Вкуснее даже, чем у моей бабушки.

Он ладонью смахнул со щетины крошки, понимая, что только что сделал ей наивысший комплимент, какой только можно услышать из уст француза.

Лилу повернулась к нему спиной и принялась отмывать формочки для «мадленок».

– Он очень добрый человек, Лилу, – сказала я ей, когда он ушел. – Пожалуйста, веди себя с ним повежливее.

В ответ она скорчила одну из своих фирменных гримасок, выражавшую презрение вперемешку с раздражением и неохотным подчинением. Я видела, что Лилу ему не доверяет, но подозревала, что она вообще мало кому доверяет, и была уверена, что рано или поздно девчонка к нему привыкнет. Может, Лилу ревновала меня к нему? Или защищалась просто по привычке – она давно уже стала второй натурой Лилу. Как в случае с ее бабушкой.

При любом раскладе ругаться с ней я не собиралась. Она ни разу меня не подвела, а с Дельфиной они, с тех пор как та начала учить ее секретам французской кухни, были вообще не разлей вода. Лилу могла теперь приготовить quiche Lorraine, crème brûlée и gougères[109] даже с закрытыми глазами. Я не сомневалась, что Реми в конце концов растопит ее сердце. Разве мог кто-то противиться его обаянию?

Всю следующую неделю мы оба были очень заняты: я в шато, а Реми на винограднике – но старались проводить вместе столько времени, сколько могли. Мы ходили на долгие послеобеденные прогулки, встречаясь на полпути между шато и виноградником и бродя по полям. Осень уже готовилась уступить свои права зиме, земля, еще хранившая остатки летнего тепла, становилась холодной, как железо, но мы согревали друг друга бесконечными поцелуями, и облачка нашего дыхания смешивались в холодном воздухе. Мне казалось, что вязкий кисель, который так долго тек в моих венах, превратился в шампанское, а когда-то тяжелое сердце стало легким, как воздушный шарик.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – сказала я Фионе.

– Просто наслаждайся всем как есть, – посоветовала она мне. – Не ищи ничего большего и не строй никаких планов. Живи в моменте.

Это был хороший совет. Часто ли с людьми случаются подобные вещи, в особенности в нашем возрасте? Здравый смысл подсказывал мне, что это не может длиться долго, ведь близилось Рождество, а за ним и мой неминуемый отъезд, поэтому я намерена была выжать из всего этого максимум. Из того времени, что у нас с ним оставалось.

В следующие выходные мы почти не виделись – все внимание без остатка пришлось уделить гостям, – но Реми засыпал меня смешными сообщениями, и я очень надеялась, что веду себя не как девочка-подросток, когда, почувствовав, что в кармане в очередной раз завибрировало, тут же хваталась за телефон, тщательно подбирая каждое слово, чтобы сформулировать идеальный ответ. Я была оживленной, глаза у меня сияли, с губ не сходила улыбка. Дельфина некоторое время внимательно за мной наблюдала, делая непроницаемый вид.

– Реми Гаспар.

Это был не вопрос, а утверждение.

При одном только звуке его имени меня охватил трепет.

– Да.

Старуха кивнула.

– Будьте осторожны.

– Почему? – Я забеспокоилась, что ей известно что-то такое, чего не знаю я.

– Это как наркотик. Э-э… – Она запнулась, подыскивая слово. – Le désir.

Вожделение. Я на мгновение замерла, ибо что-то в ее взгляде подсказывало мне, что ей доводилось испытывать то, что чувствовала я. А я знала, что советом более старшей женщины никогда не стоит пренебрегать.

– Это не просто вожделение, Дельфина, – заверила я ее. – Он очень мне нравится. Он забавный. И добрый. И с ним я чувствую себя в безопасности.

Дельфина ничего не ответила, и я была благодарна ей за то, что она не стала рушить мой воздушный замок. Потому что это был и правда воздушный замок. Но почему мы с Реми не могли насладиться пребыванием в нем? Позади у нас обоих было немало эмоциональных потрясений. Неужели мы не заслужили награду в лице друг друга за все наши тревоги и душевную боль? Я сказала себе, что до Рождества не стану ни о чем думать, а буду просто наслаждаться каждым мгновением, каждым поцелуем. К Рождеству я успею узнать его получше, а он меня, и мы сможем подвести итоги.

По вечерам, когда в шато не было гостей, я что-нибудь готовила ему, а он приносил что-нибудь выпить. Под его руководством я научилась гораздо лучше разбираться в винах и могла различить насыщенные и маслянистые ноты, шелковистые и гладкие, яркие и терпкие.

– Ну и какие оттенки ты улавливаешь? – спрашивал он, налив в бокал «Грюнер Вельтлинер» и протягивая мне.

Я поболтала его, понюхала, пригубила.

– Грейпфрут. Редис. Тархун. И легкий намек на… подмышку гориллы?

Он некоторое время смотрел на меня. Потом кивнул.

– Удивительно, – произнес он. – У тебя поразительно тонкий вкус.

И мы дружно расхохотались.

– Очень вкусно, – сказала я, не желая, чтобы он подумал, что я высмеиваю его профессию.

Мы с ним исследовали потаенные уголки Прованса, бродили по заброшенным деревушкам, в которых не было ни души, в поисках придорожного кафе, которое могло еще оставаться открытым, чтобы заказать на двоих croque monsieur[110]. Мы гуляли по крепостной стене полуразрушенного замка, принадлежавшего маркизу де Саду. Реми отвез меня в Камарг и держал перед моими глазами свой мощный бинокль, указывая на птиц, бродивших по лагуне, и на табуны белых лошадей, пасущиеся в солончаках. Пронизывающий ветер зыбил воду, хлестал меня по щекам.

– Это и есть знаменитый мистраль? – спросила я, натягивая капюшон пониже, и Реми серьезно кивнул.

– Attention![111] – произнес он. – Если тебя не сведу с ума я, это сделает мистраль.

Однажды вечером он повез меня в Марсель на вечеринку по случаю дня рождения кого-то из друзей. Я нервничала, поскольку, кроме него, не знала среди приглашенных ни одной живой души и отвыкла от многолюдных тусовок. В шато я, разумеется, общалась с гостями, но там у меня была определенная роль. Здесь же, на гламурной французской вечеринке, я боялась оказаться никем. Впрочем, это был неплохой тест, чтобы посмотреть, как будут работать наши отношения за пределами воздушного замка, к которому я так привыкла, так что я отправилась рыться в гардеробе Лизмей. Я знала, что она не стала бы возражать. Я позаимствовала черные шелковые брюки-палаццо и жакет, по стилю слегка похожий на смокинг, и приготовилась к бою.

Вечеринка проходила в пентхаусе. На террасе была установлена дровяная печь, где пеклась пицца, и бар, в котором нон-стоп наливали шампанское. Внизу играли огни ночного города, в воздухе пахло дымом, розмарином и морской солью. Грохотала музыка, до костей пробирая пульсирующими басами. Публика была экзотической и богемной, в нарядах, которые я даже не представляла, где можно купить, но каким-то образом я не чувствовала в них никакой угрозы для себя, поскольку общество Реми действовало на меня магическим образом. Он придавал мне уверенности в себе, ни на миг от меня не отходил, держал за руку, даже когда был поглощен разговором с кем-то, и все оживленно приветствовали меня и хотели поговорить.

– Давно я не видела, чтобы Реми так улыбался, – сказала какая-то женщина в шелковом брючном костюме цвета жженого апельсина. – С вами он явно счастлив.

– Очень надеюсь, – ответила я, все еще не в силах в это поверить, ведь ему ничего не стоило бы заполучить любую из этих утонченных тусовщиц.

– Наверное, это любовь, – заметила она.

Любовь. Было еще слишком рано произносить это слово. Но я наслаждалась тем, что мое воздействие на Реми не осталось незамеченным другими людьми. Между нами что-то было. Что-то ощутимое. Осязаемое. Это было восхитительно.

Будь осторожна, шепнул мне внутренний голос. Быть может, он принадлежал Дельфине? Мне вспомнилось ее предостережение.

Я отхлебнула шампанского, чтобы заставить его умолкнуть. Реми пил только воду: он был за рулем. Я подумала, что быть его спутницей на вечеринке оказалось значительно приятнее, чем быть спутницей Дэниела, который норовил при первой же возможности улизнуть от меня и начинал общаться со всеми подряд. Я могла провести весь вечер, ни разу с ним не заговорив, и нередко уезжала одна, отчаявшись убедить его покинуть вечеринку в положенное время.

В противоположность ему Реми повернулся ко мне в одиннадцать вечера и прошептал:

– Может, пойдем уже? Улизнем потихоньку, ни с кем не прощаясь.

– В Англии мы называем это «уйти по-французски», – сказала я.

– А мы – filer a l’anglaise[112], – засмеялся в ответ Реми.

Держась за руки, мы принялись пробираться сквозь толпу и через несколько минут уже сидели в машине. Мы ехали по ночным улицам, и, убаюканная плавным движением машины, я начала задремывать на переднем сиденье. Уже сквозь сон я почувствовала, как Реми взял меня за руку и сплел свои пальцы с моими. Сон принял меня в свои сладкие объятия, и я уплыла, не испытывая больше ни страха, ни тревоги, которые одолевали меня в последнее время. Я никогда не думала, что когда-то снова буду чувствовать себя так. Свободно. Легко. Это было блаженство.

– Я хочу познакомить тебя со своими родителями, – сказал Реми на следующей неделе.

У Гаспаров я пока что не появлялась – стеснялась. В шато мы с Реми могли не привлекать ничьего внимания, в особенности в отсутствие гостей, на винограднике же были бы у всех на виду и неминуемо стали объектом сплетен и пересудов, а перспектива встречи с его матерью вызывала у меня беспокойство.

– Они с Камиллой были очень близки, – сказал мне Реми. – Она была сильно огорчена, когда мы расстались.

Я поежилась при мысли о том, что мне придется соперничать со светлым образом Камиллы, с которой мадам Гаспар неизбежно будет меня сравнивать, но я напомнила себе: разошлись они не из-за меня. Поэтому имела полное право встречаться с ее сыном.

Встречаться? Этим словом описывались наши отношения? Для столь острых переживаний оно казалось слишком прозаическим. Я до сих пор не была уверена, куда все это зайдет. Но быть официально представленной родителям Реми казалось довольно серьезным шагом на столь раннем этапе.

– Джинсы и шелковая рубашка, – сказала мне Фиона, когда я в панике позвонила ей, не зная, что надеть.

Порывшись в гардеробе Лизмей, я наткнулась на ту самую рубашку, которую надевала на вечеринку в честь окончания сбора урожая двадцать с лишним лет назад, с которой мы с Реми ушли вместе. Лизмей всегда покупала самые дорогие вещи, какие только могла себе позволить, но зато носила их потом годами, и я подумала, что это правильный подход, когда мои плечи окутал тончайший кремовый шелк. С джинсами, замшевыми сапогами и диоровским шарфом, который она подарила мне на мой двадцать первый день рождения, мой наряд выглядел вполне шикарно.

Я сказала себе, что мне нечего бояться матери Реми. Я умная, привлекательная, успешная женщина, которая добилась всего сама, даже если в моей жизни временно наступила черная полоса. Впрочем, судя по всему, полоса эта подходила к концу. Сегодня утром я получила имейл от старой подруги, которая работала директором по маркетингу в одной сети пафосных бутик-отелей. Белинде нужен был главный редактор для их журнала, – возможно, эта позиция меня заинтересует?

Еще несколько недель тому назад это предложение было бы ответом на все мои молитвы. Сейчас же я чувствовала холодок, читая подробности. Я была бы полной дурой, если бы не приняла его. Денег было поменьше, чем мне платили в «Сердце дома», но намного больше, чем я зарабатывала статейками в последние пару лет, к тому же это была работа не на полный день, так что я смогла бы заниматься не только ею. Но предложение Белинды в очередной раз напомнило мне, как мало времени осталось у нас с Реми. Я вела себя как страус, который сует голову в песок, плыла по течению в надежде, что все само как-нибудь образуется, но ничего толком для этого не делая. Письмо, по сути, вывело меня из этого бездумного состояния. Пора было взглянуть в лицо реальности и сосредоточиться на своем будущем.

Я пришла к Реми, надеясь, что успею рассказать ему об этой новости до того, как появятся его родители. Он жил в крошечной переоборудованной голубятне на краю виноградника. Я знала, что у него есть еще квартира в Биаррице, где он жил, приезжая к Мими. Честно говоря, когда он сказал мне об этом, я испытала облегчение, потому что мне не нравилось думать, что он останавливается у Камиллы. В ее присутствии в жизни Реми я против воли чувствовала какую-то угрозу, несмотря на то что мы с ней никогда в жизни не встречались и он не выказывал ни малейшего интереса к ней. Но какая женщина не относится с подозрением к призракам прошлого?

– Ra-vi-ssante[113], – сказал он, открыв мне дверь в фартуке и с тесаком в руке.

Он клялся и божился, что не умеет готовить, однако же сейчас, как заправский повар, делал суши.

– Это не готовка! – заявил он, отточенными движениями нарезая огурец. Рядом с листками нори и горкой авокадо влажно поблескивало розовым боком филе лосося. Все это было разложено на белом мраморном острове посреди кухни-гостиной с каменными стенами и паркетом из вяза.

Он вручил мне запотевший бокал рислинга с минеральными нотками, и я принялась расхаживать по квартире, разглядывая современную живопись и минималистическую мебель. Она могла бы показаться спартанской и чересчур маскулинной, если бы разбросанные там и сям цветные пятна не спасали ее от стерильности, как и «Гориллаз», певшие из скрытых динамиков, и гигантский постер в раме с изображением сидящих рядышком на диване Тинтина и махараджи Быкопижамы[114], – я узнала их, потому что Гарри много лет сходил по Тинтину с ума.

– «Сигары фараона», – засмеялась я, указывая на постер бокалом.

– Мой герой, – отозвался Реми, приложив руку к сердцу.

– Мне предложили работу, – бухнула я без предисловий, глядя ему в глаза.

Выслушав подробности, он пожал плечами:

– Тут даже думать нечего.

– А как же мы?

– Мы современные люди, которые живут в современном мире. Самолеты изобрели уже давным-давно.

Мне показалось, что его моя новость совершенно не обеспокоила, и я задалась вопросом: а может, для него это все просто мимолетный романчик, который он закрутил, прекрасно зная, что он не будет долгим? Маленькое осеннее приключение, о котором Реми к Рождеству и думать забудет.

– Конни, – произнес он при виде выражения моего лица, целуя меня. – Courage, ma belle[115]. Для любви не существует преград.

Любовь. Он сказал «любовь». Это было серьезное заявление. Я была растеряна и испугана, но, может, мне следовало посмотреть на вещи шире? Шикарная работа и бойфренд с собственной винодельней – о чем я вообще волнуюсь? Я попыталась изобразить беззаботный вид, отнестись ко всему с французской легкостью, исповедовать подход laissez-faire[116].

Не успели мы продолжить разговор, как дверь открылась и вошли мадам и мсье Гаспар. Мсье выглядел в точности так, как, наверное, через тридцать лет должен был выглядеть сам Реми: с белоснежными волосами, в джинсах и темно-синей рубашке поло, – тогда как на мадам было платье-рубашка из черного денима и ботильоны с леопардовым узором, которые должны были бы выглядеть вульгарно, но были воплощением стиля женщины, облеченной властью. Я в своей рубашке с джинсами почувствовала себя букашкой. Она растопчет меня и не поморщится.

На самом же деле мадам Гаспар оказалась совершенно очаровательной. Да, она принялась суетиться вокруг Реми, выговаривая ему за то, что не подал в мою честь шампанское («Maman, это очень хороший рислинг. Plus intéressant»[117]), и неодобрительно щупая авокадо – по ее мнению, они были слишком твердыми, – но очень быстро расположила меня к себе и заставила почувствовать совершенно непринужденно.

– Лизмей так обрадовалась, когда вы приехали. Она спрашивала, нет ли у меня на примете кого-нибудь, кто мог бы помочь, но здесь нет никого, кто умел бы готовить. А Пирс… как он? Операция прошла удачно?

– Думаю, он совсем скоро будет как новенький.

– А они вернутся на Рождество?

– План у них был именно такой.

Мадам Гаспар одобрительно кивнула:

– Мы всегда встречаем Новый Год вместе. Пьем наши лучшие вина. Вы ведь все еще будете здесь на Новый год, non?

– Очень на это надеюсь.

– Отлично.

Она с улыбкой подняла бокал.

Я начала расслабляться. Рислинг и впрямь был вкуснейший и отлично сочетался с суши. Мне определенно нравилась такая жизнь. Но был ли какой-то способ за нее зацепиться? Реми прав. Самолеты изобрели давно. Может, в наш век отношения на расстоянии работают лучше, чем жизнь друг у друга на голове? У каждого из нас свои обязательства.

И я решила принять предложение. Мы с Реми что-нибудь придумаем.

Пролетел ноябрь, и краски слиняли с неба, но не из моей жизни. Напротив, она была яркой, как никогда. Мы с Реми не говорили о надвигающихся переменах. Рождество было уже совсем на носу, а вместе с ним и наше неминуемое расставание. Да, это было au revoir[118], а не adieu[119], но об этом невозможно было не думать. На следующие выходные прилетали Фиона и Эди, а Реми уезжал в Биарриц повидаться с Мими. Я собиралась выдвигаться в аэропорт, мы с ним прощались во дворе, и как раз, когда он меня целовал, подъехала Лилу на своем мопеде. Ни слова не говоря, она прошла мимо нас в дом.

– Она меня не одобряет, – заметил Реми.

Ее отношение явно его задевало. К такому он не привык. Я крепко его обняла, надеясь тем самым хоть как-то ему это компенсировать.

– Увидимся во вторник.

– Четыре дня без тебя, – пожаловался он.

– Нам надо привыкать жить в разлуке, – напомнила я.

Он с несчастным видом провел ладонью по волосам, но кивнул. Вид у него был нервозный, но, наверное, виной тому была перспектива встречи с Камиллой. С ней порой бывало непросто, а Реми любил спокойную жизнь.

Эди с Фионой встретились в аэропорту и вывалились из зоны прилета в облаке смеха и аромата духов из дьюти-фри. До приезда гостей оставался один день, но я надеялась успеть провести время с дочерью, узнать, чем она живет и как у нее дела.

После ужина в кухне, когда Фиона ушла спать, мы с Эди устроились на диване в салоне.

– Можно, я скажу тебе одну вещь? – спросила она.

Я настороженно на нее посмотрела. Она была настоящей дюймовочкой, с лицом сердечком и большими голубыми глазами, но любого, кто, обманувшись этой ангельской внешностью, решал, что перед ним кроткая и безответная девочка-ромашка, ждал неприятный сюрприз. Эди могла быть очень прямолинейной. И очень бескомпромиссной.

– Ну разумеется.

– Я и Гарри… в общем, мы с ним спокойно относимся к тому, что вы с папой больше не вместе. Ты ведь это знаешь?

– О! – Я выдавила из себя улыбку. – Спасибо.

– Мы ведь уже не маленькие.

– Я знаю.

Эди принялась крутить кисточки на подушке.

– Среди моих подруг счастливее всего те, у кого родители разошлись, но до сих пор мирно общаются. Хуже всего, когда они пытаются оставаться вместе, но постоянно враждуют.

Я видела такое у своих друзей. Отчаянный танец разочаровавшихся друг в друге людей, когда все благие намерения оказываются забыты.

Я вздохнула:

– Среди твоих подруг есть такие, у кого родители вместе давным-давно и до сих пор друг друга любят?

Эди задумалась.

– Конечно. Но вообще это совершенно нормально, когда родители расходятся. Так что ты можешь не переживать.

Мне захотелось плакать. Я восхищалась ее искренностью, но мне было очень грустно, что она не считает брак чем-то постоянным. Как все это отразится на ней в будущем?

– Мам? Ты что?

Видимо, все мои мысли, как обычно, были написаны у меня на лице.

– Все в порядке. Мне просто грустно, что ты считаешь расставание практически неизбежным. Я не хочу, чтобы ты так думала. Я хочу, чтобы ты влюбилась в кого-нибудь на всю жизнь.

– Да ты романтик!

– Ну разумеется!

– Я уверена, что когда-нибудь втрескаюсь в кого-нибудь без памяти. Но я знаю, что люди со временем меняются. Или начинают хотеть разного. Главное, это понять, чего ты хочешь, не причиняя боли другому, так ведь? – Она пожала плечами, как будто это было нечто само собой разумеющееся. – Ну то есть не быть эгоистом.

Я задумалась над ее словами и пришла к выводу, что, пожалуй, не так уж она и не права. Наверное, в наше время чересчур оптимистично ожидать от людей, что они будут сохранять свой брак, несмотря ни на что. Залог хороших отношений – не иметь завышенных ожиданий и все делать взаимно, а если иного выхода, кроме как разойтись, нет, то обе стороны должны приложить все усилия к минимизации ущерба. Мне следовало больше разговаривать с Дэниелом о том, какие чувства я испытываю.

– Прости, – сказала Эди. – Я не хотела занудствовать.

– Я рада возможности поговорить. Я по тебе соскучилась.

– Я тоже, – отозвалась она. – Так странно, что ты во Франции. Только не подумай, что я против, – поспешила добавить она. – Я вовсе не пытаюсь вызвать у тебя чувство вины.

Тем не менее я почувствовала себя виноватой. Я была уверена, что она слишком занята своей студенческой жизнью, чтобы переживать о том, что я далеко, а она все равно по мне скучала. Кто-кто, а я знала, как важно присутствие рядом матери, как поддерживает мысль о том, что можно в любой момент с ней повидаться. Я очень скучала по маме.

– Тебе надо остаться здесь жить. – Она разглядывала потолок. – Здесь так красиво.

– Эх, я бы с радостью, – отозвалась я.

– Ты выглядишь намного счастливее. Прямо вся светишься.

Я подумала, что, наверное, более удачного момента, чтобы рассказать ей о Реми, не найду.

– Я встречаюсь с одним мужчиной. Ничего особенно серьезного, все равно после Рождества я уеду отсюда. Но он очень милый.

Эди просияла:

– Ты меня с ним познакомишь?

– Он на эти выходные уехал к дочери.

– Ясно. Ну и какой он?

– Красивый. Француз. Добрый. С прекрасным чувством юмора. Его семья владеет виноградником по соседству.

Она некоторое время молчала.

– Ты же знаешь, что у папы тоже есть женщина?

– Да, знаю. Андреа.

Эди состроила гримаску:

– Он заставил нас с Гарри приехать и приводить дом в порядок. И мы все вчетвером ходили в ресторан. Она така-а-ая старая! – Эди помахала рукой. – И при серьезных деньгах.

– Папа заставил вас приводить дом в порядок?! Мне он сказал, что вызвал уборщиков.

– Он вызвал кого-то, чтобы почистили ковры, – фыркнула Эди. – А всем остальным занимались мы с Гарри.

Ну почему он опять соврал? Впрочем, сам он не счел бы это враньем.

– Ясно. Спасибо.

Я почувствовала себя виноватой в том, что детям пришлось приводить в порядок дом, который мы продавали. Может, мне следовало к ним присоединиться? Но не могла же я находиться в двух местах сразу. И почему виноватой чувствовала себя я, когда решение принимал Дэниел?

– Гарри считает, что папа повел себя как придурок, – сказала Эди.

Я с трудом удержалась от смеха, хотя на самом деле это было грустно. Мне не хотелось, чтобы Гарри считал собственного отца придурком, но в то же самое время я была рада, что такое поведение не казалось ему нормальным.

– У папы есть масса положительных качеств, – сказала я ей.

Эди лишь молча посмотрела на меня.

– Ты не обязана его защищать, – сказала она, и я испытала прилив гордости за то, какой чуткой и заботливой выросла моя девочка.

Она унаследовала от Дэниела внешние живость и очарование, но при этом обладала безграничной эмпатией.

Я ожидала, что Лилу отнесется к ней со своей фирменной враждебностью, но та мгновенно растаяла, когда Эди направилась в кухню и, обняв ее, восхитилась ее синими волосами.

– Ты не против немножко поработать моделью? – спросила она.

Я подрядила Эди наделать как можно больше роликов для аккаунта шато в «Инстаграме», пока она здесь, и Эди заодно завела нам аккаунт еще и в «Тиктоке». Эти двое принялись оживленно обсуждать что-то на безумной смеси английского и французского: Эди когда-то неплохо знала французский благодаря моей маме, хотя, конечно, за последнее время успела его слегка подзабыть, а Лилу подтягивала свой английский, слушая меня. Когда им не хватало слов, в ход шла энергичная жестикуляция, и, судя по взрывам смеха, взаимопониманию это ничуть не мешало.

Выходные промелькнули ярким вихрем. У нас была полная бронь, и Фиона организовала для гостей насыщенную программу. Каждое утро она начинала с мастер-класса, затем куда-нибудь везла всю компанию в микроавтобусе, который я взяла напрокат, чтобы шопинг-терапия проходила эффективнее. Назад они приезжали аккурат к аперитиву и ужину, нагруженные свертками и пакетами и фонтанирующие впечатлениями. В субботу вечером, поскольку Реми был в отъезде, провести винную дегустацию в салоне пришел его отец. Он был не таким общительным и артистичным, как сын, но его любовь к вину была заразительной, и очень скоро все были совершенно им очарованы.

В кухне Эди снимала, как Дельфина учит Лилу готовить припущенные в eau de vie[120] груши под шоколадным соусом. Они были полной друг другу противоположностью: Дельфина в льняном фартуке с изборожденным морщинами лицом и узловатыми руками и колоритная Лилу с забранными в высокий хвост синими волосами и крупными кольцами в ушах, жадно впитывающая новые знания.

Груши были почтительно водружены на белую тортницу.

– Так, а теперь возьми вон ту большую медную поварешку и полей их сверху соусом.

Эди, стоявшая в торце стола, опытным глазом наблюдала за этой сценой, дожидаясь, когда можно будет нажать кнопку записи, – телефон был укреплен на штативе.

Все затаили дыхание, и Лилу, забравшись на стул, поварешкой зачерпнула из ковша соус и низвергла его на груши.

– Превосходно! – объявила Эди. – Кому нужен фуд-стилист?

Она выложила ролик в «Тикток» с «Гноссиеннами» Эрика Сати в качестве саундтрека, настроив эффект замедленного воспроизведения таким образом, чтобы каждая фортепианная нота совпадала с каждой срывающейся с поварешки каплей расплавленного шоколада.

– Ты так здорово умеешь это делать, – восхитилась Фиона.

– Все умеют, – пожала плечами Эди. – Тут нет ничего сложного, если знать, как это делается.

Я ликовала. Шато наполнилось новой энергией, которой раньше не было. Идея «Ночи в шато», когда-то придуманная Пирсом с Лизмей, была блестящей, но удобных диванов, вкусных ужинов и вина на розлив по нынешним временам было недостаточно. Людям хотелось чего-то большего. Им хотелось впечатлений. Не просто расслабиться, а получить стимулирующий и вдохновляющий опыт. Фиона с ее творческой жилкой и щедрой душой наполнила выходные теплом, яркими красками и весельем. Наша прибыль за этот уик-энд оказалась значительно выше обычной, поскольку мы смогли запросить бо́льшую цену. Чтобы быть по-настоящему успешными, нужно было выводить шато на новый уровень. Кулинарные выходные. Винные дегустации. Художественные мастер-классы. Писательские ретриты. Мой мозг работал как заведенный, генерируя все новые и новые идеи, но мне пришлось заставить себя остановиться. Меньше чем через месяц я отсюда уеду. Это будет больше не моя ответственность.

Хотя, конечно, я могу что-то посоветовать Пирсу с Лизмей. Я могу составить для них бизнес-план и время от времени давать им советы, играть роль консультанта. Это было самое меньшее, чем я могла помочь им как их крестница. Конкуренция в этом бизнесе была сумасшедшая. Я не хотела, чтобы они оказались на обочине.

Во вторник, когда гости уже уехали, Эди, как и Фиона, улетавшая только завтра, нашла темно-красное атласное платье, которое Лизмей когда-то сшила для костюмированной вечеринки, – сама она, разумеется, нарядилась Полиной Бонапарт. Платье село на Лилу как влитое.

– Так, – сказала Эди. – Сейчас мы будем делать из этого контент. Полина оживает в шато Виллет!

Лилу упрашивать не пришлось. Она обожала быть в объективе камеры, наряжаться и позировать. Эди соорудила ей прическу, вплетя в волосы несколько ниток жемчуга, и сделала драматический макияж: бледное лицо и темно-красная помада в тон платью. Выглядела она потрясающе, словно сошла со страниц какого-нибудь исторического романа, и в то же самое время невероятно современно: на плече у нее обнаружилась татуировка в виде извивающейся змеи.

Она встала на площадке изогнутой лестницы, положив руку на перила. Эди сняла, как она спускается по ступеням, высоко подняв голову, с загадочной улыбкой на губах, босая, в облаке атласа и кружев, колышущихся вокруг бедер.

Когда Эди показала ей видео, Лилу пришла в восторг.

– C’est moi? C’est incroyable![121]

Она не могла поверить своим глазам.

Впервые за все время Лилу выглядела по-настоящему счастливой, впервые смеялась от души. В этом была вся Эди. Она вытаскивала из каждого человека самое лучшее.

После обеда я позвонила Реми – он уже вернулся из Биаррица.

– Ты не мог бы прийти к нам и починить фонтан? – попросила я. Перед отъездом он уже приходил посмотреть на него и сказал, что нужно всего лишь заменить треснувший участок трубы. Задача была несложная, но у Пирса все никак не доходили руки это сделать. – Девочки хотят использовать его в съемках.

– Разумеется, – ответил он.

Я очень надеялась, что попытка залучить его в шато под благовидным предлогом не делает меня манипуляторшей, просто в глубине души мне хотелось познакомить с ним Эди, и я подумала, что так будет лучше, чем устраивать официальное знакомство. И все равно я испытывала некоторую неловкость, а что уж тогда говорить о моей дочери, которой предстояло познакомиться с маминым новым бойфрендом. Бойфренд? Это слово казалось каким-то неправильным. «Любовник» звучало куда лучше. Романтичнее. Значительнее. Но это было не то слово, которое я готова была употреблять во всеуслышание. Партнер? Оно казалось слишком официальным. Слишком постоянным. Я подозревала, что это не наш случай.

Реми прихватил с собой Венсана, и они, забравшись в фонтан, сначала несколько минут обсуждали, как его лучше ремонтировать, а затем принялись за работу. Пока мы ждали, Эди снимала на видео, как Лилу стоит у балюстрады перед дверью, раскинув руки в собственническом жесте. Красный атлас рдел в последних отблесках заходящего солнца на каменном фасаде, а на лице Лилу играла зазывная улыбка – хоть сейчас на обложку рекламного проспекта. Никогда еще название «Ночь в шато» не звучало более завлекательно.

Потом все сгрудились вокруг фонтана и стали ждать. Лилу в своем атласе слегка дрожала. Я уже готова была предложить всем подождать в доме, когда фонтан вдруг неожиданно решил снова забить, не дожидаясь, когда мужчины выберутся из него. Струи ледяной воды взметнулись ввысь, и оба в считаные секунды оказались промокшими до нитки. Реми с воплем выскочил оттуда, Венсан следом за ним. Несмотря на то что с обоих текло, они расхохотались, и сердце мое забилось сильнее при виде его, моего личного мистера Дарси, мокрого с головы до ног, в облепивших его джинсах и толстовке[122].

Эди хватило одного взгляда на мое лицо.

– Это он? – поинтересовалась она с ухмылкой.

Я покраснела:

– Да.

– Черт побери, мама. Это прямо-таки апгрейд.

Я ткнула ее кулаком в плечо:

– Не очень-то хорошо с твоей стороны по отношению к папе так говорить.

– Да, но… вау!

Реми между тем стащил с себя толстовку, стряхнул воду с волос и отер глаза. Торс его все еще хранил летний загар, и фигура до сих пор была как у профессионального регбиста.

– Полотенца! – закричал он. – Тащите сюда полотенца!

Когда ажиотаж улегся, Эди сняла, как Лилу, раскинув руки, обходит фонтан кругом, – внимательно следя, чтобы в кадр попадало шато. Уже начинало смеркаться, и в окнах горел свет. Лилу оказалась прирожденной моделью: она позировала на камеру, кружась и надувая губки, как будто всю жизнь ходила по подиуму.

– Это настоящее волшебство! – воскликнула Эди. – Этот ролик просто обязан завируситься!

Она оказалась права.

Вечером Эди с Лилу приготовили ужин, и мы впятером устроились за кухонным столом: эти двое, я, Фиона и Реми. Мне вспомнились слова, которые как-то сказала мне мама: «Ничто не вечно. Все изменяется. Так что нужно ценить золотые мгновения».

Девочки взялись делать crêpes Suzette[123] и, поднеся зажженную горелку к гран-марнье, о чем-то возбужденно заспорили, а Реми с Фионой откупорили еще одну бутылку вина и заговорили об искусстве, и я поняла, что это и есть одно из тех золотых мгновений, которые я буду хранить в сердце всю свою жизнь.

После ужина Реми ускользнул, зная, что это мой последний вечер с Эди.

– У тебя чудесная девочка.

– Я знаю.

– Надеюсь, когда-нибудь она сможет познакомиться с Мими.

Я ничего не сказала. У меня не было никакого понимания, как будут складываться отношения между нами дальше. Я цеплялась за то, что он так позитивно говорит о будущем. С каждым днем он все больше и больше меня очаровывал. Казалось, у него вообще нет недостатков. Чего я не замечала?

Тем же вечером, уже поздно, когда я готовилась ложиться, позвонил Дэниел. Настроение у меня было ниже плинтуса, поскольку завтра Эди и Фиона улетали, и я не была уверена, что хочу с ним говорить, но любопытство взяло верх.

– У нас есть покупатели на дом, – сказал он. – Предложили полную цену, даже торговаться не стали.

Под ложечкой у меня засосало. После того как дом перейдет в чужие руки, пути назад уже не будет.

– Здорово. Наверное.

– Они хотят въехать сразу же после Нового года. Поэтому им нужен ответ. Я могу дать им согласие?

Черт. Ну вот и все. Я окажусь бездомной. И куда девать все мои вещи? На склад? Я почувствовала, как все рассыпается. На протяжении последней пары недель мне казалось, что я взяла свою жизнь под контроль, но, разумеется, это было совершенно не так.

– Ну, выбора-то у нас нет?

Мой голос прозвучал напряженно. Преддверие Рождества не лучшее время, чтобы начинать жизнь с чистого листа, в особенности если я в другой стране.

Дэниел вздохнул:

– Мне жаль.

Я опешила. Услышать извинение я не ожидала. Он с самого первого дня принципиально никогда и ни в чем не раскаивался.

– В самом деле?

– Я был не прав. Я это осознаю. Я повел себя как идиот. То, что я сделал, непростительно. Я не могу придумать ни одного объяснения или оправдания, которое не звучало бы как попытка выгородить себя.

Я была ошарашена. Он в самом деле просил прощения. Впрочем, я не собиралась позволить ему так легко отделаться.

– Ты очень сильно меня ранил, Дэниел. Ты ушел, когда я была на самом дне. Я не справлялась.

– Я не знал, как помочь. Я думал, это из-за меня тебе плохо. Что бы я ни говорил и ни делал, это ничего не меняло.

– Я была в плохом состоянии. И я тоже должна перед тобой извиниться. Нам обоим было сложно.

– Тебе не за что извиняться! Это не твоя вина, – продолжал он. – Я должен был найти способ исправить наши отношения. Но у меня не хватило… тех качеств, которые для этого требуются. Мужества, человечности, сострадания, терпения. – Голос его звучал сдавленно. – Я предпочел трусливо уйти.

Я не знала, что сказать. Впервые на моей памяти Дэниел раскаивался в своих поступках. А я-то думала, что он будет на седьмом небе от счастья, готовый уйти в новую жизнь с денежками в кармане от продажи нашего дома.

– Жизнь – штука сложная. – Ничего другого, кроме этой банальности, я придумать не смогла.

– И разумеется, я отдам тебе твой депозит. Ты права. Это справедливо.

От потрясения я на время утратила дар речи. Я ожидала, что мне придется побороться за мои деньги.

– И с чего вдруг такой резкий разворот?

– Это все Андреа. Она сказала мне, что я не в себе.

– О!

Я не ожидала, что буду испытывать благодарность к женщине, которая увела его у меня.

– Она отчитала меня, как мальчишку. Сказала, что я веду себя непорядочно.

– Черт побери!

– Я чувствую себя последней свиньей.

Я ничего не ответила.

– У тебя там все в порядке? – продолжал он. – Ну, то есть, если тебе что-то нужно, я тут. Ты же это знаешь.

Я едва не рассмеялась. Он вел себя как ребенок. Знал, что наделал дел, и теперь пытался выкрутиться и получить прощение, притворяясь паинькой. В глубине души я даже умилилась, потому что он всегда вел себя так. Наверное, в этом отчасти и крылось его обаяние. Я никогда не питала иллюзий относительно того, что он за человек, потому что Дэниел никогда этого не скрывал, и это было даже обезоруживающе. Мне вспомнились наши хорошие времена, как весело нам было вместе, как он способен был одним своим появлением в комнате оживить атмосферу, как гордился Гарри и Эди – он всегда был неплохим отцом. Не идеальным, но скажите мне, кого из нас можно назвать идеальным родителем?

– Спасибо, я справлюсь. Скажи агентше, что мы принимаем предложение. Спасибо, что сообщил.

Я повесила трубку, потому что была чересчур взволнована, чтобы продолжать разговор. В моей жизни было слишком много неопределенности. Нужно было разложить все по полочкам. У меня есть предложение работы – это хорошо. Я получу обратно свои деньги – это придавало мне ощущение безопасности, в особенности учитывая, что мы выручим за дом такую хорошую сумму. Но мне негде жить, негде перекантоваться и даже вещи перевезти некуда, а тут еще надо что-то придумывать с Реми.

Я включила режим решения проблем. Я регулярно пускала его в ход, когда нужно было помочь другим, и почти никогда для себя. Перебирая в уме доступные варианты, мне вдруг явственно послышался мамин голос: «Дорогая, почему бы тебе на некоторое время не вернуться домой? Пока ты не разберешься со своей жизнью. Для одного папы дом слишком велик. Он будет тебе рад. Места там вам двоим хватит с лихвой. Можешь занять свою старую комнату».

Я не могла найти в этом решении ни одного изъяна. Чизик был моим домом, я знала его как свои пять пальцев. Оттуда можно быстро доехать до центра Лондона, если мне понадобится на деловую встречу. У меня будет возможность вдоволь наобщаться с папой. Он был таким независимым, так ревностно отстаивал свое право справляться со всем самостоятельно, но я была совершенно уверена, что, узнав о моих затруднениях, он примет меня с распростертыми объятиями.

И до Хитроу оттуда рукой подать…

Я снова взяла телефон, чтобы ему позвонить. Было уже поздно, но папа никогда не ложился раньше полуночи. Как только в трубке послышались гудки, я встревожилась, что он разволнуется, поэтому первым же делом поспешила его успокоить.

– Это я, пап. Все в порядке, ничего не случилось. Но у меня к тебе огромная просьба.

– Продолжай.

– Как ты смотришь на то, если я немного поживу у тебя?

Лизмей всегда любила Рождество в Провансе. Пылающий в камине огонь, туманы над полями, запах жарящегося гуся. И Париж, разумеется, ослепительный в эту пору: грозди переливающихся шаров в празднично украшенной Галерее Лафайет с кожаными перчатками пастельных тонов, бархатными беретами и огромными коробками конфет в витринах. Но ни одно место на земле не могло в ее глазах тягаться с предпраздничным Лондоном. Ничто не наполняло ее сердце большей радостью, чем плыть в толпе по-зимнему закутанных пешеходов по увешанной сверкающими белыми гирляндами Риджент-стрит, остановиться перед витриной универмага «Либерти», чтобы полюбоваться цветочной композицией, услышать обрывок «Don’t Stop the Cavalry», доносящийся из такси, пока подвыпившие гуляки забираются в салон.

Она забронировала столик в ресторане «45 Джермин-стрит». Пирс отправился к врачу на последнюю проверку, так что утро она провела в свое удовольствие: всласть нагулялась по Мэйферу, побродила вокруг Королевской академии искусств и даже купила кое-какие рождественские подарки в магазинах «Хэтчердс» и «Фортнум и Мейсон». У них в Провансе, разумеется, не было недостатка в ресторанах, но этот отличался особенной атмосферой, которая откликалась в ее сердце каким-то очень лондонским лоском. Все выглядели так, будто пришли сюда с особой целью, и в воздухе висело ощущение ожидания чего-то: заключения делового соглашения или перехода романтических отношений на новый уровень. Это было идеальное место для встречи со старым другом, потому что, даже если у вас иссякнут темы для разговора (а у них они не иссякли бы), всегда можно перемыть косточки другим посетителям.

Когда она пришла, Дуги был уже там. Ей вспомнилось, как Жанна впервые рассказала ей о молодом человеке, чью дипломную работу она печатала: о том, какой он добрый и ничуть не заносчивый, в отличие от большинства оксфордских мальчиков. Дуги послал ей в благодарность большую коробку конфет, хотя заплатил более чем щедро. За эти десятилетия он ничуть не изменился, их дорогой Дуги, и выражение лица у него в его семьдесят с лишним оставалось все таким же немыслимо мальчишеским. Увидев, что она приближается, он выскочил из-за столика и прижал ее к себе.

Они заказали по бокалу вина, ибо те дни, когда они могли безнаказанно распить за обедом целую бутылку, увы, давным-давно миновали, и поджаренные сэндвичи с сыром и трюфелем.

Дуги рассказал ей, что Конни попросилась на некоторое время переехать к нему.

– Я считаю, это отличная идея, – сказала Лизмей. – А ты что думаешь? Как тебе перспектива заполучить свою маленькую девочку обратно под крылышко?

– Кажется, в последнее время это стало модным явлением – жить несколькими поколениями под одной крышей. И я буду рад ее компании. Должен признаться, я давно уже думаю о том, что дом слишком велик для меня, но при одной мысли о переезде мне становится дурно. И дело не столько в том, что я не хочу уезжать из этого дома, сколько в том, что я не знаю, куда перебраться. Ничто не привлекает. – Он откусил кусочек от сэндвича. – Наверное, это потому, что, куда бы я ни переехал, там не будет Жанны. Надеюсь, это не звучит слишком безумно.

– Мне кажется, я понимаю.

– Она там расписала все стены. И в саду так много растений, которые она посадила… Повсюду столько связанных с ней вещей, которые я не смогу взять с собой! Я знаю, это звучит мелодраматично. И возможно, я даже буду счастлив на новом месте, если все-таки решусь на переезд. Но куда бы я ни поехал, мне нужно чувствовать, что она была счастлива там со мной.

Лизмей протянула руку и коснулась его ладони.

– Я думаю, что это совершенно нормально. И ты прожил здесь почти пятьдесят лет. Наслаждайся обществом Конни, пока можешь. Она не будет тебе мешать. Она не такая. А ты сможешь за ней приглядывать.

– Да. Дети всегда остаются для тебя детьми, и совершенно не важно, сколько им лет. Желание защитить их никуда не девается.

– Она уязвима. Хотя она убила бы меня за такие слова. Беда Конни в том, что у нее большое сердце, она хочет помочь всем и никому не может сказать «нет».

– Слишком безотказная?

– Я не люблю это выражение. Оно чересчур снисходительное. Нет, она просто… очень мягкая.

– Ей не помешала бы капелька маминой несговорчивости. Жанна дураков на дух не переносила.

– Да уж. – Лизмей рассмеялась. – Хотя я люблю Конни такой, какая она есть. Не хотела бы, чтобы она изменилась. И Конни очень нас с Пирсом выручила. Не знаю, что бы мы без нее делали. Наверное, вылетели бы в трубу.

– Тебе хочется поскорее вернуться обратно?

– И да и нет. – Лизмей слегка помрачнела. – Честно говоря, пробыв здесь так долго, я осознала, как сильно скучаю по Лондону.

– Но вы живете в раю!

– Да, но шато – это огромная ответственность и огромные обязательства, которые ты на себя берешь. Конечно, Пирс теперь едва ли не гарцует по улицам, но все-таки мы с ним моложе не становимся. – Она посмотрела на Дуги. – Нам нужно все хорошо продумать. Взять наше будущее в собственные руки. Куда лучше быть инициатором перемен, чем их жертвами.

– О господи, – нахмурился Дуги. – Я вижу, вы все уже успели продумать.

– Операция Пирса заставила меня осознать, какие мы уже старые.

– Эй, говори за себя. Я не старый. Я до сих пор играю в теннис дважды в неделю.

– Может, мы не выглядим, не чувствуем и не ведем себя как старики, но с реальностью не поспоришь. Нам нужно привести в порядок дела. Прикрыть задницы. И вообще-то, эта поездка заставила меня осознать, что я не знаю, хочу ли снова бесконечно перестилать постели, готовить coq au vin и быть учтивой с людьми. Это очень утомительно. Боже! Прости. Меня прорвало, потому что я никому еще этого не говорила.

– И даже Пирсу?

– Даже ему. Он сейчас на седьмом небе от счастья, и я не хочу его расстраивать. Пока. – Вид у нее сделался обеспокоенный. – Кажется, я хочу перебраться обратно, Дуги. Кажется, я хочу перебраться обратно в Лондон.

– Ого!

– Жить в маленькой квартирке так прекрасно! В ней даже прибираться не надо, порядок поддерживается сам собой. Ни забот ни хлопот – не нужно ни газоны косить, ни зеленые изгороди подстригать, ни пруды чистить. Это настоящее блаженство. Я просыпаюсь с утра и могу делать что хочу.

– Но она не подходит для постоянной жизни. Она же размером с почтовую марку.

– Да, но, если продать шато, можно купить что-нибудь побольше. – Она зажала рот ладонью, потом убрала ее. – Ну вот. Произнесла это вслух. Я думаю, нам надо продать шато.

Она молча смотрела на своего старого друга, ожидая его реакции.

– Но разве ты не будешь скучать по Франции? По Провансу? По тамошней жизни?

– Не так сильно, как скучаю по Лондону. По театрам, по Национальной портретной галерее, по обедам в пабах, по Уимблдону и рождественским гирляндам…

– И давно у тебя появились такие мысли?

Она пожала плечами:

– Раньше они закрадывались время от времени. Но, пожив здесь, пока Пирсу делали операцию, я поняла, что хочу перемен. Пока не стало слишком поздно. – Она наклонилась и накрыла его ладонь своей. – И я скучаю по моим лондонским друзьям. Я люблю своих французских друзей, но той, кто я есть, меня сделали все вы, а не они. Я знаю, что могу в любой момент приехать в гости, но это не то же самое, что жить с вами по соседству. И иметь возможность вот так посидеть и поболтать. – Она обвела рукой столик. – Кстати, ты не хочешь приехать на Рождество? Я сказала Конни, чтобы позвала детей, и, думаю, вам всем приятно будет собраться вместе. В особенности ей, раз уж этот мудозвон будет праздновать со своей сушеной селедкой.

– «Мудозвон»? – покатился со смеху Дуги. – Ты в самом деле сказала «мудозвон»?

– Сказала.

Лизмей тоже не удержалась от смеха.

Дуги некоторое время обдумывал ее предложение.

– Я долго не мог собраться с духом, но, наверное, уже пора. Я с радостью приеду на Рождество к вам в шато. Спасибо за приглашение.

Они взяли на двоих еще виски и тарт с грецким орехом, и Лизмей задумалась о том, как ей подступиться к разговору с Пирсом о продаже шато. Чем больше она об этом думала, тем больше приходила к выводу, что это правильное решение, но предсказать его реакцию было сложно. Сейчас, избавившись от боли, он пребывал в приподнятом настроении и только и говорил о том, чем займется, когда вернется обратно в Барль, так что, пожалуй, убедить его может оказаться не самой простой задачей. Лизмей стало немного не по себе, но она утешила себя мыслью о том, как все съедутся к ним на Рождество.

Если это будет последнее их Рождество в шато, она должна сделать его совершенно незабываемым.

На шато Виллет надвигалось Рождество. Деревушки, все это время пребывавшие в спячке, вновь ожили, кафе и рестораны предлагали праздничные prix fixes[124], бутики и художественные галереи опять заработали, а на улицах здесь и там возникали ярмарки. В воздухе пахло vin chaud[125] и жареными каштанами.

Шато выглядело очаровательно круглый год. Прелестное весной, когда цвели желтые мимозы, нарциссы и тюльпаны; роскошное в лиловом уборе летом, когда в воздухе висел густой аромат лаванды, а на полях рядами вырастали черемша и агапантусы; в огненных красках осени, приправленных терпким запахом дыма; а уж в декабре, примеряя одноцветный наряд, оно было поистине ослепительно, как женщина в маленьком черном платье: голые ветви на фоне белого неба, сверкающий иней, хищные птицы, кувыркающиеся в вышине над верхушками деревьев. Чем раньше наступали сумерки и становился ближе самый короткий день в году, тем ярче горели огни в шато, делая его похожим на рождественский календарь, где за каждым окошком скрывается бесценный подарок.

Вспомнив свое прошлое главного редактора интерьерного журнала, я бросила все силы на украшение. Приволокла из сада охапки красных ягод и зелени и заказала белые бархатные ленты и толстые свечи. Однажды я выглянула из двери и увидела, что Реми подъезжает на грузовике с огромной елкой в кузове. Они с Венсаном втащили ее в холл, и она оказалась едва ли не вровень с верхней площадкой лестницы.

Привез он и омелу. Огромный зеленый шар, густо усеянный белыми ягодами.

– Где ты ее взял?!

Он с заговорщицким видом постучал себя пальцем по носу.

– У каждого должен быть свой marchand de gui.

«Поставщик омелы». Наряду с поставщиком трюфелей и поставщиком грибов это были те люди, с которыми совершенно необходимо водить знакомство, если живешь во Франции.

Он перехватил мой взгляд, устремленный к потолку, и вздохнул.

– Венсан.

Он ткнул пальцем под потолок, и Венсан добродушно кивнул:

– Я принесу лестницу.

Час спустя омела свисала с потолка в холле. Я могла только поражаться предупредительности и доброте их обоих. Заставить Дэниела поставить елку всегда было задачей не из легких. Он был безнадежно непрактичным, и я из года в год сдавалась и в результате делала все сама. Впрочем, пора было перестать сравнивать его с Реми. У него не было ни единого шанса выглядеть хорошо в сравнении.

В Л’Иль-сюр-ля-Сорге я нашла коробку, полную белых деревянных ангелов, которыми и решила украсить елку, подвесив их на золотой ленте и дополнив снежинками из имбирного теста, сделанными Лилу. В шато пахло корицей, гвоздикой, белыми розами и свежевыпеченными pogne: эти местные бриоши с цветками апельсина напекла по своему фирменному рецепту Дельфина.

Я радовалась, как ребенок. Должны были приехать все, кого я люблю. Лизмей с Пирсом возвращались за три дня до Рождества, папа ехал из Лондона на машине (узнав об этом, я встревожилась, но он заверил меня, что столько раз проделывал этот путь, когда мы были маленькими, что мог бы добраться сюда даже с закрытыми глазами), потом в канун Рождества прилетали Гарри с Эди. Я заикнулась было о том, не слишком ли нас будет много, но Лизмей даже слышать ничего не хотела.

– Дорогая, мы будем очень рады. Вы – наша семья, – сказала она мне по телефону. – Ты столько для нас сделала, что это самое меньше, чем мы можем тебе отплатить. И это будет так весело! Я просто жду не дождусь.

Нам всем это было нужно. Я знала, что дети устали. Эди училась на последнем курсе, писала диплом и проходила стажировки, а Гарри осваивался на первом рабочем месте – я не очень понимала, чем именно он занимался в своей айтишной компании, но надеялась, что у нас будет время спокойно поболтать об этом. Мы будем объедаться, ходить в пижамах и играть в настольные игры. Настоящее семейное Рождество.

Несмотря на то, что с нами не будет Дэниела. Мне даже стало его жалко, потому что он пропустит все эти смешные милые ритуалы и не будет ни смотреть с нами в сочельник «Крепкий орешек», ни бороться за дольку шоколадного апельсина «Терриз» со стебельком, ни запускать наперегонки заводные кочанчики брюссельской капусты, которые мы хранили с тех пор, как они когда-то давно попались нам в хлопушках на какое-то Рождество. Где они, кстати, задумалась я на мгновение. В коробке на чердаке в Челтнеме, откуда скоро переедут к моему отцу. Солиситоры спешно готовили документы для продажи. Я уже планировала первый номер журнала, чтобы представить его Белинде на одобрение. Перемены происходили медленно, но верно, и хотя меня порой одолевали беспокойство и неуверенность, я была полна решимости не дать им испортить мне Рождество с родными. А потом будет еще Новый год. На ужин придет Реми с родителями – Рождество он собирался провести в Биаррице с Мими и Камиллой, но к Новому году обещал вернуться. И Фиона тоже должна приехать.

Я предполагала, что это будет прощальный ужин. Затем мы с папой поедем обратно в Лондон, и я снова поселюсь в моей детской комнатке с окнами в сад. И начнется моя новая жизнь.

Эти несколько недель в Провансе были именно тем, в чем я нуждалась. Я вновь обрела уверенность в себе и смотрела в будущее с осторожным оптимизмом. Мне удалось вдохнуть в шато новую жизнь. Я вышколила Лилу так, что та не ударила бы в грязь лицом даже в «Клариджесе»[126], и на прошлых выходных она самостоятельно, хотя и под нашим с Дельфиной руководством, приготовила ужин для наших постояльцев. Средняя оценка на сайте снова вернулась к твердой четверке, хотя среди последних было все больше пятерок, а свежие отзывы были восторженными. Жизнь в наших аккаунтах в «Инстаграме» и «Тиктоке» била ключом. Эди публиковала все, что снимала, и я тоже выкладывала фотографии своего авторства: так, омела немедленно появилась там с хэштегом #подомелой. В комментариях люди писали, что надеются тоже когда-нибудь побывать в шато, и у нас уже были бронирования на следующий год.

Все было настолько хорошо, насколько это вообще возможно.

Я поехала в аэропорт Ниццы за Пирсом и Лизмей и всю дорогу слушала в машине рождественские песни. Самолет опоздал на двадцать минут. Я расхаживала туда-сюда в зале ожидания, и вот наконец они показались, улыбаясь до ушей: Пирс, жизнерадостный, как прежде, и следом за ним Лизмей с пакетом из дьюти-фри. Я крепко обняла их обоих, этих дорогих мне людей, которые всегда были практически такой же важной частью моей жизни, как и мои родители, и, как обычно, испытала тупой укол неизбывной боли при мысли о том, что мама не покажется следом за ними в своем зимнем пальто с меховым воротником. Эта мысль никуда не девалась, как шрам от старой раны, но иногда саднила больше обычного. Я, впрочем, была привычна к этой боли и не собиралась ее выказывать. И знала, что Лизмей тоже ее испытывает, по тому, как она чуть крепче сжала меня в объятиях.

Всю обратную дорогу они говорили без умолку. Пирс во всех подробностях поведал мне о своей операции и восстановлении после нее, хотя я уже успела услышать все это от Лизмей. Сама Лизмей пересказала мне лондонские сплетни, перечислила все рестораны, в которых они побывали, и сообщила, что и кому купила в подарок на Рождество. Оба пребывали в возбуждении, и я предположила, что они радуются возвращению домой после почти трехмесячного отсутствия. Это означало, что я пробыла в шато без малого три месяца. Они пролетели в мгновение ока.

– Ну вот мы и на месте, – произнес Пирс, когда мы въехали в ворота и покатили по подъездной дорожке.

Я развесила гирлянды вокруг фонтана и на ветвях оливковых деревьев, которые стояли в кадках у подножия лестницы, а для двери сделала внушительный венок, украшенный огромным бантом из органзы. Я надеялась, что он не выглядит слишком аляповатым, слишком нарочитым, поскольку знала, что Лизмей всегда предпочитала сдержанность броскости, но в процессе случайно увлеклась.

– О, дорогая! – сказала Лизмей, когда я остановилась у крыльца. – Это настоящее волшебство.

Пирс смотрел на фонтан со странным выражением на лице.

– Это настолько ужасно? – спросила я его. – Я могу снять гирлянду, если хочешь.

– Нет-нет, что ты, – поспешно отозвался он. – Это очень красиво. И очень празднично.

Его слова меня не убедили. Вид у него был слегка неодобрительный, что было странно, поскольку Пирс никогда не вмешивался в вопросы дизайна. Они всегда были прерогативой Лизмей. Может, мне недостало ее деликатности и его это растревожило? Может, с гирляндами я хватила через край?

Лизмей с Пирсом отправились к себе, чтобы разобрать вещи и переодеться после дороги. Мы с Лилу приготовили к их приезду огромную кастрюлю boeuf bourguignon[127], отдавая дань уважения Джулии Чайлдс и моему любимому фильму «Джули и Джулия». Однажды дождливым вечером я усадила Лилу перед телевизором и заставила его посмотреть. Мы валялись на большом диване, ели острый попкорн, и у меня возникло чувство, что она никогда не делала ничего подобного. Я и упомнить не могла, сколько раз мы с Эди смотрели фильмы в пижамных штанах и худи, поедая что-нибудь вредное, но вкусное и по очереди выбирая, что будем смотреть дальше. За последнее лето мы таким образом пересмотрели всю Нору Эфрон, кое-какую французскую классику: «Амели», «Шоколад», «Жана де Флоретта» – и трилогию «Перед рассветом», «Перед закатом» и «Перед полуночью». Наверное, это из-за того, что мама Лилу сидела в тюрьме, ее бабушка не выглядела любительницей устроиться перед телевизором с закусками. Сейчас Лилу смотрела на экран во все глаза, а под конец фильма привалилась ко мне, то и дело рассеянно запуская руку в миску с попкорном, и я с большим трудом удержалась от того, чтобы не обнять ее за плечи.

Когда фильм закончился, она повернулась ко мне.

– Maman выходит в феврале, – сказала она.

Я так поняла, что она имеет в виду – из тюрьмы.

– Так это же хорошо.

Девчонка в своей фирменной манере пожала плечами:

– Она, наверное, поедет жить в Марсель. К моему брату.

– Это плохая новость?

– C’est la vie[128]. Я останусь с бабушкой.

Я понимала, какие чувства Лилу испытывает. И тем не менее она смирилась со своей участью. Я не знала, как быть. То ли подтолкнуть ее вылететь из гнезда и посмотреть на мир, то ли помочь осознать, что такая преданность бабушке огромная редкость, которая рано или поздно непременно окупится. В конце концов я решила, что единственный доступный мне вариант – это позаботиться о том, чтобы Лизмей с Пирсом оставили ее у себя. Так она хоть будет при деле, а люди, кому небезразлична ее судьба, смогут за ней приглядывать. Мне не хотелось, чтобы она осталась совсем одна, когда ее бабушка умрет.

За обедом я подняла этот вопрос.

– Лилу просто вышла на новый уровень, – сказала я им. – Дельфина сделала из нее настоящего су-шефа[129], и гостей обслуживать она умеет безупречно. Я уверена, что на ближайшую пару лет Лилу может быть вашей правой рукой. Да, она совсем юная, но зато из-за бабушки никуда не уедет, так что пользуйтесь такой возможностью, пока она есть… – Я осеклась, заметив, что Лизмей с Пирсом как по команде переглянулись. – Что такое?

– Нам нужно с тобой поговорить, – сказала Лизмей.

Я почувствовала, как где-то внутри у меня зарождается паника. Пирс болен? Или, может, Лизмей? Вид у обоих был очень серьезный.

– Что случилось?

– Ничего не случилось. Просто… мы решили продать шато, – призналась Лизмей.

– О! – Из меня словно разом выпустили весь воздух. Это было совершенно неожиданно. Я так старалась исправить здесь положение дел, считая, что они будут владеть им до конца жизни. – Ясно.

Я опустилась в кресло, пытаясь переварить новость.

– Мы хотели, чтобы ты узнала это первой, потому что ты так много сделала, чтобы нам помочь, – продолжила Лизмей. – Но за время пребывания в Лондоне мы поняли, что больше не тянем. Это постоянная головная боль, и такое нам уже не под силу. Шато нужна свежая кровь. Кто-то, способный дать ему любовь, заботу и внимание, в котором оно нуждается.

Я перевела взгляд с одной на другого. Они явно были расстроены. Но теперь я поняла смятение, с которым Пирс посмотрел на фонтан, когда выбрался из машины. Он смотрел на него, зная, что это его последнее Рождество в шато.

– Что ж, – произнесла я, тщательно подбирая слова, – мне очень грустно. Да и как тут не грустить. Но я понимаю. Это огромная нагрузка. И я очень старалась привести здесь дела в порядок, но, честно говоря, весь мой труд – это капля в море по сравнению с тем, что еще нужно сделать.

– Мы знаем. Мы давно уже идем ко дну, и ты очень много сделала для того, чтобы удержать шато на плаву. Но нам лучше продать его сейчас по своей воле, чем нас вынудят к этому обстоятельства.

– Думаю, это разумное решение, – сказала я, хотя на сердце у меня скребли кошки.

Вот и все. Не будет больше в моей жизни шато Виллет.

– Хорошая новость заключается в том, что у нас уже есть потенциальные покупатели, – добавил Пирс. – Некоторое время назад они пришли к нам с предложением выкупить шато, и тогда мы им отказали. Но они до сих пор заинтересованы в покупке. – Я была не удивлена. Многие гости шутили, что с радостью купят шато, если его когда-нибудь захотят продать. – Нужно только договориться об окончательной цене и утрясти все условия.

– Лучших кандидатов и придумать нельзя, – подхватила Лизмей. – Их земля принадлежала шато, пока в тысяча восьмисотых тогдашний хозяин не продал ее по дешевке.

Я забеспокоилась:

– И кто они?

Пирс с Лизмей переглянулись.

– Это Гаспары, – сказала Лизмей. – Дела на винодельне идут превосходно, и это отличная возможность для них расширить бизнес…

– Гаспары?!

Я не могла поверить своим ушам. Хотя нет, вообще-то, могла. Это было более чем логично. Уик-энды высокой кухни. Курсы сомелье. Восхищенная публика. Жемчужина в их короне.

– Отлично.

Я попыталась выдавить из себя улыбку, но внутри у меня все клокотало. Судя по всему, они уже все решили. И меня это никак не касалось. Я не рассказывала им про нас с Реми. Все ждала подходящего момента, но сейчас момент был явно не тот. Их облегчение было прямо-таки ощутимым, и они явно считали такой исход наилучшим из возможных. Шато было всей их жизнью, и для них огромным облегчением было знать, что оно будет в надежных руках. Я кое-как справилась с волнением.

– Это конец эпохи, – сказала я. – Но вы имеете полное право гордиться своим детищем. У вас было ви́дение, и вы воплотили его в жизнь. Многие люди провели здесь чудесное время и возвращались сюда снова и снова.

У меня перехватило горло. Я не могла продолжать. Меня захлестывали эмоции.

– Мы все равно будем переезжать не раньше весны, так что можешь оставаться сколько хочешь, – сказала Лизмей.

– А сейчас самое важное – сделать нынешнее Рождество незабываемым, – сказал Пирс. – Раз уж это последнее наше Рождество здесь. И разумеется, Новый год. К нам придут Гаспары. Чтобы отметить.

О господи! Час от часу не легче.

– Замечательно, – слабым голосом ответила я. – Поздравляю вас обоих. Предлагаю выпить за блестящее будущее.

Как только я убрала со стола, а Пирс с Лизмей пошли прилечь, я поехала на виноградник. Меня встречали новенькие блестящие ворота, которые Гаспары не так давно установили. Это место пахло успехом, прогрессом, неприкрытыми амбициями, которые принес сюда Реми. С визгом затормозив и выскочив из машины, я бросила ее у входа на внутренний двор и пошла спрашивать у ошарашенного работника, который поливал из шланга булыжники, где мне найти Реми. Тот махнул рукой в сторону винодельни.

Я распахнула дверь и обвела взглядом высокое строение, заставленное огромными цистернами из нержавеющей стали. Реми, одетый в черный свитер грубой вязки с высоким воротником, джинсы и ботинки-челси, держа в руках папку с зажимом, что-то оживленно обсуждал с Венсаном. Как можно выглядеть настолько неотразимым? – промелькнула у меня в голове мысль. Он прекрасно об этом знал и благодаря этому мог позволить себе что угодно.

Я приблизилась к нему, пытаясь сдержать гнев. При виде меня его глаза расширились. Ну еще бы!

– Почему ты ничего мне не сказал?! – набросилась я на него.

Реми вскинул ладони. Венсан, встревоженный, попятился.

– Конни! Что случилось?

– Я не люблю секретов, Реми. И не люблю, когда действуют у меня за спиной.

– У тебя за спиной?

Он очень старательно изображал замешательство. По всей видимости, не хотел, чтобы Венсан узнал правду.

– Когда ты собирался мне рассказать?

– Я не…

– Давно ты все это планировал? С самого начала?

– Конни? Я не понимаю…

– Я думала, мы можем друг другу доверять. А ты использовал меня, чтобы получить информацию. Задавал вопросы. Выслушивал мои идеи, а теперь пустишь их в дело. Ты не можешь это отрицать.

Мне вспомнились все те планы развития шато, которые я строила для Пирса и Лизмей, и то, как внимательно Реми меня слушал. Та помощь, которую он мне оказывал, имела целью одно – исподволь внедриться в шато. Это был тот же шпионаж.

– Doucement[130], Конни, – попытался утихомирить меня Реми.

– Между нами все кончено, Реми. Finis!

Венсан бросил на него взгляд, в котором явственно читался вопрос: «Очередная психованная?» Это еще сильнее разъярило меня. Я испытала прилив жалости к Камилле. Может, Реми доводил женщин до белого каления своими манипуляциями? Он мог сколько угодно пытаться выставить ее неуравновешенной, но чем это лучше, чем быть двуличным? И расчетливым?

Я обернулась и увидела, что дверь открылась и к нам с каменным лицом направляется мадам Гаспар в безупречном темно-сером костюме. По всей видимости, кто-то ей сообщил, что происходит какая-то ссора.

– Qu’est-ce qui se passe?[131] – осведомилась она.

– Rien, madame, – ответила ей я. – Ничего. Joyeux Nöel[132].

Я выплюнула поздравление ей в лицо. Она в ответ на мою грубость немедленно ощетинилась. Реми положил руку ей на локоть, пытаясь успокоить. Я бросила на них обоих испепеляющий взгляд и зашагала к выходу.

Какой же надо быть дурой, чтобы вообразить, что я нашла наконец идеальные отношения. Идеальных отношений не существует. Всегда есть или дисбаланс, или какой-то скрытый замысел. Я уселась в машину. По лицу у меня текли слезы. Я купилась на крепкие бедра, красивую одежду, опьяняющий одеколон и воспоминания о давней бурной ночи. Надо же быть такой идиоткой.

Я не могла вернуться в шато. Внутри у меня все клокотало от злости. На Дэниела – за то, что вытащил первый кирпичик из основания этой башни. На Пирса с Лизмей – за то, что сообщили мне эту новость в тот момент, когда я меньше всего ее ожидала. И на Реми – за то, что обрушил всю мою жизнь. Какой же надо быть дурой, чтобы вообразить, что у меня все под контролем. Какой же надо быть дурой, чтобы позволить ему себя очаровать.

Я не знала ни куда поехать, ни что делать. Если бы я была в Англии, я пошла бы в паб и вдребезги напилась и никто не обратил бы на меня ни малейшего внимания, здесь же, в Барле, такое было невозможно. Мне некуда было излить свой гнев.

Зазвонил телефон. Это был Реми. Я отклонила звонок и трясущимися пальцами нашла его имя в списке контактов, чтобы заблокировать. Я не хотела больше слышать от него ни единого слова. Из этих прекрасных предательских губ. Я заехала в проезд и свернулась клубочком, но сидеть в машине было слишком холодно. Я хотела позвонить Фионе, но была в таком состоянии, что могла только выть, а она сказала бы мне… что она мне сказала бы? Держать голову выше и продолжать жить дальше. Скоро меня хватятся Пирс с Лизмей. Надо было возвращаться. Тем более что вечером должен был приехать папа.

Может, все это и к лучшему? Может, я была слишком наивна, воображая, что наши отношения могут длиться сколько-нибудь долго, и этот резкий разрыв – к лучшему? По крайней мере, в долгосрочной перспективе это не так болезненно. Я уж точно не стану скучать по этому двуличному типу. Неужели он все это планировал с самого начала? С того самого вечера, когда мы поужинали в ресторане, а потом оказались в одной постели? Я-то думала, что это случилось по взаимному влечению, а на самом деле его интересовало только шато Виллет.

Зря я не прислушалась к Лилу. Она никогда ему не доверяла. Несмотря на свой юный возраст, она повидала в жизни достаточно, чтобы научиться разбираться в людях. Она Реми сразу раскусила.

У меня есть выбор. Я могу клясть себя за глупость и ночи напролет рыдать в подушку. А могу перевязать воспоминание о мимолетном романе с Реми бантиком и задвинуть куда-нибудь подальше, а потом сосредоточиться на тех, кто дорог мне по-настоящему. Папа, Гарри, Эди, Пирс и Лизмей – вот кто эти люди. Я не позволю действиям одного эгоистичного мерзавца испортить нам Рождество.

В сочельник я снова поехала в аэропорт встречать Гарри и Эди.

Ничто не наполняло мое сердце большей радостью, чем близость детей, по каникулярному взбудораженных, мгновенно наполнивших салон моей машины своими знакомыми запахами – геля для волос, сладких духов, мускусного дезодоранта, неповторимыми запахами их самих, их ДНК. Гарри немедленно перепрограммировал мою аудиосистему так, чтобы она играла его любимую музыку. Эди водрузила ноги в кроссовках на приборную панель, несмотря на мои неоднократные просьбы не делать этого. По дороге из аэропорта они без умолку рассказывали мне какие-то истории, перебивая друг друга и смеясь. О, этот шум! Это было чистое счастье, идеальное противоядие, эти двое, прилетевшие одним рейсом и мгновенно вернувшиеся к своему привычному братско-сестринскому добродушному подтруниванию друг над другом.

– Ты так круто выглядишь, мама, – сказала Эди, увидев меня в аэропорту.

Я, пожалуй, и впрямь стала выглядеть в десять раз лучше. Я начала следить за собой, переняла французские правила ухода, стала по-другому краситься и одеваться. Просто поразительно, как способны повлиять на самооценку хорошая стрижка и грамотный уход за кожей. Благодарить за все эти перемены следовало Фиону. То, как она одевалась и как держалась, заставило меня осознать, что твой образ определяет то, как с тобой будут обращаться люди. Не в поверхностном смысле – это не означало, что нужно быть с ног до головы одетым в дизайнерскую одежду, – но уверенная походка, собранный вид и в первую очередь улыбка меняли отношение окружающих.

За три месяца во Франции я стала другим человеком. Все, что было во мне лучшего, плюс новые качества. Я определенно стала отзывчивее и, пожалуй, мягче, но в то же самое время сильнее. Да, мне пришлось нарастить защитный панцирь после того, как я узнала о Гаспарах, но в результате я стала чувствовать себя до странности неуязвимой, что удивляло меня саму. Я скучала по Реми, по его утренним сообщениям, по нашим ежедневным прогулкам, по его объятиям, по ощущению его обнаженной кожи на моей… но это было не все. Я была не намерена позволять ему определять меня или влиять на мое настроение.

Мне пришлось признаться Лизмей в том, что у нас был роман. Она выслушала меня с круглыми от смеси шока и восторга глазами.

– Ах ты, жучка! – воскликнула она. – Но мне жаль, что ты восприняла это как предательство. Наверное, нам следовало рассказать тебе все раньше. Гаспары пришли с этим предложением к Пирсу, когда Реми только взял дело в свои руки. Тогда оно нас не заинтересовало. Но три месяца, которые мы провели вдали отсюда, стали для нас обоих откровением.

– Не терзайся, – сказала я ей. – Он должен был раскрыть карты, а не позволять мне трепать языком, выдавая ему тонны инсайдерской информации. Не то чтобы я рассказывала ему что-нибудь конфиденциальное, – добавила я поспешно. – Так, общие наблюдения о том, чего, по моему мнению, хотят люди. Я-то думала, что он интересуется мной!

– Я совершенно уверена, что он тобой и интересовался. И я чувствую себя совершенно ужасно.

– Лизмей, это бизнес. Все в порядке. Честное слово. Я получила важный урок. И мы отлично провели время. – Я ухмыльнулась. – Не бери в голову.

– Надо рассказать Пирсу. А не то ляпнет еще что-нибудь ненароком.

– Все равно это рано или поздно должно было закончиться. Не могу же я сидеть здесь вечно. Нужно идти вперед, к новым вершинам.

Лизмей с восхищением посмотрела на меня:

– Ты такая храбрая.

– Это все напускное.

– Может, и напускное. Но это и есть подлинная храбрость. Идти вперед, даже когда тебе страшно.

– Другого выхода нет. Так ведь? – Я посмотрела на нее. – Вы же не побоялись. Ты и Пирс. Вы были храбрыми.

Она прерывисто вздохнула и положила руку на грудь. Мы с ней никогда не говорили об этом. Об их неспособности иметь детей.

– Да, мы были храбрыми, – произнесла она. – Но нам очень повезло. Повезло, что нам представилась такая возможность. Мы прожили здесь прекрасную жизнь. Может, это не та жизнь, которую мы выбрали бы, будь у нас выбор, но… – Она обвела взглядом кухню. Белоснежный фарфор в буфете. Плиту – настоящее сердце кухни. Длинный стол, рассказывающий историю предыдущих и последующих суток: тарелка с сыром под сетчатой крышкой, раскрытая поваренная книга, груда писем, бутылка eau de vie. – Мы прожили ее на полную катушку. Расстаться с шато будет непросто. Я до сих пор не уверена, что это правильное решение.

Я обошла вокруг стола и обняла ее. Она крепко стиснула мою руку, и я поняла, что это решение далось ей значительно сложнее, чем я думала. Вот что происходит, когда стареешь, подумалось мне. Приходится отказываться от вещей, которые любишь.

Папа приехал в четыре часа, страшно гордый тем, что проделал этот путь за рекордное время. В этом был весь папа. Вечно он соревновался с самим собой.

– Это все благодаря тому, что я использовал транспондер на пунктах оплаты, – сообщил он нам. – Просто проезжаешь прямиком, и никакой возни с кредитками.

– Да, с транспондерами куда удобнее, – кивнул Пирс. – Капельку «Кортон-Шарлемань» две тысячи девятнадцатого года? Я приберегал его для особого случая.

– Уф, – отозвался папа одобрительно. – Только ради одного этого стоило сюда ехать.

Я узнала одну из бутылок, на которую засматривался Реми, когда мы с ним разбирали подвал. На мгновение я пожалела, что его нет с нами, чтобы насладиться напитком. Лишь на мгновение.

Я сделала на ужин гратен с морепродуктами – мама всегда готовила его на Рождество, и это стало семейной традицией. Треска, гребешки и креветки в сырном соусе с сухарями. Неимоверно сытно и вкусно. Все замычали от радости, когда я достала его из духовки.

– А знаете, – произнес папа, и взгляд его затуманился, – когда я ехал сюда, то боялся, что мне будет тяжело. Что все здесь будет напоминать о Жанне и мне будет не хватать ее больше обычного. Но у меня такое чувство, как будто она здесь присутствует. Это так… утешительно.

Пирс наполнил наши бокалы и поднял свой.

– За Жанну, – произнес он. – Которая умела все вокруг сделать особенным.

– За Жанну, – эхом отозвались папа с Лизмей.

– За маму, – сказала я.

– За бабушку, – подхватили Эди с Гарри.

Ужин получился шумным и веселым. Мы вшестером устроились в кухне, решив, что парадный стол в столовой оставим для рождественского обеда назавтра. Гарри включил «Рождественский альбом» «Бич Бойз», и их зажигательные мелодии оказались именно тем, что нам всем было нужно, – на досуге он подрабатывал диджеем и гордился своей способностью подобрать правильное музыкальное сопровождение к любому мероприятию. Сидя за столом, я осознала, каким важным местом за эти три месяца стала для меня кухня. Она была моим штабом, где я планировала возрождение шато, разложив на столе блокноты и работая за ноутбуком. Она была учебным классом для Лилу, где та под руководством Дельфины осваивала премудрости кулинарного искусства, окутанная запахами жарящегося в сливочном масле чеснока и облаками ванильного сахара, под бульканье наваристого куриного бульона. Здесь за омлетом с бокалом мускадета окрепла наша дружба с Фионой. И тут я столько раз готовила для Реми…

Думать о Реми было нельзя. Он был приятной интерлюдией, посланной мне свыше в доказательство того, что рановато еще ставить на себе крест. Что я все еще могу быть желанной. Я не стану принимать его предательство близко к сердцу. Не дам ему сломить меня, когда я проделала такой путь. Несмотря ни на что, несмотря ни на какие удары судьбы, у меня есть все, что мне нужно. Новые захватывающие возможности, поддержка любящего отца, замечательные взрослые дети, чудесные крестные (я всегда включала в это понятие и Пирса тоже, потому что он всю жизнь был для меня в точности такой же надежной опорой, как и Лизмей), новая подруга, которая меня вдохновляла, – чего еще можно желать? Кто сказал, что для счастья нужно непременно иметь все и сразу? Нет, надо уметь довольствоваться тем, чего тебе… хватает и так.

В половине одиннадцатого я улизнула к себе. Если бы я осталась, Пирс и дальше потчевал бы меня восхитительным вином, от которого у меня не хватило бы сил отказаться, а мне нужно было еще набить всем рождественские чулки, да и завтра хотелось бы встать с ясной головой.

До полуночи оставалось всего ничего. Я сидела на кровати, заворачивая последние подарки, которые купила Эди и Гарри. Это были всего лишь шутливые пустяки – гигиенические помады из аптеки, шоколадки, шерстяные шапочки. Оба были уже слишком взрослыми для рождественских чулок, но, наверное, мной двигало чувство вины. Разрезая оберточную бумагу, я вспомнила про вышитые чулки с инициалами, которые когда-то давно сделала для них мама. Они лежали на чердаке в Челтнеме вместе с остальными рождественскими украшениями. И что мне с ними делать? Отдать детям, чтобы забрали туда, где будут жить? При мысли об этом к глазам подступили слезы. Я смахнула их, не прекращая сражаться с липкой лентой.

Снизу доносились оживленные голоса папы, Пирса и Лизмей, перемежаемые взрывами смеха. Они восхищали меня, эти трое, в свои семьдесят с лишним по-прежнему воспринимавшие все трудности, которые подбрасывала им жизнь, с азартом, пусть даже им и приходилось идти на перемены в угоду возрасту. Но они играли на опережение, и в этом-то, осознала я, и заключался фокус: думать наперед и планировать свою жизнь соответствующим образом.

Полчаса спустя я на цыпочках выскользнула в коридор и по очереди прокралась к каждому из детей в комнаты. Оба крепко спали, что стало для меня неожиданностью: я-то думала, что они будут сидеть в телефонах, переписываясь с друзьями. Я осторожно положила чулки в изножье их кроватей, задержавшись, чтобы посмотреть, как они сопят. Гарри, с его мозгом компьютерного гения, любовью к музыке и непреходящей одержимостью «Лего». И Эди, которая с ее любовью к людям была лучшей переговорщицей из всех, кого я знала. Оба они были идеальной помесью меня и Дэниела, словно кто-то взял наши черты и характеристики, поместил их в генетический миксер и получил на выходе двух замечательных людей, которые по-прежнему оставались центром нашей вселенной, пусть даже мы с Дэниелом и не были больше вместе.

Уже совсем без малого в полночь мой телефон звякнул, возвещая о том, что пришло сообщение. Я вздрогнула, заподозрив, что это Реми одолжил у кого-нибудь телефон, чтобы попытаться прорваться через блокировку. Но это был Дэниел.

Я улыбнулась. Он так хорошо меня знал.

Только что положила их им на кровати, – отправила я в ответ.

Телефон несколько минут молчал. Интересно, чем он там был занят? Выжимал лайм в унылых «тощих стерв»[133] для Андреа? Мне трудно было представить ее с бокалом «Бейлиса». Я напомнила себе, что она вступилась за меня. Не мне ее судить.

И тут пришло еще одно сообщение.

Я некоторое время всматривалась в эти слова. Ну и чего он от меня ждет? Сочувствия? Уже пожалел о том, что ушел? Я очень в этом сомневалась и все равно испытала крошечный укол жалости. Я не могла представить себе Рождество без Гарри и Эди, а Дэниел всегда был неплохим отцом. Впрочем, он сам вырыл себе яму. Я быстро набрала ответ, желая поставить точку в этом диалоге.

Ничего большего он от меня не дождется.

В рождественское утро я проснулась рано, пока все спали, на цыпочках спустилась по лестнице, вдыхая терпкий аромат хвои от елки в холле, и направилась в кухню, чтобы поставить на плиту кофе и раскочегарить духовку. На обед у нас по плану было все лучшее, что могла предложить нам кухня обеих наших стран. Устрицы, разумеется, а затем индейка со всеми теми английскими застольными радостями, которые мы любили (хлебный соус, запеченная картошка, море подливы), и с французскими тоже (глазированная морковь «Виши» и зеленый горошек по-французски). Лизмей привезла из магазина «Фортнум и Мейсон» классический рождественский пудинг и испекла свое фирменное bûche de Nöel. Также своего часа в кладовой дожидалось несметное количество сыров в деревянных коробочках, с мучнисто-белыми, бледно-оранжевыми и угольно-черными боками, наполнявших воздух запахами хлева.

А завтракать мы будем круассанами и pains au chocolat в салоне, открывая подарки, и будет это, когда все встанут. Я направилась туда, чтобы развести огонь в камине, зажечь ароматические свечи и взбить диванные подушки.

– Мамочка! – навстречу мне через всю комнату бросилась Эди в смешном флисовом комбинезоне. – Счастливого Рождества! Я нашла чулок с подарками! Откуда Санта узнал, где мы?

Она изобразила наивные большие глаза маленькой девочки.

– Санта умный, Санта все знает! – рассмеялась я.

Эди с ногами забралась на самый большой диван и устроилась на нем по-турецки в обнимку с подушкой. И тут появилась Лизмей в перламутрово-розовом шелковом халате.

– Joyeux Nöel, tout le monde[134], – провозгласила она, отвела согнутую ногу назад и застыла в такой позе в дверном проеме на манер феи-крестной из диснеевских мультиков.

– Ты же вчера полночи не спала, – сказала я ей. – Ну просто железная женщина.

– Я знаю, – сказала она. – Нам надо было о многом поговорить.

Глаза у нее сияли. Я решила: она радуется тому, что ей не придется больше нести груз ответственности за шато. И я была рада за нее, но в то же самое время испытывала грусть. Наступил конец эпохи. Без Пирса и Лизмей шато уже не будет прежним, но я ничего не могла с этим поделать.

Два часа спустя все сидели на диванах в окружении обрывков оберточной бумаги, крошек сдобы и подарков. В камине ярко пылал огонь, из динамиков мурлыкал Бинг Кросби, а в духовке подрумянивалась индейка.

– Ну все, я просто на седьмом небе от счастья, – объявила Лизмей. – Вы все меня бесконечно балуете. В моем почтенном возрасте уже не ждешь подарков на Рождество.

– Никто не может быть слишком старым для подарков на Рождество, – отозвался Пирс, гордясь тем, что побывал в «Пенхалигонсе» и выбрал подарочный набор каждому из нас. Наверное, поймал какую-нибудь хорошенькую молоденькую продавщицу и призвал на помощь, во всех подробностях расписав характер каждого из тех, кого хотел одарить. Мне было бы страшно любопытно узнать, что он сказал про меня: мой набор назывался «Богиня на охоте». Тот, что получила Лизмей, именовался «Омытая жемчужным светом».

– О, мам, тут еще что-то тебе.

Эди протянула мне маленький пакетик, завернутый в золотую бумагу. Я разорвала обертку и раскрыла бархатную коробочку. Внутри оказалась золотая подвеска на цепочке. Крохотная белочка с желудем в лапках. Изумительно тонкой работы и ужасно милая.

– Ой! – воскликнула я. Мой мозг лихорадочно заработал в поисках удобоваримой реакции, уж я-то отлично знала, от кого этот подарок. – Это, должно быть, от Фионы. Она, наверное, оставила его Лилу и попросила положить под елку.

Сердце у меня готово было выскочить из груди. В ушах звучал голос Реми тридцатилетней давности, старательно пытающийся выговорить это слово. И совсем недавний, произносящий его без запинки. «Белка».

Я захлопнула коробочку. Он нашел идеальный способ пробраться в мое сердце, преподнеся самый романтичный знак любви из всех возможных. Я разрывалась между желанием надеть цепочку, чтобы почувствовать его рядом, и швырнуть ее вместе с коробочкой в огонь.

– Пойду-ка я посмотрю, как там индейка.

Я скрылась в кухне, чтобы побыть наедине со своими мыслями, представляя Реми в Биаррице с Камиллой и Мими. Что означает эта белочка? Какие чувства он испытывает ко мне на самом деле? Чего хочет? Я вытащила индейку из духовки и принялась поливать румяную кожуру растопленным маслом.

Обед удался на славу. Наше комбинированное меню поистине объединяло в себе все лучшее из кухонь двух стран. У нас получился настоящий пир на весь мир, включавший в себя сладкие пирожки с молотыми сухофруктами, marrons glacés и непременный шоколадный апельсин – когда ты уже думаешь, что не сможешь больше проглотить ни кусочка.

– А можно, мы будем каждый год праздновать так Рождество? – спросила Эди, пока Лизмей нарезала серебряным ножом bûche de Nöel, а Пирс поджигал пудинг. – В шато, все вместе?

Пирс с Лизмей переглянулись. Дети пока были не в курсе их планов продать шато.

– Пока мы здесь, мы всегда вам рады, – сказала Лизмей со своей извечной дипломатичностью.

После того как мы расправились с самой роскошной сырной доской за всю историю человечества, папа накрыл мою ладонь своей.

– Пойдем-ка пройдемся, – сказал он. – Мне нужно растрясти съеденный эпуас[135].

Обыкновенно папа питался очень дисциплинированно, чтобы не набирать вес, но перед этим сливочным вязким деликатесом не смог устоять даже он.

– Разумеется.

Я вскочила и пошла за пальто. Гарри с Эди вызвались помыть посуду, а Лизмей с Пирсом отправились вздремнуть перед тем, как мы все вновь соберемся в салоне, чтобы поиграть в настольные игры.

Свежий морозный воздух обжигал легкие, но мы тепло оделись и неторопливо двинулись по дорожке в клубах белесого пара от нашего дыхания.

– Мне нужно кое о чем с тобой поговорить, – сказал он, и сердце у меня сжалось от страха. Мне вспомнилось, как я услышала эти слова от мамы. – Не волнуйся, – добавил он при виде моего лица. – Это о хорошем. Я так думаю. Мы с Пирсом вчера полночи сидели в гостиной, строя коварные замыслы и плетя интриги.

– Я в курсе, – засмеялась я. – Я вас слышала. Заговорщики несчастные. Что вы там замышляли? Поработить весь мир?

– Приблизительно. Может, конечно, это «Кортон-Шарлемань» ударило нам в голову, но у нас к тебе предложение.

Я настороженно слушала. У меня не было ни малейшей идеи, чего ожидать.

– Так.

Папа не стал ходить вокруг да около.

– Как ты смотришь на то, чтобы взять шато в свои руки?

– Что?! – Я остановилась как вкопанная и уставилась на него. – Ты имеешь в виду, работать на Гаспаров?

Об этом не могло быть и речи. По множеству причин.

– Нет, не на Гаспаров. Нет.

– Но они же покупают его?

– Гаспары предложили его купить, – поправил он, и в папиных глазах заплясали озорные искорки. – Но я выступил с альтернативным предложением.

Я хорошо знала своего старого папу. Он все и всегда тщательно продумывал. Планировал. Просчитывал. Не открывал своих карт до последнего, зато потом эффектно их разыгрывал. В отличие от Пирса, который действовал импульсивно. Они были как небо и земля, но одинаково замечательными.

– Продолжай.

– Пирсу и Лизмей определенно уже не под силу тянуть все на себе здесь в одиночку. И они поняли, что шато нужна свежая кровь, в особенности после того, как увидели, сколько всего ты успела сделать, пока их не было. Но в глубине души они не готовы полностью отойти от дел. Как только они вернулись сюда, возникли сомнения в правильности идеи продать шато.

Мне вспомнилось, какое лицо сделалось у Пирса при виде фонтана. Неудивительно, что они заколебались. К их приезду шато выглядело как конфетка. Я об этом позаботилась. И я почувствовала в Лизмей некоторую обреченность. Это решение было необходимым злом.

– Могу себе представить. Шато так долго было для них смыслом жизни. Им нелегко будет передать его в чужие руки. Но…

Папа вскинул ладони:

– Дай мне договорить. – Он поплотнее замотал шарф вокруг шеи, обдумывая, что сказать дальше. – Приезд сюда стал для меня откровением. Я чувствую здесь мамино присутствие, как никогда не чувствовал его в Чизике. Кажется, что она в соседней комнате. Ну, помнишь, как в стихотворении.

– «Смерть ничего не значит», – произнесла я негромко. – Я тоже ощущаю здесь ее присутствие. – Мне не хотелось произносить это вслух, но казалось, что я чувствую его прямо сейчас, словно она ловила каждое папино слово, дожидаясь очереди высказать свое мнение. Впрочем, возможно, это выпитое вино играло со мной злую шутку, заставляя принимать желаемое за действительное.

– В общем, может, я хорохорюсь, но мне кажется, что у меня еще хватит пороху на одно последнее приключение.

– Ясно.

В моем мозгу забрезжила расплывчатая картина моего возможного будущего. Под ложечкой у меня защекотало от возбуждения.

– В общем, план такой. Ты продала дом в Челтнеме. Я могу продать дом в Чизике. И мы с тобой могли бы выкупить у Пирса с Лизмей половину шато. И вести здесь дела вчетвером, под твоим руководством.

Я не выдержала и расхохоталась.

– Это самая безумная идея, какую мне когда-либо доводилось слышать, – сказала я. – Кажется, белое бургундское не прошло бесследно.

Но под ложечкой щекотало все сильнее и сильнее.

– Зато она дает ответы на все вопросы. – Папа просиял своей самой обаятельной улыбкой. – Мы сидели до двух часов ночи, все прикидывая и подсчитывая. Ты же знаешь, что Пирс никогда не принимает решения, хорошенько все не просчитав.

– Значит, мы будем партнерами?

– Да. Ну, то есть мы, пенсионеры, будем прохлаждаться, пока ты будешь работать в поте лица. – Он засмеялся. – Я прикуплю себе маленький домик в Барле. Пирс с Лизмей всегда мечтали сделать из сушильни для чернослива квартиру, так что у них наконец появится такая возможность. И они смогут ездить между шато и Хаммерсмитом. Будут жить на две страны, и жертвовать шато будет не нужно.

Это была ошеломляюще дерзкая идея, и я с трудом отваживалась вообразить, что такое вообще возможно. Что я буду стоять у руля шато Виллет, но с поддержкой команды, которой смогу доверять.

– Это кажется слишком чудесным, чтобы быть правдой.

– Но так ведь всегда бывает с самыми лучшими идеями? – Папа остановился и заглянул мне в глаза. Я увидела в его глазах мудрость, доброту и любовь, а еще искру, которой не видела с тех пор, как умерла мама. – Ты здесь просто ожила, Конни. Ты долго была несчастлива, и я понимал, что ничем не могу тебе помочь. Что ты должна сама отыскать путь к себе. Но я думаю, что это все благодаря шато Виллет.

В горле у меня застрял тугой ком. Я подумала про трех старых друзей, строивших планы в салоне в рождественскую ночь, и сердце у меня переполнилось нежностью при мысли об их храбрости, их готовности бороться до конца, их вере в меня. Мне вспомнились рассказы о том, как Пирс с Лизмей наткнулись на это шато много лет назад и, отбросив в сторону осторожность и оставив позади свою трагедию, вопреки всему создали настоящее чудо. А теперь пришло время передать его в другие руки.

– От меня, возможно, будет не слишком много толку, – продолжал папа. – Но мне нравится идея быть у тебя на подхвате. Копать картошку. Прочищать сточные трубы. Делать, что понадобится. Пирс может и дальше заниматься винным погребом. У Лизмей будет ее розарий.

Самое забавное заключалось в том, что я могла прекрасно все это представить. Однако было кое-что, что не давало мне покоя.

– А как же Гаспары?

– Пфф. – Папа в чисто галльской манере пожал плечами и мотнул головой, чем до боли напомнил мне маму. – Бизнес есть бизнес. Они поймут.

Я не была так уж в этом уверена. Смогу ли я работать здесь, поблизости от Реми? Зная, на что он пошел? В вышине настойчиво кружил канюк, выглядывая ничего не подозревающую жертву. Может, и я тоже была такой жертвой? А Реми все это время наблюдал за мной, не спуская глаз?

Я напомнила, что дала себе слово не позволить тому, что он сделал, повлиять на мое будущее.

– Так вот почему Лизмей все утро не могла усидеть на месте?

Мне вспомнилось, как она едва ли не пустилась в пляс по комнате в своем розовом халате.

– Она рвалась разбудить тебя в два часа ночи, чтобы рассказать.

– У меня просто голова идет кругом, папа. Это так неожиданно.

– Мы ни к чему не собираемся тебя принуждать.

– А если я откажусь?

– Тогда, надо полагать, мы вернемся к плану А. Гаспары прекрасно справятся. Шато будет в надежных руках. – Он помолчал. – Но это будут не твои руки.

Мы некоторое время шли молча.

– Там, конечно, будет куча юридических заморочек. – Папа был слишком возбужден, чтобы долго молчать. – Нужно решить все вопросы с наследством. И продать дом в Чизике. Но прелесть в том, что ты сможешь приступить к работе прямо сейчас.

Мне придется отказаться от должности главного редактора в журнале. Придумать, куда девать мое барахло. И всю жизнь избегать Реми.

– Мне нужно все обдумать, – сказала я отцу.

– Разумеется, – ответил он. – Я бы забеспокоился, если бы ты не стала ничего обдумывать.

Мы развернулись и зашагали обратно к дому. Предвечернее солнце окрашивало крыши в розовый цвет, а огни в окнах пылали оранжевым. Смогу ли я стать вместо Лизмей шатовладелицей? По зубам ли мне это?

Вернувшись, я сразу же поднялась к себе в комнату. С Пирсом и Лизмей встретиться лицом к лицу я пока была не готова, мне нужно было собраться с мыслями. Предстояло решение огромной важности. Не просто предложение работы, а кардинальная перемена стиля жизни. Обязательство, и не в последнюю очередь финансовое, поскольку мне придется вложить в шато все мои деньги. И сотня вопросов, на которые нужно было получить ответ. Сколько мне будут платить? Как будет поделен бизнес?

Я упала на кровать и уставилась в потолок. Коробочка от цепочки, которую я оставила лежать на покрывале, больно уперлась в спину, и я вытащила ее, потом открыла, задаваясь вопросом, зачем Реми подарил мне ее. Был ли это знак любви? Я не смогла удержаться и надела цепочку, когда зашла в комнату перед обедом. Крутя коробочку в пальцах, я чувствовала крохотную белочку в ложбинке между ключицами. А потом заметила засунутую в крышку записочку, сложенную в несколько раз.

Я вытащила ее и развернула дрожащими пальцами. В ней было всего три строчки, выведенные черными чернилами.

Я сглотнула. Правда это или нет? Может, он и в самом деле не знал? Его мать была очень властной и очень целеустремленной. С нее вполне сталось бы попытаться получить желаемое у него за спиной. Может, Реми и взял на себя управление виноградником, но она определенно не собиралась отходить на второй план. Мать всегда была силой, стоящей за троном. Она была королевой и сама решала, кого казнить, а кого миловать.

И он написал «Je t’aime». Было ли правдой и это тоже? Если нет, зачем ему такое писать? Меня охватила острая тоска по нему, по его сильным рукам, по возможности услышать его голос, говорящий мне эти слова, но он был в нескольких сотнях километров отсюда, в Биаррице.

Я снова задумалась над этими словами, пытаясь понять, что они значат для меня. Для нас.

В любом случае они помогли мне принять решение.

В шесть вечера приехала Лилу на своем мопеде. Ее бабушка ложилась рано, и мы сказали ей, чтобы приезжала праздновать вместе с нами, если хочет. Вскоре она уже слушала музыку в салоне вместе с Эди и Гарри, поедая конфеты из коробки «Кволити-стрит», которую привез из Лондона папа.

– Только фиолетовые не бери, – твердо сказала ей Эди. – Это мамины любимые.

Я засмеялась при виде того, как Лилу роется в пестрой жестянке с конфетами в блестящих обертках. На ней была коротюсенькая псевдошанелевская юбчонка и атласный бомбер с грубыми ботинками. Я видела, каким завороженным взглядом Гарри смотрит на нее из-за своего ноутбука. Выглядела она пугающе гламурно, но вскоре уже искала ему у себя в телефоне свои любимые французские группы, и, как только из динамиков загрохотал ее фирменный французский рэп, Гарри одобрительно закивал. И я тоже. Мне нравилось присутствие молодежи. Оно придавало шато особый вайб.

В кухне папа нарезал тонкими ломтиками холодную индейку – для сэндвичей. Как это бывает только в Рождество, наступило то странное время, когда все, кто еще недавно думал, что никогда в жизни не сможет больше проглотить ни кусочка, вдруг обнаруживают, что успели проголодаться. Лизмей делала овощной салат, а Пирс рылся в холодильнике, не зная, что бы такое откупорить.

Я остановилась в дверях. Все трое как по команде вскинули на меня глаза, стараясь, чтобы надежда в их взгляде была не слишком заметной. По всей видимости, они очень боялись, как бы я не сочла, что на меня давят.

– Ну, что будем пить? – спросил Пирс, потирая руки. – Думаю, нужно что-нибудь легкое. Может, «Вувре»?

– А как вы насчет игристого? – спросила я.

– Игристого? – эхом отозвалась Лизмей, и ложки для салата застыли у нее в руках.

Папа прекратил нарезать индейку.

Пирс выглянул из-за дверцы холодильника.

– Мы собираемся что-то праздновать? – поинтересовался он осторожно.

Все замерли, глядя на меня. Я сложила руки на груди.

– Когда я узнала, что вы продаете шато, – сказала я, – я была раздавлена. Я понимала, что это ваша прерогатива и что я ничего не могу с этим поделать, но мне невыносимо было думать, что оно окажется в чужих руках. И наверное, если честно, вам самим тоже.

Никто не проронил ни слова.

– Папа передал мне ваше предложение. Я думаю, что это безумная идея. Три пенсионера и безработная редакторша? Ни один инвестор никогда в жизни не дал бы вам на такое денег. – Они переглянулись. Я видела, как начинают вытягиваться их лица. Я улыбнулась. – Но, к счастью для нас, он нам и не нужен.

Пирс расплылся в улыбке первым. Он нырнул в холодильник и, вытащив бутылку шампанского, вскинул ее, как будто ожидая от меня одобрения.

Я кивнула. Лизмей бросила ложки в салат и стиснула руки.

– Ты возьмешься?!

– Возьмусь ли я? – Я засмеялась. – Да, наверное, я всю жизнь к этому готовилась. И я знаю одного человека, который убил бы меня, если бы я отказалась, – это мама.

– Тут ты права, – сказал папа. – Она всегда говорила, что в один прекрасный день ты должна сменить Лизмей на этом посту.

Та согласно кивнула:

– Говорила.

– Серьезно?! – изумилась я. – А мне почему никто никогда даже словом об этом не обмолвился? Я понятия не имела, что она так считала.

– Мы не хотели, чтобы ты чувствовала себя обязанной, – сказала Лизмей. Она подошла ко мне и крепко обняла. – Но я так горжусь, что ты с нами. Ты же знаешь, мы с Пирсом всегда были очень высокого о тебе мнения. Ты отлично со всем справишься, а мы будем тебе помогать.

– И доводить тебя своими советами до белого каления, я полагаю.

Пирс уже выставлял на стол бокалы.

– Мы постараемся не отсвечивать, – пообещал папа. – Но и мы тоже кое на что годимся. Так что эксплуатируй нас в хвост и в гриву, пока мы еще окончательно не впали в маразм.

Я взглянула на этих троих, которые пронесли дружбу сквозь года, были рядом в богатстве и бедности, поддерживали друг друга в горе и радости. Я знала, какую поддержку оказали мама с папой Пирсу и Лизмей, когда те выяснили, что не могут иметь детей, и они всегда относились ко мне как к дочери, которой у них никогда не было. Не в собственническом смысле, а в том, как щедры они со мной были, какие возможности мне дали, что неизменно были рядом. И я надеялась, что отплатила им за все сполна, придя на помощь. Наша взаимная любовь и уважение нашли свое физическое воплощение в новом проекте, и я гордилась тем, что у меня есть их поддержка. И дружба, которая зародилась между мамой и Лизмей столько лет назад и с годами делалась только крепче: сперва, когда мама познакомилась с папой, и потом, когда Лизмей познакомилась с Пирсом, а со временем стала и вовсе нерушимой, пусть даже из нее выпало одно звено. Возможно, мне суждено было стать заменой этого звена? Вдохнуть в него мамину энергию, оптимизм и волю к победе? Я поклялась, что мама будет продолжать жить во мне и давать им то, в чем они нуждались.

Не успели мы чокнуться, как в кухню ввалились Эди с Гарри и Лилу.

– Мы умираем с голоду, мама, – объявила Эди.

– Что у вас тут происходит? – поинтересовался Гарри.

– Доставайте бокалы! – воскликнула я.

– Придется мне открыть еще одну чертову бутылку, – проворчал Пирс. – Если под руководством вашей матушки так пойдет и дальше, к концу года мы обанкротимся!

В ту ночь я лежала в постели без сна, и голова у меня шла кругом. Адреналин, страх, радость – эмоций было слишком много, они перехлестывали через край. Но было одно неоконченное дело, которое висело у меня над душой. Я не любила неоконченных дел. Что скажут Гаспары, когда обо всем узнают? И означает ли это, что я должна буду окончательно поставить крест на отношениях с Реми? Он утверждал, что ничего не знал о предложении своих родителей, но такой поворот событий еще больше усложнит положение дел. Сабина Гаспар не производила впечатления женщины, способной принять поражение с достоинством. Уж наверное, она не будет рада видеть меня рядом с Реми. Хотя я надеялась, что у него хватит силы характера противостоять матери. Кому нужен бесхребетный мужчина?

И потом, рабочие отношения между виноградником и шато сложно было переоценить. Они поставляли нам домашнюю выпивку, а наши гости покупали у них много вина, так что, наверное, она должна понимать, как важно поддерживать эти связи. Но больше всего меня волновало, что думает Реми. Я слишком поспешила поехать на виноградник и устроить сцену, не дав Реми даже изложить свое видение ситуации. Теперь я каждый раз внутренне съеживалась, думая об этом. Он выглядел озадаченным, и тогда я решила, что он придуривается. И несмотря на то что я так на него налетела, он протянул мне оливковую ветвь. Я накрыла белочку ладонью.

Я хотела вернуть Реми. Потому что он постоянно присутствовал в моих мыслях, даже если я очень старалась задвинуть его куда-нибудь подальше. Происходившее между нами было совершенно особенным. Легким, восхитительным, возбуждающим и настоящим. Кто в здравом уме стал бы от такого отказываться?

В голове у меня прозвенел тревожный звоночек. Я что, в самом деле считаю, что могу иметь все и сразу? Не слишком ли я многого хочу, полагая, что могу заполучить и Реми тоже? У меня есть шато, разве этого мало? Неужели мне непременно нужно стремиться получить еще что-то сверху?

Я сказала себе, что всего лишь хочу, чтобы мы остались друзьями. Нам предстоит вести совместные дела, и мне не нужна неловкость в отношениях. Это будет по-взрослому, если я напишу ему и предложу перемирие. Мне не хотелось прятаться от него, столкнувшись с ним в очереди в boulangerie. Я хотела иметь возможность спокойно звонить ему и отправлять гостей на винодельню на дегустации.

Я со вздохом потянулась за телефоном. Реми был в сотнях миль отсюда, в Биаррице. Ему сейчас наверняка не до меня. Но должна же я, по крайней мере, поблагодарить его за подарок. Я нашла в списке контактов нужное имя и разблокировала его. И немедленно почувствовала себя на шаг ближе к нему. Я нерешительно начала набирать сообщение.

Я стерла последнее предложение. Это было предложение мира, а не признание в любви.

«Веселого Рождества», – написала я вместо этого, хотя Рождество было уже практически на исходе, и дрожащей рукой нажала «Отправить».

И вот оно началось. Мучительное ожидание ответа. Я пыталась продышать беспокойство. Секунды текли одна за другой. Отправив ему сообщение, я подставилась под удар. Если он предпочтет проигнорировать меня, я этого заслуживаю.

Пять минут.

Десять.

Я все профукала. Уничтожила последний шанс начать с того места, на котором мы остановились. Я сказала себе, что это не моя вина. Реми не заслуживает моих переживаний. Он отправил мне миленькую подвеску, чтобы отделаться от меня. Миновала полночь. Как молодежь справлялась со стрессом в ожидании сообщений? Это была настоящая пытка. В результате я сунула телефон под подушку и с головой накрылась одеялом. Мне нужно было поспать. Забыться. Позволить подсознанию все сгладить. Наконец я задремала, и мне снились фиолетовые конфетки «Кволити-стрит», марширующие по улицам Барля в направлении дома моей бабушки, где их поедала мама, а обертки бросала в долину, и они парили в воздухе, точно летучие мыши. Слишком много эпуаса. Слишком много шампанского. Слишком много…

Меня разбудил какой-то шум с улицы. Кажется, это хлопнула дверца чьей-то машины. Я проверила телефон. Сообщений от Реми не было. Часы показывали десять минут седьмого. Я проспала довольно долго. Я выбралась из постели и, подбежав к окну, которое выходило на подъездную дорожку, отдернула штору. За окном было темно, хоть глаз выколи.

Я с трудом различила его в этой черноте, но это был он: засунув руки в карманы, Реми стоял рядом со своей машиной и смотрел на шато, явно пытаясь вычислить, какое из окон мое. Он ведь неоднократно бывал в моей комнате, подумалось мне, и при воспоминании об этом сердце у меня учащенно забилось.

Я его хочу.

Я была в пижаме, но переодеваться было слишком долго. Я распахнула дверь, выскочила в коридор и помчалась по лестнице, с разбегу вылетела в холл и рванула входную дверь. Он повернул голову и посмотрел на меня. Лицо его было бесстрастно. Я медленно двинулась по ступенькам вниз, ощущая под подошвами леденящий холод камня, а он пошел мне навстречу. Я была на второй, когда он остановился у подножия, так что я смотрела на него сверху, а ему пришлось вскинуть голову.

Взгляд Реми скользнул по моему лицу, сместился ниже, и он увидел у меня на шее свою белочку. Он протянул руку и коснулся ее. Прикосновение его пальцев отозвалось во мне мурашками, разбежавшимися по коже. Я физически чувствовала силу притяжения между нами, и даже воздух вокруг нас, казалось, в одно мгновение стал наэлектризованным, запульсировал. Кто сделает первый шаг?

Я не могла больше сдерживаться. Его руки обвились вокруг меня, и я наклонилась, чтобы его поцеловать, растворилась в нем, жадно впитывая его тепло, его силу, запах его одеколона, который преследовал меня с самого первого дня.

– Ты замерзнешь, – прошептал он и, подхватив меня на руки, взбежал по ступеням вверх и плечом открыл дверь шато. Она с грохотом захлопнулась за нами, но он уже нес меня на второй этаж, все выше и выше. Я улыбнулась своим мыслям. Я, шатовладелица, в объятиях моего любовника. А вдруг иметь все и сразу все-таки возможно?

Когда в окна стали просачиваться первые робкие лучи света, мы все еще лежали друг у друга в объятиях и перешептывались. Наступала та волшебная пора дня, когда мир снаружи начинал просыпаться, но в доме все еще спали.

– Я не могу поверить, что ты проехал за рулем такое расстояние. В Рождественскую ночь. Ты не слишком много выпил?

– Non. Я знал, что мне еще ехать от Камиллы к себе на квартиру. Поэтому не злоупотреблял. И перед выездом проверился на… ну, на этой штуке.

Он изобразил алкотестер.

– Хорошо.

Я запустила пальцы ему в волосы. О боже, эти волосы. Мне никогда не надоест их перебирать.

И было еще кое-что, не дающее мне покоя. Чувство вины. Мы не стали тратить время на слова, но мне нужно было ему сказать.

– Реми… Шато… Пирс с Лизмей передумали продавать его вам.

– Да?

Он вскинул плечо и бровь, выражая удивление, но явно ничуть не встревожился.

– Да. Мы с отцом выкупаем у них половину. И я буду всем управлять.

Тут уж взлетела вверх и вторая бровь. Я не понимала, как истолковать выражение его лица. Он покачал головой, как будто взвешивал информацию, потом снова пожал плечами. Это выглядело совершенно буднично.

– Я рад. Ты идеальная кандидатура на эту роль. Твое место здесь. – Он улыбнулся. Это была теплая улыбка, а не полная горечи гримаса проигравшего. – Моя матушка уже в курсе?

– Думаю, пока нет.

Я не знала, кому выпадет этот незавидный жребий.

Он поморщился:

– Пусть об этом ей сообщит кто-нибудь другой. – Но глаза его смеялись. – Бедный папа.

– Она будет злиться?

Мне не нравилась мысль о том, что его отцу от нее достанется.

– Наверное. Но недолго. Это была ее мечта. Но не моя. И не папина. Ты же мне веришь, да?

– Да, разумеется.

У него не было никаких причин мне лгать.

– Этот кусок все равно был нам не по зубам. Нам нужно сфокусироваться на вине. Но maman ужасно честолюбива. И всегда была такой.

Я так и представила их всех в рабочем кабинете. Сабина обрисовывает свое ви́дение. Разбег фантазии, который невозможно остановить. Реми с отцом пытаются ее урезонить.

– Это же здорово. Меня это в ней восхищает.

И это была чистая правда. Мадам Гаспар была железной женщиной.

– Значит, ты остаешься здесь?

Его пальцы принялись чертить круги. На моем бедре.

– Мм. – Я с трудом могла соображать. – Разумеется.

Он наклонил голову и поцеловал мою ключицу, потом скользнул губами по коже вдоль цепочки. Кто мог знать, что ключица – такая чувствительная зона? Я пошла мурашками и беспомощно замычала.

– О боже! Может, мне лучше остановиться?

Он отстранился и с озорной улыбкой посмотрел на меня.

– Нет, – сказала я. – Не останавливайся. Ни за что. И никогда.

Пирс, как истый джентльмен, настоял на том, что сам доставит плохую новость, и через два дня после Рождества отправился к Гаспарам сообщить, что они с Лизмей передумали продавать им шато.

Я тем временем написала Белинде, что не смогу возглавить журнал, потому что мне представилась возможность, которая выпадает только раз в жизни. Ответ пришел молниеносно.

Я выдохнула с облегчением, потому что беспокоилась о том, что подвела ее, хотя и знала, что жизнь есть жизнь. Людям подворачиваются лучшие предложения, и они их принимают. Когда я была главным редактором, со мной тоже регулярно такое происходило. Самое главное в таких случаях быть честным и открытым. Люди это ценят.

Пирс вернулся с виноградника в приподнятом настроении.

– Они нормально это восприняли. Честно говоря, мне показалось, что мсье даже обрадовался. А вот мадам не очень. Но они придут к нам на ужин в канун Нового года, как обычно.

Фионе я решила сообщить свои новости лично, когда буду встречать ее в аэропорту. Когда она показалась на выходе из зоны прилета, длинноногая, в своих фирменных кожаных легинсах и алом шелковом блузоне, у меня возникло такое чувство, что я знаю ее всю жизнь.

– Ты серьезно?!

От радости она грохнула кулаками по коленям, стоя перед машиной.

– Мне понадобится твоя помощь. Перед тем как заново открываться в следующем сезоне, нам нужно будет вывести шато на новый уровень. Как только я получу деньги от продажи дома в Челтнеме, можно начинать.

Пирс с Лизмей согласились вложить часть полученных от меня денег в ремонт шато: его требовалось перекрасить и обновить кое-какую мебель. Другая часть должна была пойти на переоборудование сушильни для чернослива в жилище, чтобы они могли жить отдельно. Если дела пойдут хорошо, когда-нибудь я выкуплю у них все целиком.

Гарри с Эди, узнав новости, были на седьмом небе от счастья.

– Поздравляю, мама, – сказал Гарри, одобрительно кивнув в своей всегдашней сдержанной манере.

– О боже! Можно, я приеду и буду здесь работать, когда закончу универ? – спросила Эди. – Тебе же нужен будет рекламщик? Чтобы вести все ваши соцсети?

– Для начала мне понадобится горничная.

– Я могу и постели застилать, и рекламные ролики делать.

Что меня больше всего восхищало в дочери, так это ее готовность, засучив рукава, взяться за любую работу.

– Я буду рада, дорогая. Приезжай на лето. А там посмотрим.

Мне хотелось, чтобы она сама проложила себе дорогу в этом мире, но три месяца в шато Виллет ей не повредят. В конце концов, в моем случае они определили мою судьбу.

Лилу расплакалась, когда я сообщила ей, что буду руководить шато. Впервые за все время она раскрылась передо мной, показала мне свою уязвимую сторону. Думаю, в шато она впервые в жизни почувствовала себя в безопасности, и узнать, что все останется по-старому, было для нее облегчением.

– Я хочу, чтобы ты отвечала за кухню, – сказала я ей. – Под моим надзором, разумеется.

– Думаете, я справлюсь?

– Я найду кого-нибудь тебе в помощь. И я всегда буду рядом. Мы команда, ты не забыла?

Лилу целиком и полностью оправдала мои ожидания, когда помогла мне приготовить роскошное угощение на Новый год. Мы устраивали традиционный французский réveillon – пир горой, который заканчивался далеко за полночь, ибо это был праздник, благодарность и новое начало. И прощание с Дельфиной, которая решила, что сейчас самый подходящий момент, чтобы уйти. Эрве будет продолжать поставлять нам овощи, Дельфина же намерена была удалиться на покой, чтобы проводить больше времени с ним в саду и огороде и возиться с правнуками.

Мы приготовили блины с икрой, и coq au vin, и я показала Лилу, как делать ouefs a la neige, которые были фирменным блюдом моей мамы. Я обмакивала яичные снежки в crème anglaise, а Лилу украшала их пищевым сусальным золотом, и в передаче этого знания мне виделся определенный символизм.

В середине дня я поняла, что за праздничным столом нас будет тринадцать, и запаниковала.

– Это плохая примета, Лилу.

– Я не приду. Тогда вас останется двенадцать.

– Нет уж. Этот ужин для нас всех. Как думаешь, твоя бабушка не откажется к нам присоединиться?

Лилу выразительно пожала плечами, что означало «я понятия не имею, но могу спросить, и, возможно, она согласится».

И она спросила. Grand-mère[137] согласилась прийти, но сидеть до полуночи, конечно, ей было не под силу. Реми вызвался отвезти ее домой в десять вечера. Итого нас должно было быть четырнадцать.

Я составила план рассадки.

Я взглянула на список действующих лиц. На баланс сил. Если кто-то и мог противостоять мадам Гаспар, то это Фиона. Папа с Гарри окружат заботой Дельфину. Напротив Лилу будет сидеть Эди – это придаст ей уверенности. Мой мальчик будет рядом со мной, а если мой любовник и окажется на противоположном конце стола, что с того – зато потом он будет в полном моем распоряжении.

По случаю Нового года все принарядились. Лизмей в желтом шелковом платье с вырезом лодочкой и расклешенной юбкой походила на Одри Хепбёрн. Эди с Лилу натянули почти одинаковые мини-платьица в стразах размером едва ли больше салфетки. Grand-mère и Дельфина пришли в черном, в туфлях на низком каблуке и надели свои лучшие украшения. Мадам Гаспар блистала в золотом кружеве. Я надела свой зеленый бархатный комбинезон – надо же мне было как-то снижать цену за выход. Все мужчины были в смокингах, за исключением Гарри, который был в новехоньком скейтерском прикиде в слоганах, – в его понимании быть более нарядным было невозможно.

Прибыв в шато, мадам Гаспар расцеловала меня в обе щеки и взяла мою руку в свои.

– Félicitations[138], – поздравила она меня, и, думаю, это было сказано от чистого сердца, без намека на сарказм. Это не было объявлением войны. В мире Реми хватит места для нас обеих. Я намерена была об этом позаботиться.

Без малого в полночь Пирс встал, чтобы произнести речь. Я отметила, как хорошо он выглядит – ничуть не похож на того старика с серым от боли лицом, каким был, когда я только сюда приехала. Он держался уверенно и немедленно завладел всеобщим вниманием.

– Я хотел бы поблагодарить всех присутствующих за этим столом, кто дал нам четверым возможность вдохнуть в шато новую жизнь. Нам с Лизмей посчастливилось быть его хранителями на протяжении многих лет, и теперь мы с гордостью передаем бразды правления в руки нашей крестницы Конни, которая – я уверен в этом – сохранит здесь дорогой нам дух, но в то же время внесет в него свежую струю, отражение собственного неповторимого духа. Духа, который она унаследовала от своей матери Жанны, нашей дорогой подруги, которой, увы, больше нет с нами. – За столом послышались признательные возгласы. – Однако же здесь присутствует и еще один человек, благодаря которому все эти годы все здесь работало как часы. Она стала первой сотрудницей, которую мы наняли, когда приехали сюда, и с тех пор она правила здесь железной рукой, ни разу за все годы не подведя нас, и я не представляю, как шато сможет обходиться без нее. Однако она подготовила себе достойную смену, и это вселяет в меня уверенность. А пока я хочу поднять бокал за нашу правую руку. За Дельфину!

Отпраздновав Новый год, мы с места в карьер начали действовать.

Я с папой вернулась в Англию: папа выставил дом в Чизике на продажу, а я, собравшись с духом, начала паковать вещи в Челтнеме. Все, что мы с Эди хотели забрать с собой, я отправила в шато, а оставшиеся вещи Гарри перевезла к нему на квартиру. Меня расстраивало, что у детей больше не было базы, но их обоих это волновало куда меньше, чем меня.

– Дом там, где ты, мама, – сказала Эди, и мне приятно было услышать, что я в их глазах олицетворяю дом.

Мы решили, что теперь откроемся только в июне. Я уже пригласила полчище тревел-блогеров, журналистов, писателей и инфлюенсеров, которые должны будут побывать у нас в первые две недели. Мягкий запуск, во время которого мы сможем устранить все недочеты, поэкспериментировать с меню и получить отзывы, а если повезет, то и паблисити. А пока впереди у нас были долгие месяцы улаживания юридических формальностей, обсуждений и ремонта. Двенадцатичасовые рабочие дни, бессонные ночи, ноющие спины, сломанные ногти. Бесконечные встречи с мсье мэром, банковскими клерками, юристами, строителями, веб-дизайнерами. Сметы, коллажи, образцы тканей и выкрасы. Перекусы на бегу всухомятку, замена электропроводки, ведра с цветочными луковицами, которые нужно было сажать. Сушильню для чернослива уже начали переоборудовать под жилье для Лизмей с Пирсом, а их старая квартирка в шато должна была перейти мне.

Лизмей бросила все силы на сад.

– Садоводство – моя страсть, но у меня никогда не было времени сделать тут все, как я хочу.

Она изливала на розы свою любовь, и они едва не мурлыкали, купаясь в ее внимании.

Папа неожиданно раскрылся с новой стороны. Он всегда умел и любил работать руками и вечно чинил что-то в своем сарайчике, здесь же переключился на гораздо более амбициозные проекты. Они с Эрве углубили озеро и соорудили новый понтон, а на берегу построили летнюю кухню с баром. Я уже представляла, как мы будем устраивать барбекю на закате, жаря омаров на углях, пока наши гости лениво плещутся в воде.

Галлоны краски, рулоны ткани и полные багажники аксессуаров совершенно преобразили обшарпанное шато. Оно заиграло новыми красками. Я ревностно оберегала его историю и придуманную когда-то Пирсом с Лизмей концепцию комфортной роскоши, но в то же время при помощи и горячем содействии Фионы мне удалось внести в нее штрихи моего собственного стиля.

Однажды в феврале я открыла дверь незнакомой женщине. Одетая в джинсы и джинсовую куртку, со скрещенными на груди руками, она была примерно моего возраста, с пронзительными глазами, выбеленными волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке, и в золотых кольцах на всех пальцах.

Мари. Мать Лилу.

Нервная и дерганая, она заговорила так тихо, что я с трудом ее расслышала.

– Я хотела поблагодарить вас. За то, что взяли к себе Лилу. Она так рада, что работает у вас. И я очень вам благодарна. – Она протянула мне руку. – Merci.

Я крепко ее пожала, желая приободрить женщину. Я видела, что ее захлестывают эмоции – то ли от преображения шато, то ли оттого, что она на свободе.

– Она чудесная девочка, Мари. Мы все ее очень любим.

В глазах матери блеснули слезы.

– Я буду жить с матерью. Так что Лилу будет свободна. Сможет жить, как хочет. Например, пойдет в колледж.

Мне невыносима была мысль о том, что Лилу уйдет от нас. Но если это то, чего она хочет, так тому и быть. Эти месяцы в шато станут для нее ступенькой в новую жизнь.

– Не хотите зайти? Посмотреть, где она работает?

Она вздрогнула от неожиданности, но лицо ее просияло.

– С радостью.

– У нас тут все вверх дном, так что не обращайте внимания на кавардак.

Я провела ее через холл, который как раз перекрашивали, поэтому весь пол был застелен защитной пленкой и повсюду громоздились стремянки, в кухню. Она принялась восхищенно озираться по сторонам.

– Лилу так многому научилась. Я очень ею горжусь.

Мари кивнула.

– Она готовит нам с maman. Я поверить в это не могу. Она стала другим человеком…

Она умолкла и, обведя взглядом ряд поваренных книг на полке, вытащила одну из них и принялась просматривать.

– Какие у вас планы? – полюбопытствовала я.

Мари пожала плечами:

– On verra[139].

Она вернула книгу на полку. Я видела, что она подавлена и не знает, сможет ли адаптироваться к новой жизни.

– Мы подыскиваем кого-нибудь, кто помогал бы Лилу на кухне.

Эти слова вылетели у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Мари явно не ожидала услышать ничего подобного.

– И вы позволили бы мне работать у вас?

– Ну разумеется.

Может, я поступала неосмотрительно? Я ведь даже не знала, за что она попала в тюрьму. Но она отбыла свой срок, а я считала, что каждый заслуживает второго шанса. Ей, должно быть, нелегко было прийти сюда поблагодарить меня, и это вызывало у меня уважение.

Она впервые за все время улыбнулась, и лицо ее преобразилось до неузнаваемости.

– Если Лилу не будет против. Она может не захотеть, чтобы ее мать работала с ней.

Я рассмеялась:

– Посмотрим, что она скажет.

Ночью я рассказала Реми о том, что сделала. Что, когда мы откроемся, Мари будет помогать дочери на кухне, поскольку Лилу согласилась на такой план. Я боялась, что он сочтет мои действия неразумными. Но он посмотрел на меня с восхищением:

– Это очень великодушный шаг с твоей стороны. Далеко не все так поступили бы.

– Далеко не всем повезло в жизни так, как мне.

– Но каждый сам кузнец своего счастья.

– Нет, Реми, это не всегда так.

– Это именно так. Ты здесь, потому что вкалывала не покладая рук и пошла на риск.

– Но и везение тоже не стоит сбрасывать со счетов. У меня были замечательные родители и замечательные крестные. И у меня есть ты.

Он с преувеличенно серьезным видом кивнул.

– А вот это уже, – произнес он, – настоящее везение.

Мне ужасно нравилось узнавать этого мужчину все лучше и лучше, делиться с ним своими взглядами на жизнь и выслушивать его. Мы не всегда сходились во мнениях, но обычно все наши споры заканчивались смехом, как вот сейчас. Я обвила руками его талию.

– А тебе не кажется, – промурлыкала я, – что настоящий везунчик из нас двоих – ты?

Было три часа дня летнего солнцестояния. Дня, когда мы должны были открыться. В шато царила атмосфера театральной премьеры: все бегали, предвкушая что-то особенное, испытывая при этом легкую панику.

Я прошлась глазами по списку недоделок, пытаясь подавить собственную нервную дрожь. Практически все пункты были вычеркнуты, но оценят ли гости работу, которую я проделала? Или это будет провал? Я отчетливо понимала, каким хочу видеть шато. Местом, куда люди будут приезжать, чтобы расслабиться, выдохнуть, подвести итоги, что-то отпраздновать, обрести себя, заново открыть друг друга. Где их будут баловать, холить, лелеять и кормить с ложечки. Обстановка была роскошной и изысканной: теперь шторы и покрывала на кроватях были из шелка, бархата и льна глубоких, богатых цветов. Натертый деревянный паркет казался теплым; камень и мрамор – мягкими. Сады радовали глаз буйством сочной зелени и царственного пурпура.

Моя команда наводила последние штрихи. Лизмей сновала туда-сюда с охапками первых роз, расставляя повсюду широкие стеклянные вазы с лимонными, сиреневыми и бледно-розовыми цветами. Их нежный аромат наполнял воздух. Она была в своей стихии, грациозная и расслабленная, ничем не напоминающая ту напряженную и озабоченную Лизмей, какой я увидела ее, когда она только приехала.

Лилу в кухне готовила ужин, пряча за решимостью волнение. Горы бледно-фиолетовых артишоков. Тугие рубиново-красные помидоры. Белые побеги спаржи, утопающие в лужицах растопленного масла. Эклеры. Milles-feuilles[140], macarons[141]. Мари беспрекословно выполняла все, что ей было поручено. У них получился прекрасный семейный тандем, и я подумала, что Дельфина была бы горда выучкой своей протеже.

Пирс шлифовал винное меню. В огромном серебряном ведре ждали своего часа бутылки игристого розэ с созданными на заказ этикетками в наших фирменных цветах: на плотной гофрированной кремовой бумаге изящным черным курсивом было выведено: «Ночь в шато».

– Пора вам обзавестись собственной эксклюзивной маркой вина, – сказал Реми, когда неожиданно преподнес мне первую бутылку.

Мой прекрасный мужчина. Мой прекрасный, заботливый, добрый мужчина, который стал для меня значить намного больше, чем я могла представить себе в самых смелых мечтах. Он всегда был рядом, но никогда не душил меня своим присутствием, позволяя мне быть собой. Я вдруг поняла, что именно таким всегда был с мамой мой папа. Уважительным, обожающим, надежным.

Папа с утра ни разу не присел. Сейчас они с Эрве расставляли на берегу озера шезлонги – в кремово-черную полоску, разумеется. Я не удержалась и заказала золотые воздушные шары, наполненные гелием, в виде букв, чтобы сложить из них надпись «Шато Виллет». Эди накануне сняла таймлапс-видео, от рассвета и до заката, как шарики колышутся на летнем ветерке. Она выложила его в «Тиктоке», где благодаря им с Лилу у «Ночи в шато» уже успели появиться тысячи подписчиков. Ролик завирусился, и к нам хлынул поток бронирований от совершенно новой аудитории. Я понимала, что удовлетворить их запросы будет непросто, но мы были готовы.

В салоне Фиона соскочила со стремянки с молотком в руке, и мы с ней отошли на несколько шагов назад, чтобы полюбоваться картиной над камином. Она нашла художницу, которая специализировалась на копиях произведений старых мастеров, и заказала у нее портрет Полины Бонапарт. Теперь она смотрела на нас со стены с загадочной улыбкой, дерзкое и страстное создание со смеющимися глазами, ставшее для меня чем-то вроде ролевой модели. «Как поступила бы Полина?» – спрашивала я себя всякий раз, столкнувшись с какой-нибудь проблемой.

– Гений, – сказала я Фионе. – Ты настоящий гений.

Фиона только рассмеялась и, сложив стремянку, убрала ее с глаз. Она уговаривала меня во время ремонта шато не сдерживать себя, действовать смелее, чем я действовала бы без нее, и на выходе у меня получился непринужденный гламурный интерьер, который не затмевал прежней уютной элегантности. Мне не хотелось уничтожать то, что создали Лизмей с Пирсом, хотелось лишь слегка улучшить все и осовременить.

Я направилась в холл. Девушка из консерватории Экса сидела за пианино, разминаясь: ей предстояло играть позднее, когда мы с гостями будем пить аперитив. Звуки музыки разносились по шато, плыли вверх по лестнице, вырывались из открытой двери на улицу.

На круглом столике, рядом с вазой, где стояли розы Лизмей, стопочкой лежало полдюжины наших свежих буклетов. Я взяла верхний и открыла на первой странице, где была напечатана фотография, на которой я в своем зеленом бархатном комбинезоне стояла на крыльце, сложив руки на груди и широко улыбаясь. Выглядела я на ней в точности как человек, которым хотела быть. Вспоминая тот судьбоносный звонок Лизмей и глубокую яму, в которой я тогда находилась, даже не верилось в то, какой путь мной пройден за это время. Да, меня поддерживали на нем и помогали другие, но и мои собственные заслуги тоже не стоило умалять. Я прислушалась к своему сердцу и вновь поверила в себя. Я шла на риски и научилась доверять. Единственное, что меня огорчало, – то, что мама не могла увидеть, чего я достигла. Но она незримо присутствовала здесь. Я чувствовала ее одобрение и поддержку.

Под моей фотографией были слова: «В сердце Люберона, среди виноградников и оливковых рощ, Конни Хаммонд приглашает вас провести ночь в шато…»

Я закрыла буклет и аккуратно положила его поверх остальных. С кухни доносился французский рэп Лилу, смешиваясь с фортепианной музыкой. В окна, обрамленные белыми в желтую полоску шелковыми портьерами, лился солнечный свет. На стене, увеличенная и вставленная в раму, висела черно-белая фотография Лизмей с Пирсом из тех времен, когда они только купили шато. Широко улыбаясь, они стояли на бортике фонтана с раскинутыми руками.

Для меня огромной честью было дать новую жизнь их мечте.

Сквозь открытую дверь я увидела, как в ворота въезжает машина. Наши первые гости. Сверкая на солнце, она подкатила к дому и остановилась у фонтана. Молоденький парнишка из Барля, которого я наняла на должность носильщика и пулбоя, поспешил вытащить из багажника чемоданы. Сердце у меня трепыхнулось в груди. Этот миг наконец настал.

Я вышла на крыльцо и приветливо улыбнулась:

– Добро пожаловать в шато Виллет…

Биск – блюдо французской кухни, крем-суп, главный ингредиент которого – панцири ракообразных.

Шебби-шик (от англ. shabby – потертый, поношенный) – стиль в интерьере, декоре и моде, предполагающий использование искусственно состаренных предметов, как старинных, так и современных, выкрашенных преимущественно в пастельные тона, а также обилие текстиля с пасторальными мотивами.

Ухти-Тухти – героиня сказки английской писательницы Беатрис Поттер, ежиха, стиравшая белье лесным зверюшкам.

Радость жизни (фр.).

Имеется в виду Евротоннель под Ла-Маншем, соединяющий Великобританию с континентальной Европой.

Фулем – район Лондона.

Дорогая… (фр.)

Мармайт – пряная бутербродная паста.

Здесь: красотка (ит.).

«Smooth Operator» – вышедшая в 1984 году композиция британской музыкальной группы «Шаде», названной по имени единственной вокалистки группы Шаде Аду. Выражение означает «искусный манипулятор, обаятельный мошенник» (англ.).

Хаммерсмит – район Лондона.

«Эм-джи» – британская автомобильная марка.

Здесь: горная деревушка (фр.).

«Да», «конечно», «спасибо» (фр.).

Какой кошмар! (фр.)

Колбаса (фр.).

Вы очень добры (фр.).

Аптека (фр.).

Кондитерская (фр.).

Агентство недвижимости (фр.).

Кролик в горчичном соусе (фр.).

Риет – характерное для французской кухни блюдо из мяса или рыбы, напоминающее паштет.

Добро пожаловать (фр.).

Петух в вине (фр.).

«Рескью ремеди» – успокоительное гомеопатическое средство.

Найджела Лоусон – известная британская журналистка, телеведущая, ресторанный критик и автор книг на тему кулинарии.

Социальная сеть Instagram («Инстаграм»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram – запрещена на территории Российской Федерации.

«Жан де Флоретт» – роман Марселя Паньоля.

«Фолти тауэрс» – название вымышленного отеля, в котором происходит действие одновременного британского комедийного сериала, выходившего в 1975 и 1979 годах. По сюжету в отеле постоянно случаются какие-то курьезные ситуации и происшествия.

«Пи-джи типс» – марка чая, производимая в Великобритании.

Кухонные принадлежности (фр.).

Подсобница (фр.).

«Ага» – престижная британская марка кухонных плит.

Немного (фр.).

Да (фр.).

Неплохо (фр.).

Кир-рояль – коктейль из черносмородинового ликера с шампанским; гужеры – несладкая выпечка из заварного теста с сыром.

Традиционный французский десерт в форме сердца из сыра маскарпоне с ягодным соусом (фр.).

Слойка с шоколадом (фр.).

Добрый день! (фр.)

«Пиф-паф-ой-ой-ой» – детский музыкальный фильм 1968 года по одноименному роману Яна Флеминга.

Сердечное согласие (фр.) – так называлось англо-французское соглашение, оформленное в 1904 году между Британской империей и Францией. Это подвело черту под столетием колониального соперничества между державами и наряду с франко-русским союзом положило начало созданию Антанты.

«Фурнитура», «сливной шланг», «подложка» (фр.).

Восхитительно (фр.).

Идемте (фр.).

Пекарня (фр.).

Смятение, душевный разлад (фр.).

Сбор винограда (фр.).

Писсаладьер (фр.) – открытый пирог на основе дрожжевого или слоеного теста, который часто сравнивают с пиццей.

Жаль (фр.).

Кошачьи язычки (фр.) – французское песочное печенье, получившее такое название из-за удлиненной продолговатой формы.

Крестная. Как это будет по-английски? (фр.)

Здесь: рад знакомству (фр.).

Белка (фр.).

Во французском языке нет звука, соответствующего русскому «х».

Здесь: так-так-так. Пожалуй, пойду-ка я отсюда (фр.).

Туше (фр.) – признание собственного поражения в споре.

Вдвоем (фр.).

Сабайон – итальянский десерт, яичный крем с добавлением вина.

Англичане (фр.).

Удачи (фр.).

Здесь: любовь с первого взгляда (фр.).

Картофельное пюре (фр.).

Радость жизни (фр.).

От зеленого горошка по-французски до жареной курицы (фр.).

«Кухня Сирилла» (фр.).

Здесь: здорово, правда? (фр.)

Коническое сито (фр.).

Превосходно (фр.) – здесь игра слов, поскольку название блюда – парфе – звучит точно так же.

Гребешки Святого Иакова (фр.). По легенде, ковчег с телом казненного апостола был смыт волнами в море и обретен в 813 году, весь покрытый ракушками определенной формы. Отсюда и название этих раковин-гребешков.

Оленина, запеченная в тесте.

Здесь: прошу к столу! (фр.)

Миранда Пристли – главный редактор глянцевого журнала «Подиум»; центральный персонаж фильма «Дьявол носит Prada».

Дэвид Бейли – известный английский фотограф и кинорежиссер.

Веррин – форма подачи блюд в маленьких порционных стаканчиках.

Здесь: хорошо (фр.).

Лимонный тарт (фр.).

Бифштекс из реберной части туши с костью (фр.).

Картофель дофинуа (фр.) – нарезанный тонкими ломтиками картофель, запеченный в смеси сливок и сыра.

Крокембуш (фр.) – десерт, представляющий собой пирамидку из профитролей с начинкой, скрепленных между собой кремом или карамельным соусом.

Имеется в виду французский коньяк «Rémy Martin».

«Макароны», «Мука», «Сахар», «Кофе», «Перец» (фр.).

Бабушка (фр.).

Молодой незрелый сыр (фр.).

Правда? (фр.)

Фазан по-охотничьи (фр.).

Рождественское полено (фр.).

Грушевые тарталетки с рокфором и фундуком (фр.).

Соус велюте с шампиньонами (фр.).

Элегантно (фр.).

Вполголоса (ит.).

Холодность (фр.).

Горячий шоколад (фр.).

Бенье (фр.) – вид французских сладостей, представляющих собой обжаренные во фритюре фрукты, предварительно погруженные в кляр.

Маскот (от англ. mascot) – человек, животное, любой объект или персонаж, которые приносят удачу.

Муль-фрит (фр.) – мидии с жареным картофелем.

«Париж-Брест» – французский десерт в виде кольца из заварного теста с начинкой из крема муслин.

Винодел – регбист – оптимист (фр.).

Гастрономическая лавка (фр.).

Паштет по-деревенски (фр.).

Байоннская ветчина (фр.).

Соответствует 188 см.

Слойка с изюмом (фр.).

Глазированные каштаны (фр.).

Добрый вечер (фр.).

Правила дорожного движения Франции разрешают водителям садиться за руль после употребления небольшого количества алкоголя.

Здесь: непременно (фр.).

Здесь: вкуснятина (фр.).

Киш лорен (фр.) – открытый несладкий французский пирог с начинкой из сливок, яиц и бекона или ветчины; крем-брюле (фр.), гужеры (фр.) – заварные булочки с сыром.

Крок-месье (фр.) – закрытый горячий сэндвич с ветчиной и расплавленным сыром.

Здесь: осторожно! (фр.)

Здесь: уйти по-английски (фр.).

Здесь: восхитительная (фр.).

Тинтин и махараджа Быкопижама – герои комикса «Сигары фараона» из серии «Приключения Тинтина» авторства бельгийского художника Эрже.

Здесь: не унывай, моя красавица (фр.).

Здесь: пусть все идет как идет (фр.).

Это намного интереснее (фр.).

До встречи (фр.).

Прощай (фр.).

Живая вода (фр.) – прозрачное фруктовое бренди.

Неужели это я? Невероятно! (фр.)

Отсылка к культовой сцене из британского мини-сериала «Гордость и предубеждение» (1995), в которой главный герой, мистер Дарси, ныряет в озеро прямо в одежде, после чего неожиданно встречает в парке Элизабет Беннет, в которую влюблен.

Креп-сюзетт (фр.) – десерт из блинчиков в ароматном карамельно-апельсиновом соусе.

Фиксированное меню (фр.).

Глинтвейн (фр.).

«Клариджес» – пятизвездочный отель в Лондоне.

Бёф бургиньон (фр.) – говядина по-бургундски.

Такова жизнь (фр.).

Су-шеф – с французского буквально подшеф (sous-chef), помощник шеф-повара в ресторане.

Тихо, спокойно (фр.).

Что происходит? (фр.)

Ничего, мадам. Счастливого Рождества (фр.).

«Тощая стерва» – низкокалорийный алкогольный коктейль из водки, минеральной воды и сока лайма или лимона.

Всем счастливого Рождества (фр.).

Эпуас – французский мягкий сыр из коровьего молока.

Я люблю тебя (фр.).

Бабушка (фр.).

Прими мои поздравления (фр.).

Посмотрим (фр.).

Мильфей – десерт из слоеного теста с заварным кремом.

Макаруны – миндальное хрустящее печенье с прослойкой из крема или варенья (фр.).