OLIVIER GUEZ

MESOPOTAMIA

© Olivier Guez et les éditions Grasset & Fasquelle, 2024

© Гличева А., перевод, 2026

© Издание на русском языке ООО «Издательство Азбука», 2026

Во второй половине XIX века мировая экономика вступила в эру глобализации. С небывалой скоростью по миру неслись потоки товаров, рабочей силы, денег… Промышленная революция и технический прогресс всего за несколько десятков лет воплотили в жизнь мечты Икара и Леонардо да Винчи. Люди обзавелись автомобилями и самолетами, научились побеждать неизлечимые прежде болезни и давать отпор природе, а в будущем и вовсе собрались подчинить ее себе, заняв место Бога, которого объявили умершим. Люди шли к этому с тех пор, как появились на земле.

Люди, а точнее – европейцы. Трудясь и с умом используя все доступные средства, они положили конец тысячелетиям бессилия. Соревнуясь между собой в экспансии, они выстроили сильнейшие державы. Аппетиты были ненасытны: в конце XIX века европейцев охватила жажда завоеваний, новая мания – империализм. Никто не хотел упустить ни клочка земли – даже у малейших островков в южной части Тихого океана были хозяева.

В XV веке Колумб открыл Америку, а Васко да Гама нашел морской путь из Европы в Индию, проходивший вдоль африканского побережья. Эти открытия надолго заставили всех забыть о регионе, бывшем центром интересов держав во времена Александра Македонского, Цезаря, первых арабских халифатов и Великого Шелкового пути. Теперь все изменилось. Столетиями пребывавший в упадке, неизученный и плохо связанный с мировой экономикой, Ближний Восток привлек более чем пристальное внимание ведущих держав. Еще бы: здесь были обнаружены месторождения нефти – двигателя Второй промышленной революции. Когда в 1869 году открылся Суэцкий канал, сокративший транспортные пути между Европой, Восточной Африкой и Азией, за ближневосточные богатства разгорелась жаркая борьба. На землях агонизирующей Османской империи, которую всем не терпелось добить, решалось, каким станет для мира ХХ век.

Мисс Белл подошла к дому, вытерла запачканные ботинки и раздраженно отмахнулась от роя мошкары. Навстречу ей поспешил босоногий бой-сомалиец в кафтане и с тюрбаном на голове. Он забрал у гостьи промокшую шляпу, зонтик и пригласил ее следовать за ним. Этим утром сэр Перси Кокс вернулся из поездки и теперь ожидал мисс Белл в своем кабинете.

В последний раз они виделись семь лет назад в Лондоне у общих друзей. Мисс Белл показалось, что с тех пор Кокс совсем не изменился: та же высокая сухопарая фигура, тот же проницательный взгляд голубых глаз. Его волнистые волосы посеребрила проседь, однако на лице не прибавилось ни морщинки и форму он носил все с тем же достоинством. На его воротнике мисс Белл заметила белые петлицы офицера Индийского экспедиционного корпуса. Кокс верно служил империи в Сомали, Персии и в нескольких эмиратах на берегу Персидского залива, а теперь, в возрасте пятидесяти одного года, был назначен главой гражданской администрации в оккупированной британцами Месопотамии.

Тем вечером обычно сдержанного и хладнокровного Кокса словно подменили. Он сидел за рабочим столом под портретом короля Георга V, обложившись картами и аэрофотоснимками, теребил усы и проклинал дождь, который непрерывно барабанил по крыше его штаба. Из грязного зловонного канала неподалеку раздавалось громкое кваканье лягушек и жаб – нескончаемый зимний рефрен в Басре – прибрежном городе, стоящем у слияния Тигра и Евфрата на границе Персии и Месопотамии.

Дела обстояли из рук вон плохо – за неделю, что мисс Белл провела в городе, она и сама успела в этом убедиться. Материально-техническое обеспечение индийской армии не было налажено должным образом, без надлежащей подготовки британцы действовали неуверенно и испытывали нехватку буквально во всем. С трудом представлялось возможным не только разместить сотни тысяч привезенных сюда лошадей, солдат, медиков и брахманов, но и снабжать эту большую армию: ангаров и холодильных установок для хранения продуктов катастрофически не хватало. Кроме того, на юге Месопотамии было трудно достать провизию: из еды были только финики, кое-какие овощи да немного домашней птицы, так что все приходилось везти из Индии. Но старый торговый город не был готов принять все прибывшие по морю грузы. Порт Басры был загроможден, и крупные судна становились на якорь вдали от берега. Уходили часы или даже дни, чтобы под проливным дождем или палящим солнцем перегрузить людей, животных, товары и оружие в меньшие корабли, лодки или легкие каики и доставить этот груз к топким берегам, над которыми вились несметные стаи мух и комаров. Мисс Белл знала о них не понаслышке: во время пути насекомые искусали ей ноги, несмотря на закрытую одежду. Единственный госпитальный корабль был переполнен, а поток лодок не иссякал. По приказу высшего руководства из Египта и Индии к Басре стягивались колесные пароходы, яхты и прибрежные пароходы с малой осадкой – только они были способны подняться по Тигру, чтобы доставить подкрепление и провизию расположенным на севере частям. Как и во времена Авраама, на юге Месопотамии не было ни автомобильных, ни железных дорог.

В 17:00 Кокс позвонил в колокольчик, и бой принес чай.

– Мы терпим неудачи, боевой дух наших солдат упал, – сказал сэр Перси, энергично мешая ложкой чай. Не боясь обжечься, он осушил кружку одним махом, словно в ней была крепкая выпивка. – Они воюют в невыносимых условиях, а в увольнении смертельно скучают. Ведь Басра не французский тыл. Здесь нет ни выпивки, ни кабаре, ни женщин, только убогие кофейни, в которых сидят одни мужики.

Кровь прилила к щекам мисс Белл. Выпрямившись на стуле, она метнула в него возмущенный взгляд. Кокс извинился за свою прямоту: конечно, эти слова недостойны ушей собеседницы уровня мисс Белл, но пусть она будет снисходительна – ведь его нервы уже на пределе, а жалобы сыплются как из рога изобилия. Люди недовольны скудостью рациона, состоящего из говяжьей солонины, липкого консервированного пудинга да апельсинового повидла, «в котором без конца застревают проклятые мухи»; солдаты-вегетарианцы, «эти чертовы индусы», требуют пшеничную муку и овощи; «совсем нет сыворотки против змеиного яда», так что на прошлой неделе два его помощника, «блестящие парни из Ланкашира», погибли, после того как на местных болотах их покусали кобры; солнечные очки, выданные солдатам, никуда не годятся; военное руководство ведет себя легкомысленно, их планы («Если эти планы вообще есть», – сказала про себя мисс Белл.) совершенно неэффективны, не отлажена транспортировка войск, медиков и аэропланов; реки почти не судоходны, а приходящие из Лондона, Дели и Каира приказы противоречат друг другу.

– И с местными арабами ничего не ладится, – вздохнул глава гражданской администрации в Месопотамии и закурил сигару. Слышно было, как за окнами воет ветер, а муэдзин призывает к молитве. Вечерело. Дождь прекратился, город вонял.

Гертруда Белл уже была в курсе дел. Перед приездом в Басру она побывала в Индии, и вице-король показал ей несколько секретных отчетов. Хотя Кокс владел арабским языком и старался наладить контакты со здешними князьками, все его усилия были напрасны: тысячи местных присоединились к османским войскам, а их религиозные лидеры объявили джихад против неверных англичан – ведь «эти псы, собачьи сыновья, захватили мусульманские земли и хотят осквернить ислам». Другие же заняли выжидательную позицию, опасаясь возможных турецких репрессий и не имея представления, останутся ли британцы. «Вы не хуже меня знаете арабов, – поправил Кокс узел галстука, – они всегда на стороне победителей». Мисс Белл молча потеребила перчатки, потом отпила немного чая. Она прочитала, что бедуины нападали на британо-индийские лагеря, снимали с трупов самое ценное, добивали раненых и забирали их оружие. Мародеры, лжецы, шакалы… В Басре было неспокойно: участились стычки и ограбления складов и магазинов, а в четырехстах километрах, в Эль-Куте, положение шестой дивизии было безнадежно.

В ноябре 1914 года, уже через несколько часов после того, как Османская империя вступила в войну на стороне Германии, из Бомбея[3] в Персидский залив отправились британские корабли. Эта операция была запланирована, как только Англо-персидская нефтяная компания начала добывать нефть на юго-западе Персии: британский нефтеперерабатывающий завод находился в пределах досягаемости турецких орудий, необходимо было надежно его защитить. Войска, прибывшие в Месопотамию, должны были обезопасить танкеры и нефтепровод длиной 130 километров, идущий от месторождения до нефтеперерабатывающего завода на берегу Персидского залива. Местные предприятия снабжали нефтью Королевский военно-морской флот Великобритании – сильнейший военный флот в мире. Британия правила морями, ее корабли обеспечивали безопасность империи во всех океанах.

Двадцать третьего ноября Басра сдалась британской короне. Через несколько дней, после ожесточенного боя, сдалась британцам и Аль-Курна – место встречи Тигра и Евфрата. Нефтяные месторождения были в безопасности, и воодушевленный победой Кокс призвал продолжить наступление. По его расчетам британо-индийские войска должны были достичь Багдада самое позднее через год. Ожидалось, что они с легкостью справятся с османской армией. Турецкие офицеры были бездарны, а пехотинцы – их пренебрежительно называли Абдулами или турками-придурками – недисциплинированны, плохо снабжены и хороши только в том, чтобы убивать безоружных мирных армян. Еще до войны Италия отняла у турок Ливию и архипелаг Додеканес, а потом они потеряли и свои балканские владения. Болгары были в двух шагах от взятия Константинополя. «Болгары и их ничтожные батальоны!» – смеялись стратеги индийской армии. От величия османов, так долго наводивших ужас на христианскую Европу, осталась только тень. Англичане были первыми жителями Запада, завоевавшими Месопотамию со времен императора Траяна.

В конце сентября 1915 года британские экспедиционные войска захватили Эль-Кут, стоящий на левом берегу Тигра. Был дан приказ продолжать наступление. «Мое маленькое шоу в Месопотамии по-прежнему продвигается полным ходом, и я надеюсь, что Багдад скоро станет частью Британской империи», – написал вице-король Индии королю Георгу V. До Багдада оставалось меньше 25 километров. Пройдя последнее препятствие, Ктесифон, британо-индийские войска завладели легендарным городом. «Не думаю, что за всю войну хоть одна операция была лучше подготовлена и проведена с бо́льшим успехом. Удача была на нашей стороне», – заявил премьер-министр в палате общин.

Взятие Багдада было призвано разрядить обстановку. Западный фронт замер, продолжались бомбардировки Лондона, а вторжение на Галлиполийский полуостров в 250 километрах от Константинополя обернулось катастрофой: весной 1915 года турецкие мины подорвали корабли союзников, а снайперы открыли по нападавшим смертоносный огонь из пулеметов. Первый лорд адмиралтейства – молодой амбициозный политик Уинстон Черчилль – пошел на эту рискованную операцию в надежде обезглавить Османскую империю, заняв Константинополь, а затем от Черного моря по Дунаю подняться к Австрии и Германии, чтобы «направить лезвие кинжала как можно ближе к жизненно важным органам монстра и сократить войну».

Седьмого декабря 1915 года британцы вынуждены были покинуть Галлиполийский полуостров. В тот же день началась осада Эль-Кута, где, потерпев поражение под Ктесифоном, окопалась шестая дивизия. Турки знали: если не подпустят к Эль-Куту британское подкрепление из Басры, то противнику придется капитулировать. Османы окружили город, как войска Юлия Цезаря когда-то осадили Алезию.

Это не слишком обеспокоило британское командование. Османы были не лучшими нападающими, к тому же дикари окружали британскую дивизию не первый раз: в Индии во время Великого мятежа[4] и в Южной Африке в последней войне с бурами британцы героически отражали удары врага. Эти победы стали одними из прекраснейших страниц в истории викторианской Англии. Шестая дивизия должна была выстоять. В ожидании подкрепления от элитного пехотного корпуса «Тигрис» она усилила свою оборону. «Скоро они будут на месте», – заверили в главном штабе. Однако из-за беспорядков в Басре подкрепление запаздывало. Когда же наконец оно подошло, оказалось, что выше по течению турки воздвигли плотину и теперь воды реки заливали все вокруг. Атака британо-индийцев захлебнулась в океане грязи, а их интенсивные подготовительные бомбардировки не возымели никакого результата. Было скользко, лошади месили копытами грязь, пушки увязали в размокшей глине цвета расплавленной карамели.

Воодушевленные своей галлиполийской победой, турки без устали обстреливали город. Их снайперы выслеживали солдат, спускавшихся к реке за припасами, сброшенными с аэропланов, так что британо-индийцам в их убежищах приходилось голодать. Солдаты питались отварной травой и были уже не в состоянии держать оружие – они изможденно лежали на земле, неподвижно глядя перед собой широко распахнутыми глазами. Не было дров, так что ночами солдаты ужасно мерзли в летней форме из манчестерского хлопка. Когда не грохотали снаряды, вокруг раздавался вой гиен.

В начале марта стало очевидно, что британо-индийцы долго не продержатся. От Эль-Кута исходил смрад гноя, экскрементов и разлагающихся тел. Воздух был черен из-за мух. Турки сжали кольцо окружения и усилили обстрелы.

«Какая серьезная, – подумал Кокс, глядя на мисс Белл, – улыбнется, разве что, если бой опрокинет сахарницу…» Со времени их последней встречи она похудела и раньше времени поседела, а ведь семь лет назад в Лондоне она точно была еще рыжеволосой. Когда Кокс заговорил о катастрофе Галлиполи, мисс Белл побледнела как полотно, но быстро овладела собой и снова стала холодной и рассудительной – такой же, как и пришла. На ней была муслиновая юбка, черные шелковые чулки и блузка с жабо, застегнутая на все пуговицы. Она была похожа на печальную одинокую мисс Гарриет из новеллы Мопассана или на одну из английских учительниц, что путешествуют с одного континента на другой, пишут акварели и собирают гербарии. В последние годы Кокс повидал множество подобных дам.

– Ну, как прошла ваша первая неделя в этом раю на земле? Хорошо ли вас приняла моя супруга? – спросил Кокс гостью, тщательно очищая ногти кончиком ножа для бумаги из слоновой кости. Мисс Белл его поблагодарила за гостеприимство. Все было прекрасно: ей досталась просторная комната, а его супруга – превосходная хозяйка. По правде говоря, у мисс Белл не было с леди Кокс ничего общего, кроме страсти к садоводству. Они различались даже внешне: первая – угловатая, вторая – пухленькая с бульдожьими щечками.

– Мне здесь очень нравится, – продолжила мисс Белл. Кокс недоверчиво на нее посмотрел и процитировал одну из своих любимых арабских поговорок: «Аллах создал ад, но этого ему показалось мало, тогда он сотворил Басру и наполнил ее мухами». Мисс Белл ответила, что ей не терпится посвятить все свои силы служению империи в трудные времена, и попросила выделить ей рабочий кабинет.

Когда три дня назад мисс Белл сошла с парохода из Карачи, военные и сотрудники администрации Кокса оказали ей ледяной прием. Одетые в форму и вооруженные мухобойками, лежащими рядом с их пробковыми шлемами и кувшином лимонада, эти напыщенные джентльмены были не слишком довольны необходимостью принимать мисс Белл в офицерской столовой. Они никогда не работали с женщинами, и это, по словам многих, создание исключительного ума, не вызывало у них доверия. Некоторые читали ее статьи или даже книги об этих местах и знали, что мисс Белл – признанный археолог, первая женщина, получившая диплом первого класса по современной истории в Оксфорде, а затем и медаль Королевского географического общества. Известно было и то, что у нее есть высокопоставленные друзья. В хорошо осведомленных кругах на Востоке, как и в Лондоне, репутация мисс Белл ее опережала. Да она ничего и не скрывала: скромность не была сильной стороной этой англичанки.

«Здесь война, а не игра и не светский вечер», – объяснил ей какой-то полковник с вощеными усами: почту мисс Белл будут проверять и подвергать цензуре, а передвижения – ограничивать, она не сможет встречаться с местными без сопровождения. И вообще, что делать в Басре тому, кто не состоит в штате ни одной организации?..

Четыре месяца назад, в ноябре 1915 года, Гертруда Белл прибыла в Каир по приглашению старого друга – управляющего военной разведкой в Египте, который в то время находился под британским контролем. Был организован специальный отдел, посвященный арабским провинциям Османской империи. Для работы в нем пригласили политических агентов, археологов и журналистов-арабистов, в основном выпускников Оксфорда и Кембриджа, большинство из которых Гертруда знала лично. Гертруда Белл, знаменитая путешественница и знаток пустыни, предоставляла ценную информацию недавно сформированному Арабскому бюро[5].

Наблюдая за галлиполийским фиаско и тем, как затягиваются бои в Месопотамии, эти джентльмены и одна мисс попивали чай с мятой в прокуренных залах отеля Savoy и продумывали небывалый план. Бюро искало среди арабов надежных союзников и, если потребуется, готово было пообещать им создать после войны арабское королевство. В начале войны Гертруда Белл написала большую статью, основанную на материалах ее последних экспедиций в Месопотамию. Она заявила Форин-офису[6] и военному министерству, что арабы поддерживают корону, и порекомендовала правительству вдохновить их на борьбу с общим врагом – турками. Лондон, чье внимание было сосредоточено на ожесточенных боях в окопах Фландрии и у Соммы, согласился с планом Бюро. Но Каир, который принимал решения относительно британской политики в Леванте, не мог ничего предпринять в Месопотамии и Аравии без согласия еще одного участника, правительства Индии. Ведь Персидский залив полностью был в распоряжении британской администрации Индии, сферой, в которую она по своему усмотрению вмешивалась с XVIII века. Только она могла принять решение о предоставлении этому региону оружия, денег и людей. Но правительство Индии было против. Между Дели и Каиром развернулось соперничество за главенство на Ближнем Востоке после поражения Османской империи. Ни одна сторона не была настроена ни на диалог, ни на сотрудничество.

Каирское Бюро не оставляло попыток склонить на свою сторону главу колонии вице-короля Индии. Мисс Белл могла оказаться решающим козырем в этом деле. Вице-король был другом ее семьи. Между ним и Гертрудой установились теплые отношения с тех пор, как более тридцати лет назад их познакомил ее дядя, в ту пору посол Великобритании в Румынии. Поэтому Гертруда отправилась в Дели. Но вице-король заявил, что, при всем уважении к Гертруде и ее семье, он не хочет арабского восстания ни в Месопотамии, ни где-то еще на Востоке. «Люди в Каире действуют, как им заблагорассудится, их вмешательство в мои дела неприемлемо, этот план – химера, пустая мечта», – сказал он. В Индии живут десятки миллионов магометан. Их духовным наставником был правитель Османской империи, султан, халиф, повелитель правоверных, символический преемник Пророка. Что случится, если индийские мусульмане его поддержат? А если бои между арабами и турками развяжутся на подступах к святыням? В Индии разразится гражданская война, и немцы только добавят пороху. Каир не мог бы еще лучше им услужить.

«Индийские мусульмане не арабы, мисс Белл, вы знаете это не хуже меня. Им совершенно плевать на идею призрачного арабского королевства после войны, повторяю вам, я этого не хочу.

Басра и нефтяные месторождения Персидского залива жизненно важны для Великобритании, а Багдад на протяжении веков был важным центром британской торговли. И Каир хочет уступить их примитивным арабским племенам? Мисс Белл, в нескольких ваших отчетах вы сама говорите, что у них нет своего государства со времен глубокой древности. А что мы будем делать, если индийцы вдохновятся примером арабов и потребуют собственное независимое государство? Не верится, что вас захватил этот безумный проект».

Вице-король сам хотел бы завладеть Месопотамией, добавить эту колонию к своей империи. Чтобы одержать победу над турками, англичанам не нужны арабы.

Аудиенция была окончена.

Гертруда Белл провела в Индии еще несколько недель. Во влажном туманном Дели, потом у подножья Гималаев в Симле, похожей на английский бальнеологический курорт, она беседовала с военными, гражданскими служащими, знатью. Невзирая на мнение вице-короля, она пыталась убедить их в обоснованности этого предприятия, продуманного вместе с ее коллегами из Каира, и дала интервью в «Пионер», крупную ежедневную газету колонии. Безуспешно. Вице-король остался непреклонен: в разгар мировой войны он не собирался рисковать безопасностью своего субконтинента – резерва рабочей силы, сырья и огромных богатств со стародавних времен – важнейших фигур на шахматной доске империи, благодаря которым Великобритания стала небывалой евроазиатской сверхдержавой. «Будьте благоразумны, мисс Белл, и скажите вашим коллегам, что настаивать бесполезно». Однако поскольку вице-король доверял Гертруде, то во имя высших интересов короны он решил отправить ее в Басру, с тем, чтобы она стала посредником между Каиром и Дели и смогла наладить сотрудничество между двумя соперничающими центрами. Вице-король вменил ей в обязанности сбор полнейшей информации о племенах, населяющих территорию Месопотамии. Но не дал ей ни звания, ни официального назначения на должность. Миссия Гертруды Белл в Басре была неофициальной.

Когда она приехала, военные и политические агенты отнеслись к ней с опаской – ведь Гертруда вполне могла быть шпионкой короля и искать ответственных за катастрофу в Эль-Куте, которая к тому времени стала очевидной. А может, агент Каирского бюро явилась с целью посеять среди них раздоры?

Сэра Перси Кокса этим влажным мартовским вечером тоже не обрадовал приезд мисс Белл. Он бы с радостью обошелся без нее – ему и так хватало проблем на всех фронтах. Однако мисс Белл могла бы помочь развеяться его жене – та жутко скучала в Басре. К тому же в своем письме вице-король велел ему отнестись к мисс Белл серьезно: «Это женщина недюжинного интеллекта, обладающая мужским умом».

Гертруду разбудило журчание фонтана. Она раздвинула шторы, через которые пробивался солнечный свет, и полной грудью вдохнула густой и сладкий аромат цветов жасмина и смоковниц, наслаждаясь разгорающейся жарой, красотой фисташковых деревьев в цвету и розовых клумб, украшавших эспланаду перед британским посольством в Тегеране. Пели соловьи, заснеженная вершина Демавенда, словно лист фольги, отражала свет солнца. Какое великолепие, какая красота! Сердце Гертруды наполняло восхищение – Персия, о которой она мечтала, превзошла все ожидания.

Гертруда предвкушала этот восторг уже в Париже, когда садилась в Восточный экспресс. Супруг тетушки Мэри, его превосходительство сэр Фрэнк, полгода назад был назначен послом Ее Величества в Персии. В то же самое время тетушка пригласила Гертруду как-нибудь их навестить. Двадцатитрехлетняя Гертруда тут же начала учить персидский язык, прочитала описания путешествий Страбона[7], Жана Шардена[8] и антологию персидской поэзии. Она вычеркивала в календаре дни, оставшиеся до ее первого путешествия на Восток, и в поезде под перестук колес по равнинам Центральной Европы то и дело умоляла кузину Флоренс проверять ее знание персидских слов и оборотов речи, вместо того чтобы дать той спокойно насладиться вкусом пулярки в сливках, которую лакеи подавали в вагоне-ресторане, приподнимая над тарелками серебряные крышки-клош. Только торт «шарлотт», украшенный цукатами, ненадолго отвлекал Гертруду и давал Флоренс немного отдыха.

Девушки подружились с бельгийским детективом. Он следил за прусским коммерсантом с длинными светлыми усами, который смотрел на часы каждый раз, когда поезд останавливался. В Белграде брюссельцу надо было сойти с поезда, и он с неохотой попрощался с англичанками. Обе девушки были весьма наблюдательны, особенно рыженькая – ни одна мелочь не ускользала от ее взгляда. По мере того как поезд продвигался вглубь Балканского полуострова, в вагоны садилось все больше пузатых пашей в сопровождении укутанных в покрывала дам. Гертруда и Флоренс смотрели в окна на купола минаретов, бычьи повозки, караван-сараи, окруженные рощами тутовых деревьев, и ухабистые дороги, что тянулись вдоль железнодорожных путей. Люди становились все беднее, а их одежды все пестрее и диковиннее. По одним дорогам ходили сараевские раввины, православные священники с четками, армянские коробейники, цыгане и веселые пастухи в меховых шапках. Военные в кителях цвета подрумяненного хлеба стояли на каменных мостах и вдоль платформ. Вокруг вокзалов пахло жареным мясом, раздавались крики торговцев и скрип их полных снеди повозок. Гертруда оперлась локтями о подоконник в своем купе и жадно всматривалась в пейзажи и людей. За окном был Восток.

Кузины провели две ночи в Pera Palace Hotel в Константинополе, затем добрались до Тифлиса, а после – до Баку, где их ждал русский пароход. Первой же ночью, пока Флоренс осваивалась в каюте, Гертруда поднялась на палубу. Нос корабля разрезал темные воды Каспия, а с неба лился яркий, как от театрального софита, свет луны. Соленый морской ветер трепал одежду Гертруды и чуть не сорвал с нее шляпку. Она зажгла сигарету. Молодым женщинам не подобало курить на людях, но палуба была совершенно пуста.

Гертруду охватила эйфория, как после пары бокалов шампанского. Она думала о том, что ей сказал отец во время одной из прогулок по пляжу на севере Англии: «Бывают моменты, когда чувствуешь, что жизнь вот-вот пойдет по новому пути. Никто не знает, почему и когда так происходит – это просто чувствуешь, и все. Словно туман рассеивается, и ясно видишь нужную тебе дорогу. Это поворотные моменты, Гертруда, они очень редки, их нельзя упускать».

Тогда ей было двенадцать лет. С тех пор Гертруда с нетерпением ждала этого момента, не понимая толком, каким будет подобное прозрение. Этой ночью она смотрела с палубы корабля на море и небо, по которым были рассыпаны мириады звезд, и долгожданное озарение наконец пришло. Брызги, шум мотора, белый пенный шлейф, что тянулся за кораблем. Движение, свобода, приключения, жизнь. Ее жизнь. Гертруда объедет весь мир, она будет путешествовать. Пульс участился, с головы до пят пробежала дрожь, и, наконец, по телу словно прокатился сильнейший электрический разряд. Она победно воздела руки к небу.

Какой-то мужчина с длинными бакенбардами поднялся на палубу и, жадно отхлебывая из серебристой фляги, наблюдал за Гертрудой. Одинокая экзальтированная женщина, курящая при свете луны… Незнакомец подошел к Гертруде и на французском предложил отхлебнуть из его фляги. Она развернулась и со всех ног умчалась в свою каюту.

Радостные дни словно сливались в одно долгое беззаботное воскресенье. Проснувшись ранним утром, Гертруда залпом выпивала кружку взбитого молока и сбегала по винтовой лестнице вниз, где ее уже ждал дядя и другие сотрудники посольства, и отправлялась с ними на конную прогулку по уже залитым солнцем равнинам или по тропам на склонах горного хребта Эльбурс к северо-востоку от Тегерана. По возвращении она забиралась в теплую ванну, добавив в нее розовой воды. Иногда, пока вода еще струилась по ее телу, Гертруда стояла перед зеркалом в ванной и недовольно оглядывала свои рыжие волосы, белоснежные плечи и пухловатые губы, которые несправедливо считала простоватыми. Что уж говорить о полноватых руках, мальчишеской груди и крепких бедрах – ну куда это годится?.. После ванны Гертруда шла в сад – завтракать с кузиной Флоренс и тетушкой Мэри бриошами с джемом. К десяти часам приходил преподаватель персидского языка – пожилой бородач, «отличный, хотя его французский и оставляет желать лучшего». После завтрака Гертруда устраивалась в гамаке со словарем и, смакуя шоколад, разбирала стихи Хафиза[9]. Приближался пятый час: Гертруда поднималась в свою комнату, чтобы облачиться в чайное платье для традиционного five o’clock с членами дипмиссии. Собравшиеся лакомились закусками, играли на газоне в крикет и пикет или, когда было слишком жарко, коротали вечера за игрой в бридж на веранде. Словом, привыкшие к праздности люди как могли убивали время.

Вечером развлечения продолжались. Мужчины во фраках сопровождали дам в нарядных платьях с турнюрами, изготовленными лучшими парижскими модными домами. Гертруда, ее кузина и тетушка садились в коляску и отправлялись, к примеру, на прием, устроенный русским директором Имперского банка Персии[10], потом на ужин при свечах у благородного шаха из династии Каджаров, во дворце, украшенном цветочными орнаментами и драгоценными камнями. В узком платье фисташкового цвета с высоким воротником и расшитым жемчугом лифом Гертруда порхала по залам в компании своих кузины и тетушки. Они вальсировали под огромными люстрами и останавливались то у одного стола, то у другого. Гертруда с удивительной легкостью переходила с английского языка на французский, с французского на немецкий, а с немецкого на персидский. Втроем они восхищались персиянками в украшениях, мехах и ярких нарядах. «Они прекрасны, как Мадонны Рафаэля», – написала Гертруда отцу. В письмах она делилась с родителями восхищением:

Среди дипломатов, составляющих компанию Флоренс и Гертруде, был секретарь посольства Генри Кадоган. Расторопный и пунктуальный, этот тридцатитрехлетний холостяк всегда находился там, где мог пригодиться этим двум дамам. Кадоган был предельно внимателен ко всем пожеланиям мисс Белл, которая, как и он, интересовалась культурой Персии. К моменту знакомства с ней Кадоган успел провести в Тегеране два года, так что уже хорошо знал этот город и страну. Он прочел множество книг и успел попутешествовать, а его мелодичный персидский весьма впечатлил Гертруду. Кадоган помог ей найти преподавателя фарси и с удовольствием показывал кузинам красоты столицы.

В компании этого худощавого разговорчивого человека девушки бродили по базару, останавливались у лавок, чтобы вдохнуть аромат шафрана и кардамона, которые он им протягивал на ладони, и наслаждались вкусом самаркандских персиков, таявших во рту. Кадоган обучал их искусству торговаться с продавцами специй и художниками-миниатюристами. Гертруда была на седьмом небе. «С мистером Кадоганом все вокруг предстает таким интересным! Он мне очень нравится», – написала она родителям.

Несколько дней спустя мисс Белл и Кадоган впервые гуляли вдвоем рядом с дворцом роз, знаменитым Голестаном. Флоренс почувствовала слабость из-за жары и решила вернуться. Гертруде, которая настояла, чтобы он называл ее по имени, Кадоган показал пушку, стоявшую в центре площади:

– Почти столетие назад один тщеславный и своенравный шах…

– Вы допустили плеоназм, господин Кадоган, ведь речь идет об абсолютном монархе! – заметила с улыбкой Гертруда.

– Так вот, этот шах носил красные одеяния и рубиновую корону, и как-то он захотел, чтобы у Персии на вооружении были новейшие пушки, чтобы русские испугались и передумали нападать на его земли. Шах доверил изготовление первого образца кузнецу из Исфахана и пригласил представителей могучих держав посмотреть на испытание этого оружия перед его дворцом. Раздавалась барабанная дробь, звучали трубы, последовала долгая вступительная речь. Орудие было заряжено, и величественным жестом шах поджег фитиль. И вот, Гертруда, вы никогда не догадаетесь, что произошло потом. Внутренности пушки принялись бурчать, как будто у нее были газы, и вся площадь заходила ходуном, словно началось землетрясение. Вместо того чтобы улететь в пустыню, снаряд взорвался в дуле пушки! Его Величество и знатные гости зашлись кашлем, их парадную форму покрыл слой жирной сажи, а облако дыма вокруг было таким темным, что ошеломленный монарх решил, будто на землю обрушилось небо. С тех самых пор эта пушка стоит здесь.

Гертруда от души рассмеялась и предложила господину Кадогану выпить на базаре чая. Он с радостью согласился: ему был знаком один торговец, что заваривает чай по-русски и подает его со сладостями.

Дяде Гертруды, сэру Фрэнку, было поручено усилить влияние Великобритании в этом опереточном царстве: Персия открывала в Индию путь куда более доступный, чем дорога через вершины Гиндукуша или Афганистан. А это было немаловажно, ведь Индия представляла собой центр огромной торговой зоны, протянувшейся от Китая до Восточной Африки. Из бомбейского порта Лондон простирал свое влияние на южные моря и планировал новые завоевания; кули требовались для работы на золотых приисках Южной Африки и плантациях Восточной Африки, странах Карибского бассейна и на Фиджи. Индия была необходима империи, поэтому Лондон защищал индийские тылы, выторговывая баснословные уступки, и следил за тем, чтобы ограничить экспансию России на север Персии и в Центральную Азию. Большая игра[12] была в самом разгаре.

От сэра Фрэнка не укрылось, как Гертруда увлеклась этой игрой. Выпускница Оксфорда взахлеб читала рубрику «Новости империи» в Times и, приходя к нему в кабинет, задавала дельные вопросы. Гертруду не сбивали с толку роскошь при дворе шаха и пышные приемы в саду. Она понимала, что настоящие интриги плетутся за кулисами: Персия – «фигура на шахматной доске, на которой разыгрывается одна из партий за мировое господство». За неимением пути в Европу русские в начале века устремились в Азию. Они откусывали новые территории с пугающей скоростью, а после завоевания Кавказа и степей Туркестана они оказались всего в нескольких днях ходьбы до границ Индии. Опасаясь их наступления, британо-индийские войска дважды вторгались в Афганистан. «В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами», – написал Достоевский в «Дневнике писателя». Британцы были убеждены: русские хотят завладеть всем континентом. И теперь они заглядывались на Персию, которую с радостью сделали бы своим протекторатом. «На северо-востоке они вербуют шпионов, которые докладывают им о наших позициях в Афганистане», – объяснил Гертруде сэр Фрэнк. По ее просьбе он развернул карту и показал ей город Мешхед, поставив условие: Гертруда забудет об их разговоре, как только покинет его кабинет. Русские накачивают этот регион оружием, а их агенты стравливают местных друг с другом. Сэр Фрэнк предупредил Гертруду: многие из русских инженеров, топографов и торговцев, которых она видит в Тегеране, работают на царскую разведку. Гертруда очень заинтересовалась, ей не терпелось узнать об этом как можно больше. Дядя согласился иногда брать ее с собой на встречи с персидской знатью и иностранными агентами.

Однажды вечером сэр Фрэнк добавил постскриптум к телеграмме, которую он подавал в Форин-офис: «Прошу вас обратить внимание, что моя племянница, мисс Гертруда Белл, могла бы отлично послужить короне. Я наблюдал за ее действиями в самых разных ситуациях. Внимательная к деталям, она владеет многими языками и умеет побуждать к разговору самых разных людей. К тому же веселая молодая женщина из высшего общества не возбуждает у собеседников никаких подозрений. Когда этого требуют обстоятельства, она умеет держать язык за зубами. Не теряйте ее из виду».

Гертруда сидела в тени портового управления – здания из выгоревшего на солнце желтого кирпича – и ждала приезда коллеги из Арабского бюро. Время от времени она поглядывала на часы «картье» с драгоценными камнями, которые отец подарил ей на тридцатилетие. Вдруг громкий гудок поднял в воздух испуганных чаек – появился пароход. На палубе стоял молодой человек и явно кого-то высматривал. Заметив наконец стройный силуэт Гертруды, он радостно замахал рукой и приподнял свою лейтенантскую фуражку. Густая светлая шевелюра сияла в свете полуденного солнца. Зажав в руках закрытый на замок чемоданчик, молодой человек спрыгнул на землю и, просияв, вразвалочку направился к Гертруде. «Он больше раскачивается, чем ходит», – всегда думала она. Этому голубоглазому парню в бермудах и мокрой от пота рубашке на вид было шестнадцать, максимум семнадцать лет. А между тем в августе ему должно исполниться уже двадцать восемь.

– Герти! – воскликнул он. – Мой дорогой малыш! – Томас Эдвард Лоуренс заключил Гертруду Белл в объятия.

Друзья отправились в беленный известью домик, окруженный садом, где цвели несколько побегов кукурузы и гранатовое дерево. Неподалеку раскинулась большая пальмовая роща, через которую лежал путь Гертруды на работу. Она въехала в этот дом несколько дней назад. Мисс Белл поинтересовалась, чем сейчас занимается Лоуренс. Он ответил, что помогает командованию совершенствовать воздушное наблюдение. Гертруда с улыбкой протянула ему стакан молока и сэндвичи с огурцом. Она не знала, что Лоуренс разбирается в этом деле: не далее как три месяца назад в Каире Гертруда упрекала его за слишком вольный подход к составлению карт – он тогда составлял отчеты о железнодорожных путях и рельефе Палестины и подсчитывал, охваченный нетерпением, сколько верблюдов и лошадей есть в распоряжении командования на случай наступления на Синай. На вопрос Гертруды, что же он делает в Месопотамии, Лоуренс ответил:

– Хочу договориться с турками о снятии осады с Эль-Кута, – и кивнул на лежащий у его ног чемоданчик.

Десятого марта турки под командованием прусского генерал-фельдмаршала барона Вильгельма Леопольда Кольмара фон дер Гольца предложили британо-индийским войскам капитулировать. Главный штаб отказался: сезон дождей подходил к концу, скоро должен был вернуться зной, и британцы получили бы преимущество. Отправленный им в подкрепление военный корпус «Тигрис» прорвал бы осаду города, потом из Персии подоспели бы русские и напали бы на Багдад, что вынудило бы турок отвести часть своих батальонов. Казалось, ничего не было потеряно, тем более что британо-индийские стратеги начали операцию, которая помогла бы осажденным выстоять. Планировалось вооружить пароход и с тоннами провианта на борту отправить вверх по Тигру, чтобы ночью он прорвал турецкую оборону и снабдил бы шестую дивизию сгущенным молоком, кексами и тушеной говядиной. Предполагалось, что застигнутые врасплох турки не окажут сопротивления и не станут препятствием на пути. Никто в Басре не предположил, что турки могут заминировать реку и растянуть под водой стальные тросы.

Лондон скептически отнесся к этой задумке. Военный министр Великобритании, знаменитый лорд Китченер, подготовил свой план на случай, если попытка с пароходом окажется провальной. Герой бурской войны, чей офицерский китель, весь в наградах, звенел при каждом движении, сомневался, что знает жителей Востока как облупленных. Успев посидеть в кресле генерал-губернатора Судана, а затем и генерального консула в Египте, Китченер был уверен, что ни один здравомыслящий магометанин не устоит перед приношением – бакшишем. Фельдмаршал Китченер предлагал выплатить миллион фунтов стерлингов турецким подчиненным прусского командующего, если они позволят британо-индийцам сбежать. Чтобы провести эту операцию, Арабское бюро порекомендовало направить в Месопотамию холеного надоедливого хлыща, которому никак не сиделось на месте, – лейтенанта Томаса Эдварда Лоуренса. Именно он должен был доставить туркам деньги.

– Вот так, Герти, теперь вы все знаете.

Гертруда познакомилась с Лоуренсом пять лет назад, весной 1911 года. После долгого пребывания в Месопотамии она поехала в Дамаск и по дороге завернула в Каркемиш – древнюю хеттскую столицу, на протяжении тысячелетий погребенную под песками, где велись раскопки, руководил которыми один ее хороший друг. В тот раз он был в отъезде, и Гертруда застала только двух его помощников. Один из них, худой, невысокий и светловолосый, как викинг, особенно привлек ее внимание. Парень был одет в бабуши, фланелевые футбольные шорты, розовую рубашку и блейзер с эмблемой колледжа Оксфорда в тон доходящих до колен носков. На талии у него красовался широкий арабский пояс, а взгляд светлых глаз молодого человека был столь же дерзким, сколь и очаровательным. Этот специалист по средневековой керамике – именно так он представился Гертруде – казался одновременно сильным и хрупким, и это странное сочетание отражалось в его лице: почти женственная мягкость взгляда соседствовала с мятежным упрямством подбородка.

Лоуренс и его коллега были очень рады встретиться с настоящим археологом – автором их настольных книг о Сирии – и оказали мисс Белл теплый прием. Они отвели ее на место раскопок старой крепости, разрушенной царем Навуходоносором. Уже был виден фундамент дворца, покрытый барельефами с изображениями крылатых чудищ и демонов, торжественных шествий жрецов с кудрявыми бородами и жриц, несущих пшеничные колосья и корзины с фруктами, газелей и охоты на львов. Вдоль стен сновали ящерицы. Это место было очаровательно. Евфрат, полноводный из-за тающих снегов с Таврских и Кавказских гор, золотясь отблесками солнца, пересекал холмистую долину, тут и там среди фруктовых деревьев в белом цвету лежали валуны. Между камней алели анемоны, а над долиной простиралось неописуемой красоты небо. Вдруг среди этого великолепия взвились облака крутящейся пыли, и молодые археологи пригласили Гертруду в укрытие – здание бывшего склада лакрицы, служившее им домом. Его крыша протекала, зато толстые курдские ковры и изразцы кобальтового синего и серо-зеленого цветов придавали этому укрытию восточный шарм. Внутри их ждал Ахмед, молодой крепкий погонщик ослов. Лоуренс по-дружески называл его Дахумом и обращался к нему на его родном диалекте. Во дворе импровизированного жилища был привязан детеныш леопарда.

Гертруда изучила оттиски, записи, эскизы и восстановленные молодыми людьми керамические сосуды. Она возвращалась из Ашшура, бывшей столицы Ассирии, раскопками которой занимались члены Немецкого восточного общества. Впечатленная научным подходом немцев, Гертруда, не церемонясь, заявила молодым археологам, что проделанная ими работа недостаточно обстоятельна, а проведенный анализ существенно уступает тому, что произвели их немецкие коллеги. Однако, несмотря на критику Гертруды, вечером ей устроили настоящий пир. Дахум на корнях оливковых деревьев пожарил бараньи отбивные, все ели их, вложив в лепешки зерна кунжута и кумина. Потом молодой араб подал чай, а к нему – очищенные от иголок и кожуры плоды опунции, абрикосовую пастилу и фисташковый рахат-лукум. Гертруда была в полном восторге от угощения. После ужина Лоуренс принялся набивать трубку, Гертруда закурила египетскую сигарету. До рассвета они проговорили о шумерах, римлянах, византийцах и крестовых походах, об архитектуре, истории и поэзии. И о французах, которых оба терпеть не могли. Как-то Лоуренс на велосипеде путешествовал по Франции – осматривал места, связанные с жизнью Ричарда Львиное Сердце. Замки его очаровали, а вот французы запомнились ему как лавочники, юристы и приземленные мелкие буржуа. Гертруда считала их развратными наглецами, неспроста ведь отъявленные негодяи британского королевства – разоренные аристократы, мошенники, двоеженцы и распутники, например Оскар Уайльд, – устремлялись во Францию, где могли оставаться верными своему возмутительному образу жизни. Французы дурно ведут себя за столом, заключают брачные союзы по расчету, а не по любви и позволяют себе смеяться над стыдливыми и романтичными британками, противопоставляя им эмансипированных француженок. Как-то Гертруда проездом была в Париже и в ожидании поезда на Северном вокзале прочла в Figaro, что существует три рода существ: мужчина, женщина и англичанка, у которой «обе руки левые». Гертруда и Лоуренс разделяли точку зрения Бёрка[13] на революцию 1789 года – ужасное событие, разрушившее порядок и традиции. Как истинные британцы, они восхваляли преемственность, свободу и благородные ценности.

Лоуренс кутался в объемное пальто из верблюжьей шерсти работы багдадских мастеров – как он мягко пояснил, скрестив руки на груди, «точно такие же, как носили шейхи Верхней Месопотамии». Гертруде запомнилась манера Лоуренса говорить короткими фразами. Ее поразила его удивительная память – молодой человек наизусть цитировал длинные отрывки из Travels in Arabia Deserta, «Путешествия по Аравийской пустыне» пера британского поэта Чарльза Монтегю Даути, библии британских путешественников по Ближнему Востоку. В своем издании «Путешествия» мисс Белл сделала множество пометок – она всегда брала его с собой в поездки по этим местам. «Невозможно остаться прежним, повидав эти пальмы и палатки из козьей шерсти…» Рассказ Даути о пустыне еще в юности зажег воображение Лоуренса. С тех пор ему непреодолимо хотелось отправиться на встречи с бедуинскими племенами и однажды написать такую же красивую книгу. Молодой человек мечтал бросить вызов Аравийской пустыне, пройти это величайшее испытание, закалив характер и мужество. У Гертруды были те же амбиции.

В ту первую после их знакомства ночь Лоуренс проникся к Гертруде симпатией, хотя не нашел ее красивой. «Хороша разве что под вуалью», – написал он матери вскоре после их встречи. К тому же он испытывал нелюбовь к авторам-женщинам: «Всех писательниц можно было бы спокойно задушить еще в колыбели, для английской литературы это не стало бы потерей». Но Гертруда успела пересечь пустыню и знала арабов, поэтому заслуживала уважения. Неуживчивый денди и одинокая путешественница оказались похожи. Археология позволяла им дистанцироваться от реальности, сбегая в фантастическое прошлое, Страну Чудес, о которой рассказывали мифы и древние тексты. Они любили литературу: Мередита, Гомера и Шекспира, и оба изучали историю в Оксфорде.

Когда Гертруда и Лоуренс возвращались в Англию, близкие слушали их рассказы с интересом, однако не могли взять в толк, что привлекательного в столь дальних путешествиях. Ведь ни слова, ни жесты не могли вместить восторга от красоты дорог и великолепия видов пустыни, опьянения и восхищения, которые всем своим существом чувствовали Гертруда и Лоуренс, когда, ошеломленные жаром и светом, стояли перед крепостью Нимрода, набатейскими дворцами и руинами Библа, когда смотрели на холмы Галилеи и гору Хермон или наблюдали за одетыми в красное и синее поденщиками, которые молотили зерно и собирали урожай табака и оливок вдоль дорог между Дамаском и Иерусалимом. Лоуренс рассказывал о лунных ночах, проведенных среди руин франкских замков, где Танкред[14] и Боэмунд[15] спали в полумраке среди дурманящего аромата кедров, сосен и тутовых деревьев; о том, как он купался обнаженным в реках, несущих свои воды среди олеандров; как плавал на лодке по Евфрату под бескрайним небом; как, словно один из первых учеников Христа, принимал, сидя на корточках на постели из сухой соломы или просто на земляном полу, скромную пищу от крестьян, будто сошедших со старых картин. Перед трапезой их полные жены с татуированными предплечьями мыли ему руки, поливая воду из терракотового кувшина. Вокруг же тем временем вертелись дети и животные. Чужеземца встречали по-братски, со священным гостеприимством. Гертруда и Лоуренс ценили щедрость этих людей, которых еще не испортила цивилизация.

Было у них и еще кое-что общее, о чем оба быстро догадались, но в ту ночь промолчали: и Лоуренс, и Гертруда работали на службу разведки. Завербовал их, кстати, один и тот же человек, брат близкой подруги мисс Белл по университету – лысеющий руководитель раскопок Каркемиша, давний хранитель музея Эшмола[16]. Его впечатлило, насколько Лоуренс методично классифицировал собранные в окрестностях Оксфорда осколки керамики, и он принял молодого человека под свое крыло. Когда тот вернулся из своей первой поездки в Сирию, археолог, изучив сделанные им записи и фотографии, поверил, что он способен идти пешком по тринадцать часов кряду и смешиваться с местными, как герой романа Киплинга Ким. Именно у него Лоуренс научился быть хорошим разведчиком: маскироваться, перенимать обычаи местных и говорить на их языке.

Порой Лоуренс, не объясняя причин, надолго пропадал в пустыне. Той весной 1911 года он и мисс Белл неслучайно оказались в Каркемише: когда-то здесь было одно из немногих мест перехода через Евфрат – очень важное стратегически, – за которое великие империи воевали с древнейших времен. Египтяне здесь сталкивались с ассирийцами, а римляне – с персами. В 1911 году здесь, всего в четырехстах метрах от раскопок британских археологов, кипела работа: Гертруда и Лоуренс внимательно наблюдали за тем, как усердно трудилась армия землекопов и как под началом недавно прибывших немецких инженеров рабочие и техники укрепляли стальные опоры моста. Они собирались проложить новый участок железной дороги, которая к 1917 году должна была дойти от Берлина до Багдада, а когда-нибудь, возможно, дотянулась бы и до берегов Персидского залива. Кувейтская бухта была бы отличной конечной остановкой и будущим узлом морского сообщения Германии с Ближним Востоком.

Грандиозный и революционный проект Bagdadbahn[17], призванный соединить Центральную Европу с Месопотамией, Северное и Балтийское моря с западными окраинами Индии, минуя Суэцкий канал, находящийся в руках британцев, многое говорил о планах Германии на Ближний Восток. Как и всюду, немецкая торговая и военная политика в этом регионе была настолько агрессивной, что Британия вынуждена была выйти из изоляции и пойти на образование Антанты, объединившись с Францией, а потом и с Россией. Лондон и Санкт-Петербург в то время как раз поделили между собой Персию, Афганистан и Тибет, временно приостановив Большую игру.

Император Германии Вильгельм II всегда грезил о славе на военном поприще. Тем сильнее он комплексовал из-за дефекта левой руки и злился на подданных своей бабушки, британской королевы Виктории, за то, что они не принимали его всерьез. Кайзер желал сместить Великобританию с трона сильнейшей мировой державы. Под началом его отца Пруссия разгромила Данию, Австрию и Францию, а потом объединила немецкие земли. Вильгельм II хотел, чтобы его молодая Германская империя включилась в борьбу за мировое господство. Она уже располагала самым сильным сухопутным войском в мире. Теперь, когда она обладала ультрасовременным флотом – новыми крейсерами и десятками линкоров, сосредоточенных в Балтийском и Северном морях, – пришло время покорять океаны. Вильгельм рассчитывал разгромить британского противника, корабли которого были рассредоточены в южных морях, готовые защищать колонии. Германия слишком поздно вошла в колониальную гонку – ей достались лишь клочки территорий, жалкие страны Океании и Африки, которых не хотела ни одна другая держава. А ведь Германия росла с головокружительной скоростью: развивалась промышленность, увеличивалось население. Чтобы поддержать подобный темп, необходимы были продовольствие, сырье, рынки сбыта и новые земли. Вильгельм II твердо решил, что ему нужен Ближний Восток.

Пангерманистские круги уже несколько десятилетий интересовались Палестиной и долинами между Тигром и Евфратом. Крестьяне и агрономы из Германии смогли бы сделать их плодородными, как во времена Античности, тогда Месопотамия стала бы житницей Рейха, таким же сокровищем, каким Индия была для англичан.

В конце XIX века Османская империя утратила привычную протекцию британцев, после того как турки убили десятки тысяч христиан, главным образом армян. Лишенный поддержки, султан принялся налаживать отношения с Германией, в 1898 году он принял кайзера в Константинополе. Банкеты, военные учения и грандиозные парады сменяли друг друга: никогда еще заграничных гостей не принимали при дворе султана с таким размахом. Через несколько дней Вильгельм II, в парадном белом костюме, модель которого придумал он сам, и в большом золотом шлеме, украшенном императорским золотым орлом, въехал в Старый город Иерусалима. В Дамаске кайзер посетил гробницу Саладина, изгнавшего крестоносцев из Иерусалима, и начал в Сирии и Палестине джихад против франков. Вильгельм пообещал финансировать возведение для останков Саладина мавзолея из мрамора и объявил себя другом всех мусульман. Германия обосновалась на Востоке. Предполагалось, что Османская империя обеспечит ей тыл для экспансии в Азию, а скорое разрешение на постройку Bagdadbahn и вовсе должно было стать неслыханным вызовом для англичан. Султан пожаловал немцам право разрабатывать недра на ширине 20 км по обе стороны от железнодорожного пути.

Из Германии в Османскую империю хлынул поток посланников, банкиров, консулов и офицеров разведки. Из Гамбурга в Персидский залив начали курсировать пассажирские лайнеры. В университетах открылись кафедры арабского и персидского языков. Военные эксперты реорганизовали османские войска, страны подписали договор о взаимном сотрудничестве. Геологи под предлогом проведения археологических раскопок исследовали регион Мосула на севере Месопотамии – через него должна была проходить новая железная дорога. Поиски обнадеживали: здешние недра были невероятно богаты нефтью. Начиналась новая эра: в 1886 году Карл Бенц протестировал первую машину с двигателем внутреннего сгорания.

Как-то мартовским вечером 1916 года Лоуренс достал из рюкзака потрепанный томик и протянул его Гертруде. Это был раздобытый им в Каире роман Джона Бьюкена Greenmantle, «Под зеленым плащом», бестселлер в Англии и Индии. «Сухой ветер дует к индийской границе… Во всем мусульманском мире царит великое волнение… Восток ждет мудреца из рода Пророка; он вернет халифату славу прошлых времен; вернет исламу его былую чистоту… Назревает джихад. Такой же неудержимый, как тот, что обрушил Византийскую империю и заставил содрогнуться укрепления Вены…». Гертруда читала критиков: поиски нового освободителя – идея Берлина. Священная война, поддержанная немецкими войсками, лишит Британскую империю ее владений на Востоке и наконец уничтожит ее.

Этот роман лишь подпитывал тревоги англичан. В прошлом году немецкий десант повредил нефтепровод Англо-персидской нефтяной компании, поставки нефти Королевскому военно-морскому флоту Великобритании прервались на несколько недель. Еще более тревожным было следующее: во время торжественной церемонии в мечети Завоевателя в Константинополе 14 ноября 1914 года османский султан в своей роли халифа, то есть преемника пророка Мухаммеда, впервые в современной эпохе призвал к джихаду против европейских держав. Размахивая мечом Пророка, он заявил: «Кровь неверных можно проливать совершенно безнаказанно… Убивайте их всюду, где найдете… Каждый мусульманин повсюду в мире должен принести клятву убить как минимум трех или четырех неверных, которые нас угнетают, врагов Бога и веры. Тогда в судный день он будет освобожден от ужасов…». Это обращение зачитывали в мечетях и печатали в газетах всей империи, добавляя, что мусульмане, не отвечающие на воззвание султана, навлекают на себя гнев Творца.

Призыв нанести удар по «неверным, прибравшим к рукам власть над правоверными» побуждал, конечно же, атаковать французских, русских и британских колонизаторов, но уж точно не немцев – авторов текста этого обращения. Немцы подталкивали султана вступить в войну. Ему подчинялась армия фанатичных мусульман – поистине бесценное оружие. Западный фронт замер, пришло время сделать ставку на восточную карту. По базарам и мечетям служащие пропаганды Германской империи разнесли весть, что Вильгельм II принял ислам и совершил паломничество в Мекку. Господь отправил кайзера освободить мусульман от гнета неверных, пропагандисты намекали, что жители Германии могут массово принять ислам. Воспламенить Восток, посеять хаос под флагом борьбы за ислам – такова была цель Вильгельма. В немецком посольстве в Константинополе – главном штабе войск священной войны – печатали брошюры на арабском языке и распространяли их с помощью офицеров, востоковедов и агитаторов, снабдив их оружием и деньгами. Кайзер надеялся убедить персидского шаха, афганские племена и их эмира присоединиться к немецко-турецкому джихаду и отправить своих воинов напасть на Северо-Восточную Индию, которую нелегко было контролировать. Индия была сумасбродной целью восточного крестового похода Вильгельма II. Его шпионы были уверены: джихад мог выбить Индию из-под английского контроля, а без Индии у Британской империи не будет другого выхода, как выйти из конфликта, и в таком случае Германия выиграет войну за мировое господство.

Необходимо было любыми способами расстроить немецкий джихад. Так у британцев появилась мысль поднять арабские провинции против турок. Главная ставка была сделана на потомка Мухаммеда шерифа Хусейна, хранителя святых мест Мекки и Медины, расположенных в подконтрольной османам провинции Хиджаз. Хусейн опасался, как бы турки от него не избавились: он был знаковой фигурой исламского мира и представителем легендарного рода Пророка, в то время как султан Константинополя не мог похвастаться таким происхождением. Хусейн был идеальным кандидатом, чтобы возглавить английский антиджихад.

В переговорах с британским верховным комиссаром в Каире шериф с кучерявой бородой был крайне неуступчив. Хусейну, как оказалось, были нужны не только оружие и золото – после войны он хотел создать большое арабское независимое королевство, объединяющее территории Месопотамии, Сирии, Аравии и Палестины, – державу, достойную средневековых арабских империй. От безысходности Лондон дал своему представителю в Египте приказ пообещать Хусейну золотые горы, но выбрать для этого максимально туманные формулировки – «настолько неопределенные, насколько это возможно». После войны придет время напомнить шерифу, что, по сути, он всего лишь бедуинский царек. Первая подачка – двадцать тысяч фунтов золотом – была отправлена Хусейну незадолго до Рождества 1915 года. Идея арабского восстания начинала претворяться в жизнь. Оставалось убедить в ее правильности французских союзников и вице-короля Индии, для переговоров с которым мисс Белл отправилась в Дели.

Когда Форин-офис посвятил в свои планы французских дипломатов, те были ошарашены. Ведь Франция тоже планировала после войны заполучить часть территорий Османской империи. И далеко не малую! К тому же арабы неспособны управлять государством – французы на своем опыте убедились в Алжире, да и в других странах Магриба, что «арабы ни на что не годны», – так что они не особо верили в историю с джихадом: «Это полнейшая ерунда». Если британцам и угрожал джихад, то потому, что те неправильно управляли Египтом и Индией. Французский народ, сыны которого каждый день тысячами погибали на Западном фронте, в то время как британцы преследовали свои империалистические цели на Востоке, заслужил награду – обширную территорию Сирии, включая Дамаск, Алеппо, Бейрут, Палестину, святые места и провинцию Мосул на севере Месопотамии. Египет был завоеван еще Наполеоном, а право на Левант Франция себе обеспечила в эпоху крестовых походов. С незапамятных времен она защищала христианские меньшинства в Османской империи, дала поколениям сирийцев образование, «этот инструмент освобождения», а французские промышленники, из которых много лионских и марсельских, чьи голоса имели вес на выборах, вкладывали значительные суммы в развитие в Сирии шелковых фабрик и производство эфирных масел, сообщило Министерство иностранных дел под давлением Министерства по делам колоний. На правах члена Антанты Париж не собирался отказываться от своих выгод.

Британцы успокоили союзников, сказав, что соблюдение интересов Франции для них приоритетно. Арабские племена были только разменной монетой, «примитивными и нецивилизованными народами», и шерифу Хусейну никогда не хватило бы смелости потребовать то, что ему пообещал губернатор Египта. Впрочем, он и не пообещал, а лишь туманно намекнул на создание после войны одного или нескольких арабских государств, где шериф будет обладать чем-то вроде духовного авторитета, «не более того». Эти народы не займут никаких территорий и уж точно не станут хозяевами Ливана и сирийского побережья, на которое претендовали французы.

Переговоры между Парижем и Лондоном начались в январе 1916 года, параллельно с переговорами британского верховного комиссара в Каире с шерифом Хусейном. Ближний Восток быстро поделили на зоны. Зона влияния Франции – синяя, – которой бы та управляла прямо или косвенно, тянулась по диагонали на север от Акки в Палестине до Киркука в Курдистане. К югу от синей французской зоны располагалась красная – зона влияния Великобритании, где предполагалась модель управления, аналогичная французской. Палестина, на которую предъявляли права и евреи, и арабы, на этой карте была обозначена коричневым цветом и предполагала международное управление. Королевству Хусейна планировалось отвести по участку территории как из синей, так и из красной зон, а детали было решено обсудить позже. Русским союзникам, которым тоже надо было угодить, французы и британцы собрались отдать часть османской Армении, Курдистана и Босфор, через который проходили их груженные зерном корабли. Так было заключено секретное Соглашение Сайкса – Пико, названное по именам дипломатов, подготовивших его проект.

Британцы правили бал на Ближнем Востоке. В 1875 году под носом у французов они завладели большинством акций Суэцкого канала, позволявшего лайнерам британской транспортной компании P&O и парусным судам British India, вышедшим из лондонского порта, достигать индийских берегов за недели, а не за месяцы, как это было раньше, когда приходилось рассчитывать на муссоны, толкавшие суда на северо-восток, и то лишь с мая по октябрь. Суэцкий канал, открывший рынки Юго-Восточной Азии и колоний в Океании, стал главной артерией империи, так что его защита превратилась в навязчивую идею и повод для присоединения новых территорий. Англичане уже заняли Гибралтар, Мальту и стратегически важный Аден у входа в Красное море. Они захватили Кипр, потом Египет, новый важный транспортный узел империи, и оттуда выдвинулись на завоевание Судана: «Чтобы сохранить свою драгоценную Индию, Англия должна решительно ступить на берега Нила». Защищая путь в Индию, англичане оттеснили своих противников от Персидского залива. Корабли Королевского военно-морского флота стреляли по пиратам из пушек, а на берегах появились ощетинившиеся минометами укрепления, пункты снабжения и ремонтные базы.

Ведь надо было защищать Индию, а теперь и месторождения нефти, спрос на которую постоянно рос. На заре ХХ века лорд Адмиралтейства Джон Фишер предвидел: использование нефти совершит революцию в военно-морской отрасли, он предложил оснащать новые суда Королевского военно-морского флота двигателями внутреннего сгорания. Однако главный штаб не желал заменять паровые двигатели, работающие на угле, которого было полно в шахтах Великобритании: в XIX веке угледобытчики сколотили огромные состояния, обеспечивая твердым топливом флот, железные дороги и заводы. Но Фишер не сдавался, продолжая всех убеждать, что нефть – это энергия будущего: она недорога, для обслуживания двигателя внутреннего сгорания не требуется много рабочих рук, использование жидкого топлива значительно повысит скорость и автономию британских судов. Благодаря переходу на нефть Королевский военно-морской флот снова опередит использующие уголь немецкий и другие флоты. Словом, Фишер верил, что инновация окупится сторицей, а Великобритания продолжит править морями.

Фишер убедил одного молодого амбициозного политика в обоснованности перехода на жидкое топливо. Так что, когда Уинстон Черчилль сменил его на посту первого лорда Адмиралтейства, то начал переход военных кораблей на мазут. Теперь британцам оставалось самое важное: найти нефть – ведь в их огромной империи ее не было.

На бурение в Персии ушли огромные суммы, но поиски долгое время не давали результатов. Наконец в 1908 году забил первый фонтан жидкого золота, и тогда офицер, отвечавший за безопасность месторождения, в телеграмме начальству процитировал библейский псалом, в котором, в числе прочего, шла речь о сотворении Господом масла, от которого сияет лицо человеческое[18]. На берегу Персидского залива был построен нефтепровод, а потом и нефтеперерабатывающий завод. Это был первый случай добычи нефти на Ближнем Востоке. Британо-индийские войска высадились здесь в ноябре 1914 года, как только Османская империя включилась в войну.

За несколько месяцев до этого, по настоянию Черчилля, чтобы гарантировать поставки топлива империи, британское правительство стало главным акционером Англо-персидской нефтяной компании, которая разрабатывала месторождения на юге Персии. «Без нефти, – объявил Черчилль, выступая в палате общин, – у нас не будет ни пшеницы, ни хлопка, ни множества других продуктов, необходимых для хорошего функционирования британской экономики. Адмиралтейство должно контролировать путь нефти с момента ее добычи; необходимо самостоятельно добывать, очищать и транспортировать нефть…». «И отрезать доступ других государств к ближневосточным месторождениям» – было бы логичным продолжением его речи. Весной 1916 года на секретном заседании Высшего межведомственного комитета Великобритании было решено воспользоваться военным временем, чтобы захватить ближневосточную нефть. А для этого надо было завладеть Месопотамией, приютившейся между Тигром и Евфратом, землей легенд и откровений, колыбелью цивилизаций, Эдемского сада и Сада Аллаха.

Как только гувернантка мисс Огл отвернулась, ее рыженькая подопечная, прижав к себе куклу Мэри, выбежала из детской, повернула налево и помчалась по коридору так быстро, как только могли поспевать ее маленькие ножки. Одна, вторая, третья дверь и, наконец, четвертая, цель этого долгого забега, – дверь комнаты, куда ее не пускали уже целую вечность, дверь с окантовкой ее любимого лилового цвета. Даже встав на носочки, малютка не смогла дотянуться до ручки. Она принялась стучаться в дверь и пытаться ее толкнуть. Девочка барабанила кулачками по резному дереву и отчаянно звала: «Мама! Мама!» – когда на другом конце коридора раздались тяжелые шаги ее отца и шорох длинной юбки гувернантки.

– Гертруда! – Хью Белл взял дочь на руки, аккуратно погладил по голове и начал ее успокаивать: маме надо дать отдохнуть, ведь она так устала, но скоро встанет на ноги, Гертруде не о чем беспокоиться.

Мэри Белл не покидала кровать с тех пор, как три недели назад родила второго ребенка – малыша Мориса.

Гертруда, которой тогда не исполнилось и трех лет, была безутешна. Солнце робко осветило листву буковых деревьев в парке вокруг семейного дома из красного кирпича. «Сегодня – первый день весны», – объяснила гувернантка, умывая ее утром. Девочке так хотелось прогуляться по берегу Северного моря, держа мать за руку, – как всегда, когда не шел дождь. Мэри Белл пела дочери милые песенки, искала с ней ракушки, указывала на корабли и рассказывала, что они перевозят железо и сталь, которые отец и дед Гертруды производят в Мидлсбро, неподалеку отсюда. Девочка могла подолгу смотреть на серые воды, завороженная бегом волн и вязкой морской пеной, а когда ветер срывал шляпки с ее матери и мисс Огл, она заливалась смехом. Любимая игра маленькой Гертруды называлась «пушечное ядро»: гувернантка считала до двадцати, а малышка в это время отходила назад. Когда отсчет завершался, Гертруда брала разбег, спотыкалась, падала в песок, вставала и с щебетом и смехом бросалась в объятия матери, которая прижимала ее к груди и крутила в воздухе – «как чайка», говорила она, покрывая поцелуями румяные щечки дочери. Вдали раздался кашель Мэри Белл. От нее пахло фиалками и жасмином. Всю жизнь Гертруда будет помнить этот опьяняющий запах, большие добрые глаза и мягкие, как бархат, руки, когда, по возвращении с пляжа, несмотря на все протесты мисс Огл, мать расчесывала морковно-рыженький пушок на ее голове и напевала, сидя на краю ванны.

Мама больше не приходила на полдник. Теперь в это время являлся бородатый господин в черном пальто, а папа провожал его в запретную комнату. «Это доктор», – объяснила Гертруде няня и показала, как молиться Богу о том, чтобы маме стало лучше. Гертруда опускалась на колени, молитвенно складывала руки и прикрывала глаза, а потом обнимала свою куклу, которую переименовала – назвала как маму – после того, как услышала хрипы за дверью с лиловой окантовкой. Она протянула отцу свое кашемировое одеяло: «Чтобы мама не замерзла». На усталые глаза Хью Белла навернулись слезы: во время родов Мэри потеряла слишком много крови, а потом заболела пневмонией. Ее состояние никак не улучшалось.

Два дня спустя ночь пронзил крик, душераздирающий стон. Гертруда вздрогнула и проснулась. Девочка слушала, как ее отец кричит от боли: похожий на ворона врач в черном уже не придет, и не будет больше ни прогулок по пляжу, ни полдников – ничего больше. Ее хрупкая мама умерла в двадцать шесть лет.

Мисс Огл надела на Гертруду черное креповое платьице. Слезы потоком катились по круглым щечкам. На руках у няни за застекленной дверью она махала ручонкой, в последний раз прощаясь с мамой, глядя, как шесть лошадей в попонах увозили катафалк под моросящий дождь.

Больше Гертруда никогда не молилась – ведь Бог ее покинул.

Гертруда провожала Лоуренса в порт. Он шел энергичной походкой, к его левому запястью был пристегнут чемоданчик с деньгами. В последние дни Лоуренс не знал, чем себя занять: вырезал свистки, потом точил затупившиеся ножи, а когда не маялся от скуки в кабинетах гражданской администрации, то расхаживал взад-вперед по грязным улочкам местного базара в ожидании разрешения отправиться на задание.

На корабле Лоуренса ждали владеющий турецким языком переговорщик и уполномоченный сотрудник разведки, которые вместе с ним собирались вести переговоры об освобождении шестой дивизии, осажденной в Эль-Куте с декабря прошлого года. Ни одного представителя властей с ними не было: сэр Перси Кокс, как и другие высокопоставленные офицеры, не захотел брать на себя ответственность за предложение взятки – дело, недостойное британо-индийской армии. Кокс подчинился приказу из Лондона и позволил делегатам отправиться в Эль-Кут, однако сам отказался участвовать в этом предприятии. «Отправим туда Лоуренса, раз ему так не терпится», – сказал Кокс Гертруде накануне.

Когда после десятидневной дороги трое мужчин добрались до расположения английских войск на берегу Тигра, то застали солдат в подавленном настроении. Бойцы корпуса «Тигрис», объединившись с прибывшей из Египта тринадцатой дивизией, предпринимали многочисленные попытки прорвать турецкое окружение, но ни одна из них не увенчалась успехом. И вот с наступлением ночи, 24 апреля 1916 года, пароход «Джульнар» песочного цвета отправился в путь. For King and Country![19] Добровольцы обняли своих остающихся на берегу товарищей, выпили напоследок по глотку виски, опустились на колени и, воздев глаза к небу, перекрестились, а потом поднялись на борт судна с припасами для окруженных солдат. Корабль, погасив огни на борту, неспешно пустился в путь. Вслед ему дул попутный ветер, а на берегу раздавалась барабанная дробь и гремели орудийные залпы: британцев отправляли за новой победой. Но турецкие шпионы в Басре обо всем прознали и доложили соотечественникам. Неподалеку от Эль-Кута турки натянули поперек реки стальной трос. Как только пароход попался в ловушку и заглох, сидевшие в засаде среди зарослей тростника пулеметчики открыли огонь. Одна половина экипажа была убита, другая взята в плен. На следующий день пилот британского аэроплана обнаружил разбитое судно – оно лежало на берегу, как большая выпотрошенная рыба.

Лоуренс и его спутники двинулись в путь через усеянную гниющими трупами no man’s land[20], отделявшую их от вражеских укреплений. Им очень хотелось верить в успех: прусского генерал-фельдмаршала несколько дней назад прикончил тиф. Его смерть повысила шансы подкупить нового турецкого командующего.

Лоуренс открыл свой чемоданчик и показал десятки тысяч фунтов стерлингов – первый задаток из миллиона, который три посланника предложили паше, чтобы тот снял осаду и позволил бежать их товарищам. Османский военный их слушал и теребил свои черные, как смоль, усы. Он отверг предложение британцев, тогда те подняли ставку: два миллиона достаточно, чтобы жить набобом до конца своих дней. Турок расхохотался. В его больших черных глазах читалось откровенное презрение. Да что себе позволяют этот конопатый пижон и парочка его краснолицых аколитов? Паша потребовал немедленной и безоговорочной капитуляции шестой дивизии. Ни больше ни меньше. А не сдадутся – подохнут с голоду.

Британцы добились освобождения фокстерьера английского командующего в обмен на его коня – того передали турецкому паше. На этом компромиссы закончились: после ста сорока семи дней осады шестая дивизия капитулировала. Английская армия не знала подобного унижения со времен осады Йорктауна в 1781 году[21]. Британо-индийские солдаты бросили в реку пушки, средства радиосвязи и боеприпасы, а затем сдались. За время осады Эль-Кута погибли двадцать три тысячи британо-индийских солдат. В следующем году Киплинг посвятил им стихотворение «Месопотамия»:

«Эти генералы и полковники – настоящие подлецы, Герти, они же ни на что не способны… Они ничего не смыслят, меня просто убивают их бесхребетность и тупость. И Кокс ничем не лучше…» По возвращении в Басру Лоуренс встретился с главой гражданской администрации и предложил ему поднять в долине Тигра восстание и ударить по турецким тылам. Сэр Перси лишь одарил его ироничным взглядом – в Месопотамии невысоко ценили выдумки Арабского бюро.

Лоуренс взад и вперед расхаживал по гостиной Гертруды и сокрушался, что индийская армия не вынесла урока из неудач крестоносцев, изгнанных из Леванта. Тем не удалось расположить к себе местные мусульманские племена. «Мы делаем те же ошибки». Лоуренс верил, что британцы смогут закрепиться в этом регионе, если объединятся с бедуинами, «новой силой».

На Басру опустилась густая ночь. Многотысячным хором заливались сверчки и лягушки, но Гертруде и Лоуренсу было не до них, они с аппетитом ели карри из креветок и запивали его выдержанным портвейном. Горели свечи. Друзья говорили о бедуинах – восхищались этими загадочными странниками, что без компаса скитаются по местам, хранящим первозданные тайны, и чтут их, ничего не меняя в угоду своим прихотям и потребностям. Дерево и камень служат им лишь для того, чтобы готовить пищу и ставить палатки, которые они разбирают уже на следующий день. Для Гертруды бедуины были неподкупными стражами чистоты крови, языка и традиций арабов.

– Последние рыцари – люди чести, чтущие идеалы предков, – говорил Лоуренс, с самого детства любивший рисовать надгробия крестоносцев и средневековые орнаменты. Обоим британцам кочевники были близки по духу – они не знали ни оседлости, ни оков, которыми себя связали их западные современники: культа прогресса, моды, новизны и денег. – Бедуины во сто раз лучше, чем жадные и изнеженные арабы, живущие на побережьях, или чем националисты Дамаска и Каира. Эти сменили традиционные одежды на костюмы с галстуками и болтают в кафе день и ночь, точь-в-точь как наши умники. Такие не возьмут в руки оружие, на них нельзя рассчитывать. В том, что касается арабского восстания, и я от этого не отступлюсь, надо опираться именно на бедуинов, – заверял Лоуренс, который снова принялся расхаживать по комнате, как неусидчивый школьник, и посадил пятно на свою длинную тунику. Его глаза взволнованно горели в полумраке.

Гертруда села в глубокое кресло, обитое вельветом в крупный рубчик. Она сказала Лоуренсу, что тот слишком спешит, потому что сомневалась в надежности кочевников: своенравные бедуины верят в предопределенность судьбы. Если они и хорошие воины, то потому, что их племена с начала времен враждуют между собой. Бедуинов будет трудно приучить к дисциплине, что уж говорить об участии в долгом конфликте… Лоуренс открыл было рот, но легким движением руки Гертруда показала, что еще не закончила свою мысль и напомнила другу, что оседлые арабы, особенно горожане, относятся к кочевникам с недоверием и неприязнью. Эти люди с длинными волосами, блестящими от верблюжьей мочи, в их глазах – обыкновенные разбойники. Как убедить первых следовать за вторыми? И как привлечь евреев и христиан? Бедуинам никто не доверится.

Гертруда сказала, что выслушает Лоуренса, только если он остановится и сядет на место: после трудного рабочего дня у нее и без того кружилась голова.

– Надо разбудить воображение арабов, заставить их поверить, что с помощью Англии они смогут избавиться от турок и вернуться к своему славному прошлому. С этим справимся только мы, Герти, уж точно не французы – эти устроят здесь бардак. Антанта ничего не меняет, мы по-прежнему соперники. Сейчас, например, мы с Францией боремся за Сирию.

Лоуренс и Гертруда еще не знали о соглашении[23], разработанном три месяца назад.

Лоуренс пустился в рассказ о своем плане действий: бедуины внезапно появятся среди дюн с шерифом Хусейном во главе и уничтожат гарнизоны турок в Аравии. Вслед за ними восстанет население городов, «родится настоящее цунами», которое дойдет до Дамаска.

– Глядишь, заодно отвадим французов от Сирии. Гарантий, конечно, никаких, но попытаться стоит. – Черты лица Лоуренса резко ожесточились, словно в него вселился злой дух.

«Еще одного война лишила рассудка», – подумала Гертруда. Лоуренс снова встал и начал ходить кругами. Он снова и снова сбивчиво говорил о средневековой Англии, Аббасидском халифате, крестьянах Каркемиша и о Дахуме, своем помощнике, которого он научил читать и пользоваться фотоаппаратом: «Мой единственный друг, моя большая любовь, с вами, Герти, я могу этим поделиться». Лоуренс сказал, что потерял друга из виду. И готов с оружием в руках постоять за Дахума и народ, который так тепло его принял, и отдать жизнь ради свободы арабов, как Байрон пожертвовал собой ради свободы греков. Лоуренс мечтал об этом славном испытании:

– Я возглавлю новый крестовый поход, соберу армию воинов со всего Аравийского полуострова, и они обрушат стены Дамаска.

Ему не терпелось взять судьбу в свои руки: его младшие братья Уилл и Фрэнк погибли на Западном фронте в прошлом году, и мысль о том, чтобы прятаться от войны в своем кабинете вместе с канцелярскими крысами, была для него невыносима.

Вдруг Лоуренс споткнулся о ножку стола, и, стараясь удержаться от падения, схватился за полку. Инкрустированная шкатулка из оливкового дерева, стоявшая на краю, разбилась о кафельный пол. Письма, фотографии с каким-то усатым мужчиной и прядь седых волос выскользнули из конверта с подкладкой из папиросной бумаги и рассыпались по полу. Упала с полки и разбилась терракотовая масляная лампа. Гертруда тоненько вскрикнула и поспешила собрать свои сокровища. Ее руки дрожали. На глазах выступили слезы. Ровно год назад погиб мужчина, которого она любила.

Гертруда обтерлась платком – она совершенно вспотела. В каюте было невыносимо жарко, а кровать кишела клопами. После каждой смены одежды вещи намокали уже спустя час, поэтому Гертруда целые дни проводила на палубе, подставив лицо ветру пустыни. Одной рукой она оперлась на раскаленные перила, а другой прикрыла от солнца и так сощуренные глаза. Напрасно Гертруда вглядывалась вдаль – не видно было ни лодок, ни плавучих деревень, ни одной живой души. Пароход покинул Басру в начале июня и с тех пор шел через пекло в тревожном безлюдье. На берегах виднелись заросли тростника, редкие сады, высокие, как нью-йоркские дома, пальмы, что корнями стояли в воде, а лохматой макушкой тянулись к солнцу, и, насколько хватает глаз, раскидывалась каменистая земля падшего Эдема. А может, это была мутная река: трудно отличить разлившийся Евфрат цвета фиников от обнимающих его долин, похожих на россыпи зиры. Наконец Гертруда укрылась от невыносимого зноя в каюте.

В это время года здесь даже малейшие движения отнимают множество сил: непросто работать в хаммаме. И все же, когда Кокс отправил Гертруду в занятую британцами Насирию, она немедленно пустилась в путь. Там она с утра до вечера в сопровождении индийских солдат наносила визиты знатным жителям города и принимала их у себя. Шейхи открывали перед Гертрудой свои шатры: все они были с ней знакомы лично или слышали о ней от родственников. Сидя по-турецки, они почесывали свои иссиня-черные бороды и часами курили, попивали кофе и толковали – Гертруда собирала информацию и договаривалась о покупке и обмене на москитные сетки и огнестрельное оружие земель и помощи местных племен индийской армии, когда та снова перейдет в наступление.

Генеральный штаб хотел отомстить за унижение в Эль-Куте. Великобритания стала первой за последние века европейской державой, капитулировавшей перед османской армией. Новость о провале подкупа просочилась в прессу. Лондон был взволнован: его престиж на Востоке серьезно пошатнулся, так что арабы и персы могли перейти на сторону немцев и турок, а мусульмане Индии – поднять бунт. Несмотря на войну, стройка Bagdadbahn продвигалась быстрее, чем предполагалось: теперь Арабское бюро предлагало шерифу Хусейну золотые горы, только бы он начал антиджихад. Пока Гертруда плыла к Насирии, Хусейн провозгласил себя королем арабов и встал во главе антитурецкого движения – в обмен на винтовки, снаряжение и ежемесячную плату в пятьдесят тысяч соверенов. На подходе было еще 200 тысяч. Начало восстания стало «досадным» событием для вице-короля Индии, а вот Гертруда была этому рада. «Возмущение в святых местах ислама дает нам огромное политическое и психологическое преимущество», – написала она отцу.

В Месопотамии генерал Стенли Мод занимался подготовкой мести – тщательно и на этот раз без спешки. Британо-индийские офицеры, прихватившие с собой клюшки для гольфа, были отстранены. Кокс и Генеральный штаб задействовали все ресурсы огромной империи, чтобы исправить огрехи логистики. Они созвали инженеров и архитекторов из Бенгалии, Цейлона и Бирмы. Тысячи работников из низших каст под палящим солнцем расширяли порт Басры, строили доки и железные дороги вдоль рек. Привезенные из Египта крестьяне-феллахи с лопатами в руках готовили землю к строительству дорог. В планах было возведение плотин. Ситуация изменилась: теперь в эти края могли прибывать локомотивы, прочий транспорт и новые дивизии для подкрепления. Война в Месопотамии из приключения стала предприятием.

Надо было постараться, чтобы войскам больше не приходилось продвигаться по незнакомой территории вслепую. Однако составить карту Месопотамии было трудно, несмотря даже на аэрофотоснимки. Как говорили солдаты, Тигр и Евфрат – «шлюхи, которые не спят дважды в одной постели»: течение и глубина рек менялась от сезона к сезону. Плавучие города следовали за причудливыми изменениями их русел, а южные болота представляли собой почти несудоходный лабиринт. К этому всему добавлялся сложный необъяснимый водоворот племен – в Месопотамии их насчитывалось сто пятьдесят, раздробленных на две тысячи кланов, разделенных на дома, насчитывающие сотни и даже тысячи членов. Племена объединялись в конфедерации. Поскольку они постоянно перемещались, невидимые границы их территорий были практически неуловимы. Одни исповедовали ислам шиитского толка, другие – суннитского, а третьи – оба разом, в этом было невозможно разобраться. Кого выбрать переговорщиком? Кому верить? Кто на жалованье у турок? Как никого не обидеть? Стратеги индийской армии были озадачены. Возникновение союзов и споров между племенами были так же непредсказуемы, как движение здешних рек: пустыня – это наука, тут во все надо тщательно вникать. Чтобы не попасть в переплет, необходимо было хорошенько подготовиться: изучить людей и кланы, с которыми предстоит иметь дело, особенности их диалектов, нравов, обычаев, генеалогию семей и их родственные связи. Лучшее оружие – слово и такт. И бесконечное терпение. Вот почему мисс Белл собиралась задержаться в Месопотамии. Были разговоры о том, чтобы отправить ее в Каир, но ее этнографические и лингвистические знания, а также сеть связей, которые она наладила во время своих археологических экспедиций, были бесценны. Гертруду Белл официально зачислили в штат, отвели ей кабинет и выдали первую зарплату – триста рупий. Майор Гертруда Белл стала первой женщиной – политическим агентом в индийской армии.

Под гудение вентилятора она обрабатывала полученные данные, изучала нравы местных племен, переходила от стоянки к стоянке, участвовала в допросах пленников и шпионов, добывала разведданные, отбирала информаторов и переводчиков, потом исправляла карты: наносила на них новые участки, колодцы, лагеря, пути прохода и пункты снабжения, важные для командования штаба. Гертруда отправляла свои отчеты в Дели, Каир и Лондон. Она узнавала у беженцев из Багдада, как османы защищают город и популярны ли они. Мисс Белл приходилось непросто: племена не решались вставать на сторону англичан, не зная, что те замышляют. На самом деле этого не знал никто: Лондон, Дели и Каир расходились во мнениях и рассматривали самые разные варианты. По большому счету всем было не до арабов: война продолжалась, Западный фронт был парализован, в Ирландии не стихало Пасхальное восстание[24], в то время как в Басре всего-то готовили план мести. «Препятствия созданы для того, чтобы преодолевать их и оставлять позади», – говорил Гертруде отец. По мере того как приближалось время наступления, она работала все больше и больше – ведь на кону было выживание империи: надо было ввести военных и гражданскую администрацию в курс отношений между племенными конфедерациями вплоть до Багдада до того, как войска начнут атаку. По выходным Гертруда писала статьи для Gazetteer of Arabia – подробного справочника арабских племен, составлять который британцы начали еще в прошлом веке. «Это как спорт», – написала она отцу.

Весьма изнурительный спорт. Гертруда еще никогда здесь не путешествовала летом. Жаркий сезон в Басре – настоящая пытка. Портовый город окутывает вязкий зной. Каналы пересыхают, а воздух становится таким тяжелым и влажным, что им просто невозможно дышать. На рынке облака мух кружат вокруг загнивающих кишок, покупатели шлепают по лужам крови, вытекающей из переполненных желобов. По городу шляются стаи шелудивых собак, воздух полон комаров, люди болеют малярией и тифом. Даже на крыше, где Гертруда стелила себе в надежде на дуновение ветра, трудно было заснуть. Посмотрев на снежные вихри во сне, в три часа ночи она просыпалась вся в поту, и пот продолжал лить градом, даже когда она забиралась в ванну с ледяной водой. Гертруда часто болела: в августе подхватила лихорадку, а в сентябре слегла с желтухой и провела в больнице несколько недель.

Едва поднявшись на ноги, она вернулась к активной работе. Кокс не скрывал своего восхищения – Гертруда была единственной из политических агентов, кто за все лето ни разу не сбежал в Персию или Индию. Ее отчеты были полны деталей и метких наблюдений. Гертруда рассказывала об особенностях исламской правовой системы, маршрутах караванов, оазисах, племенных судах, объединениях торговцев, выращивании риса, историях городков и деревень, астролатрии, передвижениях пастухов и их стад в сезон дождей. Ничего не ускользало от ее внимания – мисс Белл знала все обо всем и неустанно пополняла базы данных. Сэр Перси сделал ее своим главным посредником в общении с арабами и советовался с ней по региональным вопросам. Она была рядом с ним, когда в конце ноября Кокс принимал Ибн Сауда[25], окруженного стражей из евнухов. Властителя пустыни возвели в рыцари-командоры ордена Индийской империи, англичане вручили ему украшенный драгоценными камнями меч, потом усадили в автомобиль и отвезли в больницу, где показали, как работает рентгеновский аппарат, а потом прокатили его вдоль железной дороги, новенькие рельсы которой сверкали, как бриллианты на солнце. Британцы стремились заполучить Ибн Сауда в союзники – они хотели быть уверенными, что его фанатично настроенные воины-ваххабиты не нападут на людей шерифа Хусейна, которому Ибн Сауд завидовал с тех пор, как тот объявил себя королем арабов.

Чудеса британской науки: аэроплан выплевывал снаряды, а потом улетал – как по волшебству. «Разве эта деревянная птица не великолепна?» – спросила мисс Белл. Воин, у которого было шестьдесят пять жен, не знал, что и ответить, – его смущала эта женщина с лебединой шеей, которая не закрывала лицо, работала вместе с мужчинами, говорила с ними на равных и не стеснялась высказывать свое мнение по каждому поводу.

Гертруда во все вмешивалась, носила вычурные шляпы, держалась всегда свободно и уверенно. Это раздражало ее коллег в Басре, особенно Арнольда Талбота Уилсона, заместителя Кокса, человека с непростым характером, которого его немногочисленные близкие называли А.Т. – эти инициалы были выгравированы на золотом перстне, который он носил на безымянном пальце правой руки. У Уилсона было только два изъяна: бородавка на подбородке и огромные брови, словно усы на лбу. Мисс Белл внушала ему некоторое беспокойство: она, конечно, ценный сотрудник, но не заняла ли она этот пост благодаря интригам или связям в обществе? Уилсон не привык работать с женщинами, да и вообще опасался таких людей, как мисс Белл и этот ее дружок Лоуренс, маленький самодовольный чудак. Арнольд Талбот Уилсон поднялся по служебной лестнице, как и положено, трудясь в поте лица. Со времен Адама мужчина должен искупать свои грехи трудом, в этом деле «Господь присматривает за своими», любил напоминать политический агент, которому было немного за тридцать. Серьезный и угрюмый, он наполнял свои отчеты цитатами из книг Шекспира и Бэкона, а также строками из Ветхого Завета, экземпляр которого всегда был у него с собой. Это Уилсон отправил восемь лет назад телеграмму об успешном бурении на юге Персии, процитировав пятнадцатый стих сто третьего псалма, который он знал наизусть. Уилсон тогда сразу приказал обнести месторождения оградой – как собственность короны. Служебное рвение, неукротимая энергия и преданность этого человека империи привлекли внимание Кокса, который с 1904 года следил за действиями немцев в Персидском заливе.

Еще в детстве Уилсон решил, что, когда вырастет, посвятит себя служению империи. Он зачитывался рассказами из Boy’s Own Paper[26] и жил приключениями героев этих историй в далеких и опасных краях. Индийские колдуньи, негры-каннибалы, охота на тигров, треска из Ньюфаундленда, которую его мать готовила на День подарков, пираты Карибского моря – империя была восхитительной землей чудес, цивилизацией в самом расцвете. Старший брат Уилсона проторил ему путь. Он работал в компании алмазного и золотого магната Сесила Родса, «гениального конкистадора наших дней», и участвовал в поисках сокровищ в Южной Африке. Вернувшись на родину, он поведал захватывающую дух историю о самом могущественном человеке черного континента, который собрался проложить железную дорогу от Кейптауна до Каира и создать Соединенные штаты Африки – доказательство того, что «англосаксы – лучший, самый человечный и достойный уважения народ из всех в этом мире». Молодой А.Т. тридцать раз прочел The Explorer Киплинга[27], откуда выписывал целые фрагменты в блокнот, который хранил под подушкой в кружевной наволочке.

Уилсон готовился к исторической задаче, которая стояла перед его поколением, как если бы она была его призванием. Он читал классиков, анализировал трактаты по военной истории и геополитике, выучил французский и натренировал мускулатуру – устроился на корабль кочегаром, а возвращаясь из Марселя в Англию, проделал большую часть пути на велосипеде. Каждое утро он, испытывая свою выносливость, погружался в ванну с ледяной водой. Уилсон окончил Королевскую военную академию в Сандхерсте в чине майора, был удостоен королевской медали и наградного меча. Как и ожидалось, после окончания академии его отправили в Индию, в сикхский пионерский полк. Парень обзавелся усами – растительность придала воинственности его свежему мальчишескому лицу. В Индии Уилсон выучил хиндустани, пушту и бенгали, а также преуспел в игре в поло. Ему нравилось работать среди людей в форме и вдыхать запах смазанных маслом сапог. Вскоре молодого Уилсона повысили в звании и перевели в Политический департамент – элитную часть индийской армии. Господь за ним присматривал. Затем начальство отправило Уилсона на юго-запад Персии в качестве политического агента, в чьи обязанности входила защита первых нефтяных скважин. В двадцать три года он хотел все увидеть, обо всем знать, изучить ботанику, иностранные языки, геологию, археологию и зоологию региона гор Загрос, этих высоких загадочных плато, где росли нарциссы и гуляли дикие кабаны, которыми он, надев на голову куфию, уходил любоваться в одиночку. Любопытство, смелость и выносливость молодого Арнольда Талбота впечатляли его товарищей. Ходил слух, что одно племя отпустило его с миром только потому, что он идеально изъяснялся на их тарабарщине. Он отправлял змей в музей Бомбея и старые монеты в музей Калькутты. Он был аскетом, но у него просыпался волчий аппетит, когда речь заходила о его драгоценной империи. «Мы должны расширять нашу территорию – пусть медленно, но все же неустанно, до тех пор, пока Провидение не решит, что мы достигли предела», – написал он в письме родителям.

С тех пор, как Арнольд Талбот Уилсон стал в Басре вторым после Кокса человеком, он не перестал достигать все новых успехов – проявил себя как талантливый военный: в начале конфликта навел порядок в регионе между Персией и Месопотамией; затем возглавил карательную экспедицию против озерных арабов, под перекрестным огнем турецких и арабских снайперов по шею погружаясь в воду, кишевшую ядовитыми змеями и насекомыми. Подобная отвага не осталась незамеченной и принесла ему новые награды. А. Т. Уилсон показал себя и как дельный администратор – не спорил с директивами Кокса и неукоснительно им следовал, внимательно контролировал процесс индианизации занятых территорий: следил за вводом в оборот рупий и нанесением индийских надписей на османские марки.

А. Т. Уилсон не был намерен позволить мисс Белл вторгаться в его владения. Он за ней настороженно присматривал, но вел себя дружелюбно: ведь она разделяла его веру в империю.

В 1876 году, когда королеву Викторию провозгласили императрицей Индии, Гертруде было восемь лет. За несколько месяцев до этого отец подарил ей проекцию Меркатора[28], которую она повесила над своей кроватью, рядом с портретами матери и королевы. По вечерам Хью Белл усаживал дочь на колени и вместе с ней изучал карту, рассматривая заштрихованные красным цветом территории – заморские владения Великобритании. Их становилось все больше, карта покрывалась пятнами – казалось, она подхватила какую-то болезнь или на нее напал агрессивный грибок. Белуджистан и Бирма, долины Афганистана, Египет, крошки Китая, обрывки Океании, огромные куски Африки, Занзибар и, и… все новые земли, как по волшебству, падали в британскую мошну. Крупнейшая в истории империя продолжала расти, прибирая к рукам миллионы квадратных километров, природных ресурсов и жителей всех континентов. Флаг Великобритании развевался над Монреалем, Кингстоном, Кейптауном, Бомбеем, Калькутой, Сингапуром, Гонконгом, Мельбурном, Оклендом, Сиднеем – почти по всему миру. К смерти Виктории Великобритания правила четвертью территорий планеты и третью ее населения. «Сбылось пророчество Робинзона», – сказал Гертруде ее отец, когда чуть позже они вместе читали роман Дефо. Спасшийся после крушения человек, у которого не было ничего, кроме ножа и трубки, сумел выжить в суровых условиях. Умный, смелый, упорный и трудолюбивый, он обзавелся хозяйством (а еще плащом из козьей шкуры и зонтом), наладил быт и приобщил каннибала Пятницу к цивилизации. Избранник Провидения Робинзон – прототип британского колонизатора, а роман – предсказание будущего империи, объяснил Гертруде отец. Сейчас, в конце XIX века, остров – это Земля, а Робинзон – англичане, новый избранный народ. Они – блюстители этого мира, полководцы, достойные Александра Македонского, создатели империи, достойной Рима.

Чтобы убедиться в правдивости этих слов, достаточно было прогуляться по Королевским ботаническим садам Кью, как это делала Гертруда, когда училась в Куинз-колледже в Лондоне. Множество деревьев и растений, привезенных со всех уголков империи, напоминало посетителям о влиянии их страны в мире, как и книги по истории и даже газеты: first in the world, best in the world[29], Англия лидировала во всех областях. Первая либеральная демократия гарантировала гражданам небывалую свободу и безопасность. Она запретила рабство, преследуя работорговцев за океаном. Королевский военно-морской флот Великобритании на собственные средства обеспечивал свободную морскую навигацию: Pax Britannica[30] обеспечивал процветание международной торговли. Британские подводные кабели под морем и телеграф объединили финансовые и торговые рынки и облегчили обмен информацией. На пяти континентах десятки городов, озер и водопадов носили имя королевы Виктории – англичане были посланцами цивилизации. «Всюду мы оставили наш благотворный след. Все регионы ощутили наше физическое, духовное и интеллектуальное присутствие. Без нас они не смогли бы существовать», – отмечал The Illustrated London News. «Англичане смотрят на мир с верхушек своих высоких мачт, – писал Жюль Валлес, сбежав в Лондон после разгрома Коммуны, – и уверенно следуют по пути, указанному им Богом».

«Наш народ любит приключения», – думала Гертруда, осматривая стеллажи огромной семейной библиотеки. Там она нашла романы Жюля Верна, среди героев которых было много ее соотечественников, и захватывающий рассказ исследователя Африки Стэнли о том, как он поехал на поиски Давида Ливингстона, шотландского миссионера, желавшего найти истоки Нила, и обнаружил того на берегу озера Танганьика. Гертруда обожала рассказ о паломничестве в Мекку полиглота (знавшего 29 языков!) Ричарда Бёртона, переводчика «Тысячи и одной ночи», одного из первых европейцев, кто сумел проскользнуть в запрещенный для немусульман город: затемнив кожу хной, он притворился длинноволосым и длиннобородым афганцем. Как и все в королевстве, в 1884 году Гертруда восхищалась подвигами Чарльза Гордона. Этот набожный христианин, будучи губернатором Судана, боролся там с работорговцами и хотел спасти Хартум от махдистов – воинов-дервишей с фанатичным предводителем во главе. «Об отступлении не может быть и речи», – заявил Гордон Pall Mall Gazette перед отъездом и отправил жителям Хартума телеграмму: «Не паникуйте, вы же мужчины, а не женщины, я еду». Когда Гордон ослушался начальства и отказался покинуть город, пресса провозгласила его героем, а через несколько месяцев, когда город пал и Гордон был убит, – мучеником. Отважного генерал-майора закололи копьями на ступенях его дворца, его отрубленную голову насадили на копье и доставили Махди[31], который бросил ее собакам и стервятникам. Эта ужасная смерть потрясла всю страну. Гертруда очень близко к сердцу приняла судьбу «самого благородного из когда-либо живших» – портрет Гордона появился на стене ее спальни рядом с проекцией Меркатора. Десять лет спустя она одобрила карательную экспедицию под руководством Китченера[32]. Останки Махди были эксгумированы, а его череп Китченер забрал в качестве сувенира, чтобы, по слухам, использовать как чашу или чернильницу. Он провел экуменический молебен среду руин дворца Гордона в Хартуме.

В те времена, в середине 1890-х годов, Гертруда уже давно была убежденной империалисткой. Она штудировала поддерживающую экспансию Times и Pall Mall Gazette, воспевающую «ответственный империализм». Бывая проездом в Лондоне, мисс Белл присутствовала на встречах Королевского географического общества. Она прочитала бестселлеры той эпохи – Greater Britain, The Expansion of England, Oceana, or England and Her Colonies… не оставила она без внимания и «Сынов моря». Художники, ученые, миссионеры, коммерсанты, искатели приключений, интеллектуалы и политики говорили, за редкими исключениями, об одном и том же: Англии судьбой предназначено владеть заморскими колониями, империализм – не только ее путь, но и лучший способ сохранить отрыв от других сильных держав, оспаривавших ее лидерство в конце XIX века. Гений Великобритании преобразил отсталые страны, находившиеся под влиянием полуварварских верований. Интересы Британии совпадали с интересами всего человечества, так что она была вправе действовать, как считала нужным. И, если уж говорить о национальностях, британцы сравнивали свою с солнечным светом: он поначалу слепит всех, кто к нему не привык. На плечах англичан лежало спасение мира, тяжелое бремя белого человека. Маленькая рыбка Британия правила огромным аквариумом.

Империи были присущи великолепие, только ей свойственная пышность. Будучи проездом в Дели в 1903 году, Гертруда повидала грандиознейшее зрелище – торжественный прием, дурбар, устроенный по случаю восшествия на престол императора Индии, короля Эдуарда VII, унаследовавшего трон после смерти королевы Виктории. Монарха представлял его брат герцог Коннаутский, что очень разочаровало вице-короля. Для грядущих двухнедельных празднеств он приказал возвести в пустынных окрестностях Дели ультрасовременный электрифицированный палаточный городок – это стоило баснословных денег. Празднование планировалось снимать на кинопленку, чтобы доставить гостей и зрителей церемонии, построили специальную железнодорожную линию. Кроме того, к празднику были выпущены специальные марки и медали. Съехались махараджи, знатные дамы и британо-индийские владельцы замков – ни за что на свете они не пропустили бы пышный парад и фейерверк, планировавшиеся на 1 января 1903 года.

Тем утром вслед за колонной всадников и копейщиков в разноцветных мундирах появились вице-король в наброшенной на плечи светлой горностаевой мантии, и его супруга, а за ними – герцог и герцогиня Коннаутские. Они восседали на спинах слонов в паланкинах из дорогих ковров, а толпа их шумно приветствовала. Уши слонов были украшены блестящими подвесками, бивни – золотыми наконечниками, а спины были укрыты красно-желто-голубыми узорчатыми покрывалами. За ними следовали, покачиваясь на своих слонах, сотни принцев и раджей, все в броне из сапфиров, золота и жемчугов и в расшитых тюрбанах. «Восхитительная игра света была достойна работ Тёрнера, мы стали свидетелями роскошного, самого великолепного зрелища, которое можно вообразить, словно огромный цветущий сад», – сказала мисс Белл Уилсону однажды за обедом в офицерской столовой. Во время празднества она с почетной трибуны наблюдала парад индийской армии во главе с лордом Китченером, графом Хартумским, основным начальником Гертруды. Военные шагали в ногу, пока оркестр исполнял Rule, Britannia![33].

Гертруда сказала Уилсону, что она была в Дели в связи с индийским этапом кругосветного путешествия, куда отправилась вместе со сводным братом Хьюго, и аккуратно отодвинула от себя тарелку, на которой оставалось полпорции пудинга с говядиной и почками. Как раз после роскошного парада по случаю коронации она впервые увидела Кокса, который в то время был политическим агентом в Маскате. Послеобеденное время Гертруда провела у площадки для игры в поло. Там она встретила знакомых – аристократов, приехавших из Лондона, и офицеров высокого ранга, поселившихся в Бомбее и Калькутте. В ожидании большого бала по случаю коронации, который должен был состояться тем же вечером, они потягивали пиммс, который подавали на серебряных подносах ярко одетые лакеи-индийцы, и обменивались последними сплетнями британо-индийского двора. Пока Уилсон доедал свое желе, Гертруда хотела было ему рассказать о великолепии праздника, но почувствовала, что бывший игрок в регби был не слишком расположен ее слушать. Так что она ограничилась замечанием, что супруга вице-короля, «весьма любезная американка», была тем вечером в платье, сверкающем золотыми и серебряными нитями и украшенном павлиньими перьями, а речь ее супруга, прославляющая империю, «лучшее после Провидения орудие добра, данное миру», была хороша, но слегка затянута. «Вот ведь манерная позерша», – проворчал Уилсон, выходя из-за стола.

Гертруде было легче находить общий язык с высоким и бородатым, напоминающем пророка, политическим агентом Гарри Сент-Джоном Филби, которому было тогда около тридцати. После окончания Кембриджа Филби служил агентом налоговой службы, а потом стал разведчиком в Индии. Полиглоту Филби нравилось погружаться в непривычную для европейца социальную среду. Он много рассказывал Гертруде о племенной культуре и генеалогии арабов, которыми увлекался, а также об Ибн Сауде, который восхищал его силой характера.

После отъезда Лоуренса в Каир нечастое свободное время в Басре мисс Белл обычно проводила в одиночестве. «Не могу вам объяснить, каково это – не иметь никого, никого, кого бы я знала и кто знал бы меня», – написала она одному другу. Иногда Гертруда заглядывала на чай к Коксам, но это было не самым приятным времяпрепровождением: миссис Кокс раздражала ее безумолчной болтовней, а из любителя птиц сэра Перси, напротив, невозможно было вытянуть и слова. Он предпочитал рассматривать чучела пернатых и кормить большого орла летучими мышами, нежели общаться с подчиненными не по службе. Случалось, Гертруда заходила к паре миссионеров-протестантов из Америки, которые хорошо знали юг страны. Воспитанная американка была одной из немногих женщин, с которыми Гертруда могла спокойно разговаривать. Та утверждала, что мисс Белл недооценивает влияние ислама и его течений в этом регионе. Гертруда отвечала, что интересуется людьми, а не религиями, «архаичными системами верований, которым в XX веке не останется места». Но чаще всего после трудового дня Гертруда возвращалась к себе, съедала несколько плодов инжира с йогуртом, купленным у крестьян, оставляя без внимания консервированный язык, и смотрела на россыпь одиноких звезд со своей крыши. Она думала о брате Морисе, мобилизованном на Западный фронт, от которого долгие месяцы не было вестей, о любезных немецких археологах, рядом с которыми она вела раскопки неподалеку от руин Вавилона и которых она, без сомнения, никогда не увидит вновь, о ненавистной ей войне, которая разоряла сердца и континенты. Битва на Сомме продолжалась. Больше двухсот тысяч британских солдат потеряют в ней жизнь за четыре месяца.

Лампу, что разбил Лоуренс, Гертруда нашла на раскопках в Анатолии, как и красавца-мужчину, чье фото выпало из шкатулки. То было лето их знакомства. Гертруда аккуратно склеила эту лампу. Порой – безумная привычка влюбленной – она ставила ее перед собой и рассказывала, как прошел ее день, словно ожидая, что вот-вот появится джинн лампы из «Тысячи и одной ночи». Она стыдилась, что не справляется со своим горем. Ей так хотелось быть сильнее, концентрироваться только на делах. На работе она никак не показывала своих чувств. Ее так воспитали: учили держать эмоции при себе, не изливать душу, обуздывать свою чувственность. Твердили, что, какими бы ни были обстоятельства, необходимо сохранять сдержанность и равновесие, как того требуют приличия. «Женщина черпает силу и очарование в своей загадочности», – повторяли ей. Но влажными осенними ночами, когда Гертруда оставалась одна в своем домике, не в силах читать, писать родителям письма или поливать цветы из старой лейки, под кваканье проклятых лягушек и отчаянный вой собак на нее наваливалась сильнейшая печаль, душили слезы.

Кокс предлагал ей вернуться в Англию на новогодние праздники. Мисс Белл вежливо отказалась. Она с огромным удовольствием обняла бы своих близких и разделила с ними блюдо устриц и тающее во рту фуа-гра, но пока было рано, у нее не было сил возвращаться на родину, населенную призраками и полную воспоминаний. На Рождество в Йоркшире влажно и сумрачно, а от лесов исходит прелый запах. Гертруда была совершенно разбита: ей не хотелось показываться в таком состоянии дома и тревожить родных. Намного лучше было бы посмотреть на какие-нибудь руины или предложить мистеру Филби составить ей в сочельник компанию и прогуляться на паруснике в край болотных арабов[34]. Гертруду всегда спасало движение, поэтому она с нетерпением ждала, когда ее помощь понадобится генералу Моду – его войска только что выдвинулись в наступление из Басры.

Британская делегация отдыхала на вилле в армянском квартале. Не спала одна Гертруда. Она зажгла свечу, открыла книгу, но через несколько минут отложила ее, не в силах сосредоточиться. Раздавался крик ночной птицы, стрекотали сверчки, было уже три часа. Гертруда попробовала пересчитать зеленые и желтые керамические плитки, украшавшие потолок ее спальни. Через приоткрытое окно из сада доносились волнующие и нежные ароматы кедров и роз. Гертруда сама не понимала, отчего так странно себя ведет и почему в ее голове путаются мысли – с тех пор, как она с Ласселсами и их прислугой приехала в этот голубой город, она словно окунулась в пучину мечтаний и теперь была далека от реального мира. «Она сама не своя», – прошептала накануне тетушка Мэри кузине Флоренс под сводами караван-сарая. Гертруда то неловко срывала с рук перчатки, то смеялась безо всякой причины. Она ни слова не проронила во время осмотра мечетей с голубыми куполами на площади Накш-э Джахан, огромной эспланаде – одном из ярчайших мест мира, где вереницы верблюдов и толпы бездельников сливались в одну шумную толпу. Гертруда, которая так спешила открыть для себя легендарный город, теперь словно не замечала ни дворцов с изысканными изразцами, ни торговцев, приседающих в своих темных лавках на корточки, чтобы взвесить чай и специи. Не обращала она внимания и на мастеров-мозаичистов, приклеивающих к основе кусочки слоновой кости, меди и золота, словно писцы, склонившихся над своими прилавками. Во время прогулки под тенистыми сводами, когда Гертруду и Ласселсов осаждали настырные уличные торговцы, мисс Белл подумала, что мистер Кадоган сумел бы от них избавиться с большей твердостью, нежели ее дядя, и что он искуснее сторговался бы о цене ожерелья, которое Флоренс купила Гертруде в подарок. «До чего же они утомительны», – вздохнула Гертруда, вновь устраиваясь в кровати. Ей бы так хотелось в послеобеденный зной прогуляться одной по городским садам, отдаться жаре, пьянящему аромату цветущего шиповника, запахам карамели и меда, что исходили от чайных. А еще больше ей хотелось, чтобы мистер Кадоган был рядом или самой прямо сейчас уехать к нему в Тегеран.

«А вдруг это он? – подумала Гертруда, – вдруг это он – будущий отец моих детей, мужчина, с которым я разделю свою жизнь?» Слышны были крики ласточек, светлело небо, занималась заря. Фантазии Гертруды рвались на свободу. В полусне она мечтала о коттедже с красными ставнями, который украшала бы вазами с цветами и фруктами из своего сада на берегу реки, полного лютиков и гиацинтов. Они были бы счастливы вдвоем: Гертруде не хватало мистера Кадогана, она постоянно о нем думала с тех пор, как приехала в Исфахан, даже написала ему несколько писем, но сочла их неподобающими и сожгла. Любит-не любит-плюнет-поцелует… На днях она неожиданно для самой себя принялась обрывать лепестки маков и считать шаги до виллы – загадала, что, если шагов до виллы получится не более четырехсот, ей суждено быть с Кадоганом. Встретившись с ним взглядом, Гертруда каждый раз заливалась румянцем и вздрагивала, услышав его уверенный голос. «Не надо бороться с весной, Гертруда!» – сказал он ей в день, когда они пошли пить чай на базар. Рядом с Кадоганом словно изменялось все существо Гертруды. Никогда раньше она не чувствовала ничего похожего, например, на томительный жар, что охватил ее этим утром. Гертруда не рискнула вникать в эти новые ощущения – благовоспитанным молодым женщинам не пристало интересоваться подобными вещами.

Мистер Кадоган превосходен в бильярде. Мистер Кадоган замечательный теннисист. Мистер Кадоган всегда выигрывает в карты. Мистер Кадоган элегантный, интересный и образованный, а еще он отличный рассказчик! Гертруда заслушивалась историями о его приключениях в Южной Америке, где он служил до назначения в Персию. Когда распаленный дипломат, засучив рукава и распахнув ворот рубашки, опирался о большой баньян в саду канцелярии и принимался декламировать суфийские стихи, прославляющие любовь и вино, Гертруду охватывала дрожь. Мистер Кадоган волевой, отважный, в нем есть что-то детское, и это так волнительно – например, его игривый взгляд в моменты, когда он читает Punch[35], или обезоруживающая улыбка, с которой он разворачивает салфетку, перед тем как с аппетитом приступить к обеду. Гертруде нравилось смотреть, как он ест, как держит хлеб крепкими пальцами, как энергично вытирает усы – мистер Кадоган пробуждал в ней аппетит. А в сумерках его красивые глаза отливали бирюзой, как эмаль на куполе мечети Шаха в Исфахане.

Генри Кадоган сильно отличался от всех мужчин, которых Гертруда знала раньше, например, он совсем не был похож на ее кузена Уильяма, с которым тетушка Мэри, сестра ее мачехи Флоренс, хотела ее поженить. Гертруда и Билли уехали в Бухарест зимой 1888 года. Светский сезон был в самом разгаре. Молодые люди ужинали с шампанским и танцевали вальс при дворе короля Кароля, в посольствах и укутанных снегом неоготических дворцах румынской знати, и это было волшебно. Сразу из Бухареста они отправились в Константинополь. Под присмотром знакомого тетушки Мэри они пили лимонад в тени цветущих вишен на берегах Золотого Рога и Мраморного моря. Гертруда курила турецкие сигареты, а рыжий Билли – с волосами в цвет его фески, в которой он с гордостью изображал султанского янычара, – предпочитал наргиле[36]. Они катались на взятых напрокат ослах, держались за руки и веселились, как дети. Тетушка Мэри уже представляла себе свадьбу, на которой собрался бы весь высший свет викторианской Англии. Она отправляла обнадеживающие телеграммы своей сестре и отцу Гертруды.

Вернувшись в Лондон после незабываемого путешествия на Восточном экспрессе, молодые люди продолжили встречаться. Пленительными июньскими вечерами они играли в канасту[37] и ужинали при свете луны. Но на родине приятный попутчик Билли растерял свою привлекательность. Он раздражал Гертруду, рядом с ним она скучала – ему не хватало задора и тяги к знаниям. В обществе он вел себя нарочито небрежно – изображал пресыщенного скептика. Гертруда находила это смехотворным. Его редкие усики и монокль, который он прилаживал, когда они ходили на концерты, никого не обманывали. Хотя Билли и окончил Королевскую военную академию в Сандхерсте, у него был собачий заискивающий взгляд. В июле 1889 года Гертруда разорвала их невинные отношения.

Ей тогда исполнился двадцать один год. С точки зрения высшего лондонского общества, для которого безбрачие было проклятием, а вступление в брак – долгом, учеба в Оксфорде и путешествия украли у Гертруды драгоценное время. Она без проволочек дебютировала с началом ближайшего светского сезона и начала появляться на приемах, организованных для знакомства между собой отпрысков самых важных родов королевства.

Мачеха Гертруды, Флоренс Белл, была искушенной модницей. Дважды в год она отправлялась в Париж, чтобы обновить гардероб. Флоренс подготовила падчерицу к выходам в свет: подарила ей веер из страусиных перьев и заказала для нее в мастерских дома Уорта и Мадлен Лаферьер модные наряды, выгодно подчеркивающие светлый тон ее кожи и зеленые глаза. Среди нарядов было платье из шелкового бархата темно-синего и коричневого цветов, с отделкой из тончайшего муслина цвета экрю и с вышивкой пайетками и жемчугом – точная копия того, что кутюрье изготовила для норвежской королевы Мод. Бывший артист балета «Ла Скала» поработал над походкой Гертруды и научил ее танцевать кадриль, бостон и мазурку. Слуги застегивали на платьях мисс Белл крючки и затягивали шнуровки, парикмахеры заплетали, укладывали и закалывали ее медно-рыжие волосы. Одетая, как принцесса, Гертруда словно сошла с картины кисти прерафаэлита Бёрна-Джонса, друга ее мачехи. Мисс Белл была готова показаться в высшем свете. Ее внушительное приданое вполне могло привлечь сына герцога или маркиза. Гертруда была представлена ко двору и в скором времени появилась на вечере, который ее родители дали в лондонском доме Флоренс – номер 95 по Слоун-стрит, в двух шагах от Гайд-парка. Беллы были уверены: Гертруда в девушках не засидится.

Однако их ожидания не оправдывались три сезона подряд. Гертруда исправно посещала вечера в сопровождении Флоренс или одной из своих тетушек, и, конечно, у нее появлялись поклонники, но ни один из них не попросил ее руки. Возможно, виной тому были ее скованность и неловкость – даже после уроков господина Росетти она нет-нет, да и наступала на ноги своим кавалерам. А может, дело было в нехватке изящества и чувственности? В чертах лица и фигуре Гертруды проскальзывало что-то неуклюжее, немного мужское. Ее нос был длинноват, а руки выдавали привычку грызть ногти. Гертруда не была красавицей, но и дурнушкой тоже. К тому же она отлично умела поддержать разговор. В те времена, правда, мужчины не слишком ценили это качество в женщинах.

Гертруда казалась молодым людям синим чулком, отпугивала их своей образованностью, и еще больше – интеллектом. Ведь супруга и мать потомства, воспитательница достойных англичан и хранительница домашнего очага должна была быть покорной, скромной, благочестивой, наивной и хорошенькой – хрупкой ангелицей, которой противопоказан физический труд и которую мужчина должен оберегать от стихий и от нее самой, пряча ее под шляпками и за вуалями, как меренгу в глазури. Кандидатка на роль супруги должна уметь читать, писать, считать, вышивать, принимать гостей, возможно, играть на каком-нибудь инструменте и знать основы иностранных языков, литературы и истории искусства, а еще петь и рисовать, но уж точно не должна ни иметь своего мнения, ни совать свой нос в исключительно мужские дела – политику, дипломатию, вопросы мира и войны. Интеллектуальные споры вредны для женского здоровья. Профессор Спенсер предупреждал: слишком развитый мозг может угрожать здоровью женской репродуктивной системы.

С самого детства Гертруда обсуждала с отцом все, что происходило в мире. Он привил ей любовь к чтению, водил в самые красивые музеи Европы. Впоследствии они с удовольствием сидели в курительной комнате с обшитыми красным деревом стенами и за стаканчиком хереса беседовали на злободневные темы. Благодаря своей мачехе Гертруда с ранних лет общалась с самыми острыми умами в лондонских салонах и на трибунах Аскота: писателем Генри Джеймсом, поэтом Робертом Браунингом, теоретиком искусства Джоном Рёскином, с семействами Бальфуров, Гросвеноров, а также с канцлером казначейства Рэндольфом Черчиллем, сын которого, Уинстон, на шесть лет младше Гертруды, был в ту пору страдающим булимией нервным подростком.

Хью Белл поддержал дочь в желании путешествовать и поступить на учебу в Оксфордский университет. Женщинам позволили появляться в его стенах всего-то десяток лет назад. Им полагалось сидеть спиной к кафедре и носить черные шляпы, чтобы не смущать преподавателей своими взглядами. Гертруда посещала занятия по современной истории, социологии, политическим наукам и экономике. Запираясь в Бодлианской библиотеке или в библиотеке Рэдклифа, она запоем читала биографии английских королей. В дискуссионных клубах университета мисс Белл охотно скрещивала шпаги с товарищами по учебе, будущими рулевыми империи. Она отстаивала свои взгляды на мир – и взгляды своего отца. На устном экзамене Гертруда затеяла спор с преподавателем, что ей не помешало получить диплом с отличием по современной истории. Так же свободно мисс Белл держалась с министрами и послами во время официальных ужинов в Бухаресте. К большой досаде тетушки Мэри Гертруда чувствовала себя равной мужчинам и явно не была настроена исполнять традиционную скромную женскую роль.

В своей бальной книжке Гертруда не особо миндальничала с кавалерами. Кого-то из сыновей Кавендиша после спора о свободной торговле она назвала «наивным юнцом». Записала, что молодой барон Фэйрфакс ничего не понимает в ирландском вопросе. Элегантный Саймон Мортимер, племянник бывшего премьер-министра Гладстона, ее раздражал – он увлекался спиритизмом. «Крутящиеся столы меня не интересуют, и я не постеснялась ему об этом сказать», – написала она на следующий день после бала-маскарада в Мейфэре у графини Астор. Мужчины боялись ее дерзости или насмехались над ее снобизмом и высокомерием. Гертруда без церемоний давала им от ворот поворот. Какими бы ни были родословная и состояние претендента на ее руку и сердце, без любви мисс Белл не была готова пожертвовать своей свободой и решиться на монотонную жизнь, состоящую из покупок в Harvey, пикников и поездок на охоту – удел ее современниц из высших кругов. Между тем за все три сезона, в которых Гертруда принимала участие, она ни разу не влюбилась. Ни один сын лорда не мог сравниться ни с ее отцом, ни с дедом, известным промышленником, которому королева Виктория несколько лет назад пожаловала титул баронета.

Исаак Лотиан Белл был титаном, одним из тех, кто принес славу и богатство викторианской Англии. Этот гигант с седой бородой, талантливый химик и физик, построил вместе со своими двумя братьями гигантский конгломерат каменноугольных шахт, сталелитейных и алюминиевых заводов – металлургическую империю. На берегах реки Тис, неподалеку от Мидлсбро, чугуноплавильные заводы братьев Белл производили рельсы, балки, арматуру, чтобы снабжать ими империю и весь мир. Великий хозяин кузниц баснословно разбогател. Вскоре после рождения в 1868 году внучки Гертруды он выстроил очаровательное поместье – Раунтон-Грейндж, огромную неоготическую виллу, в которой залы со сводчатыми потолками, галереи и столовая были украшены витражами и терракотовыми горгульями. Неподалеку от виллы он построил деревню для своих работников – Ист-Раунтон. Она располагалась на холме, а вокруг паслись барашки, росли высокие клены и зеленели идиллические пастбища – как на заднем плане картин Гейнсборо. «Жить – значит идти вперед», – соглашался дед Гертруды с мыслью Сэмюэла Джонсона[38].

Старшим сыном Исаака Лотиана Белла был отец Гертруды Хью Белл – красивый стройный рыжеволосый молодой человек с тонкими чертами лица. С самых ранних лет отец брал его с собой в порт Ньюкасла, где они инспектировали корабли, груженные углем, свинцом и шерстью, отправляющиеся в колонии, – традиция, продолженная Хью, которую обожала Гертруда. «Кто хозяин морей – тот хозяин мировой торговли, кто хозяин мировой торговли – тот хозяин богатств мира, кто хозяин богатств мира – тот хозяин и всего мира», – повторял Исаак Лотиан Белл маленькому Хью слова Уолтера Рэли, флибустьера королевы Елизаветы I, когда они прогуливались по докам. В XVI веке королева отправила соотечественников в открытое море, и это стало поворотным моментом – до того англичане воевали на Европейском континенте. Опасаясь вторжения испанцев со стороны Голландии, королева создала первый современный флот. Англия разбила Непобедимую армаду, английские мореплаватели начали исследовать мир и захватили первые колонии в Америке и Вест-Индии. «Торговля табаком, тростниковым сахаром, кофе и рабами приносила огромную прибыль», – объяснял отец сыну. Англия стала морской державой, талассократией.

Исаак Лотиан Белл отправил Хью изучать химию и математику во Францию и в Германию, а потом привлек его к управлению семейным конгломератом. Обстоятельный, энергичный и предприимчивый, молодой человек продемонстрировал склонность к металлургической промышленности. Однажды он должен был сменить отца у руля этой компании. Но он был мягче, чем Исаак Лотиан, и много заботился об улучшении условий труда своих работников. Хью обожал конные и пешие прогулки, увлекался искусством и путешествиями, любил пошутить. Он был выдающимся человеком: достойным наследником, верным мужем, безупречным джентльменом и любящим отцом, которого обожала дочь.

На рассвете Гертруда встала с постели. Она выпила чаю и начала расчесываться перед зеркалом. Она знала, что Генри Кадоган не похож на ее предков – он не был одним из строителей империи, но он был сокровищем: если он на ней женится, то сможет подарить ей жизнь, отличную от той, какая ждала бы ее в замужестве с молодым маркизом или крупным банкиром. Она не окажется запертой в четырех стенах – напротив, путешествуя от посольства к посольству, станет вести жизнь мечты, полную приключений, совмещая свою жажду открытий с теплом домашнего очага. Мистер Кадоган внимательный и трудолюбивый. С помощью ее отца и дядюшки Фрэнка он сможет сделать блестящую дипломатическую карьеру и станет вхож в высшие круги. Гертруде не придется тратить остаток жизни на роспись фарфора цветочными мотивами. Она не останется старой девой. Через две недели они с дядей, тетей и кузиной уедут из Исфахана, и Гертруда наконец увидится с мистером Кадоганом в Тегеране.

Может, это и есть Эдемский сад? После быстрого перехода в несколько недель солдаты из Black Watch[39], держа оружие под рукой, лежали под смоковницами на берегу реки – утоляли жажду и лакомились гранатами, украденными из сада неподалеку. Утренний воздух пах жасмином и розами. Полусонные буйволы лениво взирали, а цапли подозрительно косились на военных. Это был авангард огромной армии, которая под руководством генерала Стэнли Мода еще в декабре выдвинулась на север. Двадцать четвертого февраля, несмотря на упорное сопротивление турецкой пехоты, Эль-Кут наконец оказался в руках британцев. Теперь, после двух с половиной лет военной кампании в ненавистном Меспоте – так солдаты называли этот враждебный край, где потеряли многих товарищей, – они готовились отправиться на штурм Багдада.

Построясь плотными рядами, немилосердно потея под стальными шлемами, солдаты продвигались по-звериному настороженно. Следуя за изгибами мерцающего Тигра, они пересекали заросли тростника и живописные пальмовые рощи. И вот вдалеке показались сказочные красоты легендарного города. Минареты вонзались в лазурное небо, золотые и бирюзовые купола мечетей сверкали на солнце. Багдад, город Аль-Мансура[40] и Харуна ар-Рашида[41], о Мадинат ас-Салям, город мира! Столица величайшей в истории мусульманской империи, роскошное место действия «Тысячи и одной ночи», образ, будораживший воображение солдат с тех пор, как они оказались на этой земле. Они приготовились первыми попасть туда, куда после волны арабских завоеваний, нахлынувшей на бывшие римские и персидские территории в эпоху первых Аббасидов, сместился центр мира, восславленный поэтами в VIII и IX веках. В Багдаде сложился невероятный персидско-арабский симбиоз. В центр плодородной долины, омываемой водами Тигра и Евфрата, по торговым путям из Азии, Африки, Византии и Скандинавии, на базары и к роскошным особнякам стекались яства, драгоценные камни, металлы, древесина, драгоценности, специи, зелья, меха, благовония, мечи, фарфор, слоновая кость, янтарь, шелк, духи, жемчуг, разнообразные рабы – белые, черные и метисы – словом, все, что было на земле и чем мог завладеть человек. По слухам, здесь купались в золоте и серебре. Художники, ученые и эрудиты всех вероисповеданий стекались ко двору Харуна ар-Рашида и там переводили научные труды с древнегреческого, персидского и санскрита на арабский, затем изучали и совершенствовали их. Багдад был космополитической утопией, самым богатым и самым густонаселенным городом в мире, столицей наживы и сладострастных наложниц, о которых мечтали суровые солдаты из Black Watch, пересекая реку на бронированных баржах.

Но чем ближе они подходили к Багдаду, тем отчетливее видели, что в темном небе над городом повисло кроваво-красное зарево. Солдаты закашлялись от едкого запаха гари: Багдад был в огне – значит, знатные христиане и евреи, пришедшие ночью, говорили правду. Солдаты ускорили шаг, пересекли пустые траншеи, вошли в пригород и продолжили движение вдоль кирпичного забора. По улицам, усыпанным трупами и полным нечистот, бродили собаки, повсюду роились мухи, и не было ни одного турецкого солдата. Металлические ставни магазинов были укреплены наскоро прибитыми деревянными досками. На пороге разграбленного дома стояла женщина в хиджабе с отощавшим мальчиком на руках. Шепча проклятия, она плюнула людям из Black Watch под ноги.

Вдруг раздался крик. Шайка мужчин грабила магазины на маленькой площади. Они заорали во все горло, когда воины в шотландских килтах взяли их на мушку. Багдад охватила анархия. Турки и немецкие торговцы покинули город, но перед уходом посеяли в нем хаос – турецкое командование приказало взорвать Баб ал-Халаба, Ворота Талисмана, и поджечь единственный плавучий мост через Тигр. Часть античной цитадели горела. Британские магазины, банки и склады на левом берегу были разрушены. Турки сбросили в реку снаряды и заминировали город. Бежав, они забрали с собой множество припасов. Батальон Black Watch телеграфировал командованию, что путь свободен, но срочно нужно подкрепление.

Из Ктесифона в Багдад по Тигру поднялась флотилия глиссеров и гуфф, груженных оружием. В начищенных сапогах, с подкрученными кончиками усов, генерал Мод в окружении своей британо-индийской команды устроился в британском посольстве. Он был завоевателем Месопотамии, человеком, который отомстил за унижение в Эль-Куте, проведя образцовую кампанию, объединив пехоту и кавалерию, морские и воздушные силы с невиданным доселе размахом. Он поднял над крепостью британский флаг, Union Jack, а военный оркестр заиграл God Save the King, «Боже, храни Короля». Прозвучал двадцать один пушечный залп, раздались «ура» в честь короля Георга: после четырех веков турецкого контроля Багдад, священный для шиитов город, куда паломники из Персии и Афганистана стекались к гробницам святых имамов, Багдад, путеводная звезда арабской культуры, перешел в руки другой иностранной державы. В первый раз – христианской.

Спустя два с половиной года жестоких боев на четырех континентах Англия одержала первую большую победу. Совсем недавно место премьер-министра занял хитрый валлиец с железной хваткой – Дэвид Ллойд Джордж, за свой упрямый нрав и успех у женщин снискавший прозвище The Welsh Goat. У нового премьера были все поводы себя поздравить: британцы не дали немцам и туркам поднять мусульман на антианглийский джихад. А если индийской армии удастся создать коридор от Каспийского моря до Персидского залива и соединиться с русскими войсками, расположенными на северо-западе Персии, Афганистан и Индия будут надежно защищены. Тогда Германия никогда не завладеет Восточной империей. Но уже несколько дней генералу Моду не удавалось связаться с русским командованием. В конце февраля в Санкт-Петербурге вспыхнула революция.

Лавки и магазины снова открывались, порядок был восстановлен, первые дни казались многообещающими. Жители Багдада мирной услужливой толпой выходили навстречу новым хозяевам. Христианки, нарядившись в свои воскресные платья, дарили им розы и угощали фруктовым соком, еврейки – печеньем с финиками, состряпанным из остатков муки. Мальчишки приветствовали их по-английски и по-французски, выманивая у них несколько рупий или сигарету. Мужчины, женщины, дети, насекомые шныряли вокруг этих вспотевших невозмутимых титанов в галстуках и пробковых шлемах. Местные не знали, чего ждать от завоевателей и надолго ли они здесь задержатся. Но они избавились от турок всего за одну ночь, а это уже немало.

Перед британцами стояла колоссальная задача. Великолепного мегаполиса давно уже не существовало; дома и уцелевшие укрепления были в таком плачевном состоянии, что их разрушить мог даже порыв ветра; узкие улочки были грязны, великолепие города пропало. Багдад был похож на средневековый полуразрушенный городок, разоренный ордами Тамерлана, наводнениями и эпидемиями. При османах город загнивал веками. Здесь никогда не селился ни один султан или визирь; зато сюда – с глаз долой – изгоняли нерадивых жестоких и коррумпированных пашей и прочих впавших в немилость сановников.

Сэр Перси участвовал в победном марше армии генерала Мода. Гражданская администрация должна была снова снабдить рынки продукцией, привести город в порядок, утвердить новое управление и найти надежных посредников, чтобы как можно скорее начать контролировать город. Вопреки желанию генерала Мода – тот не хотел видеть женщину в своей команде, – Кокс написал мисс Белл, чтобы она отложила все дела и присоединилась к нему в Багдаде. «Мисс Белл – самый ценный сотрудник», – сказал Кокс и назначил ее секретарем по делам Востока, важным должностным лицом гражданской администрации.

Гертруда была воодушевлена и верила в успех. «Думаю, что нам удастся превратить Багдад в процветающий центр арабской цивилизации», – написала она отцу за несколько дней до того, как закончила паковать чемоданы. Мисс Белл поставила их у ресепшн отеля Grand Babylon в начале апреля.

Эта мисс все находила «восхитительным» или «жуть каким забавным» – порой это его раздражало. Она не могла усидеть на месте, вечно куда-то мчалась, во что-то играла, на что-то карабкалась, меняла наряды, читала книги и тут же о них рассказывала – это его утомляло. Она была сверходарена, обладала необыкновенной памятью, все давалось ей невероятно легко – и это вызывало у него жгучую зависть: неугомонная мисс вот-вот заговорит на персидском лучше него! Кроме того, она была избалована – вела себя ну просто как девчонка… Накануне отъезда в Исфахан она отправила ему надушенное розовой водой письмо, где говорилось, что деревья, цветы и птицы – лучшее, что есть на земле. Эта англичанка была не слишком соблазнительна – в Южной Америке он встречал женщин и красивее, и чувственнее, чем это невинное дитя. Но мистер Кадоган был не дурак. Он отлично понимал: Гертруда – шанс его жизни. Беллы – шестая по богатству семья Великобритании. Он никогда не простит себе, если упустит такой куш.

И вот, когда мисс Белл вернулась в Тегеран, чувствительная, как никогда, мистер Кадоган начал усердно за ней ухаживать. Он потчевал ее сливами из Шираза, лучшими абрикосами из Азербайджана, фисташками из Нишапура, подарил ей серебристо-зеленый палантин и соловья, которого она нарекла Айседорой. Мистер Кадоган не возражал против общества кузины Флоренс и присмотра тетушки. Он согласился составить им компанию на соколиной охоте – «Потрясающе!» – возликовала Гертруда и, оседлав коня, повела всех по тропинкам между оливками и кипарисами, «райскими деревьями», которые украшали склоны гор на севере Тегерана. Сверкали поля белого мака, в тот день казалось, что небесная лазурь плавится от зноя, и все же руины башен, что виднелись вдали, не были миражом – Кадоган объяснил, что это Башни молчания, где зороастрийцы оставляли своих мертвых. Компания решила спешиться на берегу ручья. Помогая Гертруде покинуть седло, мистер Кадоган обнял ее за талию и слегка задел ее грудь. Мисс Белл затрепетала. Затем мистер Кадоган бросил на землю подушки и предложил дамам нарезанный арбуз и настойку флердоранжа. После пикника было решено отправиться ко дворцу, где, как говорят, один шах запер своих наложниц. Но поиски успехом не увенчались. Любезный проводник сбился с пути и по ошибке вывел своих спутниц к самым воротам пустыни. Для Гертруды, которая никогда бы не отважилась отправиться сюда одна, это было настоящим откровением – простор, тишина, безграничность. Теплый ветер проник сквозь ткань ее юбки и коснулся бедер. Гертруда была очарована этим вечером, золотистым великолепием, нежными оранжевыми и желтовато-розовыми оттенками закатного неба. Тетушка и кузина хотели поехать домой, но Гертруда наслаждалась роскошным видом и не слышала жалоб Флоренс. Ей хотелось пустить коня галопом навстречу рдеющей звезде или остановить время, удержать этот райский момент – как это было два дня назад, когда у подножья фонтана в старом Тегеране они с Кадоганом встретили бродячего поэта. Начинался ночной намаз, отблеск луны плясал в темных водах бассейна, вокруг раздавалось монотонное бренчание ситар, развешанные на деревьях китайские фонари раскачивались в сладком вечернем воздухе. У старика на плече сидела птица. Когда он достал стопку маленьких смятых конвертов, птица клювом вытащила один из них. «Это стихотворение для вас, Гертруда, оно скрепит нашу особую дружбу», – сказал мистер Кадоган и прочел стихи Хафиза:

Гертруда сжала руку Генри. Ее пунцовые щеки были ярче алой шапочки нищего.

В начале июля в Тегеран пришла невыносимая жара. Город замер, к тому же вспыхнула эпидемия холеры, и английская миссия на время переехала в горы. Гертруда была на седьмом небе и с нетерпением ждала новых приключений на диких тропах, которыми, если верить мистеру Кадогану, хаживали бандиты с большой дороги.

Через несколько дней после приезда в Гулахек, в час полуденной сиесты, Гертруда обнаружила под своей дверью записку – Кадоган предлагал подышать свежим воздухом и прогуляться к реке. Гертруда захотела было предупредить тетушку, но передумала. Надела скромное платье с белым воротничком, легкие сапожки и соломенную шляпку, попрощалась с Айседорой и сказала конюху, что ей не спится и поэтому она уезжает на верховую прогулку. А потом встретилась с мистером Кадоганом в условленном месте.

На берегу реки Кадоган разбил небольшой лагерь. Он расстелил толстый турецкий ковер, достал угощение: хлебные лепешки, масло, большую банку черной икры, гранаты – «фрукты любви и забвения», фиаску[43] красного вина – «эликсира освобождения» и серебряную чашу для мытья рук, которую он однажды вечером стащил с кухни. Кадоган свернул свою куртку так, чтобы Гертруда подложила ее себе под голову, и, посвистывая, начал разводить костер. Пока заваривался чай, он попросил Гертруду закрыть глаза. Когда она их открыла, то увидела, как взволнованный Кадоган торжественно протягивает ей сверток: в нем была медная курильница для благовоний, украшенная картинками из истории Персии. Они чокнулись: «С днем рождения, дорогая подруга!»

Гертруда была сама не своя. Она сидела на ковре, обхватив колени руками, и мечтательно смотрела на мистера Кадогана. А он снял пиджак, зашел в воду и принялся рыбачить. Этому делу его научил отец, «справедливый и щедрый человек, как и ваш дядя, лучший посол, которому я имел честь служить». Зимой по воскресеньям Генри с отцом со снастями на плече отправлялись к Chalkstreams, меловым рекам Уилтшира, что петляли по полям и лесам. Им попадались крупные форели, хариусы и щуки. Сын с отцом приносили рыбу кухарке, та ее очень вкусно готовила. Рыбалка стала прекрасной семейной традицией. Генри было всего восемь лет, когда умерла его мать. Эта потеря разуверила мальчика в любви, так что он рос взбалмошным драчуном, в нем постоянно боролись свет и тьма, в его душе бушевал «зороастрийский космос»[44]. Но к тридцати трем годам одиночество превратилось в тягость: пришло время пуститься в новую авантюру, прекрасную и непростую – завести семью, «продолжить род человеческий. И медлить не стоит – ведь жизнь так коротка». «Со своей будущей супругой я хотел бы объехать Египет и Святую землю», – сказал Кадоган, пристально глядя Гертруде в глаза. Она простодушно внимала его красивым речам.

Стояла жара. В листве щебетала какая-то птичка, волны реки плескались о берег. Генри отложил свою удочку и ушел за кустарник, чтобы раздеться. Гертруда обмахивалась шляпой и старалась смотреть на реку. Она зажгла сигарету, отпила глоток вина. На траве выросла горка одежды: в панталонах, с голым торсом, смазанным тюленьим жиром, мистер Кадоган вошел в ледяную воду. Гертруда отказалась к нему присоединиться – она оставила купальное платье и шапочку в Гулахеке, – но пристально следила за слаженными движениями ног и сильных плеч Кадогана.

Наконец Кадоган вышел из воды, на его лице сияла довольная улыбка, а по коже скользили капли воды. Одевшись, он сел рядом с Гертрудой. Решив, что она созрела, Генри Кадоган нанес последний удар – выдал тираду, которую накануне множество раз репетировал перед зеркалом: Гертруда – та женщина, которую он отчаянно ждал, идеальная спутница, с которой он хотел бы построить дом, завести детей и разделить насыщенную жизнь – ту, какой она стала после их встречи. Гертруда изменила его жизнь. Сделала его лучше. Слава Всемогущему! Она такая умная, такая утонченная, грациозная и воспитанная. Она так нравится Кадогану. Гертруда вселяет в него жажду жизни. Она его превосходит: он ее любит. Кадоган ее любит. А она? Могла бы она его полюбить? Не хотела бы она выйти за него? Генри посмотрел Гертруде в глаза. Потом нежно провел ладонью по ее щеке, погладил волосы, поднес ее руку к губам и принялся покрывать поцелуями. Гертруда задрожала. Мистер Кадоган обнял ее за талию, потом его руки скользнули на ее бедра, и вот он уже начал губами искать губы Гертруды. Ее сердце бешено заколотилось. Чтобы прийти в чувства, Гертруда сделала шаг назад и, запыхавшаяся, покрасневшая, посмотрела на Кадогана и выдохнула, что да, она хочет выйти за него. «Мистер и миссис Генри Кадоган», – прошептала Гертруда и что есть сил сжала его в объятиях. Кадоган поцеловал ее, и она ответила на поцелуй – она, которая никогда в жизни не целовала мужчину. Кадоган ее хотел. Еще бы – такое невинное, нежное тело… Он бы с удовольствием овладел ею на этом ковре, и она, быть может, ему бы отдалась. Но с женщинами никогда не знаешь наверняка – они такие непредсказуемые, особенно стыдливые дамы из высшего общества… Кадоган решил, что с наследницей империи Белла он не будет торопиться. Глупо упускать шанс на безбедную жизнь из-за порыва страсти на берегу реки.

На следующий день мистер Кадоган написал Хью Беллу письмо с просьбой руки его дочери.

Поездка к реке не укрылась от внимания тетушки Мэри. Та встревожилась и немедленно оповестила о ней Беллов. Гертруда защищалась: ее репутация не была запятнана, она не скомпрометирована, ведь мистер Кадоган – настоящий джентльмен. Она описала его своей семье как «благородного, доброго и любезного мужчину», в которого она «без памяти влюблена». Однако она решила не видеться с Генри до тех пор, пока отец не одобрит их союз, как того требовали приличия. Кадоган же в начале августа был отправлен с разведывательной миссией на границу с Афганистаном: посол предпочел держать его подальше от своей племянницы.

Оставшаяся в Гулахеке Гертруда томилась от нетерпения и все больше нервничала. Ей не хватало отца – отзывчивого собеседника и мудрого советчика – и мачехи, которая смогла бы ее успокоить. У дядюшки и без ее любовных историй хватало забот, а тетушка и кузина не понимали поспешности, с которой Гертруда кинулась на шею этого сомнительного Кадогана. У Гертруды кружилась голова, как будто в ней поднялся ураган и разметал и так запутанные чувства: облегчение, надежду, страх, огромный страх потерять невинность – пасть, стать женщиной. Гертруда лишилась сна. Она представляла, что лежит рядом с Кадоганом, чувствует прикосновения его ног к своим и его горячее дыхание на своем затылке… и… как в нее упирается эта штука, названия которой Гертруда не могла без содрогания произнести, но которую так желала тогда, на берегу реки. Ей было за это жутко стыдно. Мачеха твердила, что все, связанное с плотским, «животным» началом, должно вызывать у женщины отвращение. Англичанке следует трудиться на благо цивилизации и человечества, как королева Виктория, быть честной матерью и праведной хозяйкой, а не отдаваться воле своих желаний. Гертруда навсегда запомнила выступление одного профессора медицины в переполненном лекционном зале Оксфорда. Он заявил, что женщины лишены либидо, и только шлюхи и ведьмы испытывают желание – «одна из десяти, не более» и, поправив монокль, принялся демонстрировать подтверждающие это таблицы. Гертруда тревожилась, винила себя, потеряла покой. Она неистово чесала бедра и икры – сразу после отъезда мистера Кадогана у нее началась экзема. За окнами ее спальни раздавались крики и оглушительные удары барабанов, три через три. Это Ашура[45] – с наступлением ночи шииты выходят на улицы, чтобы оплакать случившееся на заре ислама убийство имама Хусейна в Кербеле. Гертруда выглянула в окно и увидела апокалиптическую процессию: мужчины били себя в грудь, скандируя имя святого, из-за ударов их плечи и грудь были покрыты синяками. Они предавались самобичеванию, вырывали себе волосы, большими ножами резали себе кожу на голове. Одежда шествующих была пропитана кровью – дервиши имитировали страдания мученика, прославляли аскезу и добродетель. Гертруду охватила паника, и она закрыла окно, ее сердце бешено колотилось. Она чувствовала себя грязной – хотелось спрятаться под кроватью, залезть на ковер-самолет, который отвез бы ее к соотечественникам, в Англию, в спокойный мир обузданных страстей. Гертруда отправилась в ванную в надежде, что ледяная вода поможет унять ее зуд. Ответа от отца не было уже два месяца. Гертруде отчаянно хотелось верить, что почта задерживается только из-за эпидемии холеры.

Генерал Мод обратился к населению Багдада и Месопотамии: «Благородные арабы, мы пришли к вам как освободители, а не завоеватели или враги. Со времен вторжения Хулагу[46] ваши земли страдали от произвола чужеземцев, ваши дворцы разрушались, ваши сады приходили в запустение… Ваших сыновьей отправляли воевать на чужие войны. Ваши богатства похищали и увозили в далекие края. Великобритания дает вам слово: вы будете процветать, как во времена, когда Багдад был одним из чудес света… Великобритания не желает навязывать вам чужие порядки… Я приглашаю ваш народ, через посредничество старейшин, знати и других представителей, принять участие в гражданском управлении вместе с ответственными британскими политиками…»

С тех пор как арабский текст выступления генерала Мода был вывешен на всех стенах города, жители Багдада принялись осаждать британское посольство. Суфии[47] в зеленых тюрбанах, знатные сунниты и шииты[48], женщины в черных хиджабах, несторианцы[49], саббатианцы[50], халдеи[51], иудеи и православные, говорящие на иврите, арабском, турецком, курдском, персидском и армянском языках, толпились под высокими аркадами на берегу реки. Они хотели встретиться с представителем оккупационной администрации, побольше узнать о новых хозяевах, чьи заявленные намерения были слишком благородными, чтобы не вызывать подозрений. Каковы новые правила игры? Какое правительство сформируют «англезы»? Кто будет принимать «участие в гражданском управлении вместе с ответственными британскими политиками», как сказал Мод? Кстати, турки ведь в полном составе отступили в Мосул. Что, если они еще не сказали свое последнее слово? Что, если вернутся с подкреплением – сотнями офицеров и десятками тысяч немецких пехотинцев? «Да, что будет, если вернутся турки?» – волновались багдадцы.

Британо-индийские администраторы кивали, записывали имена, жалобы, успокаивали. Потом пожимали плечами и, как только их собеседники отворачивались, фыркали: «Благородные арабы…» Заявление генерала Мода составил какой-то умник из Лондона, у которого не имелось никакого представления об этих местах. В отличие от него администраторы знали, что территорию Месопотамии населяют тысячи народов, исповедующих столько же религий, что, как и в Индии, они не сложатся в единую нацию, что националистское движение здесь почти не оформлено, что евреи и христиане – жители второго сорта при власти османов – очень рады приходу британцев, что мало кто из местных образован достаточно, чтобы занимать важные посты. Арабы Месопотамии – один из ведомых народов, по определению бывшего проконсула в Каире. Незадолго до начала войны он написал в своем резонансном труде[52]: «Они по своей природе не могут рационально мыслить. Европеец – строгий мыслитель, прирожденный логик. Его натренированный разум работает как слаженный механизм, в то время как ход мыслей жителя Востока напоминает живописные улочки местных городов, напрочь лишенные порядка. Обычный египтянин, рассказывая какую-нибудь историю, станет сам себе противоречить с полдюжины раз… Его рассуждения будут беспорядочны и неточны. Ислам еще больше замедляет прогресс и развитие гражданской сознательности…»

Стучали пишущие машинки, Eastern Telegraph Company передавали телеграммы, из Лондона в Бомбей и обратно направлялись целые пачки писем. Словно Робинзон, покоривший остров своим трудолюбием и находчивостью, британо-индийская гражданская администрация взялась за дело с неутомимым энтузиазмом. «Как безумные муравьи», – говорили сидящие в кафе багдадцы, изумленные таким рвением и педантичностью.

Новоприобретенную Месопотамию стремительно брали в оборот, несмотря на сумасшедшую жару в 50 градусов. Колониальные чиновники раздавали указания, военные инженеры ремонтировали, строили, измеряли, составляли списки. Они не покладая рук делали записи, сводили в таблицы разного рода информацию: статистические данные и отчеты. Война продолжалась, а значит, надо было чем-то кормить солдат, для этого у крестьян начали изымать пшеницу. Слуги империи предприняли большое налоговое наступление: инспекторы в сопровождении вооруженных людей приходили требовать налоги на землю, жилье, воду, бойни, урожаи, владение животными, доход от торговли. Британцы стремились убедить недавно подчиненные народы в неоспоримой благотворности своего влияния и в том, что вакцинация, устройство выгребных ям, сбор мусора, строительство мостов и электростанций не происходят сами собой, у всех этих благ цивилизации есть цена. Великие империи немыслимы без систем налогообложения. Индия не стоила метрополии ни одного фунта стерлингов.

Этот механизм был хорошо отлажен, да и у руля стояли опытные люди – те, благодаря кому родилась империя: решительные, закаленные, не спасовавшие ни перед лихорадками, ни перед северными канадскими волками, ни перед суровым климатом австралийской пустыни. Ведь они – наследники первых колонистов, от которых и переняли новаторский дух. Те, кого Киплинг назвал «созидателями», наводили порядок в Месопотамии, подобно легионам Траяна восемнадцать веков назад, они получили эти земли в трудной борьбе. Они не сомневались в своих силах. Раз горстки служащих достаточно, чтобы управлять множеством индийцев, с двумя миллионами обитателей нового протектората не должно было возникнуть никаких проблем. Управление уволило тех, кто управлял страной при османах, и организовало новый арабский полицейский корпус.

В Багдаде британцы устроились с комфортом – как и везде, где бы они ни подняли свой флаг. В сентябре на берегу Тигра открыл свои двери новый клуб. Там занимались британскими видами спорта – футболом, теннисом, крикетом, гольфом и поло. На зеленых тенистых газонах там пили чай, а у бара обмениваясь фривольными шуточками, потягивали виски со льдом и содовой. В лунные ночи устраивались вечеринки. Особой популярностью пользовалась игра «музыкальные стулья», которую проводил оркестр Пенджабского полка. В первые месяцы оккупации Багдада гражданской администрацией овладела своего рода эйфория. Ее сотрудники уже представляли себе послевоенное будущее: ведь они были вдалеке от боев, которые продолжали свирепствовать на других континентах, и от нехватки продовольствия, обрушившейся на Англию.

А. Т. Уилсон на вечеринках не танцевал. Он обрил голову и отказался носить новую форму индийской армии, предпочитая ей старый китель с высоким жестким воротничком, который он застегивал до самого подбородка даже летом. Ведь А. Т. Уилсон был мозгом гражданской администрации, лидером колонизаторов. Месопотамия должна быть присоединена к Индийской империи и управляться ее представителями в Багдаде. Эти плодородные земли во времена Античности были житницей Востока. Лишь британские колонизаторы были способны поднять этот регион после столетий анархии и запустения. Дикие монголы и ленивые турки превратили Эдемский сад в пустырь, нетерпеливые арабские кочевники, неспособные на долгий кропотливый труд, оставили ее пропадать – им было на все наплевать. Ключ к процветанию – контроль за большими реками, восстановление оросительных каналов, строительство плотин. Для этого нужны рабочие руки и немалые средства, знания и почти сверхчеловеческая воля – фирменный знак империи. Британские инженеры умеют менять ландшафты. Они изменили бассейн Инда и построили на Ниле революционную Асуанскую плотину, а значит, им под силу усмирить Тигр и Евфрат. Сразу после этого страна будет индианизована, сюда переселятся десятки тысяч бедных крестьян из Бенгали или Пенджаба. Они станут возделывать почву, оживленную с помощью современных технологий. В Месопотамии будут производить хлопок, нефть и пшеницу. Она прокормит страдающую от голода Индию. Живительный сок Британии оплодотворит Месопотамскую пустыню. Ради спасения человечества.

Придется подождать век или два, может быть, тысячелетие. Эдем, Шумер, Вавилон. Восстановление колыбели цивилизации – уникальное колониальное предприятие. Это священное начинание в духе Прометея, апофеоз имперских проектов, который оправдывает войны, смерти, все принесенные жертвы. Эта история еще далека от завершения. «Британцы – поистине исключительны. Мы спасаем угнетенные народы от гибели, ничего не требуя взамен, усердно улучшаем условия их жизни, даем их детям образование, с уважением относимся к их религии… Таким образом, религия тоже оказывается под нашим крылом. Не спрашивайте меня почему», – написала Гертруда родителям.

Она чувствовала себя как Господь посреди недели творения или как акушерка, что помогает родиться новому государству. «Ничего подобного еще никогда не было, поймите: это исключительно. Ведь мы строим новый мир!» Как отмечал коллега Гертруды Филби, она полностью отдавалась всему, за что бралась.

Кабинет секретаря по делам Востока был предпоследней ступенью пирамиды, на вершине которой царил сэр Перси Кокс. Он доверил Гертруде быть глазами и ушами гражданской администрации: назначил ее главой разведки. Мисс Белл должна была изучать информацию и отбирать достойные внимания сведения, подкупать и вербовать тех, кто может оказаться полезным. Британцам нужны были надежные люди – работники новых подразделений и посредники для связи с племенами пустыни между Евфратом и Сирией, которую по-прежнему контролировали турки.

В дверь Гертруды постучал бой. Она поправила шляпу, одернула длинную юбку, кинула взгляд на свое отражение в зеркале и пригласила посетителя войти. Гертруда угощала его сигаретами и прохладительными напитками, хвалила его наряд, интересовалась здоровьем его новорожденного ребенка, спрашивала, как идет сбор урожая и в порядке ли его стада. Поначалу многие арабы не осмеливались смотреть ей в глаза, им было не по себе рядом с женщиной, которая отказывается закрывать свое лицо. Но, когда Гертруда показывала свою осведомленность и деловую хватку, все забывали, что разговаривают с женщиной. Мисс Белл избавилась от шпионов и собиралась завербовать новых в долине Евфрата или в шиитских племенах, с начала войны живущих почти в полной изоляции. Подходящим информаторам она предлагала жалованье – мешки рупий, которые выдавала им в каждый их приезд в город, и титулы – повсюду здесь местные обожали награды. Суннитская верхушка – торговцы, землевладельцы и духовные лица поддерживали тесные контакты с османскими властями. Перед ними всегда были открыты нужные двери. Поэтому мисс Белл наладила хорошие отношения с влиятельным религиозным главой Абд ар-Рахманом аль-Гайлани, облеченным титулом «накиб аль-ашраф», то есть еще одним потомком Пророка. Гертруда была с ним знакома со времен своей первой поездки в Багдад. К ней приезжали шейхи, вожди племен и просили, чтобы британцы помогли им усмирить непокорных вассалов. «Услуга за услугу», – предлагала мисс Белл: если шейхи помогут собрать налоги и набрать побольше рук для выполнения строительных и других работ, они получат ответную помощь. «Нам известно, что Аллах сотворил женщину более слабой, чем мужчина. И если английские женщины такие хитрые и рассудительные, как она, то мужчины, должно быть, настоящие львы. В наших интересах заключить с ними мир», – сказал один из шейхов. Мисс Белл твердо стояла на страже интересов британской Месопотамии. Она продолжила составлять опись племен – работу, начатую еще в Басре, – и сказала Коксу, что в управлении провинциями колонии он может рассчитывать на помощь жителей пустыни. «Нет ничего проще. Они будут беспрекословно нам повиноваться», – заверила его она.

Несколько недель назад, в сентябре, в Багдад приехал офицер из Арабского бюро. Гертруда встретилась с ним у Коксов, на террасе, с которой открывался вид на берег Тигра. Слуги-индийцы подавали коктейли, медленно угасал день. Офицер рассказывал мисс Белл и сэру Коксу новости об арабском восстании: в последние месяцы Лоуренс добился невероятного прогресса. Офицер сопровождал его в Джидду осенью 1916 года, когда антитурецкое движение только набирало обороты. Пока корабль пересекал Красное море, Лоуренс днем и ночью упражнялся в стрельбе, целясь в расставленные на палубе бутылки. Потом, одевшись в арабский наряд, он отправился в горы Эль-Хиджаза, туда, где под командованием принца Фейсала разбили лагерь бедуины. Лоуренс хотел оценить их силы. «Вернулся в Каир совершенно взбудораженный. – Офицер взял с подноса второй стакан джина с тоником и помешивал в нем лед. – На него словно озарение снизошло». Лоуренс с волнением всем рассказывал о третьем сыне шерифа Хусейна, сравнивая его с высокой, стройной колонной, которая бы подняла революцию на новый уровень, дала бы ей расцвести во всей красе. «Это его слова, мисс Белл, я ничего не выдумываю, вы знаете этого шального лучше меня». Секретарь по делам Востока с улыбкой кивнула. Лоуренс считал, что армия кочевников способна остановить турецкую контратаку и что в этом случае британцам не понадобится подкрепление союзников, особенно французских батальонов, которые стали бы лишней помехой. Арабам их присутствие было точно ни к чему. А вот помощь в финансировании и логистике им бы пригодилась, к тому же Лоуренс считал, что логичнее делать ставки на Фейсала, а не на его отца – корыстолюбца и никудышного воина.

Закатное солнце залило балкон нежным мандариновым светом. Офицер поставил третий стакан с выпивкой на перила и принялся изображать расхлябанного авантюриста, который с горящими от нетерпения глазами измеряет линейкой карту Аравии. Это позабавило Гертруду, но явно не понравилось сэру Перси. Он никогда не любил заносчивых молокососов из Каира и еще больше терпеть не мог пьяных. Кокс тут же приказал индийцам принести имбирные крекеры и сифон с газированной водой. «Да поживее, ялла[53]!» Офицер понемногу пришел в себя и продолжил рассказ. Он встречался с Фейсалом несколько раз. Принцу около тридцати, худощавый, с хорошими манерами. Немного нервный, при этом не лишен харизмы и производит очень хорошее впечатление. Фейсал учился в Константинополе, неплохо владел европейскими языками и, казалось, лишен религиозного фанатизма, «что редкость среди магометан». Этот умный и хитрый лидер сумел объединить враждующие племена и добиться их уважения.

За неимением других вариантов Лоуренсу дали добро – перед началом восстания его отправили в Аравию в качестве политического агента. Он следил за доставкой оружия и золотых слитков – их спрятали в коробки от патронов и сложили в седельные сумки для верблюдов. Лоуренс сопровождал Фейсала, когда под командованием последнего в начале 1917 года арабы овладели портом Эль-Ваджх. Турецкий гарнизон в Медине оказался в пределах их досягаемости. Но вместо того чтобы атаковать его с фронта, как того требовало начальство в Каире, арабы регулярно саботировали железную дорогу, ведущую из Дамаска (от которой зависело снабжение османских частей): разрушали рельсовые пути, взрывали мосты и цистерны, расставленные вдоль дороги, обстреливали составы, появляясь из пустыни внезапно, как из воздуха. «Ударь и беги» – такова была тактика Лоуренса и его бедуинских воинов, объяснил протрезвевший офицер. Затем войска Фейсала двинулись обратно на север, преодолев сотни миль по направлению к Акабе, стратегическому порту на берегу Красного моря, который охраняли несколько турецких батальонов. Фейсал думал, что его войско недостаточно вооружено, чтобы захватить Акабу. Тогда Лоуренс повел туда отряд всадников и, пройдя по горам над бухтой, с тыла атаковал турок, пушки которых были направлены в сторону моря. Совершив этот подвиг, он верхом на верблюде пересек Синайский полуостров, чтобы объявить о своем достижении британским офицерам, которые не принимали его всерьез. Взятие Акабы открывало армии генерала Алленби путь в Палестину: Лоуренса возвели в чин майора и представили к ордену Бани[54]. Арабы Лоуренса обожали – он стал одним из них, даже начинал свои речи, как набожный мусульманин, со слов «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного!» «В последний раз, когда я видел его в Каире, он только и говорил, что о Сирии. Хочет освободить Дамаск и предложить его Фейсалу», – сказал офицер. Кокс поморщился. Идея арабского восстания сразу ему не понравилась. Начало этого мероприятия во главе с Фейсалом, ставленником этого нахала Лоуренса, не сулило ничего хорошего.

Потом пришло время садиться за стол. Миссис Кокс ожидала их уже полчаса. Она велела приготовить рыбу в портвейне и маседуан.

Гертруда узнала наклонный почерк отца. Она взвесила конверт в руке, повертела, а потом, полная надежд, ускользнула в свою комнату и там открыла его. Внутри у нее все рухнуло: Хью Белл и знать не желал о браке своей дочери с Генри Кадоганом. Он нанял дорогого частного детектива, и информация, которую тот накопал, привела Хью в ужас. Выяснилось, что родословная и образование Кадогана оставляют желать лучшего: он заурядный дипломат без семейного состояния – его отец на пороге банкротства, ко всему прочему он игрок с множеством долгов и бывший курильщик опиума. В Лондоне, Рио-де-Жанейро и Тегеране у Кадогана была репутация нетерпимого, упрямого и плохо воспитанного человека. Он не надевает куртку, после того как поиграет в теннис, он садится на лошадь не по общепринятым правилам… Его скудного жалованья не хватит, чтобы обеспечить Гертруде образ жизни, к которому та привыкла.

Хью Белл попросил дочь вернуться в Англию. Он надеялся, что разлука с Кадоганом вернет ей рассудительность.

Оставаться в Персии было невыносимо: все здесь причиняло Гертруде боль. Так что она послушалась отца и согласилась вернуться домой в сопровождении одного из своих кузенов.

Перед отъездом она встретилась с Кадоганом в саду у посольства. Поначалу он напустил на себя равнодушный вид: непроницаемое лицо, отстраненный взгляд. Гертруда злилась. Почему он ей ничего не сказал? В ответ Кадоган забормотал, что ему было ужасно стыдно о таком рассказывать, что он уже давно не играет на деньги и клянется, что оставил в прошлом эту ошибку молодости. Кто их не допускает? Разве люди не обречены искупать свои грехи? Великие религии даруют шанс заслужить прощение. «Тогда почему не вы, Гертруда?» «Сердце – престол сострадания, провозглашают исламские мистики. К тому же человеку свойственно ошибаться», – сказал Кадоган. От его отца – «несчастного горемыки» – в последние годы отвернулась удача, детектив сказал правду. «До чего же больно слышать ее из любимых уст, – шепотом добавил Кадоган, опустив голову. – Но любовь не сводится к деньгам и положению в обществе. Любовь, что родилась в нашу первую прогулку по базару, огромна. – Кадоган пристально посмотрел Гертруде в глаза. – Любовь преодолевает границы и сокрушает самые прочные стены. Ни встречные ветры, ни бурные моря никогда не смогут удержать того, кого ведет любовь». Разве она не плакала над страницами «Ромео и Джульетты» или «Грозового перевала»? Может быть, он неисправимый романтик. Но таким его создал Господь, и любовь, словно стрела, поразила его сердце. Это такая редкость. Гертруда не должна сомневаться в искренности его чувств. Кадоган опустился на колени у ее ног. Он держал ее за руки, просил прощения и умолял дать ему последний шанс: он ее больше не разочарует. Обещал, что будет ей верным другом, спутником в горе и в радости. Говорил, что понимает досаду Гертруды и ответ ее отца. Пусть возвращается домой со спокойной душой. Конечно, он огорчен ее отъездом, но не позабудет Гертруду: пламя в его сердце будет гореть вечно. Он клялся работать из всех сил, заслужить повышение и раздать долги. Она лишь плакала в ответ и наконец попросила Кадогана встать с колен и сжала его в объятиях: в Англии она постарается убедить отца дать согласие на их брак.

В начале пути мисс Белл целыми днями смотрела на серое море и матросов, драящих палубу, потом наблюдала, как за окном Восточного экспресса тянутся осенние пейзажи твидовых цветов. Мрачная, измученная, она терялась в своих мыслях. С кузеном Гертруда почти не разговаривала – разве что удостаивала его пары слов за обедом в вагоне-ресторане. Лежа на своей кровати, уставясь в потолок, она вспоминала последние месяцы, перевернувшие ее жизнь, встречу с мужчиной, который завладел ее мыслями… Гертруда слышала его теплый голос, несмотря на щебет Айседоры в клетке. Она видела перед собой его светло-голубые глаза, слышала аромат его губ, смешанный с опьяняющим запахом роз в садах, где они гуляли, чувствовала, как его руки обвиваются вокруг ее талии. Если бы можно было вернуться в прошлое, Гертруда бы ни секунды не колебалась: вдруг им с Кадоганом не суждено увидеться вновь? Значит, она упустила шанс познать страсть – настоящую, сильную, от которой замирает сердце. Она уронила голову на руки и разрыдалась. Тысячи километров, недели пути разделяли их, по мере того как поезд продолжал свой стремительный бег по Европе. Но мистер Кадоган был прав: любовь бесценна. «Я потерплю, – шептала Гертруда Айседоре, – а он преодолеет все препятствия, мы поженимся, и у нас будут красивые дети».

Вернувшись на родину, Гертруда тут же попыталась отстоять свой выбор. Она напомнила родителям, сидящим на голубой оттоманке в гостиной, что годами мечтала о замужестве и вот «наконец, наконец!» нашла мужчину, который пришелся ей по сердцу. Она не одобряет прошлое Кадогана, но видит в нем благородную душу. «Поверьте мне» – ведь интуиция редко ее подводит. Она заявила, что не желает «ни роскоши, ни блеска» и готова ждать столько времени, сколько понадобится Генри, чтобы подняться по служебной лестнице. «Ладно, пусть он получит повышение, а там посмотрим», – уступил Хью Белл. Гертруда согласилась. Она никогда не перечила отцу.

Страдая от разлуки, Гертруда воссоединялась с любимым, погружаясь в их общий мир благодаря письмам: «Мрак ночи, ужас грозных волн, водовороты нас страшат! Тому, кто цел на берегу, тревога наша не видна…»[56] Гертруда много читала: так она возвращалась в Персию, Персию Хафиза, сказочную страну вина, роз и блаженства, где мечтатели искали любовь и красоту. Утешитель разбитых сердец и страждущих душ, Хафиз был одной из главных тем бесед Гертруды и Кадогана. Гертруда решила перевести свои любимые стихи этого поэта. Получился небольшой сборник, посвященный ее возлюбленному: каждая строчка напоминала Гертруде о Генри, она мечтала показать ему эту книгу. Всю зиму – сырую и бесцветную – мисс Белл провела в Лондоне, в квартире своей мачехи поблизости от Кадоган-сквер. Сердце ее сжималось каждый раз, когда она по утрам пересекала эту площадь по пути в библиотеку Британского музея, где собирала информацию для обширного предисловия к сборнику ее переводов стихов Хафиза. Гертруда изучала влияние индуизма, зороастризма и шиизма на суфиев, которые «растворяются в божественном, словно капли воды в огромном океане», и сравнивала творческое наследие Хафиза с поэзией Данте, который жил практически в ту же эпоху. Мисс Белл была уверена, что мистер Кадоган будет ею гордиться. Шли месяцы. Генри писал, что много работает и расплачивается с кредиторами, он был полон надежд. Летело время. Гертруда между тем томилась и волновалась: в июле ей должно исполниться двадцать пять лет – всего на год меньше, чем было ее матери, когда та угасла. Иногда земля словно уходила из-под ног Гертруды: не живет ли она иллюзиями? Увидит ли мистера Кадогана снова? Существовал ли он вообще? Иногда она не знала ответов на эти вопросы.

Одним августовским утром 1893 года Гертруда отправилась на прогулку по лесу в Раунтон-Грейндж. Она пустила коня галопом, но тот заволновался и сбился с пути, хотя хорошо знал эти места. Гертруда гладила его шею, похлопывала по морде, напоила его и сбавила ход; ничего не помогало: конь упрямился и ржал, пока наконец Гертруда не спешилась. Отец ждал ее на крыльце большого дома с телеграммой в руке. «Кадоган упал в ледяную реку тчк началась пневмония тчк умер вчера утром тчк».

Накануне Гертруда перевела этот стих Хафиза: «Пусть сгниют мои кости, укрыты холодной землей, – вечным жаром любви одолею и смерть, удержу бытие»[57].

Айседора улетела.

Наконец пришло сообщение, которого с нетерпением ждали уже четыре года. На острове Лемнос было подписано перемирие. Османская империя капитулировала: во всех кабинетах гражданской администрации раздавались крики «ура». Сотрудники устремились в кабинет недавно повышенного в должности подполковника А. Т. Уилсона. По случаю победы он угощал всех шампанским. После того как несколько недель назад Кокс отправился в Персию на переговоры с шахом, Уилсон руководил штатом вместо него. Сидевший за рабочим столом новый начальник глубоко вдохнул, по-львиному выпятив грудь, и с облегчением выдохнул. Все висело на волоске. После революции и выхода России из войны немцы захватили богатую зерном Украину, продвинулись к путям из Центральной Азии в Индию и к нефтяным месторождениям Баку и севера Ирана. Их мощное наступление на Западном фронте серьезно угрожало британской и французской армиям. Турки со дня на день ожидали значительных подкреплений. Евразия, сердце мира, находилась в досягаемости Центральных держав[58]. Но в августе случилось чудо – немецкая военная машина засбоила, и союзники, заручившись помощью американских войск, начали сокрушительное контрнаступление.

Уилсон поправил китель и прочистил горло. Он поднял бокал за короля Георга, Англию и империю, за память об отважных братьях, погибших на поле боя. Мисс Белл, слабая и бледная от малярии, кивнула и подняла свой бокал, ее глаза подернулись пеленой грусти, однако, почувствовав на себе взгляд колосса, она изобразила непринужденную улыбку.

– Наши жертвы окупились – турки разбиты в пух и прах, – начал один бодрый невысокий сержант.

– А на Востоке начинается новая эра, – продолжил временно исполняющий обязанности верховного комиссара, – однако…

Тут его прервали радостные возгласы политических агентов, он продолжил:

– Несмотря на это перемирие, война в Месопотамии не окончена. Бои продолжатся на севере, в регионе Мосула, и, как того требует правительство, гражданская администрация отправит на недавно занятые территории индийскую армию.

Несколько дней назад в Лондоне премьер-министр Ллойд Джордж ознакомился с документом под грифом «секретно». В нем сообщалось, что война требует астрономического количества топлива. Перевозки военных, американские танки на северо-востоке Франции и бронированные «роллс-ройсы» на Ближнем Востоке были только самыми главными статьями расхода. Адмирал Фишер и Черчилль были правы: к победе союзников несла волна нефти. Однако этот конфликт показал слабые стороны империи: она не была в должной мере подготовлена к современной войне. Из-за нехватки персидской нефти Великобритания оказалась в зависимости от России, потом от США, а ее танкерам угрожали немецкие подводные лодки. Часть судов пришлось поставить на рейд еще в 1916 году, а скорость и расход топлива оставшихся – строго нормировать. Чтобы и в будущем оставаться крупнейшей морской державой и развивать свою экономику, Великобритании нужно было больше нефти. В документе утверждалось, что Месопотамия может стать решением этой проблемы: огромные нефтяные месторождения лежат неподалеку от только что занятого британо-индийскими войсками курдского Киркука, а еще больше – в подземных каменистых недрах вокруг Мосула. Доходы от разработки этих месторождений можно было бы пустить на развитие британской Месопотамии в будущем. Так что Ллойд Джордж приказал своим войскам захватить Мосул. Через четыре дня после подписания перемирия британцы заняли город и его окрестности. Великая держава вознамерилась завладеть нефтяными месторождениями Персии и Месопотамии, чтобы получить контроль над источниками жидкого топлива будущего и к следующему вооруженному конфликту обеспечить себе решающее преимущество.

Все арабские земли на территории агонизирующей Османской империи оказались в руках британцев. В декабре прошлого года экспедиционные войска Египта триумфально вошли в Иерусалим. Возглавлял процессию генерал Алленби, за ним следовали Лоуренс и представитель французской стороны. Впервые со времен победы мамлюков над крестоносцами в 1291 году христианские войска были расквартированы поблизости от Гроба Господня, британские газеты славили Алленби как нового рыцаря Запада – он превзошел Христофора Колумба, который отправился на завоевание Иерусалима через Индию. Армия Алленби, в сопровождении бедуинов Фейсала и небольшого французского контингента, в начале осени завоевала Сирию. Во время этой кампании Лоуренс снова отличился. А приехав в Дамаск, он усадил Фейсала, своего протеже из рода Хашимитов, в «роллс-ройс» Silver Ghost и отвез прямиком ко дворцу на встречу с Алленби. Тот, согласно полученным из Лондона инструкциям, назначил Фейсала главой временного арабского правительства. Однако во время беседы с глазу на глаз в отеле Victoria Алленби, пригласив Лоуренса в качестве переводчика, сообщил Фейсалу, что Великобритания не признает суверенитета хашимитской Сирии. Ко всему прочему молодому эмиру придется о многом договариваться с французами – он не мог не знать о соглашении Сайкса – Пико: если о них и смолчал его друг Лоуренс, то большевики и турецкая пресса уже успели по всему миру раструбить их условия. Французы претендовали на всю Сирию и Ливанское побережье. По всем вопросам Фейсалу пришлось бы вести переговоры с Парижем. Лоуренс покинул Дамаск на следующий же день.

В Лондоне все чаще звучали призывы пересмотреть соглашение Сайкса – Пико. Англичанами руководило не мнение арабов, а желание освободиться от обязательств перед французами. Премьер-министр Ллойд Джордж считал условия этого соглашения «откровенно неприменимыми в настоящих условиях и крайне нежелательными с точки зрения Великобритании» – ведь британцы победили османов «своими силами», в то время как «правительства других стран просто прислали по несколько полицейских следить за тем, чтобы британцы не присвоили Гроб Господень». Используя свои военные успехи, англичане хотели диктовать послевоенный порядок с позиции силы, не оставляя французам свободы выбора. Ведь у Великобритании не имелось вечных союзников – постоянными были только ее интересы. Поэтому был взят обещанный французам Мосул и составлена адресованная лорду Ротшильду декларация Артура Бальфура.

Палестина должна быть интернационализирована. Однако осенью 1917 года британцы отказались от этой мысли и решили, что «на палестинской территории необходимо создать национальное еврейское государство и приложить все возможные усилия, чтобы облегчить выполнение этой цели», пообещав не допустить ущемления религиозных и гражданских прав арабов. Разумеется, подобный проект должен был реализовываться под контролем британцев: французы, ярые антиклерикалы, были бы неспособны защитить христианские святые места. «Им нечего делать ни на Масличной горе, ни в Вифлееме», – утверждал Ллойд Джордж, протестант-нонконформист, который с гордостью говорил, что знает историю царей Израиля лучше, чем историю английских монархов. Интернационализация Палестины не выход; евреи и арабы не готовы сами создавать функционирующие государства: необходим английский протекторат. Британцы не сомневались, что это пойдет на пользу и тем и другим: арабы получат экономические выгоды от иммиграции евреев из Европы, а евреи после тысячелетних скитаний обретут наконец свою землю. Но истинная причина обращения британцев в сионизм – была связана с их стратегией. Контролируя Палестину, они обеспечивали безопасность уязвимого восточного берега Суэцкого канала, а новый протекторат был призван играть решающую роль в большом нефтяном проекте империи в процессе разработки. Глубоководный средиземноморский порт Хайфа мог бы принять нефтепровод, идущий от огромных месопотамских месторождений. Множество баррелей нефти устремилось бы в империю удовлетворять ее потребности в развитии и защите. Эксперты были уверены: Англии было просто необходимо обеспечить свое присутствие в послевоенной Палестине.

Отстаивая идею создания национального еврейского государства, Лондон заявлял, что исходит из гуманитарных принципов и отстаивает право евреев вернуться на землю их предков иудеев. Было важно избежать обвинения в посягательстве на новые земли: империализм утратил ореол святости с тех пор, как весной 1917 года Соединенные Штаты вступили в войну, а через несколько месяцев большевики захватили власть в России. Когда американский президент Вудро Вильсон просил у конгресса согласия на вступление в войну против Германии, он выступил с резкой критикой европейского империализма и пообещал, что после окончания военных действий угнетенные народы, как большие, так и малые, смогут сами выбирать свою судьбу. Ни одна держава не должна стремиться распространять свое влияние на другие народы, пусть примером всем послужат Соединенные Штаты, которые не ставят своей задачей завоевание других государств и господство над ними – напротив, включились в конфликт во имя демократии, прав и свобод слабейших. От своих французских и британских союзников, которых американцы снабжали оружием и финансами, они ждали признания права на самоопределение народов, в том числе и освобожденных от гнета османов на Ближнем Востоке. Начиналась новая эра, менялись дипломатические правила. В январе 1918 года президент Вильсон опубликовал 14 пунктов – преамбулу к послевоенному урегулированию. Пятый пункт провозглашал «свободное, чистосердечное и абсолютно беспристрастное решение всех колониальных споров»[59]; двенадцатый пункт гласил, что турецкие части Османской империи, в современном ее составе, должны получить обеспеченный и прочный суверенитет.

Ллойд Джордж усвоил урок. В своих речах он больше не упоминал о тяжком бремени белого человека, как, впрочем, и об аннексиях, сферах влияния или протекторатах. Как и Америка, Англия теперь боролась за распространение прогресса и улучшение жизни на земле, а не за какие-то гнусные трофеи. Раз уж господа Ленин и Вильсон прославили самоопределение на весь мир, раз уж это слово оказалось у всех на устах, значит, надо было тоже хвалить его и обещать! С начала войны англичане успели дать множество обещаний, отсюда и неожиданные положения англо-французской декларации от 7 ноября[60] 1918 года, опубликованной и распространенной на афишах и по радио в арабском мире. Они противоречили политике, которую вели англичане в Месопотамии с момента падения Багдада. Декларация провозглашала окончательное освобождение народов, живших под турецким игом, и формирование национальных правительств, избранных коренными народами – конечно же, с помощью союзников. Гражданская администрация узнала обо всем последней: А. Т. Уилсон был потрясен, мисс Белл шокирована. Оба были убеждены, что арабы неспособны к самоуправлению. Гертруда написала отцу, что эта декларация опубликована преждевременно и что из-за этого Багдад не успеет погрузиться в хаос – он попросту моментально сгорит. Логика ближневосточной политики ускользала от понимания Гертруды. Декларация Бальфура стала для нее потрясением: «Я ненавижу ее. Сионистский проект нереалистичен. Палестина – страна, неподходящая целям евреев. Она бедна, в ней недостаточно ресурсов для развития, а две трети населения – мусульмане, презирающие евреев. Подобная схема нежизнеспособна. Я уверена, что этот план провалится». Сложная дипломатия Великобритании складывалась в Лондоне, Каире и Дели и была похожа на многогранный бильярдный стол, на котором велась двойная, тройная, а возможно, и четверная загадочная игра.

Чем бы это ни было, правительство вело себя уверенно. Испытание войной лишь подтвердило прочность империи, что бы об этом ни думали новые игроки на исторической сцене – Америка и Советский Союз. Белые доминионы поддержали метрополию, сотни тысяч индийских солдат бились на всех фронтах. Ситуация на Ближнем Востоке складывалась как никогда лучше для короны. Немцы и османы были изгнаны, угроза глобального джихада устранена, а план Багдадской железной дороги похоронен. Революция повергла Россию в хаос и гражданскую войну. Она еще долго не приблизится к северным границам Индии: мировой конфликт уничтожил самых опасных противников Великобритании за последние тридцать лет. Оставались французы, эти тараканы, но четверть северо-востока их страны разрушена. Если у них остался здравый смысл, они сейчас не станут бросаться в новые заморские авантюры. Американцы впервые вмешались в дела Европы. Сила США не вызывала никаких сомнений, союзники обязаны им победой, но, хотя они и извергали потоки красивых слов и обещали изменить мир, британцы предчувствовали, что США останутся изоляционистской державой. Остальной мир не в счет, за исключением Японии, но это другая история. В общем, если повезет – а удача улыбается отважным, хотели верить в Лондоне, – в ближайшие годы Великобритании обеспечена свобода действий на Ближнем Востоке, как и во всем мире на протяжении прошлого века после падения Наполеона: огромная империя родилась, воспользовавшись замешательством соперников, и расцвела за неимением конкурентов. Мировая война, последовавшая за Французской революцией, разрушила Французскую и Испанскую империи, после того как адмирал Нельсон разнес их флоты при Трафальгаре. Королевский военно-морской флот теперь мог свободно передвигаться по морям. Затем Англия навязала Венскую систему международных отношений России, Австрии, Пруссии и Франции – через десять лет снова побежденной. Кошмар Континентального союза отдалялся, и Англия посвятила все силы сбыту угля, текстиля и машин, производимых теперь уже в промышленном масштабе. Теперь ни одна сухопутная граница не нуждалась в защите; Британия могла перемещаться по всему миру, как если бы океаны были ее собственностью, и вела маленькие войны, захватывая тропические островки, а порой и старые королевства. Так начался век британской гегемонии, Pax Britannica.

Теперь, когда Большая Война закончилась, империя могла продолжать расти. Немного оппортунизма во время мирной конференции, что откроется в Париже через несколько недель, – и Великобритания сможет присвоить бывшие владения Турции и Германии в Африке и южную часть Тихого океана, а мисс Белл заштрихует красным новые территории, расположенные на пяти континентах, посреди семи морей и трех океанов на проекции Меркатора – она и по сей день висела в ее детской комнате.

Водитель заверил мисс Белл, что они прибудут вовремя. Она посмотрела на часы. Биплан, на котором Гертруда летела из Багдада, столкнулся с сильным встречным ветром, так что пришлось совершить аварийную посадку на аэродроме в Дамаске и только потом продолжить путь. Сейчас узкая дорога, ведущая в порт, оказалась забита повозками и носильщиками. Водитель поправил фуражку и просигналил. Гертруда недовольно вздохнула, пододвинулась поближе к окну и закурила сигарету. Порыв ветра подхватил пепел и швырнул его на лицо и воротник ее плаща. Она сердито поморщилась и приказала водителю ехать вперед во что бы то ни стало: пароход «Ормонд», который должен был доставить Гертруду в Марсель, вот-вот поднимет якорь. В Марселе Гертруда планировала сесть на поезд в Париж, а там выступить на мирной конференции. По просьбе временно исполняющего обязанности верховного комиссара А. Т. Уилсона она должна была обосновать действия англо-индийской гражданской администрации в Месопотамии перед делегацией Британской империи. Судьбы мира, в том числе и Месопотамии, решались у массивных каминов в отделанных золотом и пурпуром кабинетах Министерства иностранных дел Франции.

На протяжении всего путешествия Гертруда выходила из каюты только по ночам, чтобы размять ноги на опустевшей палубе. Все остальное время она посвятила доработке текста выступления, главные пункты которого они определили вместе с Уилсоном: подтверждала тезисы статистическими данными и вычеркивала из текста все лишнее. Нельзя было сидеть сложа руки: британское правительство медлило с решением вопроса о территории, статусе и управлении Месопотамией, в то время как с момента подписания англо-французской ноябрьской декларации в тех краях росла тревога. Пункты этого документа породили беспорядок и поставили администрацию в затруднительное положение, став серьезным оружием в руках опасных личностей и ультраминоритарных партий, в то время как подавляющее большинство населения до недавнего времени не сомневалось в своем согласии жить под контролем британцев. Декларация посеяла тревогу не только в рядах умеренно настроенных жителей – евреев, христиан и представителей меньшинств, – но и среди мусульман: они опасались, что националистическое правительство или религиозное исламское государство быстро скатится в анархию, возможно, кровопролитную. Незадолго до отъезда Гертруды накиб аль-ашраф аль-Гайлани подтвердил ее тревоги. Багдадский духовный лидер уже не в первый раз предостерег мисс Белл против шиитов – «ненадежных идолопоклонников и притворщиков» и бедуинов. «Тот, кто на них рассчитывает, похож на человека, желающего построить дом на воде». Аль-Гайлани выразил надежду, что британцы останутся у власти: «Идея шейха Вильсона о самоопределении – глупа. Американец не знаком с народами Востока. Англичане управляют Азией вот уже триста лет, пусть все так и останется. Отдать власть народу – это как отпустить чистокровного скакуна без всадника». «В сущности, – размышляла Гертруда, глядя, как за окном ее каюты тянутся усаженные оливками берега Сицилии, – Месопотамия – непоседливое дитя Великобритании. Перед тем как оно начнет самостоятельную жизнь, ему нужно обучиться у авторитетного наставника. Под его руководством дитя станет рассудительным подростком и отплатит ему за науку благодарностью и верностью. Установить эффективный протекторат – это наше исключительное право и вместе с тем наш долг».

Гертруда прибыла в Париж 7 марта и обнаружила, что весь город словно наэлектризован. Власть имущие соседствовали здесь уже два месяца. Никогда в одном месте не собиралось столько глав государств. Черные из Гарлема, раввины из Галиции, суфражистки, участники профсоюзных движений, самые разнообразные представители самых разных народов каждый день приходили к Министерству иностранных дел Франции с прошениями в руках. Эта конференция в Париже была первым в истории всемирным саммитом. Участникам предстояло подписать договоры, объединиться в союзы и нации, перечертить границы. Старые континентальные империи разлетелись вдребезги, намечался новый международный порядок. Случился катаклизм неслыханных ранее масштабов: 10 миллионов человек погибли, 20 миллионов были ранены, целые страны оказались опустошены. На повестке дня оказалась коллективная безопасность, защита самых слабых, решение конфликтов и споров в соответствии с уставом только что основанной Лиги Наций. Прибывший во Францию президент Вильсон с видом мессии пообещал, что эта Большая Война станет последней из последних. Он предстал как строитель мира, гарант безопасности в прошлом угнетенных народов. Не он ли торжественно объявил, что народы всего мира проснулись и что каждый из них теперь в седле? Стены покрывали плакаты «Да здравствует Вильсон!», во всей Европе в честь американского президента называли площади, проспекты и парки.

Но очень скоро американец столкнулся с несговорчивостью своих коллег из Франции и Великобритании. У членов триумвирата – прибывшего с сегрегационистского Юга сына американского пресвитерианского священника, старого французского вояки-республиканца и хитрого валлийца, прихватившего с собой в Париж любовницу-секретаршу, – не было ничего общего – ну, разве что взаимная неприязнь. Эта антипатия неуклонно росла, по мере того как коллеги проводили дни, выслушивая обращения русинов, курдов и латышей, а вечера – бок о бок в Опера Гарнье. Вильсону и Ллойду Джорджу Клемансо казался злобным мстительным карликом. Клемансо и Вильсон считали Ллойда Джорджа циничным флюгером. Наконец, Ллойд Джордж и Клемансо видели в Вильсоне высокомерного зануду, норовившего присвоить их дивиденды от победы. Британец сравнивал американца с миссионером, прибывшим даровать спасение европейским язычникам с багажом коротких проповедей, нашпигованных трюизмами. А что касается четырнадцати пунктов, то «сам Господь был скромнее – создал только десять заповедей», – шепнул французский премьер британскому однажды, когда Вильсон начал очередную свою проповедь. Американец отказался от предложения Клемансо посетить поля сражений, сославшись на то, что для переговоров о мире нужны нейтральная обстановка и беспристрастность.

Из всех воюющих сторон Франция пострадала больше всех. Каждый четвертый молодой француз был разорен, развитый в сельскохозяйственном и индустриальном плане северо-восток страны опустошили четыре года боев. Клемансо хотел получить обратно Эльзас и Лотарингию, разоружить, окружить и заставить Германию платить по счетам. «Право победителя на завоеванные земли – исконная европейская традиция, – говорил Клемансо своим советникам, – но Вильсон, первый американский президент, приехавший на Старый континент во время своего президентского срока, ничего не знает о Европе. Он отказывается понять, что на этой конференции необходимо в первую очередь обезопасить Францию, а не его страну или Англию». Этот пожилой и страдающий от бессонницы Тигр, как называли Клемансо, шаг за шагом бился за свою страну. Так Франция, «вчера – борец за Господа, сегодня – за все человечество… и всегда – за идеалы, найдет свое место в мире, чтобы продолжать свою замечательную историю в бесконечном развитии человечества»; как и ее просветительскую миссию на Леванте: в соответствии с соглашением Сайкса – Пико Франция хотела получить Сирию – или, согласно новой терминологии Вильсона, мандат на территорию Сирии от Лиги Наций. Арабы, которых признали «полуцивилизованными», не могли претендовать на самоопределение, как, например, «более развитые народы», входившие в состав бывшей Австро-Венгрии.

Незадолго до открытия Парижской мирной конференции Ллойд Джордж встретился с Клемансо в Лондоне и пообещал ему, что Великобритания поддержит требования Франции и выделит ей часть месопотамской нефти взамен Мосула и Палестины: сделает ее совладелицей Turkish Petroleum, продав ей пакет акций, принадлежавших Deutsche Bank.

Над площадью Согласия сгущались сумерки, шел дождь. Гертруда устроилась на заднем сиденье лимузина и смотрела на поток пешеходов, петляющих по мокрой брусчатке между автомобилями и светло-желтыми парижскими омнибусами. Выставленные на террасах Тюильри военные трофеи победоносной Франции – немецкие пушки и самолеты – отражали свет уличных фонарей. Машина проехала мимо Луксорского обелиска в сторону площади Мадлен и наконец остановилась на улице Руаяль. Лакей ресторана Maxim’s открыл дверцу. Позади него под красным козырьком стоял элегантно одетый отец Гертруды. Хью Белл пересек Ла-Манш, чтобы обнять любимую дочь.

Беллы счастливо чокнулись за встречу, а потом внимательно посмотрели друг на друга. Они не виделись три с половиной года. Седина в волосах дочери, хрупкость ее запястий и нотный стан морщинок на лбу удивили Хью. Он чуть не забыл, что Гертруде 50 лет. Однако ее глаза по-прежнему светились умом и добротой, а язык был все так же хорошо подвешен. В последнее время Гертруда работала над тем, чтобы подготовить три региона – Мосул, Багдад и Басру – к объединению. Большая часть населения этих территорий одобрила план объединения. А. Т. Уилсон на скорую руку устроил голосование – ведь теперь спрашивать мнение населения вошло в моду. Гертруда знала, что подчиненные временно исполняющего обязанности верховного комиссара порой оказывали давление на членов знати – только их мнение имело вес, единого государства здесь никогда не было. Мосул, Багдад и Басра принадлежали к трем разным мирам и соперничали между собой с начала времен. Басра обернута к югу, Персидскому заливу и Индии, Багдад связан с миром Персии, а Мосул – с Турцией и Сирией. Они были различны с этнической и религиозной точек зрения, но Гертруда и словом не обмолвилась об этом своему отцу. «Создание нового государства – захватывающая игра, – говорила она, кончиком ножа набрасывая карту Месопотамии, – осталось только определить его границы, и это одна из причин, по которым я здесь…» Размышления Гертруды прервал метрдотель. Она попросила подойти его попозже, их с отцом гость только что пришел: к Гертруде и Хью короткими быстрыми шагами направлялся британский военный в куфии[61].

Лоуренс холодно поприветствовал Беллов по-арабски. Он был невыбрит и пребывал в дурном настроении: их планы с Фейсалом, которого он сопровождал в Париже, проваливались один за другим. Французы с них не спускали глаз, поскольку заподозрили, что Ллойд Джордж не сдержит своих сирийских обещаний. Они не принимали всерьез арабский национализм. «Невозможно из множества племен сделать одно целое», – сказали во французском Министерстве иностранных дел. Точно так же французы не верили в арабское восстание: еще во время войны представитель министерства назвал его «бунтом каторжников, отчаянно желающих невозможного побега с каторги, избавления от неизлечимого рака плоти; бунтом бандитов, не связанных между собой общими духовными идеалами, в главари выбравших абсолютно чуждого магометанской вере человека». А теперь, по мнению французов, англичане прятались за причудливым дуэтом эмира и авантюриста, чтобы оттеснить Францию от Леванта. Этим авантюристом был Лоуренс, который никогда не скрывал, что он против соглашения Сайкса – Пико, и французы об этом помнили. Конечно, это Лоуренс настроил Фейсала против них. Требования арабов по пунктам совпадали с требованиями англичан по Ближнему Востоку, как отмечали французские ориенталисты: полная «независимость» Сирии, но «эффективное управление иностранной державы» в отношении Месопотамии и Палестины. В январе Фейсал даже дал согласие на создание еврейского национального государства: «Мы относимся к сионистскому движению с глубочайшей симпатией и будем очень рады евреям». Англичане выплачивали ему пособие в 150 тысяч фунтов каждый месяц, их советники руководили его администрацией в Сирии. Этот хашимитский принц был марионеткой британцев.

Подкрепившись двойным скотчем, Лоуренс перечислял навалившиеся на его плечи невзгоды, а Беллы тем временем наслаждались говядиной веллингтон с тающей во рту корочкой.

– Видите вон того парня, что облокотился на барную стойку? Да, того высокого усача в котелке. Не оборачивайтесь, сэр, – предостерег Лоуренс отца Гертруды. – Он работает на нацбезопасность. Целыми днями меня пасет со своими помощничками. Они вскрывают письма Фейсала и задерживают отправку его телеграмм. А мое имя силятся очернить. – Лоуренс, демонстративно не снявший куфию, достал из внутреннего кармана номер Paris Midi двухнедельной давности. На первой полосе красовалось его фото, а над ним – крупный заголовок: «Британский империализм примерил куфию». На последующих страницах можно было прочитать: «Его истинная цель – панисламизм». Через неделю в Eco de Paris написали: «Уже ничто не остановит этого одержимого миражами мистика, даже интересы его страны. Лоуренс просто поставит британское правительство перед фактом».

На открытии конференции французы не включили Фейсала в официальный список делегатов.

– Просто сказали, что все будет в порядке, если он пойдет с ними. Все было шито белыми нитками… Наконец Фейсалу разрешили присутствовать в качестве представителя его провинции Хиджаза, но не представителя Сирии, – сокрушался Лоуренс, подбирая хлебом остатки супа. – Эти любители не знают, как взяться за дело. В Марселе Фейсала принимал дипломат на пенсии. Потом, когда французские службы узнали, что я направился за ним, они потащили его на места сражений во Фландрию, надеясь смутить. Фейсала принял президент Пуанкаре, а в Страсбурге один генерал наградил его орденом Почетного легиона. Но Фейсалу плевать на медали. Ему нужен сирийский трон. Французы зря не принимают его всерьез, думая, что мы ими манипулируем. Фейсал – надежный человек и блестящий лидер, соотечественники его боготворят. Он вернет арабам их место в истории после веков упадка. И мы ему в этом поможем. Скоро я вас познакомлю. – Лоуренс резким движением вытер рот. Но вместо того чтобы вернуть салфетку на колени, сложил ее в форме треуголки.

Гертруда твердо положила руку на его предплечье.

– Я знаю, что вы хотите сделать. Я вам это запрещаю. Не в Maxim’s и не перед моим отцом. Мне тоже не нравятся французы, но им выпало довольно страданий. Пожалуйста, ведите себя прилично, – велела она Лоуренсу.

Тот послушался и опустил голову, как ребенок, который вознамерился пошалить, но понял, что за ним наблюдают.

За несколько дней до приезда Гертруды один случай возмутил парижскую общественность. Сев в аэроплан, чтобы полюбоваться видом на французскую столицу, Фейсал и Лоуренс сбросили на город подушки. «Жаль, что у нас нет бомбы», – по-арабски крикнул принц Лоуренсу. После полета пилот поспешил рассказать обо всем увиденном и услышанном на экскурсии – шутники не знали, что он был маронитом[62] из Ливана.

В тот вечер Лоуренса тревожило что-то другое. Гертруда поняла это по его манере быстро отвечать на вопросы Хью и по тому, как он поигрывал серебряной солонкой, пока Беллы лакомились запеченной Аляской[63].

Шестого февраля делегат из Хиджаза выступал перед Верховным советом конференции. Одетый в шелковое одеяние цвета слоновой кости, расшитое золотом, с длинной саблей на поясе, принц Фейсал, казалось, сошел с ориенталистского полотна Фромантена или Делакруа из расположенного неподалеку Лувра. Его царственный вид и горящий взгляд словно подтверждали, что он потомок самого Пророка. «Под музыку его слов чувствуешь ароматы благовоний и видишь образы ярких диванов, зеленых тюрбанов, блеска золота и драгоценностей…» – сказал американский дипломат, который до Фейсала видел арабов только на гравюрах отредактированного издания «Тысяча и одной ночи», подаренного ему женой на годовщину свадьбы. Звучный голос Фейсала, произносившего, а не читавшего речь, загипнотизировал слушателей. Принц призывал союзников исполнить обещания, данные в ноябрьской декларации, несущей его народу «столько надежд». Он потребовал для арабов права на самоопределение и на то, чтобы однажды они получили государство, желательно унитарное и федеративное, основанное на справедливых принципах, сформулированных президентом Вильсоном, а не на туманных обещаниях, во время войны данных британцами его отцу. Речь Фейсала оказала такое сильное впечатление, что Ллойд Джордж в конце своего выступления заявил, что его страна не покинет своих арабских союзников. Клемансо побледнел от ярости и, размахивая пачкой документов, напомнил британцу об обязательствах по соглашению Сайкса – Пико и об обещаниях, полученных им в декабре в Лондоне. «Это было месяц назад. Но с тех пор Британия не сделала ничего или почти ничего, – размышлял Лоуренс в номере отеля Continental (хотя английские дипломаты остановились на площади Звезды). – Они и в самом деле не желают признавать претензии Франции на Сирию, но и не поддерживают требования Фейсала…».

По возвращении из Дамаска Лоуренс спросил членов Комиссии по делам Востока, что именно британское правительство планирует сделать для арабов. В ответ услышал, что подъем антитурецкого движения был удачным стечением обстоятельств, а теперь Лоуренсу лучше подумать, чем еще арабы могут быть полезны империи теперь, когда война закончилась. Лоуренс пропустил эти слова мимо ушей и, не дожидаясь, пока его спросят, подробно рассказал о своей схеме управления Месопотамией – предложил разделить страну на два эмирата под управлением сыновей шерифа Хусейна, то есть выступил против проекта создания единого государства, на котором настаивали его подруга Гертруда и Уилсон. «Да кем себя возомнил этот фанфарон? Чудной коротышка забыл, где его место!» – думали руководители Форин-офиса и Министерства по делам Индии. А. Т. Уилсон, который только что прибыл в Париж, видел в Лоуренсе причину проблем с французами в Сирии. Ему на ум пришел маневр Лоуренса в пустыне в стиле Буффало Билла[64]. Уилсону не нравились это стремление быть в центре внимания и дружба с бедуинским принцем, чью делегацию Лоуренс поселил на вилле на краю Булонского леса. В качестве советника и переводчика Лоуренс сопровождал принца днем и ночью. Кое-кто уже задавал вопросы, не переметнулся ли майор на сторону арабов или того хуже. В Париже слухи разлетаются ой как быстро.

У французских и британских делегатов было и так достаточно дел, чтобы выслушивать разглагольствования Лоуренса. Они согласились, что Фейсал не лишен талантов, а его речь была достаточно убедительной, однако сочли его притязания запредельными и решили сосредоточиться на повестке дня: разделе Ближнего Востока по новым международным правилам американского президента, который стремился никого не обидеть. Но это им не удалось. Уже в ближайшие недели французы и британцы начали новую позиционную войну. Ни одна сторона не уступала другой ни пяди земли.

Колониальная партия Франции мобилизовалась и рассчитывала на поддержку Пишона, министра иностранных дел в правительстве Клемансо. Продвижение на Левант позволило бы Франции быстрее восстановить силы и продолжить насаждать свою культуру, язык и религию. Благодаря тому, что французские войска жертвовали собой на Западном фронте, Великобритания смогла завоевать Сирию. Франция заслужила компенсацию. Триумфально переизбранный несколько месяцев назад Ллойд Джордж и слышать об этом не хотел. Ему только что сообщили, что на территории Сирии, в Пальмирском оазисе, планируется сделать транзитный пункт нефтепровода, соединяющего месторождения в Мосуле со Средиземным морем. Британский премьер-министр попросил включить эту территорию в состав Месопотамии. Клемансо задыхался от ярости. Он называл Ллойда Джорджа вором, мошенником и лжецом и угрожал отобрать у него Мосул. Британцу удалось превратить его, антиколониалиста в душе, в сирийца. Клемансо предупредил Ллойда Джорджа и Вильсона, что французское общество никогда не примет решения о лишении Франции сирийского мандата. Его страна внесла значительный вклад в развитие сирийской транспортной и инфраструктуры. Французы лечили, давали образование и защищали тамошних христиан еще со времен крестовых походов; они указали арабам путь к современной цивилизации. «Непосредственным и беспокойным людям тех краев нужен проводник, который мягко, но уверенно поведет их за собой; он должен вызывать у них доверие; в отличие от англичан, французы открыты и эмоциональны, а значит, у них куда больше шансов снискать симпатии арабского народа»: Франция должна получить мандат на территорию Сирии. Ллойд Джордж только пожал плечами: англичане – единственная раса, способная отождествлять себя с другими народами, у них интуитивная предрасположенность к пониманию арабов. Ко всему Ллойд Джордж вдруг вспомнил, что еще его предшественник пообещал Сирию арабам. Пишон потребовал объяснений: почему Франция должна быть связана договоренностями, заключенными за ее спиной, в то время как с ее стороны подписан официальный документ о предоставлении ей этой зоны? Ллойд Джордж возразил, что сотни тысяч британцев сражались за освобождение Ближнего Востока «и миллионы фунтов были потрачены на финансирование этой кампании». Без решительных действий британцев французам бы и в голову не пришла мысль о мандате на Леванте! Англичане сыграли важную роль, и они не потерпят, чтобы французы красовались на параде в Дамаске, освобождение которого стоило солдатам империи стольких слез и крови. Пишон был возмущен. На следующее заседание он пригласил пожилого седобородого араба. «Мы хотим, чтобы нам помогли французы», – умолял тот, заливаясь слезами. Но Вильсон и Ллойд Джордж быстро выяснили, что этот старый араб уже тридцать пять лет живет во Франции. Пишон получил разнос от Клемансо. В другой раз министр пригласил ливанца-маронита, который нахваливал Францию. В ответ британцы пригласили корифея Арабского мира – генерала Алленби. Он предупредил, что арабы будут силой противостоять французской оккупации. Риски войны вполне реальны, в таком случае ответственность за конфликт ляжет на плечи французов: Фейсал угрожал созвать всадников из Хиджаза и Сирии, чтобы начать против них джихад. Клемансо подумалось, что вести войну проще, чем заключать мир.

Проведя в Европе больше трех месяцев, Вильсон стал уставать от франко-британских размолвок. Соглашение Сайкса – Пико, название которого звучало словно сорт чая, было худшим в секретной дипломатии по старинке, ненавистной американскому президенту, так что он предложил отправить в Сирию комиссию по расследованию, чтобы узнать, чего хотят местные народы. Несколько часов спустя Фейсал чокался с Лоуренсом и американскими делегатами, уверенный, что комиссия придет к выводам о необходимости признать Сирию независимой. «Арабы скорее бы умерли, чем приняли французский мандат», – сказал он. Однако не стоило недооценивать Клемансо. Он принял предложение Вильсона, но с одним условием: комиссия также должна учитывать и пожелания народов, населяющих Месопотамию и Палестину. Это было ловушкой для англичан: независимость правительства в Дамаске не оставила бы равнодушными жителей Палестины и Месопотамии. Они тоже потребовали бы свободы, может быть, даже силой, нестабильная обстановка помешала бы британцам добывать и транспортировать нефть. Стало ясно, что придется договариваться с французами и вместе с ними срывать работу комиссии. Союзники сошлись на одном пункте: арабы потеряли государственность и независимость столетия назад; так что у них нет иного выбора, кроме как согласиться на условия двух сильнейших держав – этого будет достаточно. Урегулирование ситуации в Сирии займет еще несколько месяцев. Но там не будет большого арабского королевства. Фейсал и Лоуренс проиграли: «Несмотря на все разногласия, нам лучше ссориться с арабами, чем с французами», – написал лорд Бальфур.

Пока французы и англичане оспаривали право друг друга на Сирию, из их поля зрения ускользнула Месопотамия. Гертруда этим воспользовалась в Париже, столице мировых интриг. Проведя годы вдали от благ цивилизации, она вновь открыла для себя начищенные до блеска краны, чистые раковины и светскую жизнь, которой наслаждалась в молодости. Она договаривалась о собраниях и назначала рандеву, в Fouquet’s обедала с лордом, в Le Pré Catelan ужинала с министром и его напудренной любовницей, а у барной стойки Hôtel de Crillon обсуждала с журналистами крупного агентства печати размер репараций, которые должна будет выплатить Германия. Она надеялась пересечься с Ллойдом Джорджем и однажды вечером познакомилась с Фейсалом.

Едва Гертруда появилась на пороге булонского особнячка, принц поспешил ей навстречу:

– Очень рад встретиться с самой могущественной в Месопотамии женщиной, чьи добродетели восхвалял Лоуренс, а вместе с ним и множество шейхов.

Гертруда поклонилась в ответ. Фейсал оказался стройным, почти худым, и ниже ростом, чем она себе представляла. Гертруду поразили его хрупкие, слишком сутулые для такого молодого человека плечи, довольно крупная голова и очень темные задумчивые глаза. Даже когда принц улыбался, в глубине его взгляда таилась печаль. Продолговатое лицо Фейсала окутывали завитки дыма сигарет Marcovitch, которые он курил одну за другой. Похожий на сиамского кота, принц много наблюдал и мало говорил. Зато когда он прерывал молчание, то полностью завладевал вниманием слушателей. Развивая свои мысли, он жестикулировал длинными, желтыми от никотина пальцами. Его ум был строг, а рассуждения – убедительны, при этом никогда не категоричны, свои размышления Фейсал щедро сдабривал цитатами арабских поэтов. Тем временем на кухне одетый в джеллабу[65] Лоуренс приготовил салат из курицы – угощение для делегатов, соратников по восстанию, большей частью месопотамцев. Фейсал немного поел, а потом взял слово и произнес речь, не сводя глаз с Гертруды. Он выразил сожаление, что британское правительство не исполнило свое обещание оказать ему поддержку. Создание конфедерации автономных, независимых арабских государств под контролем Великобритании было бы «самым справедливым и мудрым решением», которое знаменовало бы собой приход новой эры: конец империализма.

– Как бы мне хотелось избавить Англию и Францию от этого груза, – с горечью добавил принц.

Гертруда ответила, что старалась отговорить американцев давать Франции мандат на Сирию. Но они уперлись, как и британцы.

– Теперь со стороны арабов будет разумным найти компромисс с Клемансо, – настаивала она, думая о стабильности Месопотамии.

– Об этом не может быть и речи, – сухо ответил Фейсал. Он не отказался от своего плана: французская армия не займет Дамаск – англичане просто этого не допустят. Этой ночью принц решил как можно скорее вернуться на родину, с него было довольно парижской комедии. Фейсал хотел опередить французов и взять судьбу в свои руки.

Лоуренс тоже собрался уезжать, но сначала захотел увидеться с Гертрудой. Он назначил ей встречу в бистро, где они уж точно не встретили бы никого из пафосных дипломатов, которых он больше не мог выносить. Когда Гертруда вошла в Croissant, она увидела своего друга в неизменной куфии и сидящего перед початым кувшином красного вина. Лоуренс выглядел еще более отчаявшимся, чем в Maxim’s, под его усталыми глазами темнели большие круги.

С тех пор как Лоуренс швырнул рулонами туалетной бумаги в Ллойда Джорджа и лорда Бальфура на лестнице отеля Majestique, он стал persona non grata для британской делегации.

– Если бы вы видели их физиономии, Герти, вы бы тоже посмеялись… два мошенника это заслужили. И если бы я мог прицелиться в других высокопоставленных жуликов, я бы это сделал. Эти старики украли нашу победу. У нас, британцев, есть долг чести. Мы пренебрегли им и предали наших слабых друзей, чтобы заплатить сильным и продать безопасность нашего будущего на Ближнем Востоке. Это трагическая ошибка: любое завоевание ведет или к пробуждению национального самосознания и к восстанию угнетенного народа, или к установлению тирании, – сказал Лоуренс, наполняя бокалы. Он тут же помрачнел: чувствовал, что проиграл и унижен. Его не принимали всерьез. Он привел Фейсала к поражению: соратники не получили никаких уступок. Палестина, Ливан, Сирия, Месопотамия – все было потеряно.

Еще лишь полгода назад эти двое мечтали войти в Дамаск. Все два года кампании в пустыне они с воодушевлением ждали освобождения этого города. Вдоль обочины дороги, по которой они ехали в «роллс-ройсе» с поднятой крышей, собралась толпа, люди обезумели от радости и бурно их приветствовали. «Знатные жители кидали из окон на дорогу цветы, платки и ковры; их супруги орошали нас благовониями. Дервиши в исступлении резали свои тела…» Гертруда знала, что это неправда, что ее друг погрузился в иллюзии, утратил связь с реальностью. Все было не так. Фейсала тепло приняли в Дамаске, его воины были только поддержкой огромной армии Алленби; арабы вовсе не образуют единую нацию, как Лоуренс говорит каждому встречному. Но Гертруда не стала с ним спорить. Ее невысокий пьяный друг, что мнил себя новым Александром или Наполеоном и хотел изменить историю, разбивал ей сердце. О чем он только думал? Что значили арабское восстание и взятие Акабы по сравнению с чудовищными битвами при Вердене и на Сомме? Ей хотелось обнять Лоуренса, но она просто похлопала его по руке. Гертруда всегда была не слишком сильна в проявлениях нежности.

Двое мужчин, уже давно поглядывавших в сторону Лоуренса и Гертруды, подошли к их столику. Один из них – высокий пьяный громила – схватил стул и подсел к Лоуренсу.

– Не это ли белый араб и главный империалист у бриташек? – спросил он своего спутника, теребя в руках уголок куфии Лоуренса. Тот выплеснул ему в лицо свой бокал. Оба приятеля бросились на Лоуренса, посыпались удары, Гертруда закричала. Хозяин заведения, здоровяк с огромным пивным животом, с помощью официанта выбросили подгулявших нарушителей порядка за дверь.

– Прошу прощения, месье-мадам. На самом деле французы не так плохо воспитаны. Мы знаем, кто наши настоящие враги. Ваша выпивка – за мой счет.

Но Гертруда и Лоуренс ушли. Они бродили по Большим бульварам и вдыхали будоражащие ароматы весны. Лоуренс с опухшей щекой взял Гертруду под руку.

– С самого приезда в Париж меня преследуют неудачи. Порой я мыслю здраво, так что прекрасно понимаю, что это дерьмо на моей совести, – прошептал он. Лоуренс признался, что, как только в Акабе до него дошла весть о соглашении Сайкса – Пико, следовало отправить людей по домам, а не позволять им рисковать жизнью. Но он был ослеплен собственной историей, для которой писал, неделя за неделей, славную главу. Ослеплен настолько, что оторвался от реальности, поверил в свое влияние на власть имущих на этой мирной конференции.

Друзья шли по темнеющей улице Ришелье. Лоуренс винил себя за то, что манипулировал сам и позволял манипулировать собой, за то, что подвел своих товарищей по борьбе – «самых отважных, честных и веселых из мужчин». Он называл себя самозванцем, прячущим свои амбиции под арабским головным убором («Которым никого не обманешь», – подумала Гертруда). Ругал себя за подлость: предав арабов, в последние месяцы он пытался обмануть своих соотечественников. До чего же все глупо получается: часть окружения Фейсала тоже не доверяла Лоуренсу. На днях он подслушал под дверью неожиданный разговор: один арабский офицер сказал, что у Лоуренса задание подорвать работу группы Фейсала изнутри. Мол, если верить пущенному большевиками слуху, тот уже десять лет работает на разведслужбу. Другой ему ответил, что Лоуренс – просто шут, который только и любит, что себя и внимание к собственной персоне.

– Герти, я больше не знаю, кто я такой, я словно пустая скорлупка.

Лоуренсу стало нехорошо, и он захотел сесть, плюхнулся на скамейку на берегу Сены. Груженная бочками баржа скользила по реке. Влюбленные целовались в свете фонаря. Лоуренс разрыдался. Он не покинул Дамаск, потому что Алленби известил Фейсала, что тот будет править под контролем французов, как на то и намекали. Бывший рабочий археологической экспедиции в Каркемише ждал его у выхода из дворца в день, когда британцы вошли в Дамаск. «Половина из нас умерли от голода и тифа во время войны. Дахум тоже умер», – сказал он…

– Мой верный друг, я так его любил… – застонал Лоуренс, – ведь это ради него я боролся. Ради того, чтобы Дахум и эти великодушные люди достойно жили на своей земле. Я должен был им это дать. И я с треском провалился.

На этот раз Гертруда его обняла и, в свою очередь, безутешно заплакала. Война и у нее отняла большую любовь.

В начале мая А. Т. Уилсон и Гертруда добились от британской делегации согласия по поводу будущего состава Месопотамии. В нее должны были войти три бывшие османские провинции – Мосул, Багдад и Басра. «По модели новой Югославии, которая тоже объединяет разные этносы и религии», – объяснил Уилсон. Изначально Лондон хотел создать независимый Курдистан, но два гражданских администратора сумели настоять на своем: северная нефть была необходима империи, курдские горы будут очень полезны, чтобы защищать центральные и южные долины. Они послужат тыловыми базами для антикоммунистических русских сил и новых независимых республик Кавказа, а кроме того, откроют пути сообщения с Персией, Кавказом и Анатолией, судьба которой еще не решена. Сухопутное сообщение с Индией тоже будет в большей безопасности. «Мы добавляем сияющую жемчужину в колье империи. Она позволит нам господствовать в Малой и Южной Азии. Месопотамия всегда была центром притяжения величайших империй Ближнего Востока. Обещаю, что мы превратим эту самую пустынную страну мира в рай», – пафосно подытожил Уилсон. Исполняющего обязанности верховного комиссара хвалили за его проницательность. Он был уверен, что эти похвалы развязывают ему руки в деле колонизации этих земель.

Несмотря на беспорядки в Сирии, Гертруда оставалась оптимистичной: «Союзники творят на Ближнем Востоке ужасный беспорядок. Я уверена, что будет намного хуже, чем до войны, везде, кроме Месопотамии – там-то мы сможем избежать тотального хаоса».

«Да укрепит вас Святая Троица в вашей вере и вашей любви…» Хью Белл подошел к жениху и невесте, которые только что подтвердили свое согласие на брак. Как того требует англиканская традиция, он торжественно передал свою дочь баронету Чарльзу, депутату либеральной партии от Йоркшира. Крупный землевладелец, к тому же богатый и красивый, этот молодой человек был идеальным зятем. Среди его предков были нормандские бароны, некогда завоевавшие Англию, и даже один из рыцарей короля Артура. Собравшиеся в церкви магнатов-металлургов гости глаз не сводили с невесты в прекрасном шелковом платье. Отделанный кружевом корсаж подчеркивал изящество изгибов ее высокого стройного стана, ее светлые рыжеватые волосы были приподняты и убраны назад, а-ля Помпадур, прическу украшал венок из померанцевых цветов и белых роз, нефритово-зеленые глаза, греческий нос и нежно очерченные губы сияли красотой Венеры Ботичелли. Церковь заполнила темнота зимнего вечера, загорелись светильники, и очарование невесты расцвело еще ярче – как подсолнечник в июльском зное. Время от времени щеки взволнованной Молли Белл заливал румянец. Гертруда посмотрела на младшую сводную сестру и, укрывшись за вуалью, обронила несколько слезинок.

Зазвонили колокола. Нарядные крестьяне и работники металлургических заводов Белла приветствовали свадебный кортеж. Новобрачные поднялись в роскошный экипаж, запряженный восьмеркой белых лошадей. Вслед за ними тронулся автомобиль, в котором ехали родители новоиспеченной жены, ее дед Исаак Лотиан, Гертруда и пожилой меланхоличный дядюшка Флоренс, которому она помогла сесть в машину. Кортеж проследовал по лесу, затем вдоль подернутого туманом пруда и наконец остановился у статуи Аполлона, стоящей возле входа в Раунтон-Грейндж. По сторонам дороги с факелами в руках выстроились лакеи в бархатных оранжевых ливреях. Пока они ждали прибытия виновников торжества, снег успел припорошить их плечи.

Прием был в самом разгаре. Молодожены рука об руку кружили по залу, переходили от одной группы гостей к другой, болтали и шутили. Любовь, молодость, красота… Гертруда выпила за их счастье с братом Морисом и кузиной Флоренс. Кузина представила своего жениха Джона, дипломата. Тот любовался гербами Беллов на витражах в огромном зале и картинами на отделанных шелком и гобеленом стенах: он узнал среди них два полотна Констебла и несколько экземпляров ранней нидерландской живописи. Флоренс объявила, что после свадьбы, запланированной на весну, они с Джоном планируют обосноваться в Южной Африке. Ее жених будет там одним из юридических советников управляющего. Вскоре к компании с бокалом шампанского в руке подошел кузен Билли. Он окликнул лакея, чтобы тот принес воды. За Билли семенили две очаровательные светловолосые куколки и их беременная мама, бельгийская графиня. Со времени их с Гертрудой путешествия в Румынию у кузена Билли прибавилось уверенности в себе: он поправился, отрастил бороду и стал похож на короля Леопольда II, чьей каучуковой плантацией в Конго помогал управлять. Билли не видел Гертруду уже много лет и сейчас, глядя на ее выступающие ключицы, впалые щеки и угловатую фигуру, поинтересовался, не болезнь ли стала причиной ее худобы.

– Не болезнь. Пустыня и альпинизм, – сухо успокоила его она, покусывая мундштук из слоновой кости.

– Да, я читал в газетах и слышал от знакомых о ваших приключениях. Ну а что еще происходит в вашей жизни? – спросил бывший претендент на сердце Гертруды. – Что, не представите нам вашего жениха?

Гертруда быстро придумала предлог и поторопилась улизнуть – ей надо было найти отца.

– Она совсем не изменилась, все такая же неприятная, – прошептал Билли на ухо Флоренс. – Для кого она себя хранит? Богатая женщина тридцати пяти лет и не замужем… Да ей все кости перемоют.

Гертруда ушла в большую гостиную со сводчатыми потолками, украшенную к роскошному свадебному ужину. На столах стояли букеты роз и сирени, чаши с фруктами, посуда в золотую крапинку и стаффордширская керамика. Меню на французском языке сулило четырнадцать блюд и столько же изысканных тихих и игристых вин. Гертруда подошла к уставленному средневековыми гербами камину. Ее взгляд скользнул по настольным часам картье, чашам из селадона, наконец остановился на портрете Хью и Флоренс в день их свадьбы. Гертруда вдруг подумала о матери. Никто больше не говорил о Мэри Белл, словно ее никогда не существовало. Гертруда присела на корточки перед огнем и поняла, что ее тоже не терзают воспоминания о матери. Как и о Кадогане, упавшем в реку больше десяти лет назад. Гертруда прогнала его призрак. Но по мере того, как приближалась свадьба Молли, рос ее страх перед людьми, которые подходили и с улыбкой спрашивали: «Когда же ваша очередь идти под венец?» И этот придурок Билли как назло здесь… Дорого бы она дала, чтобы Кадоган этим вечером был рядом.

Чтобы почтить память о возлюбленном, еще долго после его кончины Гертруда продолжала писать о Персии и учить персидский язык. Ее неотступно терзали мысли о Кадогане, она стала им одержима. Гертруда задавалась вопросами, не виновата ли она в его смерти, любил ли Кадоган ее так же, как она боготворила его, и какой была бы их жизнь, если бы им удалось пожениться. Гертруде случалось думать, что он жив. Не его ли она видела тогда в купе поезда во Франции? Не он ли растянулся в гамаке в саду швейцарского отеля на берегу озера? Гертруда находила черты Кадогана на портретах эпохи Возрождения в галерее Уффици во Флоренции, пропорции Давида Микеланджело напоминали ей о пропорциях возлюбленного, по несчастью упавшего в реку. Однажды в Венеции у нее случилась галлюцинация. Со слезами на глазах Гертруда призналась брату Морису, что площадь Святого Марка, полная усатых мужчин в канотье, показалась ей наводненной Кадоганами. За день до этого она упала с моста, когда наблюдала за молодоженами в гондоле. Морис решил дать ей несколько дней отдыха. Несмотря на эти происшествия, Гертруда продолжила путешествовать: по Альпам и Северной Италии с другом из Оксфорда, по французскому Алжиру с отцом, потом по Канаде, Гватемале, Японии, Китаю, Египту и, наконец, в 1897 году вместе с Морисом совершила свое первое кругосветное путешествие.

«Время память о милом сотрет…»[66] – написал Хафиз. «Ложь», – прошептала Гертруда. Она страдала, несмотря на высокую оценку ее трудов и растущее признание в среде востоковедов – они никогда не могли себе представить, что такие грамотные работы могут принадлежать перу дамы. Но женщины в то время не имели возможности ни преподавать в университете, ни делать карьеру, так что жизнь Гертруды расслабленно протекала в Раунтон-Грейндж. Она читала, занималась садом и прохаживалась вокруг фонтана. Гертруда томилась от скуки, ее угнетали короткие дождливые зимние дни. В дневниках она делала записи о всяких мелочах, об уроках игры на фортепьяно для маленького Хьюго, о встрече с портнихой, чаепитии с леди Хэмптон, которая «выковыривала изюм из масляных сконов». Гертруду отвращал крикливый Лондон, «воняющий раскаленным чугуном и сажей, постоянно дымящийся в густом смоге»[67], как написал ее любимый Гюисманс. Люди там были недружелюбны, Гертруда не могла выносить их взгляды, перешептывания и прилипший к ней ярлык «богатенькая дочь Белла, закоренелая холостячка, окончившая Оксфорд с отличием». Настала ее очередь помогать своим очаровательным сводным сестрам готовиться к бальному сезону. Она затягивала корсеты, приютившие перламутровые груди нимф, и помогала надевать длинные шелковые перчатки, которые предстояло целовать их кавалерам. Иногда Гертруде приходилось сопровождать девушек на вечера. Ее подруги одна за другой вышли замуж и, как полагается, произвели потомство. Теперь их от Гертруды отделяла настоящая пропасть. Та им втайне завидовала и ужасно боялась, что останется старой девой, обреченной на томительную одинокую жизнь. Дорогие ей люди умирали один за другим, за исключением ее отца. «Храни его Бог», – молилась агностик Гертруда, проходя мимо церквей. Внезапная кончина тетушки Мэри потрясла Гертруду по возвращении из Берлина, куда ее дядю Фрэнка назначили послом. Чуть позже в родах умерла ее лучшая подруга. Гертруде казалось, что с ранней кончины матери ее преследует проклятье: как будто за видимой безопасностью ее жизни скрывается лабиринт, полный коварных ловушек. В свое время смерть Кадогана подтвердила эту догадку: земля могла уйти из-под ног Гертруды в любой момент. С тех пор она не расслаблялась и всегда оставалась начеку. Любовь была опасна: она могла причинять много боли. Поэтому Гертруда путешествовала.

Она преображалась, как только в сопровождении вереницы носильщиков с сундуками входила в здание вокзала. Запах угля, суета у окошек касс и синяя форма работников Восточного экспресса буквально окрыляли Гертруду. Она мечтала увидеть места, названия которых читала в расписании поездов. Это еще не было свободой – Гертруда по-прежнему не путешествовала в одиночестве, – но благодаря неожиданным поворотам, из которых складывается очарование таких поездок, она сбрасывала оковы, которые душили ее дома. В новых декорациях с Гертруды слетал ярлык богатой чудачки: в пути она была образованной путешественницей. И вот, поднявшись на ют корабля или сидя у окна поезда и глядя вдаль, она дышала наконец полной грудью. Свободный морской ветер успокаивал ее нервы, а стук колес умиротворял. Путешествия были отличным средством от хандры; вдали от дома Гертруда становилась компанейской и увлеченно участвовала в жизни и развлечениях на борту: набрасывала веревочные кольца на колышки, играла в классики, в шаффлборд[68] или бридж, надев маску, танцевала с незнакомцами – такими же, как она, беглецами от жизненной боли и серости.

Как было приятно путешествовать по огромному миру в купе люкс и продлевать детство! Это нравилось Гертруде больше всего. Она собиралась в путь, как школьница готовилась бы к Первому сентября: покупала путеводители Бедекера[69] в Mudie’s, фотоаппарат и складную шлюпку в магазине Генри Хита на Оксфорд-стрит. Путешествие было полно приключений. Приходилось задраивать иллюминаторы в случае бури, есть крекеры с корнишонами и пить говяжий бульон от морской болезни. Ко всему, какие-нибудь бандиты могли украсть ее багаж и украшения. Тогда детективы начали бы расследование, полицейские бы их преследовали, и Гертруда купила бы себе револьвер, который было бы занятно прятать от таможенников. На конечных остановках Гертруду ждали приятные заботы: выбор отеля (Shepheard’s в Каире, Great Eastern в Калькутте), затем – ресторана или музея, которые она посетит на следующий после прибытия день, и покупка цветочных луковиц, которые отправит экспресс-почтой садовникам в Раунтон-Грейндж.

Гертруда не останавливалась. Как пчела перелетает с цветка на цветок, так и она переезжала с места на место, прогоняя от себя грусть и меланхолию. Она поняла, что движение спасительно, после смерти матери, когда отец отправлялся в командировку или в путешествие с Флоренс. Гертруда никогда не сидела на месте. Она каталась на коньках, плавала, ездила на велосипеде, хулиганила… «Настоящий сорванец», – жаловалась гувернантка ее спокойному брату Морису. Гертруда обживалась всюду, где останавливалась. Доставала из чемодана лейку отца, развешивала семейные фото, расставляла в алфавитном порядке свои книги, развешивала чайные и вечерние платья, подкладывала в кровать грелку. И только потом снова пускалась в водоворот событий.

Каждый этап путешествия таил в себе сюрпризы, новые опыты и открытия. Мир был сияющим луна-парком. Гертруда и ее спутницы наряжались, покупали сувениры и шляпы, как у местных, придумывали для себя распорядок дня, который не успевал никому из них надоесть – ведь это было совсем ненадолго. Плавая по поверхности бытия, они с удовольствием читали книги и рассказывали друг другу истории. Ошибки и провалы были простительны – в путешествии можно ошибаться. Все было «забавно», «необычно» или «безумно очаровательно», – как писала Гертруда своим близким.

– Пришелся ли вам по вкусу суп с говяжьим хвостом? – спросил, подняв ложку, дядюшка Чарльза Эдвард, что сидел рядом с Гертрудой за почетным столом молодоженов. – Мне кажется, повар немного переборщил с мадейрой.

Возвращаться к реальности всегда было нелегко, а в тот вечер – и подавно. Гертруда только что вернулась из второго кругосветного путешествия, на этот раз со своим сводным братом Хьюго. Они побывали в Индии, где участвовали в торжественной церемонии Дурбар, в Афганистане, в Бирме, Сингапуре, Голландской Ост-Индии, Сеуле, Шанхае, Токио, Осаке, прокатились на рикше, пересекли Тихий океан на борту судна «Императрица Китая», потом перешли через Скалистые горы, посетили Чикаго, который Гертруда возненавидела, Квебек и, наконец, прибыли в конечный пункт – Бостон, откуда Гертруда и Хьюго отправились в Ливерпуль.

Эдварду, не сводящему глаз с тюрбо под румяной корочкой, Гертруда рассказала, как в Пекине один русский князь поведал ей, что у царя вызывает беспокойство активность Японии в Желтом море. Шестидесятилетнему собеседнику было ей нечего ответить. Этот бонвиван с бутоньеркой из хризантемы сказал, что никогда не уезжал дальше Марианских Лазней, где лечил ожирение. «Причем безрезультатно», – подумала Гертруда, взглянув на его выпирающий из сюртука живот. Потом Эдвард добавил, что не любит газеты – подобное чтение его «вгоняет в тоску».

– Кстати, о русских, – сказал он, поставив на стол бокал Кортон-Шарлемань, – в прошлом году я встретил на водах счастливого человека, который коротал время, охотясь на своих землях.

Парфорсная охота была последней страстью дядюшки Эдварда после того, как тот овдовел. Он описал Гертруде одно за другим свои ружья, коней и собак из своей своры и рассказал, как «прекрасно звучит рог» на морозном осеннем рассвете, когда он со своими друзьями, «образцовыми джентльменами», устраивает в подлеске засаду на птицу. Кстати, у него большой замок в Котсуолде. Почему бы Гертруде не провести там в апреле уикенд «с ее очаровательной сестрой и Чарльзом»? Там просто замечательно – она не будет знать никаких забот и сможет посетить саксонские церкви и фермы елизаветинских времен…

– Вы могли бы насладиться прекрасной английской весной в долинах, поросших каштанами. – Дядюшка Эдвард провел рукой по багровой лысине и не без гордости предложил Гертруде сигарету, раскрыв перед ней свой портсигар из розового золота. Он присматривал за ней с самого начала ужина, велел лакеям следить, чтобы ее бокал не пустел, и приносить чистейшую пепельницу каждый раз после того, как мисс Белл покурит. Эдвард сделал комплимент ее лиловому платью: – Прекрасный наряд любимого цвета моей покойной матушки и королевы Виктории, вы и сама об этом знаете, мисс Белл, Гертруда, если позволите.

С некоторых пор Гертруда нравилась аристократам вроде Эдварда – вдовцам или старым холостякам, которые жаловались на сквозняки, свистящие зимой в коридорах их домов, и накалывали горошек на вилку. Уплетая за обе щеки перепела, фаршированного, как ортолан, – трюфелем и фуа-гра, – Эдвард (уже не первым) решил, что сумеет заставить Гертруду остепениться. Они бы мирно коротали век, охотясь на тетерева и куропатку в конце августа, фазана в начале осени, «в неспешном ритме посевов и сборов урожаев старой Англии, который новое время так и норовит поторопить». Гертруда вежливо его слушала. Но боже, как он ей наскучил – ей, в последние годы открывшей для себя альпинизм и адреналин горных вершин!

Гертруда даже чуть не погибла летом 1902 года, восходя на Финстераархорн[70] по его северо-восточной стене, чего никто раньше не делал. Мисс Белл и двух ее проводников во время восхождения застала снежная буря, сошла лавина, ничего не было видно, так что альпинисты не могли ни продолжить подъем, ни спуститься с ледника. Дул сильный ветер, они укрылись на скользком выступе, который чудом выдержал вес всей компании. Альпинисты провели там шестнадцать часов – промокшие до костей, с окоченевшими от холода ногами и руками, без спичек и фонаря. Чтобы выжить, у них были только горсть изюма, немного сыра и фляга с вином. Когда они спустились, люди в долине не поверили своим глазам. Гертруде не удалось покорить Финстераархорн, но она стала местной легендой. Провожатые были поражены ее хладнокровием, стойкостью и силой. «До чего удивительная маленькая женщина», – думали они. Всего за четыре сезона Гертруда поднялась на самые высокие вершины бернского Оберланда, причем на одну из них совершила восхождение первой, эту вершину назвали в ее честь: Гертрудшпитце.

Путешествия, альпинизм… Гертруда неустанно бросала себе вызовы и отправлялась навстречу новым приключениям. Между тем она не отказывалась от мысли о свадьбе. Но что-то шло не так. Ее поведению не хватало озорства, а взгляду – порока. В ее улыбке не было иронии. Гертруде не хватало игривости, она совсем не умела флиртовать. Ей было не по себе с мужчинами, особенно похожими на того, что сидел слева от нее на ужине в честь свадьбы Молли и Чарльза.

Уильям, свидетель со стороны жениха, вертел толстую сигару между пальцев и с самого начала обеда делал вид, что не замечает Гертруду. А ведь они были знакомы, появлялись на одних и тех же приемах в домах Мейфэра и Кенсингтона. Уильям и его супруга Элизабет, пышнотелая красавица, чье декольте украшало бриллиантовое колье-ривьера[71], были очень видной парой в эдвардианском Лондоне. Уильям был одним из финансистов, которые принимали участие в выстраивании мировой экономики. Он работал в круговороте огромных потоков валюты, ценных бумаг и сырья. Брокерская компания Уильяма на Ломбард-стрит – в самом сердце Лондонского Сити – предоставляла кредиты и инвестировала миллионы фунтов стерлингов в колонии империи и в Аргентину – страну, на которую он делал ставку: обустройство нового мегаполиса Буэнос-Айреса требовало огромных финансовых вливаний. Они могли бы отлично окупиться. У Уильяма были знакомства при дворе, он ездил на автомобиле и ужинал в отеле Savoy. Его жена, известная светская львица, была внучкой основателя Восточной телеграфной компании, через которую проходили огромные потоки коммерческой информации, которую ее муж-финансист использовал для обогащения. Супруги считали себя современными свободомыслящими людьми и проводили лето в Монте-Карло. В своем поместье в Норфолке они принимали отпрысков старинных аристократических родов, недавно получивших титул промышленников, шикарную богему из Челси и Блумсбери, артисток из Вест-энда и популярных исследователей. Чтобы не отстать от моды, просто необходимо было появляться на их приемах в саду. Ироничные молодые люди там попивали пунш или виски, едко шутили и смеялись во весь голос. Среди гостей можно было встретить и известного художника Джона Сингера Сарджента, которого здесь называли просто Джон.

В один уикенд Гертруда пришла с Молли на подобный вечер. Она быстро почувствовала пренебрежение или даже неприязнь тамошней публики. На нее смотрели как на героиню Диккенса, лишенное красоты и остроумия ископаемое из викторианской эпохи. Гертруда оказалась в окружении прожигателей жизни, которые считали себя свободными, но при этом были совершенно неотличимы друг от друга, словно кусочки сахара из коробки. Они все учились в Итоне, были вхожи в одни и те же дома Лондона, Индии и Ривьеры. Они были пусты: так боялись оказаться не похожими на других, что все время играли роли и ни о чем не имели своего мнения.

Одной солнечной сентябрьской субботой 1903 года Уильям и Элизабет подготовили для приглашенных сюрприз. Они убедили Эммелин Панкхёрст и двух ее дочерей прийти на обед, это приглашение обещало наделать много шума в Лондоне: Панкхёрст были лидерами британского движения суфражисток, основанный ими женский социально-политический союз требовал предоставления женщинам избирательного права, запрещенного в объединенном королевстве. Эммелин взяла слово между подачей ростбифа и тарта с ревенем. Суфражистки были настроены бороться и использовать все возможные средства для достижения своих целей. Они были готовы выходить на улицы, срывать заседания, выносить удары, а если понадобится, то и тюремное заключение. «Доверьтесь Богу: Она вас защитит!» – вдохновенно закончила свою речь миссис Панкхёрст. Собравшиеся, среди которых присутствовали несколько new women, читательниц Жорж Санд и Ибсена, стремившихся к сексуальной эмансипации и жизни в соответствии с выбранной ими моралью, горячо ей аплодировали. Гертруда же не стала аплодировать – напротив, резко высказалась против суфражистских идей. Она заявила, что брак и материнство – часть естественного порядка, что женщины не могут быть независимы, потому что ничего не знают ни о политике, ни о дипломатии – сферах, предназначенных мужчинам. «И на то есть все основания», – настаивала она. Женщины еще не созрели, чтобы голосовать. Предоставить им избирательное право – значило подвергнуть британскую демократию опасности…

– Вы с тех пор изменили свое мнение? – спросил Уильям, наконец повернувшись к Гертруде – видимо, по той причине, что его другая соседка увлеклась поеданием фаршированного устрицами краба. Уильям же к своему не притронулся.

– Ни в малейшей степени, – ответила Гертруда. Она собралась было объяснить почему, ведь в их последнюю встречу подруги Элизабет, «эти фурии», помешали ей закончить свою речь. Но тут раздался звон постукивания вилки о бокал. Это взял слово Чарльз – благодарил своих родителей и восхвалял «прекрасную Молли». Гертруда вдруг вскипела от негодования, ее захлестнула волна гнева на Уильяма, этого слишком красивого мальчишку с кокетливой улыбкой – его намасленные волосы и безупречный пластрон были ей невыносимы, – гнева на этого старого борова Эдварда и на этот нескончаемый ужин, на этих плутократов, изображающих старую английскую знать, и аристократов, которые тушуются перед этими выскочками, на всех этих людей с их уловками, на это самодовольное высшее общество, в котором ей, Гертруде, не было места. Невыносимо захотелось все бросить и уехать к тем, рядом с кем она в последние годы обретала спокойствие, безмятежность и радость – к арабам. Изучая их язык в Иерусалиме в 1900 году, она наконец оплакала Кадогана. Мчась на коне под усыпанным звездами небом или под бледными пастельными облаками вдоль Иордана, в долинах Аврана и красных горах Петры, Гертруда обрела свободу. В пустыне она встретила себе подобных: выносливых, недоступных, романтичных, мятежных хранителей традиций и скитальцев – бедуинов.

Она бы с удовольствием и дальше наблюдала за курильщиками наргиле и игроками в нарды, сидящими в кафе возле городского парка. Гертруда с досадой вздохнула и допила лимонад. Еще двадцать лет назад ее очаровали здешние многоцветные улочки и наполнявшие их люди. Она любила вкус белого кофе[72] с как следует растворенным миндальным сиропом и с удовольствием вдыхала насыщенные ароматы кардамона, горячих углей и зиры, что окутывали арабские города. Обитатели этих мест были милы, скромны и с радушием встречали Гертруду. Здесь изменилась ее жизнь: она нашла свое место и смысл своего бытия, нашла саму себя. Как и Лоуренс, Гертруда в каком-то смысле была в долгу перед жителями этих земель.

Она отправилась в британское консульство в мусульманский квартал[73] – у нее там была назначена встреча. В час послеобеденного отдыха Дамаск притих. На фасадах пыльных зданий легко колыхались флаги арабского восстания с красным треугольником на черно-зелено-белом фоне. Путь Гертруды лежал мимо заброшенного Османского банка. С тех пор как она была здесь в последний раз, до войны, город стал грязнее, а люди – беднее, угрюмее и тревожнее. Черные тени скользили вдоль стен мечети Омейядов[74]. Женщины с татуировками цвета индиго несли на руках чумазых детей, мужчины в фесках укрывались от солнца под козырьком у гробницы Саладина и ждали, когда мавзолей снова откроется. Они злобно зыркнули на проходившую мимо Гертруду. Повернув налево, она разминулась с группой английских солдат, потом – с арабским патрулем, наконец, заметила стонущего нищего и дала ему несколько монет. Затем прошла через Райские ворота[75] и оказалась у входа во дворец. Консул проводил ее в тенистый двор. Журчал фонтан. За столом под сливовым деревом сидели три араба в военной форме и в ожидании Гертруды лакомились сладостями.

Это были далеко не последние люди из правительства эмира Фейсала, который с переменным успехом управлял Дамаском последний год. «Месопотамцы, дельные ребята», – сказал о них один генерал, бывший коллега Гертруды по Арабскому бюро, с которым она три недели назад встречалась в Каире.

Гертруда провела семь месяцев в Европе – перед тем как вернуться в Багдад, она разведывала обстановку в регионе. В Египте царила напряженная атмосфера: после того как весной британцы выслали лидера египетских националистов на Мальту, страну охватили кровавые протесты. Дома и магазины англичан грабили, на солдат нападали, а полиция встала на сторону манифестантов, среди которых – и это исключительный случай – были женщины. Весь Египет оспаривал навязанный Лондоном в 1914 году статус протектората и требовал обещанного права на самоопределение. В надежде восстановить порядок англичане ввели в Египте военное положение и направили туда генерала Алленби.

– Достигнутое равновесие очень шатко, – сказал Гертруде бывший коллега, – пусть вас не обманывает тишь да гладь вокруг. Они пили чай на террасе отеля Mena House, красное солнце садилось за пирамидами Гизы. Цветущие бугенвиллеи и общество космополитов – подписчиков газеты «Аль-Ахрам» – создавали иллюзию безмятежности, защитный кокон, сберегавший от тревог. – Всего за несколько десятилетий мы основательно модернизировали страну. Казалось бы, египтяне должны нас благодарить, а не оказывать нам сопротивление. Но я вас удивлю, мисс Белл: по сути, я их понимаю. Эти люди здесь на своей земле. Британцам надо сохранить контроль над Суэцким каналом и нильскими торговыми путями, военными и полицией. В наших же интересах позволить египтянам самим управлять всем остальным. Конечно, они наделают ошибок. Но я не думаю, что у нас есть выбор. Не хотелось бы иметь дело с Восточной Ирландией размером с Египет.

Террасу освещали маленькие масляные лампы. Пианист играл «Лунную сонату» Бетховена. Мисс Белл заказала стакан пунша и спросила генерала, какую политику он бы посоветовал вести в Месопотамии. Тот порекомендовал поставить во главе арабского короля или президента, членов правительства тоже подобрать из местных, а вот направлять их уже назначить британских советников. Подобная модель вызвала у Гертруды сомнения: в отличие от относительно современного Египта, государства с тысячелетней историей, Месопотамия была лишена какой-либо структуры, и у британцев не было почти никаких рычагов или опор, чтобы ею управлять. В этом случае, как и в Индии, необходим был посредник, способный объединить народы разных провинций.

– Теоретически вы правы, – ответил ей служащий разведки, – но это вряд ли возможно на практике. На дворе 1919-й, а не 1890 год. Здесь не сработает патернализм. Не получится управлять арабами так же, как индийцами. Мусульмане не смогут спокойно отдаться на волю христиан. – Генерал хорошо разбирался в истории. Он напомнил Гертруде, что эти две цивилизации не переставали сталкиваться, что поначалу магометане одерживали одну победу за другой, завоевав огромные территории в Европе, а христиане каждое воскресенье молились о том, чтобы Господь уберег их от захватчиков-иноверцев. Потом ход борьбы изменился. Христианская Европа начала реконкисту, а потом продолжила отвоевывать свои земли, пока в прошлом году не разгромила османские войска. – Мы разбили последнюю империю мусульман. Я не уверен, что они когда-нибудь нам это простят, – продолжил генерал, затягиваясь трубкой. – Учитывая нашу осеннюю декларацию и все поспешные обещания, что мы раздали во время войны, можно сказать, что мы выпустили из бутылки самого настоящего джинна. Самоопределение теперь заняло все мысли арабов. Они сейчас только об этом и думают.

Пламя разгоралось, Гертруда заметила это по дороге в Сирию – и в Палестине, и в Египте. Арабы винили британцев в поддержке сионистов, евреи, напротив, – в лояльности к арабам. Стычки стали обычным делом. Гертруда встречалась со сторонниками Фейсала в Иерусалиме. Непопулярная до войны, идея панарабизма с быстротой молнии разлеталась по Ближнему Востоку. «Несбыточные обещания – сказочные синие птицы, которых Англия в неспокойные дни щедро отправляла к арабам, свили наконец гнездо», – сказал Лоуренс во время Парижской конференции. А теперь в Дамаске, словно накануне сражения, в каждом лагере точили мечи.

В прошлом месяце Ллойд Джордж объявил, что 1 ноября британцы выведут войска из Сирии, чтобы часть из них отправить в Палестину. Французы смогут занять воинские посты, но Дамаск и большие города будут отданы в распоряжение Фейсалу. «Это недопустимо!» – бушевал Клемансо. Он отправил в Бейрут однорукого бородатого холостяка генерала Гуро, фанатичного католика. После того как летом 1918 года Гуро отразил последний немецкий прорыв на Западном фронте, он снискал себе прозвище «Лев Шампани». Сейчас перед ним стояла задача взять под контроль сирийские города и организовать центры французского управления. Гуро объявил, что, не задумываясь, прольет кровь, чтобы навести порядок. Он был назначен верховным комиссаром Франции в Сирии и Ливане и главнокомандующим армией Леванта.

«Мы ему этого не позволим. Если французы не признают арабское правительство, поднимутся кровавые протесты. С нами народ. Он не хочет быть ни под французским контролем в Сирии, ни под английской колониальной властью в Месопотамии. Мы требуем исполнения вашего обещания – создания в Багдаде гражданского правительства». В британском консульстве в Дамаске Гертруда внимательно слушала трех своих собеседников, бывших офицеров османской армии, во время войны присоединившихся к Фейсалу. На них была британская форма, галстуки и бедуинские куфии. На воротниках их кителей было вышито по семиконечной звезде, символизирующей семь аятов[76] первой суры[77] Корана, и две скрещенные сабли. С горящими глазами они рассказывали о достижениях правительства за последний год: были сформированы парламент и Генеральный конгресс Сирии, началась стройка больших дорожных артерий, ведущих в Дамаск, а крыша базара, что рядом с мечетью Омейядов, была открыта. Все шло своим чередом, по хорошо освещенным улицам ездили трамваи.

– Вот видите, мисс Белл, Сирия не погрузилась в хаос. Не такие уж мы бездарные, – сказал тот, что перебирал янтарные четки. Гертруда могла бы напомнить этим военным, что их государство функционирует лишь за счет британских субсидий, но она предпочла не говорить, а слушать. Двое из этих мужчин показались Гертруде достойными доверия. С опозданием она вспомнила, что они сопровождали Фейсала в Париже. Один из них, Джафар Паша аль-Аскари, по происхождению курд из Мосула, несмотря на полноватую фигуру и добродушный вид, был высококлассным военным, которого незадолго до перехода на сторону арабов немцы наградили железным крестом. Он владел семью языками и считался лучшим администратором правительства в Дамаске. Второй – Нури ас-Саид – был родом из Багдада. Более сдержанный, чем Джафар, он был доверенным Фейсала, его главным политическим советником с тех пор, как во время восстания возглавил одну из частей войск эмира. «А он не лишен проницательности и политического интеллекта, – думала Гертруда. – Нури ас-Саид и Джафар Паша аль-Аскари дружат со времен военной школы и женаты на сестрах друг друга. Если мы уступим некоторым из их требований, они не пойдут против нас. К тому же им ясно, что Месопотамия еще не готова к самостоятельности. Эти люди хотят вернуться на родные земли, и я этому только рада. Однажды они смогут нам пригодиться».

Сразу по возвращении в Багдад Гертруда написала в Форин-офис большой отчет о своей поездке по Леванту. Подъем арабского национализма, встречи с людьми и недавние наблюдения заставили ее изменить мнение. К тому же Гертруда прекрасно помнила предостережения Фейсала и Лоуренса в Булони: любая попытка прямого иностранного управления вызовет сильное сопротивление местных народов. Так что теперь Гертруда настаивала на том, чтобы во главе Месопотамии был поставлен эмир и только вторым после него человеком был бы британский верховный комиссар. Мисс Белл вдохновилась схемой, которую в начале века Фредерик Лугард создал для управления Нигерией. Было невозможно быстро колонизировать такую обширную территорию, так что Лугард выделил представителей местной знати, позволил им сохранить авторитет и символические привилегии, при этом незаметно прибрал к рукам рычаги власти – налогообложение, армию, внешнюю политику. Лугард утверждал, что политический агент должен поддерживать авторитет эмира и нашептывать ему нужные решения, но никогда – даже на мгновение – не пытаться им руководить. Цель империи – сохранять у власти «туземных» правителей. Отныне целью мисс Белл стало установить в Месопотамии такую систему управления, которая позволила бы империи править незаметно, не вызывая подозрений у местного населения. Системы, которая пошла бы на пользу и британцам, и здешним арабам.

Гертруда провела лето в Англии. В Лондоне, в Йоркшире и на курортах Дорсета, где она отдыхала несколько недель, ей встретилась целая армия немощных, душевно и физически разбитых солдат. Морис потерял треть своих друзей, около восьмисот тысяч молодых британцев погибли на полях сражений и в открытом море. Великобританию не миновала и жестокая эпидемия «испанки». Королевство переживало небывалые финансовые трудности. Мировой кредитор стал самым крупным должником, забастовки парализовали страну, на амбициозную колонизаторскую политику уже не хватало финансов. Крупные средства массовой информации требовали сократить внешние расходы. Триста тысяч солдат были размещены на территории бывшей Османской империи – непростительная нагрузка на налогоплательщиков. Ллойд Джордж уже не бахвалился – он умолял госсекретаря Уинстона Черчилля ускорить демобилизацию и сократить расходы на оккупацию, прежде всего Месопотамии, где было расположено очень много войск. К тому же британские военные боролись с большевиками в России, заняли железную дорогу на Кавказе, стояли лагерями в Персии, Константинополе и Салониках. Королевский военно-морской флот контролировал Дарданеллы, блокировал Балтийское и Черное моря, поддерживая белых русских. Подобное рассредоточение войск было недопустимо в это неспокойное для империи время: если к беспорядкам в Ирландии англичане уже привыкли, то ситуация в Индии вызывала у них нешуточное беспокойство. Ганди от имени Индийского национального конгресса потребовал полной автономии страны. В апреле на многолюдном митинге в Амритсаре военные открыли огонь и убили несколько сотен гражданских.

Прочитав меморандум своей подчиненной, подполковник А. Т. Уилсон задохнулся от возмущения. Он не собирался отступаться: Месопотамией должен управлять британец, а его администраторы – контролировать арабских министров. Предложенная мисс Белл модель управления вредила интересам короны. Она могла привести к дестабилизации обстановки и перебоям в добыче нефти. Недопустимый риск: запасы жидкого топлива в Месопотамии были огромны, а условия позволяли добывать нефть легко и незатратно. Мисс Белл просто наслушалась Лоуренса, «этого самовлюбленного голубка», и его «дружка Фейсала», вот и играет теперь с огнем. «Предложение, которое она прислала из Дамаска, неприемлемо, – объявил Уилсон подчиненным, почесывая бородавку на подбородке, – без нас, просвещенных стражей порядка, сунниты бросятся на горло шиитам, курды схлестнутся с арабами, а мусульмане, христиане, иудеи и прочие просто поубивают друг друга». Уилсон запретил сторонникам Фейсала возвращаться в Багдад. Шииты, которых здесь было большинство, никогда бы не приняли правительство, навязанное суннитской кликой эмира из Дамаска. «Эти безответственные дилетанты только болтать горазды. Большее, на что они способны – так это устроить беспорядок, которым тут же воспользуются турки и большевики, чтобы отхватить побольше здешних земель. Что я могу поделать – не все расы одинаково развиты».

Временно исполняющий обязанности верховного комиссара углядел знак провидения в том, что его тезку, президента США, в октябре разбил инсульт, и в том, что сенат не одобрил вступление Америки в Лигу Наций. Это значило, что Америка еще долго не вмешается в дела Ближнего Востока – конечно, Англия собиралась этим воспользоваться! Уилсон переслал меморандум Гертруды в британское правительство, написав красными чернилами на полях, что он абсолютно не согласен с мисс Белл и ее ошибочными выводами. Накануне Нового года Уилсон разослал своим месопотамским подчиненным сообщение: «Тем, кто с нетерпением ждет формирования гражданского правительства <…> хочу напомнить, что здесь один из редких уголков, где призрак анархии еще не поднял голову». Англичане были незаменимы. Они в кратчайший срок построили мост через Тигр и укрепили берега реки, чтобы избежать наводнений. Они расширили улицы, картографировали Багдад и составили первый земельный кадастр. В начале января Уилсон написал сэру Перси, который по-прежнему был в Тегеране, что шейхи и отдаленные племена образумились и ведут себя спокойно. «В Басре стоит благоприятная обстановка. Ситуация улучшается в Багдаде и, как мне сообщили, даже в Мосуле». 1920 год подавал много надежд.

«Проконсул не желает признавать очевидного», – с негодованием думала Гертруда. В декабре на северо-западе страны арабские ополченцы объединились с сирийскими националистами, напали на пограничный город на берегу Евфрата и разграбили его, а британских офицеров пленили. Чтобы прогнать повстанцев, пришлось поднимать в воздух авиацию. Бунтовщики призывали местных шейхов восстать и грабить торговцев, которые осмелятся появляться в Сирийской пустыне. По дороге в Вавилон, где Гертруда собиралась встретить Новый год, она убедилась, что все больше предводителей племен настроены против британцев, которые заставляют их платить налоги. В священном для шиитов городе Эн-Наджаф ходили слухи о восстании. В багдадских школах сунниты-националисты печатали листовки. Ученики разносили их по кафе или зачитывали вслух. Несколько таких листовок оказались и в кабинете мисс Белл: «Не бывает свободы без независимости», «Мы будем независимы только под флагом арабского объединения»… На севере курды устроили резню христиан, а в нескольких горных районах отделились некоторые племена. Гертруда знала, что в Мосуле – своей бывшей провинции – турки распространяют советскую пропаганду: после неудавшейся волны революций в Европе большевики обратили внимание на Азию. В Москве был организован департамент, призванный поддержать мусульман в борьбе с европейским империализмом, а в Анатолии создали базу специально, чтобы вредить британским интересам в этом регионе. Мисс Белл была уверена: правительство должно быть в курсе, что колонизационная политика, которую проводит временно исполняющий обязанности верховного комиссара, серьезно угрожает интересам короны на Ближнем Востоке. Не предупредив Уилсона, она написала своему старому другу Эдвину Монтегю, министру по делам Индии. К длинному письму она прикрепила проект конституции, над которым работала несколько ночей.

«Да кем себя возомнила эта бабенка? Джеймсом Мэдисоном? Александром Гамильтоном?» А. Т. Уилсон не мог успокоиться с тех пор, как Монтегю потребовал от него объяснений в связи с жалобой мисс Белл. Она его унизила. Она нарушила все правила имперского управления. Она подрывает работу коллег, которые ни в чем не разделяют ее точки зрения. Мужчина бы никогда так не поступил. Эта авантюристка несет опасный вздор. Уилсон не забыл, какой совет дал ему один из друзей, когда узнал, что мисс Белл отправлена в Месопотамию: «Держись подальше от глупой настырной трещотки: эта плоскогрудая баба-мужик только и знает, что бегает взад-вперед и плетет интриги, лишь бы перетянуть на себя одеяло». Уилсон был убежден, что имперский служащий должен терпеть лишения и исполнять долг. Его обязанность – служить короне и славе Великобритании – и есть самая лучшая из наград. Он не должен стремиться к почестям. Уилсон был согласен с Киплингом: империи нужны скромные мужчины, чьи верность и патриотизм свободны от личных амбиций и тщеславия. А чтобы делать свое дело, они должны быть свободны от контроля госучреждений и внимания прессы. Но мисс Белл плевать на это хотела. Она желает все выносить на обсуждение. И получит за это суровый выговор.

В первом часу ночи Уилсон вызвал Гертруду в свой кабинет. Глаза подполковника из-под огромных нахмуренных бровей метали молнии. Никто никогда не говорил с Гертрудой Белл в таком тоне. Уилсон стучал кулаком по столу:

– Ничто и никто не позволял вам выходить за рамки вашего места в иерархии и вести собственную дипломатию. Спуститесь на землю, мисс, и предоставьте мне достоверную информацию о шиитских провинциях. Вы их недооцениваете, а между тем они и есть ключ к стабильности этих мест. Вместо того чтобы вмешиваться в то, что вас не касается, выполняйте-ка лучше вашу работу. – На этом Уилсон не закончил: – Нигерийская модель управления будет работать только при участии местного харизматичного лидера, способного объединить здешние элиты, создать законы и собирать налоги. Это невозможно в Арабском мире, едва ли не самом бессистемном. В Месопотамии нет сильного лидера. Ваш проект обречен на провал.

Уилсон попросил Кокса как можно скорее перевести Гертруду в другое место. «Ее безответственные действия вызывают недовольство всей гражданской администрации», – написал он. Он исключил Гертруду из процесса принятия решений, следил за ее перепиской, не давал ей доступа к секретным телеграммам из Лондона и Дели. Подчиненные Уилсона его поддерживали: им никогда не нравилась мисс Белл. Они упрекали ее в снобизме, язвительности и недостатке уважения к их супругам. Гертруда и правда не скрывала антипатии к этим молодым женщинам, которые сразу по приезде принимались жаловаться на климат, расстройство пищеварения из-за острого перца и «слишком мягких тостов», ужасных арабов, которые плюются на улицах и сморкаются в пальцы. «Хорошенько насладитесь зимой, ведь летом здесь еще невыносимее», – говорила она им. Коллеги завидовали образу жизни Гертруды, ее большому штату прислуги, новой мебели, фарфоровому сервизу из «Маплз» и ее ужинам с высшим обществом Багдада, на которые она их никогда не приглашала. С одобрения Уилсона они охотно над ней насмехались. Мисс Белл для них была «синим чулком», «сварливой чокнутой старой девой», что охотилась за славой, вместо того чтобы ухаживать за детьми и содержать дом. О ней говорили, что «ее панарабские приливы объясняются менопаузой». А дом Гертруды начали называть «монастырем».

Гертруда притихла, но не сдалась. Она собралась объявить Уилсону войну. «Порой я готова его прикончить», – написала она в своем дневнике.

Стоя на коленях в траншее, Гертруда осторожно снимала один слой почвы за другим. Она подняла взгляд на своего помощника-боя, и тот протянул ей ножницы для обрезки корней и стальной кованый пинцет.

– Кажется, здесь что-то есть, – сказал он. Гертруда осторожно поскребла черную породу и обнаружила куриную косточку. Потом выпрямилась и вытерла лоб. Она трудилась на раскопках с самого рассвета, а солнце уже поднялось над заснеженными и укутанными туманом вершинами Тавра.

В восемь часов зазвенел колокольчик. Рабочие начали выбираться из узких траншей, как кролики из нор. Они расселись вокруг костра и принялись за еду, что принесли им из деревни женщины: лепешки, йогурт и инжир, – запивая все это маленькими глотками горячего чая. На огне шипели бараньи сосиски. Мужчины шутили и пели. Их стада паслись немного поодаль на цветущем лугу вокруг византийской церкви. «Настоящий аркадийский пейзаж», – подумала Гертруда. Она радовалась возвращению в Малую Азию и успеху своей последней книги – краткой энциклопедии арабской культуры – плода ее экспедиций на Левант, включившей в себя 150 сделанных ею фотографий. Мисс Белл не чувствовала подобного воодушевления с тех пор, как пятнадцать лет назад впервые побывала в Персии.

Последние недели Гертруда посвятила знакомству с памятниками эллинской культуры на побережье Малой Азии. Шумели волны, дул сирокко, солнце заливало ярким светом древние города… Гертруда была в восторге от величественных руин, особенно от Милетского театра… Погрузившись в историю и мифы Анатолии, она следовала через открытые всем ветрам высокие плато и восхитительные леса. Опьяненная полнотой жизни, она любовалась сельджукскими мечетями, собирала на склонах вулкана букеты из незнакомых цветов и плавала в бирюзовых водах озера Эгридир. По возвращении из поездки Гертруда приступила к раскопкам в Бинбир Килисе, краю «тысячи и одной церкви». Гертруда интересовалась археологией со времен ее первых путешествий в Грецию, Рим и Петру. Подростком она любила подолгу смотреть на ассирийские барельефы в Британском музее, завороженная сценами охоты на льва. Воображение ее поколения поразили раскопки больших древних городов. Вавилон, Сузы, Долина Царей – цивилизации прошлого начали открывать свои тайны, они словно возвращались к жизни после веков забвения.

В октябре 1904 года Гертруда уехала в Париж, чтобы учиться у лучшего французского специалиста по археологии. «Эти камни говорят, и если вы умеете слушать, то сможете завязать плодотворный разговор с народами античности. Керамический осколок расскажет, какой была повседневная жизнь тысячелетия назад», – сказал преподаватель Гертруде перед началом курса. На занятиях, которые проходили каждое утро, он познакомил ее с историей античного искусства, научил датировать находки и проявлять пленку при помощи фильтрованной воды и ваты в свете красного лабораторного фонаря. После утренних уроков Гертруда отправлялась в парижские музеи. Ей отлично удавалось вести диалог с прошлым: всего через полгода занятий преподаватель предложил ей написать статью о влиянии римской и византийской архитектуры на урбанизм Востока.

Гертруда отправилась в город Конья, расположенный на границе двух османских провинций – Анатолии и Киликии. В XIII веке эти места населяли византийцы, впоследствии здесь находили убежище многие армяне. Гертруда изучала местные церкви: описывала детали их архитектуры, фотографировала руины. Однако ее описаниям словно чего-то не хватало. Тогда Гертруда показала их специалисту по Малой Азии, остановившемуся в том же отеле, что и она. Уильям Рамсей, профессор классической археологии в Оксфорде, исправил наброски и дал Гертруде несколько советов. Профессор – бесценный источник знаний – ни шагу не мог сделать без своей супруги. Несмотря на то что «леди Рамсей так и сыпала банальностями», Гертруда полюбила эту пару. Закончив свои исследования, она предложила профессору начать совместные раскопки и в соавторстве написать книгу о монастырях и церквях времен зари христианства в этих местах. Все расходы она пообещала взять на себя.

Дважды в неделю Гертруда забирала свою корреспонденцию в британском консульстве в Конье. В один из четвергов выдающего почту служащего не оказалось на месте, так что письма Гертруде передал вице-консул. Представляясь, майор Ричард Даути-Уайли приподнял фуражку и обнажил лысый череп. Он выразил надежду, что раскопки проходят плодотворно и сказал, что они с женой были бы польщены пригласить известную Гертруду Белл к себе на ужин: «Мне очень понравилась ваша последняя работа».

«Зря все-таки я приняла это приглашение», – думала Гертруда по дороге к вилле Даути-Уайли в следующий понедельник. Отчет, которого очень ждал Рамсей, не был еще закончен, но любопытство заставило Гертруду отвлечься от работы. Ей не давал покоя вопрос, приходится ли приветливый дипломат родственником Чарльзу Даути, автору книги Travels in Arabia Deserta. К тому же в этом далеком уголке Турции почти не было поводов наряжаться, а мачеха прислала из Парижа платье с атласным пластроном, которое ей не терпелось надеть.

Вице-консул не только оказался племянником знаменитого исследователя, одного из редких жителей Запада, исходившего неприветливые пустыни Центральной Аравии, но и его тезкой. Однако просил называть его Ричардом или Диком. «Чарльз Даути единственный в своем роде. На земле не может быть таких двух», – сказал он Гертруде. Скромная улыбка вице-консула слабо вязалась с его баритоном заядлого курильщика египетских сигарет – тех самых, что Гертруда полюбила со времен своей первой поездки на Восток. Супруги Даути-Уайли и мисс Белл расположились в саду консульства и мило беседовали. Перед началом ужина Дик прочел молитву. Гостеприимная Джудит, жена Дика, была низкоросла и не отличалась красотой: пытливые глаза на узком лице делали ее похожей на выдру. Плохо скроенная блузка с рукавами-фонариками была ей явно велика. Дик женился на Джудит всего три года назад после смерти ее первого мужа. «Он был моим лучшим другом, братом, которого у меня не было в семье. Так что я последовал ветхозаветному предписанию»[78], – объяснил он и машинально взял Джудит за руку, которая оказалась ледяной. Чтобы согреть жену, Дик отправился за покрывалом.

Не отрываясь от разговора с Джудит, Гертруда украдкой взглянула ему вслед. Высокий и подтянутый, с прямым носом, волевым подбородком и мягким, но решительным взглядом, Дик был красив. Шрам, перечеркнувший его левую щеку, ничуть его не портил. Но красивая внешность, казалось, стесняла Дика, словно он опасался самого себя или того, какое впечатление он может оказать, боялся собственной привлекательности. Дик принес два покрывала: одним укутал жену, а второе протянул Гертруде. Когда она спросила его о военной службе, Дик отвечал, не поднимая на нее глаз, ему явно было неловко так много говорить о себе. Он окончил военную академию в Сандхерсте, за последние двадцать лет побывал на всех фронтах империи. Воевал на границе Индии и Афганистана, в Судане под командованием лорда Китченера – против махдистов[79], в Южной Африке во время Второй англо-бурской войны[80], потом в Китае – подавлял Ихэтуаньское восстание[81] и, наконец, в Сомалиленде на Африканском Роге. Он этим совсем не гордился.

– Дик вам об этом не расскажет, но он был серьезно ранен, его многократно награждали за исключительную отвагу. Министр отправил его в Конью, чтобы он хоть немного отдохнул, – сказала Джудит.

Дик потянулся всем телом, потом невозмутимо пригладил усы. Чтобы сменить тему, он спросил у Гертруды, как продвигаются раскопки. Она ответила, что разбивка на квадраты уже готова, археологическая зачистка почти завершена, и пригласила супругов Даути-Уайли посмотреть на места раскопок. Ей было бы приятно in situ показать им, над чем она уже месяц работает в Бинбир Килисе:

– Это очень интересно, вот увидите. Приходите ранним утром – насладитесь свежестью воздуха и великолепием рассвета.

Несколько дней спустя Гертруда покинула место раскопок, чтобы сделать замеры старой армянской церкви в центре Коньи. С карандашом в руке она опустилась на туфовую плиту в боковом нефе, и вдруг в пустом зале раздался звук тяжелых шагов. Гертруда подняла глаза и увидела майора Даути-Уайли. Сняв фуражку, он направился к одной из абсидиальных часовен. Спрятавшись за колонной, Гертруда наблюдала, как Дик погрузил правую руку в кропильницу, с жаром перекрестился, потом сложил вместе ладони, опустился на колени перед иконой Христа Панторкратора и забормотал молитвы, кланяясь до самой земли, как мусульманин во время намаза.

«Знаете, – написала Гертруда родителям, – я здесь познакомилась с очаровательным молодым военным – вице-консулом – и его милой миниатюрной женой. У этого англичанина очень широкий круг интересов, он открыт новым знаниям, и мне очень нравится его компания. Как прекрасно, что его направили в Конью».

Всадник придержал коня у самой траншеи. Он был бледен и хватался за раненое плечо, а его рубаха насквозь пропиталась кровью. Товарищи помогли ему спешиться и дали несколько глотков воды. Тот выругался и выплюнул теплую жидкость со вкусом пепла. Его ноги подкосились, на лице застыл ужас:

– Они… они всего в двух милях… идут за мной по пятам. Прямиком к нам. Может быть, их там десять тысяч, – застонал он и потерял сознание.

Часовые на покосившихся наблюдательных вышках подняли тревогу. Это был не мираж: они увидели в бинокли ряд вооруженных до зубов всадников в куфиях. Вздымая к вечернему коралловому небу облака пыли, они во весь опор мчались к британскому лагерю с именем всемогущего Аллаха на устах. Пулеметы Максима и шесть пушек второго батальона Манчестерского полка заработали во всю мощь. Они выкосили сотни повстанцев, но пули и снаряды, казалось, только придавали арабским легионам отваги. Мятежники неумолимо приближались, а потом разделились, чтобы атаковать британцев с флангов. Англичане стреляли со всех сторон, наконец в нескольких десятках метров от траншей им удалось остановить наступление. Однако было ясно, что долго выдерживать натиск британцам не удастся. Собравшись освободить городок, над которым торчал неказистый минарет, они застряли у его стен в пустыне почти без воды, а связисты не смогли попросить командование о подкреплении – телеграфная линия была перерезана.

Командующий полком проконсультировался с двумя сопровождающими политическими агентами. Но они не способны были предложить никаких стоящих решений своим людям – сипаям в нелепой ярко-красной форме, сикхам-кавалеристам и молоденьким новобранцам из трущоб на севере Англии. Одним из них был невысокий и худенький Джон Терри. Он еще не воевал – в октябре ему должно было стукнуть девятнадцать. Вместо того чтобы работать на текстильной фабрике в Болтоне, где горбатился его отец, Джон хотел повидать разные страны, подзаработать деньжат, а потом открыть галантерейную лавку. Так что как только ему пообещали золотые горы в стране «Тысячи и одной ночи», он пошел добровольцем на фронт. Малыш Джонни любил выпить, отлично играл на губной гармошке, был весельчаком и душой компании.

Накануне полк с опозданием покинул место расквартировки. Чтобы не терять время, солдатам приказали не грузить в повозки много воды, а взять с собой необходимый минимум и запретили пить во время перехода. «Ну как же так», – жаловались они. Уже на рассвете стояла сорокаградусная жара, днем она превратилась в пятидесятиградусную. Желтоватый пейзаж плыл вокруг молчаливой колонны. Зной выматывал все живое: люди, ослы и лошади двигались из последних сил. Прибывшие из Ирландии солдаты и представить себе не могли, что может быть так жарко.

– У нас-то летом никогда не было теплее 25 градусов, – угрюмо проворчал Джонни. И какие грехи он совершил на прохладном зеленом острове, чтобы таким молодым угодить в ад? Да что вообще Джонни с товарищами, бледными парнишками из Ланкашира, забыли в этом краю, о котором они ничего не знали и который был так им не рад? Что они делали в этой проклятой каменной пустыне, где не было ни тени, ни ветерка, ни насекомых, ни хищных птиц или змей? Если бы Джонни знал, каково здесь, он бы уже вовсю вкалывал на заводе. В конце концов, Болтон не так уж и плох.

Солдаты второго батальона задыхались. Малыш Джонни хотел бы взять солнце на мушку и сбить его с неба раз и навсегда, чтобы пуля попала в самый центр, погасила его и разорвала бы небо, чтобы пролился дождь. Он бредил. Яркий свет слепил глаза. Несколько его товарищей, с виду покрепче, свалились рядом от солнечного удара, но им по-прежнему запрещено было пить. Старший сержант сказал, что ночью полк будет проходить мимо оазиса – там солдаты и наполнят свои бурдюки. Но на дне этих колодцев они нашли только солоноватую воду, которую отказывались пить даже звери – пришлось уйти. Солдаты побрели по каменистой равнине и наконец нашли немного воды в оросительном канале, но там их заметил враг.

Пришлось отступать в срочном порядке – иначе перебили бы весь полк. Командующий смотрел на борющихся со сном солдат, прячущихся в траншее. Малыш Джонни был на дежурстве. Он бы с удовольствием выкурил сигаретку, но это тоже было запрещено. Голова Джонни едва виднелась над кучей мешков с песком. Форменные бермуды индийской армии были ему безнадежно широки. «Эти парни больше похожи на скаутов, чем на военных, – подумал офицер, – непросто будет их спасти. Разве что безлунная ночь сыграет нам на руку. Пойдем по компасу». В небе показалась падающая звезда, и перед тем, как отдать приказ, офицер загадал желание.

«Вперед! Курс на северо-восток!» Батальон тронулся в путь. Джонни стиснул зубы. Было темно и жарко, как в шахте. Первый километр был легкой прогулкой. Солдаты шли плотными рядами, повозки находились в центре колонны, за ними катились передвижные кухни. Поначалу всадники без труда отражали единичные атаки арабов. Но вдруг в рядах началась сутолока. Мулы и вьючные лошади вслепую рванулись в разные стороны, убегая, они опрокидывали повозки и топтали людей. Солдаты бросались ловить животных и сами терялись в темноте. Джонни упал. Он встал, отряхнулся, но тут же понял, что в суматохе потерял винтовку, и принялся искать ее наощупь. Тут кто-то наступил ему на пальцы, глаза Джонни болели от песка, а ноги оказались в крови: люди, мулы и лошади бежали вокруг него во все стороны. Он машинально потянулся к ремню. Ножик по-прежнему был на месте.

Повстанцы поняли, что второй батальон в полном смятении: их всадники бросились на растерянную колонну, чтобы завладеть оружием и боеприпасами. Британо-индийские артиллеристы стреляли в упор. Сабли сикхских кавалеристов хаотично рассекали воздух, солдаты были словно во власти злых чар: они не видели ничего дальше трех метров. Момент был упущен. Ловкие, как леопарды, мятежники-пехотинцы начали подлезать под коней британо-индийцев и вспарывать им животы, животные падали в лужи крови. Солдаты стали крепить штыки для ближнего боя. Джонни вытащил из ножен кинжал. Его мокрые руки дрожали, а сердце бешено колотилось в груди. Вокруг раздавался глухой звук сталкивающихся лезвий, звучали противоречащие один другому приказы, призывы на английском, арабском, на урду и пушту. Джонни изо всех сил ударил в широкую спину перед собой. По счастью, это был араб. Бедуин рухнул, как срубленное дерево. Джонни решил, что пора брать ноги в руки. Он бросился наутек и помчался прямо вперед, не оборачиваясь. Джонни бежал десять, двадцать, тридцать минут, он задыхался и хрипел, чтобы бежать еще быстрее, он выбросил шлем и вещмешок, из которого достал только губную гармошку. Малыш Джонни хотел спасти свою шкуру. Вдруг он остановился, не поверив своим глазам: впереди шла призрачная гусеница.

Рота В второго батальона смогла снова пуститься в путь. Солдаты двинулись вперед медленно, таща тяжелые повозки с боеприпасами. Джонни сделал последний рывок и присоединился к своим. Ему будет что рассказать болтонским друзьям, а может быть, его даже наградят… Медаль хорошо бы смотрелась в галантерейной лавке. Малыш Джонни думал, что опасность миновала, и благодарил провидение за то, что оно, словно Моисей, провело его по пустыне. А в это время по пятам за британо-индийцами шли арабские повстанцы. Они могли бы атаковать и в пути, но решили устроить засаду: арабы были уверены, что в ожидании рассвета вражеские солдаты устроят привал рядом с руинами древнего города Борсиппа, неподалеку от оросительного канала. В ожидании неверных мятежники спрятались среди руин, над которыми возвышался зиккурат бога мудрости Набу. Чутье их не обмануло – вскоре рядом с засадой появилась сотня обессиленных людей, почти зомби. Часть из них рухнула у основания пирамиды, где тысячелетия назад убивали друг друга солдаты армий Навуходоносора, Дария, Ашшурбанапала, Александра, Тамерлана и других великих мира сего. Несколько британцев остались на дежурстве, арабы бесшумно подкрались к часовым, закололи их, а потом бросились на спящих и перерезали им глотки всем до единого. Малыш Джонни улыбался во сне, когда убийца одним ударом пересек ему сонную артерию, а потом забрал его губную гармошку.

Повстанцы радовались победе. Они убили половину второго батальона Манчестерского полка и заполучили одну пушку и несколько пулеметов. По стране разнеслась новость: нахальных завоевателей возможно победить – для этого племенам надо лишь объединиться. Мятежники осаждали гарнизоны, разрушали железные дороги и телеграфные линии, поджигали здания, убивали политических агентов и солдат: летом 1920 года британцы были в состоянии контролировать только большие города. Они отправили своих жен в Индию – верный знак, что дела плохи.

«Поднимайтесь, защищайте ваши права, требуйте полной независимости!» Беспорядки, спровоцированные националистами в Дамаске, продолжились на нейтральных территориях в пустыне между Сирией и северо-западом Месопотамии. Волна протестов докатилась до Багдада, после того как в марте Сирийский национальный конгресс объявил Фейсала королем Сирии и Палестины, а его старшего брата Абдаллаха – эмиром Месопотамии. А через месяц еще больше возмущения вызвали результаты конференции в Сан-Ремо: там были одобрены мандаты Франции на Ливан и Сирию, Великобритании на Палестину и Месопотамию, а также разделение мосульских нефтяных месторождений между двумя державами. В разгар Рамадана багдадцы, которым были запрещены политические встречи, стали собираться в мечетях, чтобы читать молитвы и патриотические стихи. Выяснилось, что британцы, «стражи арабской свободы», с самого начала водили своих подопечных за нос и вволю успели над ними посмеяться. С момента подписания англо-французской декларации, обещавшей создание национальных правительств, минуло восемнадцать месяцев, между тем округами продолжали управлять британские политические агенты, а в гражданской администрации по-прежнему не было ни одного араба. Сунниты и шииты призывали местное население всеми способами сопротивляться англичанам. Демонстрации и беспорядки парализовали Багдад, а в конце июня религиозные лидеры шиитов в священных городах Ан-Наджафе и Кербеле издали фетву[82]: «Если британцы нарушают ваши права, вам дозволено защищаться. Пора взять дело в свои руки, делайте, что должны!» За несколько недель к движению присоединились сто тысяч военных из племенных конфедераций Среднего и Нижнего Евфрата. Месопотамия была перевернута с ног на голову.

В день нападения на второй батальон Манчестерского полка французские войска разбили арабские силы во главе с Фейсалом у ворот Дамаска. Генерал Гуро тут же отправился к гробнице Саладина и крикнул: «А вот и мы!» Город обращения святого Павла никогда не был завоеван крестоносцами. Фейсалу пришлось бежать. Англичане за него не вступились, а просто перебросили его через Палестину в Египет. В газетах были опубликованы фото: потомок Пророка, как простой беженец, сидел на чемодане посреди вокзала Эль-Кантары. Сторонники эмира были в ярости. Англичане и французы – две стороны одной медали. Гореть им всем в аду!

В начале восстания Уилсон процитировал главнокомандующему британо-индийских войск отрывок из послания Павла: «Без пролития крови не бывает прощения»[83]. Ему было плевать, что за глаза его называют «деспот из Меспота». Уилсон, новоиспеченный рыцарь-командор Британской империи, твердо вознамерился отомстить за убитых политических агентов и навести порядок. Речь шла о борьбе против восточного обскурантизма и восстановлении Месопотамии – возложенных на него короной священных миссиях. Любые уступки были бы признанием слабости: напавшие на империю должны понести наказание. С цветными расами недопустимы проволочки, на их фанатичную жестокость надо немедленно отвечать белым террором, как в Индии после большого мятежа 1857 года. Воспоминание о безжалостных репрессиях удерживало индийцев от того, чтобы снова взяться за оружие. Они усвоили этот урок: Ганди объявил голодовку. «Арабов ждет то же самое, – на рассвете 5 июня прошептал Уилсон, подравнивая усы. – А пока эти сукины дети дорого заплатят за свои недавние прегрешения».

Накануне произошло нападение на гарнизон отдаленного городка в провинции Мосул. Нападавшие убили политического агента, а потом устроили засаду на отряд, приехавший на бронированных машинах, чтобы отбить город. В результате этой засады все британцы погибли. В ответ Уилсон отправил карательную экспедицию. Военные разгромили поселение, разграбили дома, уничтожили урожаи, а население, грозя штыками, выгнали в пустыню. Воздушные бомбардировки, пулеметные обстрелы, тактика выжженной земли: во всех уголках страны методы борьбы с восстанием были одинаковыми. Уилсон и его армия не церемонились. Они проводили превентивные аресты в больших городах и отправляли агитаторов на островки Персидского залива. Вожаков расстреливали, нарушителей секли плетьми на рыночных площадях.

Гертруда обвиняла Уилсона в том, что он только накаляет обстановку. Конечно, нельзя было оставлять преступления мятежников безнаказанными, но его беспрецедентная жестокость подтолкнула даже умеренных горожан и нерешительных шахов на сторону повстанцев. Сколько же времени и возможностей было упущено… Со времени отъезда Кокса в Тегеран Уилсон с видом фараона раздавал приказы один за другим. Его люди, не советуясь с предводителями племен, уверенные в своем праве и исполненные чувства превосходства, заставляли крестьян укладывать рельсы и выполнять тяжелые работы на стройках оросительных систем. Тех, кто противился принудительным работам, офицеры, прошедшие суровую школу Индии и Судана, избивали клюшками для поло. Грозные истребители «Бристоль» и DH9A Королевских военно-воздушных сил бомбардировали отказывающиеся платить налоги племена. Так не поступали даже османы. Турки умели заговаривать зубы, чередовать пряник и кнут, позволяя шейхам собирать оброк, часть которого откладывали себе в карман.

«Политика Уилсона недальновидна, – думала Гертруда, читая отчет одного выжившего из Манчестерского полка, – и это не потому, что его ни о чем не предупредили. А потому, что он от всего отгородился и не хотел ни о чем слышать». Например, когда в начале июля Гертруда предложила ему отправить в священные города комитет суннитов и шиитов, для того чтобы попытаться положить конец мятежу, Уилсон без раздумий отказался. Даже пытаясь разрядить обстановку, он умудрялся подлить масла в огонь. Во время встречи во дворце не постеснялся говорить с представителями багдадской знати менторским тоном. Он попросил их проявить терпение, ведь мандатарии, «мудрые и дальновидные», будут за ними присматривать. «Однажды», при условии прекращения беспорядков, поскольку «на насилие военная и гражданская власть всегда будут отвечать решительными мерами», сформируется гражданское правительство из местных жителей. «Даже если все сложится наилучшим образом, этот процесс будет постепенным. Иначе нас ждет катастрофа», – подытожил Уилсон. Возгласы неодобрения он воспринял как объявление войны.

Гертруда тоже не была безгрешна. Как и ее начальник и главный штаб, она долгое время пряталась за удобным объяснением масштабов мятежа: «Иностранные державы добиваются дестабилизации Месопотамии». Кого она только не винила в разжигании ненависти и поддержке бунтарей: и сирийских экстремистов, и турецких националистов Мустафы Кемаля[84], которые, свергнув султана, отказывались разделять Османскую империю, и большевиков: пробравшись в Персию, они стремились начать священную войну «порабощенных мусульманских народов против империалистического Запада». Конечно, вмешательство сирийцев, турок и большевиков усугубляло ситуацию, но причины этого мятежа были внутренними – наконец Гертруда была вынуждена это признать. Она тоже поддалась греху гордыни, уверенная в своем личном влиянии, которое могло удержать страну в рамках. Но она была обо всем осведомлена не так хорошо, как думала. Молодые националисты, которых она угощала в своем благоухающем розами саду фруктовыми соками и пирожными, были выходцами из лучших семей. Они передавали ей обнадеживающую информацию, как и она, опасаясь шиитского исламистского правительства. Гертруда думала, что настроения улягутся к концу Рамадана, она не верила, что это национальная революция. Происходящее казалось ей множеством не связанных друг с другом случаев. Гертруда считала, что уступки Лондона – возвращение Кокса осенью, создание арабского правительства и разработка конституции – разобьют националистский лагерь надвое и климат успокоится. Начальница разведки в Багдаде недооценила угрозу, потому что ей не хватало информации о шиитской стороне – слепом пятне ее шпионской сети. Уилсон не уставал ее в этом обвинять – как оказалось, вполне заслуженно.

Гертруда их терпеть не могла. «Шииты, – писала она, – лживые, жестокие, тошнотворные». Их учение и их догмы, провозглашенные невежественными фанатичными стариками, были ей отвратительны. Она презирала похоронную индустрию, которой жили ханжи из Ан-Наджафа и Кербелы. «Паразитический промысел – захоронение уже разлагающихся тел богатых персов, завернутых в ковры, поблизости от мавзолеев Али и Хусейна, в обмен на звонкую монету. Дорога в рай воняет мертвечиной», – написала она одной из своих сестер. Священные города были средневековыми поселениями, окруженными толстыми стенами и рвами, и располагались на границе с красной пустыней. Там имелось множество тайных обществ. Поговаривали, среди участников этих кружков были содомиты. Летом, чтобы спастись от жары, обитатели священных городов спускались под землю в закрытые катакомбы, которые сообщались друг с другом и вели за городские стены. Здешним кирпичным стенам было уже пять тысяч лет. Местные закутанные с головы до пят женщины всегда молчали. По словам мисс Белл, все в Ан-Наджафе и Кербеле было мрачно и пугающе: улочки, дома, люди…

Данные Гертруды об этих местах были полны пробелов, а источники информации ненадежны. Она никогда не была в этом замкнутом мире. А между тем большинство жителей Месопотамии были шиитами. Шииты контролировали богатый рисовыми полями регион, который кормил страну, что лежала между двух рек. Через их территории проходила железная дорога, соединяющая Багдад и Басру. Даже османы отказались с ними бороться и не стали отнимать у шиитов их самобытную фанатичную свободу. Племена Среднего Евфрата повели себя враждебно по отношению к британцам, когда те появились на их землях в 1914 году. Будучи против всех форм западного присутствия, в начале конфликта они отозвались на призыв османского халифа к джихаду, хотя их духовенство никогда не признавало суннитского правителя. Во время войны, которая затронула главным образом север, шиитские племена пользовались более или менее полной автономией. Но после окончания военных действий британцы захотели прибрать к рукам их земли, предложив им те же условия, что и везде. И столкнулись с жестким сопротивлением. Религиозные лидеры запретили верующим сотрудничать с британцами. Некоторые из них были убиты, а их убийцы, в свою очередь, повешены на площадях. Шииты не стали ждать всеобщего мятежа, чтобы объявить войну гражданской администрации. Они стали его главными зачинщиками. Религиозные лидеры, руководители тайных обществ и влиятельные шейхи Среднего Евфрата заключили договор и принесли клятву на Коране в мавзолее имама Хусейна и мечети аль-Аббас в Кербеле. Улемы собрались прогнать из Месопотамии англичан и устроить здесь исламское государство.

Ради этого они даже объединились со своими заклятыми друзьями суннитами – это произошло в Багдаде в ночь на 22 апреля 1920 года. В тот день мисс Белл была в поездке со своим отцом, который в конце марта прибыл в Басру. На встречу с ним Гертруда пришла в соломенной шляпке, украшенной персиками и вишнями. Они путешествовали месяц, Гертруде нравилось показывать отцу свою вторую родину. Они осматривали места археологических раскопок и нефтяные скважины и пили кофе в крытых козьими шкурами палатках шейхов в пустыне. В Багдаде Хью Белла ждала череда светских развлечений. Гертруда представила ему свое окружение. Они пообедали с губернатором города, министрами, еврейской и христианской знатью и «разумными» патриотами. Даже А. Т. Уилсон поприветствовал знаменитого промышленника.

Это был чудесный месяц. Хью и Гертруда пили аперитивы в саду. Они посадили смоковницы и бугенвиллеи. Хью полюбил газель Зенобию и с удовольствием играл с двумя персидскими борзыми, которых его дочери подарил один торговец из Тикрита. Она была счастлива, приходя с работы, находить отца растянувшимся в кресле, курящим трубку с книгой в руках. Как раз в это благостное для Гертруды время разгорался огонь восстания.

Впоследствии Уилсон обвинил мисс Белл в том, что та наслаждалась весной, в то время как мятеж набирал обороты. Отношения между коллегами продолжали накаляться: сначала отчет Гертруды настолько обнадежил главнокомандующего, что он решил продлить свое пребывание в Персии, в то время как Уилсон настаивал на его скорейшем возвращении в Месопотамию. Затем мисс Белл преднамеренно «случайно» раскрыла конфиденциальную информацию одному из своих «умеренных националистов», которыми она так дорожила. Наконец их конфликт пришел к апогею. Гертруда утверждала, что происходящая катастрофа на совести Уилсона: если бы он прислушался к ее советам и сделал бы хоть шаг навстречу арабам, все было бы по-другому. Уилсон возражал: британцы построили здесь больницы, поликлиники и школы, реорганизовали судебную систему, полицию и систему налогообложения, и, несмотря на все уступки Лондона «этим проклятым бедуинам», мятеж не утих, а только набрал обороты. «Мы столкнулись с анархией и фанатизмом, а не с политическим движением. Они грабили один город за другим, убивали иудеев и христиан, насиловали женщин. И вам платят за то, чтобы вы собирали информацию, а не сами выбалтывали ее каждому встречному», – осадил он ее жарким июльским утром, будучи на волосок от того, чтобы залепить ей пощечину. Она должна знать, что вся администрация ее презирает за дружбу с арабами: «От вас здесь больше всех вреда». Он снова написал Коксу: «Было бы разумно найти мисс Белл работу где-нибудь в Великобритании». Сэр Перси отказался вмешиваться. А через несколько дней повстанцы атаковали вторую роту Манчестерского полка.

Вскоре в конфликте появился третий участник: генерал Эйлмер Холдейн, новый главнокомандующий индийской армией в Месопотамии. Он с энтузиазмом отнесся к своему новому назначению. О Месопотамии этот коллекционер бабочек и любитель крабов с соусом майонез почти ничего не знал – только то, что ему о ней рассказали: это крысиная дыра, грязища зимой, жарища летом, настоящий свинарник в любое время года. Холдейн четыре года воевал на франко-бельгийском фронте. Ему было пятьдесят восемь лет, и он надеялся, что перед выходом на пенсию его направят в место поспокойнее. Министерство предоставило Холдейну подробные отчеты мисс Белл и ее коллег, однако вместо того, чтобы должным образом их изучить, он погрузился в чтение книг по истории античной Месопотамии и новенькой иллюстрированной Библии. Холдейн славился твердостью характера и целеустремленностью, поэтому, чтобы как можно быстрее сократить численность контингента в Месопотамии, Черчилль выбрал именно его. Двадцать лет назад Черчилль и Холдейн бок о бок воевали в Южной Африке. Когда молодые военные попали в плен к бурам, Уинстону удалось бежать первым, и этот побег сделал из него настоящую звезду. Холдейн же тогда остался в тени. Министр знал, что генерал так и не простил ему давнего успеха. «Нам надо как-то сэкономить, мой дорогой Эйлмер», – сказал Черчилль Холдейну в начале февраля и спровадил его, даже не пожелав удачи. Эта встреча не продлилась и двадцати минут.

Через шесть недель Уилсон уже пожимал руку Холдейна на багдадском вокзале. Во время утомительного и скучного путешествия генерал простыл и был не в духе уже к приезду в Багдад. В Басре же его встретили потоки воды и назойливые комары. Пустынный пейзаж, пыльные пальмы и местные в лохмотьях вызвали у Холдейна недоброе предчувствие, которое оправдалось при осмотре гарнизонов: там скучали плохо обученные, никудышно экипированные, апатичные, словно местные арабы, солдаты. Большинство из них были индийцами с плохим здоровьем. Бойцов было много, однако недостаточно ни чтобы защитить Персию в случае вторжения большевиков, ни чтобы обеспечить безопасность молодых гражданских администраторов, которых Уилсон необдуманно разбросал по всей территории. Северные границы, неспокойные из-за отсутствия мирного договора с Турцией, были плохо защищены. «Ваши люди плохо защищены, – сказал Холдейн Уилсону одним апрельским вечером, – вам стоило бы их сосредоточить в нескольких укрепленных местах, которые мы смогли бы эффективно оборонять». Эта мера позволила бы выполнить указание Черчилля по сокращению численности персонала. Временно исполняющий обязанности верховного комиссара смерил взглядом недоумка, который еще три месяца назад не смог бы найти Багдад на карте:

– Об этом не может быть и речи, цивилизация никогда не отступает.

– Как скажете. Но мои солдаты не будут сопровождать ваших к воротам огромной сирийской пустыни. Еще кое-что: аэродром не защищен. Вам бы стоило огородить его колючей проволокой. – И Холдейн развернулся на каблуках.

Их отношения ухудшились, когда в начале июня повстанцы атаковали кабинеты гражданской администрации. Как и сказал генерал, самые отдаленные. Уилсон был в бешенстве: армия позволяла убивать своих политических агентов. Он написал длинную телеграмму в Министерство по делам Индии и в Военное министерство: «В то время как мои люди верой и правдой служат империи и каждый день рискуют жизнями, высокопоставленные чиновники играют в Багдаде в поло». Он сообщал, что Холдейн по состоянию здоровья покинул летнее пекло, сбежал в горы на персидской границе, в то время как мятеж успел охватить северо-запад страны. Отличное назначение, Лондон снова сам себя превзошел. Уилсон не переставал возмущаться, тем более в ответах из обоих министерств его упрекнули за эту телеграмму – Уилсон не должен был вмешиваться в то, что его не касалось.

Мисс Белл тоже считала отъезд Холдейна безрассудным. Поскольку он был врагом ее недруга, она взяла его под крыло и часто приглашала к себе, несмотря на его неразговорчивость. За одним из обедов, во время которого генерал не съел ничего, кроме нескольких кусочков дынного щербета – несмотря на вентилятор, с него градом валил пот, – Гертруда пыталась отговорить Холдейна от отъезда:

– У нас есть холодильники и хорошие дома, в которых можно выносить жару. Гражданская администрация и высшее командование сейчас не может позволить себе удаляться от дел, – сказала она.

Генерал лишь равнодушно пожал плечами – он не собирался менять планы. Как и решил, он доедет до Персии и воспользуется случаем, чтобы «изучить ситуацию на холодную голову» и собрать новые экземпляры бабочек, которых так много в горах Загрос. Вернуться генерал планировал в октябре.

– Через четыре месяца! – воскликнула Гертруда.

– Если наступит срочность, – успокоил Гертруду Холдейн, – я вернусь, ведь это всего в трех-четырех часах пути на аэроплане.

Генерал и его команда отбыли 5 июня; 19 июня они вернулись, потом снова уехали через пять дней и, наконец, прибыли в Багдад, чтобы остаться, 8 июля: тысячи повстанцев напали на новый гарнизон на юге и освободили арестованного Уилсоном шейха. Мятеж вышел из-под контроля, Багдад был в опасности, нужны были серьезные меры.

Генерал Холдейн, которого Черчилль отправил в Месопотамию сокращать численность военного контингента, попросил министра прислать новые дивизии, танки, бронеавтомобили, самолеты, автомобили, боеприпасы и деньги, много денег. Этот бунт надо было срочно подавить. Временно исполняющий обязанности верховного комиссара телеграфировал правительству: «У нас нет другого выхода: или мы управляем, или уезжаем отсюда». Белл, Уилсон и Холдейн наконец-то согласились: отступление было бы катастрофой. «Оно изменит наше положение в Азии. Если Месопотамия отколется, за ней последует Персия, а там и Индия. Всякую оставленную нам позицию займут бандиты куда опаснее тех, что мы отсюда прогнали», – написала Гертруда отцу в конце августа.

«Это безумие – тратить столько военных и столько средств на эту неблагодарную пустыню», – оправдывался Черчилль перед Ллойдом Джорджем. Месопотамское будущее – это финансовая пропасть. Но британцы зажаты в угол; подкрепления прибыли. Потоки огня обрушились на повстанцев в конце лета и осенью 1920-го. Холдейн был беспощаден. «Если стирать всех, как мускатный орех на терке – в порошок, повстанцы присмиреют», – написал он в мемуарах. Королевские военно-воздушные силы сбросили тысячи бомб. Уилсон повсюду ввел комендантский час и запретил собрания в мечетях. Племена начали разобщаться, британцы снова одержали победу.

В метрополии эта операция вызвала негативную реакцию прессы. «Удивительно, как гражданской администрации удалось за такое короткое время настроить против себя всю страну, да так, что арабы забыли о своих вековых кровавых дрязгах, а шииты объединились с суннитами», – сокрушался Черчилль. Министру пришлось объясняться перед парламентом. Британцы не понимали, почему их государство два года спустя после мирового конфликта воюет в стране, о которой они ничего не знают. Ганди призвал индийских солдат сложить оружие. Times осуждала расточительство: «Любое британское правительство, которое будет принуждать народ отдавать по сорок миллионов стерлингов в год месопотамским полукочевникам, переполнит чашу терпения страны». Самым язвительным критиком был новый любимчик англичан, некто Лоуренс Аравийский. Друг Гертруды приобрел мировую известность после того, как американский журналист посвятил ему слайд-шоу, показанное в театре Ковент-Гарден, а потом, год назад, в Альберт-Холле. Восхищенный фотогеничным персонажем, который смог «добиться того, чего не добился ни один султан или халиф за пять последних сотен лет», этот репортер следовал за Лоуренсом во главе его бедуинских отрядов от Иерусалима до Дамаска. Успех был оглушительным, эпопею Лоуренса осветили в прессе всего мира. Словно сошедший со страниц книги Киплинга, он предстал романтическим героем, по которому тосковал разбитый войной и лежащий в руинах Запад. В том, что касалось Востока, голос Лоуренса приобрел решающий вес.

«Некоронованный король арабов» одержал реванш. «Британцы оказались в ловушке Месопотамии. Трудно будет выйти из положения с достоинством и честью», – написал он в Sunday Times 22 августа. Политика Уилсона – это «позор нашей колониальной истории». Даже бездарные османы показали себя эффективнее, чем британцы. Лоуренс выступал за создание арабского правительства, опирающегося на британских советников. «Это позволит нам экономить по миллиону фунтов в неделю».

Британцы отказались от планов по индианизации Месопотамии. Потерпевший поражение Уилсон подал в отставку. «Мы допустили огромные ошибки», – написала Гертруда своей мачехе в конце августа. Она была угнетена, чувствовала себя «полуживой». «Эта страна – скопление разнородных племен, которые не желают становиться частью какой-либо системы. Турки ими не управляли. Мы попробовали и потерпели поражение. Наша политика должна полностью измениться. Кокс вернется в конце октября, чтобы сформировать временное арабское правительство. Но кого поставить во главу государства?» Сначала Гертруда подумала об Абдаллахе, старшем сыне шерифа Хусейна, прозападном читателе Figaro. Но она изменила свое мнение летом, когда Фейсал был изгнан из Сирии французами. Ее друг Лоуренс заговаривал ей зубы – он никогда не отказывался от мысли о союзе с Хашимитами. В своих статьях он напомнил, что британцы в долгу перед Фейсалом, «крупнейшим арабским предводителем со времен Саладина», которого унизил генерал Гуро. Фейсал стал бы прекрасным монархом для народов Месопотамии.

В Конье – сердце Анатолии и столице турецких дервишей – Гертруда не смогла бы найти компанию лучше, чем Даути-Уайли. Двери дома гостеприимных супругов всегда были для нее открыты. По пути с раскопок она заходила к ним выпить чай или поужинать запросто, словно Даути-Уайли были ее семьей. Джудит скучала в Конье – ей не хватало женской компании и развлечений, которых здесь почти не было. Поэтому она радовалась обществу Гертруды. В свободное время та с удовольствием ходила с Джудит на базар. Взявшись под руку, они прохаживались по крытым рядам, между свертками ярких тканей и мешками с рисом и фасолью, в поисках сотканных кочевниками килимов, специй и фисташкового лукума, с которым Дик любил пить чай.

Гертруда показала супругам место раскопок. Джудит не слишком впечатлилась: ей не хватало терпения, а от пыли она кашляла.

– На это совсем неинтересно смотреть, – сказала она мужу.

Так что больше на место раскопок Джудит уже не вернулась. Дик же, напротив, заинтересовался делом археологов, толкователей призрачного языка времени, любителей древностей. Ему была близка идея диалога с прошлым. Так что господин Даути-Уайли все чаще седлал своего черного коня и приезжал к месту раскопок на заре – мисс Белл была права: ранним утром эти места прекраснее всего. Он всегда появлялся со стороны армянской церкви, где Гертруда застала его несколько недель назад.

Дик буквально проглатывал книги и статьи из полевой библиотеки. Он заваливал Гертруду вопросами, смотрел, как она работает, стоя на коленях в траншеях с кисточкой в руках. Его впечатляли ловкость мисс Белл, ее авторитет перед командой мужчин, которыми та руководила, и ее трудолюбие. Вся Англия знала, что семья Белл очень богата. Гертруда могла бы транжирить состояние, разъезжая по дворцам Ривьеры, как другие люди ее круга в эту «прекрасную эпоху», столь щедрую на поводы для трат. Что мисс Белл искала, сидя на корточках в этих узких пыльных траншеях и перебирая горячий щебень под полуденным солнцем? Очевидно, два крупных хеттских поселения и множество руин византийских построек. По мере того как продвигались работа, из пыли показывалась история, и это было так захватывающе, что Дик, не заваленный работой в консульстве, охотно участвовал в раскопках. Внимательно следя за быстрыми и точными движениями наблюдательного майора, Гертруда научила его пользоваться ситом и отвесом. «Об отвесе никогда не стоит забывать, дорогой друг, как о перчатках», – напоминала она в первые разы, когда они вместе с Диком расчищали участки площадки. Что же эта почти сорокалетняя наследница искала на Востоке?

Когда по вечерам Гертруда встречалась с четой Даути-Уайли в саду, они с удовольствием обсуждали профессора Рамсея. Великий ученый мучил Гертруду, ей приходилось без конца с ним нянчиться, самой улаживать административные формальности, которым не было конца и края, кроме того, на плечи Гертруды легло составление планов и отчетов, а также ежедневное обновление каталога найденных фрагментов. Рамсей витал в облаках. Как только он отходил от места раскопок, то тут же терялся. Как-то раз «крестьянин привез его на осле». Гертруде пришлось в последнюю минуту покупать палатки, которые Рамсей пообещал привезти из Англии, но забыл на складе в Оксфорде. Профессор был настолько рассеян, что постоянно терял свои замеры, лупу и компас.

– Недавно утром на нем были носки разных цветов, – заметил Дик. Его собеседницы прыснули со смеху.

Порой разговоры в саду заходили о путешествиях. Пока Джудит не вышла замуж в первый раз, за друга Дика, она немало поездила со своим отцом – колониальным администратором. Джудит повидала Гибралтар, Бомбей, Аден, Момбасу, Кингстон и даже Фиджи: в юности она изучила британскую талассократию так, что знала ее географию лучше, чем любой министр по делам колоний. Гертруду, которая плохо знала Африку и Антильские острова и совсем не была знакома с южным Тихим океаном, впечатляли рассказы Джудит. Она ценила подвижный ум миссис Даути-Уайли. Однажды вечером Джудит заметила, что во всех британских владениях всегда можно найти башни с часами, англиканские готические соборы, напоминающие Кентерберийский, а еще бунгало, скопированные с индийских, ратуши, вокзалы, библиотеки из красного кирпича, крытые рынки, городские парки, ботанические сады и лицеи для девочек, с решетками на окнах.

– Следы цивилизации на пике развития, – согласился Дик. – Римляне тоже строили крепости, бани и театры на завоеванных территориях.

Гертруда и Джудит выпили за их большую процветающую империю.

– Да, но надолго ли это процветание? – заметил майор. – Ничто не вечно, у всего есть конец, культуры смертны, как и мы с вами. Когда начнется спад? И какими будут предвестники?

Джудит зевнула: сложные вопросы, которые беспокоили ее мужа и других старомодных интеллектуалов, не слишком ее интересовали. Им не давало покоя падение Рима, и они с тревогой ждали потрясений, которые покачнут колонны империи. Как всегда, едва только Дик и Гертруда начинали обсуждать восточный вопрос и действия держав в этом регионе, Джудит встала из-за стола и пожелала им спокойной ночи.

Дик предложил Гертруде арака.

– Только немного, сегодня я уже достаточно выпила.

Он протянул стакан и случайно коснулся руки мисс Белл. Они обменялись долгими, теплыми взглядами, а потом Дик опустил глаза. Гертруда покраснела, но темнота скрыла румянец на ее щеках. Мяукала кошка. Гертруда закурила. С первых путешествий она задавалась вопросом о недолговечности цивилизаций. У подножья пирамиды Солнца в Теотиуакане, рядом с пирамидой Хеопса в Гизе, на руинах Пальмиры – всюду, от Ктесифона до Пестума, Гертруда думала о том, как цивилизации достигают апогея и затем движутся к закату, о неизбежных циклах Истории. Каждое утро на раскопках она пыталась разгадать загадку Хеттского царства, исчезнувшего по никому не известным причинам.

– Таков закон истории, – сказал майор однажды вечером, когда они с Гертрудой верхом возвращались с раскопок. – Все, кто хотел оставить свое имя в веках и считал себя посланцем небес, в конце концов опалили себе крылья. Кладбища полны ненасытных честолюбцев и забытых божеств.

Гертруда спросила:

– Вы считаете, что все в жизни предопределено, и поэтому верите в Бога?

Дик промолчал. Она повторила свой вопрос. Дик остановил коня, повернулся к ней и в первый раз посмотрел ей прямо в глаза. «Меня спас Христос», – ответил он, и загадочная мука отразилась на его обычно невозмутимом лице. Дик сказал, что в жизни он повидал много крови, людей, охваченных безумием, варварство, резню. У него на руках умирали товарищи. А другие умирали от его рук.

– Вот так: раз – и их больше не было, – прошептал он, щелкнув пальцами… – Я ненавижу войну, мисс Белл, но в какой-то момент у меня не было другого выбора, кроме как стать солдатом. Это было… – Дик замолчал. Потом он попросил Гертруду прийти на ужин пораньше: у Джудит был трудный день, и пустил своего коня в галоп.

В эти дни Гертруду ждали в Раунтон-Грейндж. Эльза, еще одна ее сводная сестра, в субботу выходила замуж. Однако мисс Белл написала родителям, что ей никак не оставить профессора Рамсея – «без меня он не справится», – и они позволили ей пропустить церемонию. Она бы не выдержала еще раз такую же пытку, как на свадьбе Молли и Чарльза три года назад. Но истинной причиной отказа мисс Белл от поездки на родину был Дик.

Именно ради него Гертруда прихорашивалась, душилась и наряжалась по вечерам, когда навещала пару Даути-Уайли. Однажды утром на раскопках она решила сфотографировать майора. Суровый воин даже не попытался улыбнуться. «Он что, никогда не улыбается?» – подумала Гертруда, глядя на его серьезное лицо, в котором было что-то от черт Чарльза Гордона на портрете, который она подростком повесила в своей комнате. Казалось, что у хартумского мученика и майора одна и та же священная миссия. Несмотря на суровость, Гертруда считала Дика прекрасным, чувствительным человеком. Больше всего мисс Белл нравились в ее ровеснике майоре (они родились с разницей всего в девять дней) не его глаза цвета берлинской глазури (самые красивые в Конье!) и не его мастерство в стрельбе и верховой езде. Ее восхищали начитанность и живой ум Дика, выдававшие богатство жизненного опыта, о котором Гертруда не могла даже догадываться, удивительная глубина его суждений и тревога за судьбы мира. Беседы с Диком лишали Гертруду покоя, будили ее разум: раньше так на нее действовали только разговоры с отцом. Благодаря Дику она познакомилась с текстами Ибн Халдуна[85] о циклах развития великих держав. Она переосмысливала свои знания и опыт и заново подвергала все сомнению.

На исходе лета пребывание Гертруды в Конье подошло к концу. Вечером накануне отъезда она надела длинное белое платье, подпоясала его алым кушаком на манер анатолийских крестьянок и отправилась к Даути-Уайли на ужин. По дороге в консульство мисс Белл любовалась залитой лунным светом сельджукской крепостью. Стоял восхитительный августовский вечер – на небосводе перемигивались звезды, ветер качал верхушки миндальных деревьев в саду, а в каменном доме неподалеку кто-то наигрывал на лютне печальную мелодию. Весь ужин Гертруда потягивала арак и сделалась более словоохотливой, чем обычно. В конце трапезы она сказала супругам Даути-Уайли, что раскопки в Конье закончены и что это было ее последней археологической вылазкой. Мисс Белл поняла: она не создана для археологии – эта наука требует неподвижности, а ей как воздух нужна перемена мест и обстановки, иначе она задыхается и чувствует, словно ее «ноги и легкие вот-вот атрофируются за ненадобностью». «Уезжать в путешествие всегда лучше, чем возвращаться из него», – отвечала мисс Белл тем, кто интересовался, откуда берется ее непоседливость. Сейчас же ей хотелось отправиться в пустыню, что лежит намного дальше Леванта.

– В пустыню пустынь, майор Даути-Уайли, в Центральную Аравию, по следам вашего дядюшки, туда, где роса превращается в призрачные облачка пара, а потом исчезает с первыми лучами солнца, – сказала она, смело посмотрев Дику в глаза.

Он затянулся сигаретой и задумчиво нахмурил брови.

– Знаете, мисс Белл, что мне всегда говорил дядя? Что мир – прекрасная невеста, но стоит быть осторожным: эта целомудренная красавица никогда не станет ничьей женой. – Вице-консул встал из-за стола, а через пару минут вернулся с книгой Чарльза Даути в руках и открыл ее на заложенной странице. – Я хотел бы знать, что вы думаете об этих словах: «Может ли человек, с учетом его человеческой природы, легко обойтись без всего, чем он привык дорожить, и может ли он забыть атмосферу, в которой вырос?»

Женщины переглянулись, не зная, что и ответить. Стояла поздняя ночь, Гертруде было пора уходить. Она поблагодарила супругов Даути-Уайли за прекрасную компанию и пообещала, что никогда не забудет эти несколько недель в их обществе. Мисс Белл и Даути-Уайли договорились переписываться и в скором времени увидеться. На прощание Гертруда обняла сначала Джудит, а потом Дика. В его кратком порывистом объятии ей почудился жар, словно какой-то призыв. Но она не была в этом уверена.

Вскоре после полудня поезд Гертруды прибыл в Каир. Там ее уже ждал Лоуренс.

– Все уже здесь, – шепнул он.

«Все» – это колониальные администраторы, высокопоставленные лица Британской империи на Ближнем Востоке, которых Уинстон Черчилль вызвал в египетскую столицу. Новый министр по делам колоний давал одну неделю этим «сорока разбойникам», как он их называл, на решение проблем Палестины и Месопотамии – неуемных близнецов, оказавшихся теперь на его попечении.

Мисс Белл встретилась со своими тридцатью девятью коллегами у маршала Алленби. Когда в сопровождении двух лакеев в пурпурных ливреях и фесках она вошла в бальный зал резиденции главнокомандующего Египта и Судана, сэр Перси Кокс беседовал с проконсулом Палестины генералом Холдейном и самим Кинаханом Корнуоллисом, бывшим директором Арабского бюро. Кокс был одет в белую парадную форму с золотыми петлицами, а его роскошная седина серебрилась под светом огромной люстры, словно снег на ярком солнце. Позади них дамы в вечерних нарядах – Клементина Черчилль и Мэйбл Алленби – выбирали себе на шведском столе холодное мясо. Тем временем их мужья беседовали у окна, за которым воды Нила отражали свет луны. Черчилль хохотал с бокалом в руке. Министра не особо напугали неодобрительные крики и антибританские слоганы, которыми его здесь встретили, – без сомнения потому, что над городом кружили истребители «Бристоль» и бомбардировщики «Хэндли Пейдж» – так, на всякий случай. Лица политиков были уверенны и решительны, вокруг витали запахи одеколона, крепкого табака, джина и дорогого парфюма с нотками теплой кожи – мужественный аромат имперской элиты. Гертруда обменялась парой слов с этими господами, потом поприветствовала двух арабских делегатов, на которых другие приглашенные почти не обращали внимания. Очевидно, те чувствовали себя чужими в этом клубе с неясными правилами: сидели особняком и пожевывали яблочные чипсы. Непривычные наряды – сюртуки и туфли с белоснежными гетрами – были им не слишком удобны, к тому же, казалось, делегатов угнетали пышные декорации – Георга и предшественников Алленби портреты со строгими лицами, лучшие персидские ковры, комоды и зеркала в стиле королевы Анны и неоклассические стулья фирмы Чиппендейла, на которые с аппетитом набросились звезды этого вечера – два львенка, которых сомалийский агент привез для передачи в Лондонский зоопарк. Гертруда заметила А. Т. Уилсона. Одетый в великолепный костюм-тройку бывший временный верховный комиссар беседовал с губернатором Адена – генеральным директором Англо-персидской нефтяной компании. Гертруда ему слегка кивнула, не отвлекаясь от разговора с арабскими делегатами.

Мисс Белл высматривала Лоуренса. Он появился с опозданием – новый статус ему это позволял.

– А вот наконец и вы, Сара Бернар Востока, – сказала Гертруда с наигранной ревностью. Лоуренс протянул ей бокал шампанского и похвалил боа из черно-бурой лисицы на ее плечах. Смельчак сиял: он был назначен специальным советником Черчилля по арабским вопросам и главным организатором конференции, которая вот-вот должна была открыться в роскошных залах отеля Semiramis. Подхалимы, что смаковали этим вечером крепкую выпивку, ни в грош не ставили Лоуренса на конференции в Париже. Теперь же они обращались к нему с почтением.

Черчилля впечатлили актуальные статьи «отмеченного печатью гения» Лоуренса и его глаза, что «мечут огненные молнии», и министр предложил самому неудобному обозревателю ближневосточной политики королевства вернуться на службу. Поиздержавшийся Лоуренс желал спасти честь Великобритании – и свою, так что быстро согласился «снова нырнуть в гущу событий».

На вокзале «Виктория», откуда начинался путь Черчилля в Каир, министра окружили репортеры. Он им заявил: «Я спасу ваши миллионы!» – пообещав навести порядок на самой беспокойной мандатной территории – Месопотамии, которую британцы с недавних пор называли Ираком.

Первым это название использовал Кокс, когда вернулся в Багдад прошлой осенью. Сразу по приезде он объявил ожидавшим его на перроне представителям знати, что хочет как можно скорее обсудить с народом Ирака создание арабского правительства под наблюдением Великобритании. Требовалась отсылка к арабской принадлежности этих мест. Ирак аль-Араб – таково было название, которое первые мусульманские завоеватели дали плодородным землям между Тигром и Евфратом, отнятым у Сасанидской Персии. «Это правительство будет работать на арабский народ и управляться арабами!» – объявил Перси Кокс тем утром. Верховному комиссару горячо аплодировали, а нарядная Гертруда – в новом шелковом платье и жемчужном ожерелье – чуть не расплакалась, приседая перед начальником в реверансе. В порыве чувств мисс Белл обняла супругу сэра Перси. Леди Кокс привезла ей из Англии меховые манто, чайные платья, пару ботинок и луковицы из Кента для ее сада.

Изменение тональности было очень кстати: Кокс начал исправлять допущенные Уилсоном ошибки. «Когда он, исполненный достоинства, предстал перед нами в белой форме с золотыми галунами, мне подумалось, что сэр Перси еще никогда не выглядел столь внушительно… Солнечный свет выхватывал его высокий силуэт из мутного фона цвета хаки, казалось, что не только мы все, но и само солнце не может отвести взгляда от Перси Кокса», – написала Гертруда в дневнике по возвращении. Мисс Белл с нетерпением ждала приезда Кокса, она не сомневалась, что именно под его руководством все сложится наилучшим образом и сравнивала его с «отличным врачом, которому доверяют пациенты». Прагматичностью, мудростью и решительностью сэр Перси напоминал Гертруде отца. Впрочем, верховный комиссар не был лишен некоторой эксцентричности: после женитьбы держал у себя самых разных животных, среди которых были медведь и орел. Возможно, интерес к птицам и сделал из Перси Кокса такого замечательного слушателя и помог добиться уважения арабов. Кокс отлично служил короне и был исключительным британо-индийским гражданским администратором.

Верховный комиссар решил завоевать как можно больше сторонников среди местных. Для начала он пошел навстречу предводителям племен в регионе Мосула, разрешил сотням офицеров вернуться из Сирии и амнистировал повстанцев, кроме тех, что были замешаны в убийствах британских служащих. Кокс поручил мисс Белл и своему новому заместителю Филби сформировать временное правительство, не дожидаясь, когда Холдейн сметет мятежников, все еще бушевавших на трети территории Месопотамии. Регентом впервые созданного на этой территории государственного совета был назначен накиб аль-ашраф аль-Гайлани, духовный лидер багдадских суннитов. Поначалу старик возражал, но Кокс сумел его уговорить. Гертруда была восхищена: «Кажется, сэру Перси достаточно сказать “эй престо”, чтобы арабское правительство появилось, словно Афина из головы Зевса». Временное правительство должно было подготовить проведение всеобщих выборов. В его формировании активно участвовала мисс Белл: Джафара-пашу, с которым в прошлом году встречалась в Дамаске, она выбрала министром обороны, а образованного еврея-предпринимателя Сассуна-эфенди, бывшего депутата от Багдада в османском парламенте, – министром финансов. Она консультировалась с ними по многим вопросам. Предполагалось сделать Джафара и Сассуна двумя арабскими делегатами на конференции в Каире. Гертруду очень тревожило, что на пост министра внутренних дел был назначен Саид Талиб. У него была дурная репутация. Во время знакомства с Гертрудой он не чурался грубой лести, а все нервные движения невысокого Талиба выдавали в нем отвратительную смесь жестокости, ума и тщеславия. Но сын накиба Басры был очень популярен на юге, к тому же он был представителем зарождающегося класса иракских политиков. Кокс считал, что Талиба было необходимо включить в правительство: «Лучше он будет с нами, чем против нас». Гертруда подчинилась.

Как и при османах, министры за одним или двумя исключениями были выбраны из суннитского меньшинства. Их верхушка, во главе с аль-Гайлани и крупными земельными собственниками, чьи фермы на Среднем Евфрате этой осенью сожгли мятежники, не хотела, чтобы в рядах министров были шииты. К тому же у последних отсутствовал политический опыт, и они или работали на персов, или были дремучими фанатиками. Вдобавок духовные лидеры шиитов считали, что этот государственный совет нелегитимен: они были уверены, что всем заправляют британские советники, поэтому отказались участвовать в этом маскараде.

Очаги партизанского сопротивления еще держались в регионе, когда 2 ноября государственный совет собрался в первый раз. В газетах на арабском и английском языках Гертруда опубликовала их совместное с Коксом заявление: «Арабское правительство не заседало в Багдаде с момента падения Аббасидов в 1258 году».

В первые месяцы Гертруда отходила от ужасов мятежа и вливалась в работу. Благодаря Коксу они семимильными шагами приближались к созданию современного арабского государства под британским щитом. Гертруда была воодушевлена тем, что могла посвятить себя этой исторической задаче целиком: Уилсон ушел, его приближенные были отстранены от дел, а Филби обучал и контролировал пройдоху Талиба, так что мисс Белл была свободна. Сэр Перси ей доверял. Каждый день они вместе ужинали, а иногда и проводили уикенд с леди Кокс за охотой или пикниками. Приближенность Гертруды к Коксу усиливала ее влияние, так что багдадцы называли ее «Кокуса» – жена Кокса. Все стремились встретиться с мисс Белл, угодить ей и спросить ее совета. Кабинет Гертруды облюбовали интриганы. Она же этим успешно пользовалась, чтобы быть в курсе всего происходящего. Гертруда понимала, что государственный совет был только временным решением. Накиб аль-Гайлани был уже одной ногой в могиле – он был самым верным союзником британцев, из-за этого ему не доверяла часть по-прежнему настороженного и озлобленного населения: мятеж мог возобновиться со дня на день. Чтобы создать стабильную точку опоры на Ближнем Востоке, англичанам нужна была более убедительная фигура, чем аль-Гайлани. Гертруда была уверена, что молодой, харизматичный эмир Фейсал был единственным подходящим претендентом на иракский престол.

Она убедила в этом Кокса, а Лоуренс старался склонить к этому решению Черчилля. Сразу по вступлении в должность министра по делам колоний тот с недоверием отнесся к этой идее. В Times писали: «Мы должны покинуть Месопотамию пока это возможно, время пришло». Поддавшись агрессивному настрою прессы, Черчилль рассматривал возможность полного ухода Великобритании из этого региона, за исключением Басры. Это позволило бы контролировать нефтяные месторождения на юге Персии и мореходные пути сообщения с Индией. Но Кокс и мисс Белл предупредили: «Если мы покинем Ирак, то не сможем удержать Басру. Автономное мусульманское государство, которое займет наше место, немедленно потребует доступа к Персидскому заливу».

Черчилль прислушался к их мнению. Его пространство для маневров было ограничено, никто не пошел бы ему навстречу. Консерваторы не простили ему перехода на сторону либералов перед войной, а Галлиполийская катастрофа[86] преследовала его по пятам. Этот провал погрузил Черчилля в долгую депрессию, он даже отправился добровольцем на Западный фронт. Несколько лет спустя коллеги по-прежнему не доверяли суждениям этого тщеславного, амбициозного и вспыльчивого шельмеца. Ллойд Джордж тоже не питал иллюзий насчет Черчилля: «Он готов из кожи родной матери сделать барабан, чтобы сыграть на нем марш в свою честь». При этом премьер-министр высоко ценил его сильные стороны: недюжинную отвагу и неисчерпаемую энергию. Ллойд Джордж сначала назначил Черчилля министром вооружения, а после – министром по военным делам и авиации. Теперь он доверил ему колонии, умноженные за счет новых ближневосточных мандатов. Он отозвал их у Министерства по делам Индии, которое из рук вон плохо справлялось с месопотамскими проблемами. Вряд ли Черчилль мог ухудшить положение.

Но Черчилля терзала тревога. Он боялся умереть молодым, как и его отец, боялся обвинений – когда он был подростком, отец то и дело упрекал его в праздной и бесполезной жизни, – боялся оказаться хуже отца и не стать, как он, канцлером казначейства. Черчилль боялся судьбы своих предшественников в Месопотамии – провал на Ближнем Востоке стал бы его последним фиаско, третьего шанса быть не могло. Но Ллойд Джордж попросил его разрешить эту квадратуру круга: навести порядок, обеспечить контроль и в кратчайшие сроки учредить арабское правительство, которое бы действовало в интересах империи. Причем сделать это без больших затрат, в окружении арабов и враждебных турок – премьер-министр упорно поддерживал греков, воевавших в Анатолии с войсками Кемаля после их высадки в Смирне.

Лоуренс только и говорил, что о Фейсале. По его словам, этот принц был решением всех их проблем. Черчиллю надо было в это просто поверить. Но свергнутый в Сирии эмир во время первой встречи его разочаровал – настороженный, худой и желтолицый, в цилиндре и сюртуке – словно собрался на первое причастие – он никак не совпадал с представлением Черчилля о том, как должен выглядеть сильный арабский лидер. Министру пришлось смириться с этим разочарованием: других козырей не было, а время играло против него. Черчилль попросил коллег еще раз рассказать ему о противоречиях между шиитами и суннитами. «Первые считали, что власть должна принадлежать двоюродному брату и зятю Мухаммеда Али, а вторые поддержали династию Омейядов, а затем Аббасидов», – отметил министр в записной книжке, которую Клементина подарила ему на Рождество. Черчилль изучил генеалогическое древо Хашимитов. Фейсал действительно был потомком пророка, и это родство с Мухаммедом, как уверял Лоуренс, позволило бы ему объединить два лагеря ислама и управлять всем Ираком. Когда же советник намекнул, что избрание Фейсала – еще и самый дешевый выход из положения, Черчилль окончательно сдался. В ходе Каирской конференции предполагалось принять решение о кандидате на трон Ирака, а также о дальнейшей судьбе Палестины. Фейсал сообщил Лоуренсу, что он хотел бы создать арабское государство к востоку от реки Иордан, там, где еще не было еврейских поселений. Черчилль же созвал «сорок разбойников» не затем, чтобы создать лучший из миров, современное государство Месопотамию, а для того, чтобы избавить казну от лишних расходов, исходя только из стратегических и финансовых интересов короны. Эта экономия позволила бы империи сохранить лицо и уменьшить репутационный ущерб, вызванный месопотамским мятежом.

Перед началом каирских обсуждений Черчилль напомнил о главной цели встречи: «Поймите, нам необходимо срочно снизить расходы, все остальное – второстепенно». Все собравшиеся в Semiramis высокопоставленные лица один за другим заверили его, что поняли эту директиву и будут ее придерживаться на протяжении всей конференции. Удовлетворенный министр перешел к первому пункту повестки – выбору того, кто займет иракский трон. Перед тем как подтвердить кандидатуру Фейсала, участники ознакомились с другими претендентами, начав со старшего брата Фейсала – Абдаллаха.

– Он ленив, и у него нет наследников, – сказал Лоуренс, хорошо знавший обоих принцев. – Ибн Сауд – талантливый лидер, но его воины-ваххабиты повергнут многоконфессиональное государство в нескончаемые религиозные войны. Как насчет местных вариантов – например, багдадского накиба или этого Талиба, о котором в Басре столько разговоров?

– Первый – в более чем преклонных годах, второй – нечистый на руку отъявленный интриган, – ответила мисс Белл.

– Мы работаем над этим вопросом уже не первый месяц, – сказал Кокс. – Единственный стоящий претендент – это Фейсал.

– Харизматичный и активный, он сможет объединить разрозненные племена этой полуцивилизованной и отсталой страны, – добавил Лоуренс.

– Он управлял арабским восстанием. Его военный опыт окажется ценен, когда он будет организовывать армию из местных на случай нового мятежа, – уточнил Кокс. – Не будем забывать, что он управлял Сирией.

Гертруда в свою очередь указала на стойкость характера принца, которую отметила еще во время их первой встречи во Франции. И нельзя упускать из виду, что Фейсал – давнишний подопечный Великобритании. Он не пользуется популярностью в Ираке, поэтому будет зависеть от воли англичан, «в отличие от прохвоста Талиба». Этот довод убедил Черчилля. Он зажег сигарету и щелкнул пальцами, чтобы молодой чауш принес ему стакан вина. Нагруженный ведром со льдом мальчик сопровождал его днем и ночью всю неделю. Один делегат поставил под сомнение избрание эмира-суннита, уроженца Западной Аравии. Несмотря на блестящую родословную, сможет ли он управлять страной, где большинство – шииты? Фейсал никогда не жил в Ираке, он чужд тамошней культуре. Не писала ли мисс Белл, что еще всего два года назад имя Хусейна не имело никакого веса в Месопотамии и не могло послужить козырем в политике? Аутсайдер может показаться британской марионеткой. Кто-то возразил, что немецкие принцы сменяют друг друга на троне Греции и Румынии десятилетиями, местные народы их уважают, они хорошо прижились. Почему же не поступить так с Ближним Востоком? «Допустим, это не проблема. Но, мисс, джентльмены, как мы поступим, чтобы привести его к власти?» Решение этого вопроса стало темой послеобеденного заседания, в котором Черчилль уже не принимал участия. Он уехал в бронированном автомобиле к пирамидам писать яркие картины, которые подписывал псевдонимом Чарльз Морин.

– Мы его больше не видели до наступления темноты, – отрапортовал его помощник. Черчилль пропадал каждый день после обеда. Если он не сидел за мольбертом, то работал над книгой воспоминаний о Великой войне.

После приема у Алленби Лоуренс проводил Гертруду в ее комнату. Воскресенье они провели, шлифуя план доставки Фейсала в Багдад. На следующий день за завтраком Гертруда и Лоуренс планировали представить главные пункты своего плана Черчиллю и, получив одобрение, посвятить в него своих соратников. Было решено, что потомок Пророка скромно приедет в Мекку и из священного города объявит о своей готовности взойти на престол Ирака во имя арабского народа. К этому времени его отец и братья уже подготовят почву. Затем с согласия британцев принц призовет своих вернувшихся в страну товарищей по антитурецкому восстанию мобилизовать сочувствующих, чтобы поддержать его претензии на корону. А потом Фейсал прибудет в Багдад.

– При условии, что мы как следует приготовимся к его приезду, появление принца вызовет мощнейший резонанс. Я не сомневаюсь, что, как только Фейсал ступит на иракскую землю, число его сторонников будет только расти. Очень быстро его изберут, – подытожила мисс Белл.

В первый раз пригласили высказаться арабских делегатов. Джафар-паша и Сассун-эфенди одобрили этот план, но предупредили, что он сработает, только если Фейсала изберут сами иракцы.

– Британцы не должны показаться авторами этого сценария ни иракцам, ни французам, которые могут нам очень сильно помешать, – сказал Черчилль Лоуренсу и Гертруде. Ведь союзники будут оскорблены, если Фейсал, которого они изгнали из Сирии, через несколько месяцев при поддержке англичан взойдет на иракский трон. Авторитет Франции в Дамаске будет подорван. Однорукий Гуро, будучи проездом в Лондоне, предостерег:

– Делать ставку на Фейсала – все равно что опираться на хрупкий тростник. Хашимитский принц – флюгер, он не способен противостоять несговорчивым националистам.

– Не играйте с огнем, – предупреждали начавшие о чем-то догадываться французские дипломаты, – или у вас в руках окажется монстр Франкенштейна.

В благодарность за ценную информацию Черчилль угостил их толстыми сигарами и своим лучшим виски.

– Я понимаю ваши опасения, мы их учтем. Однако выбор будущего правителя Ирака не зависит от нас. Это будет выбор арабов. Наша великая демократия примет их волю, – сказал он, провожая их до двери своего министерства за несколько дней до отъезда в Каир.

Вечером понедельника 14 марта Черчилль радостно, несмотря на обожженное солнцем красное лицо, телеграфировал Ллойду Джорджу: «Операция Ф. запущена. Мы пришли к единодушному выводу, что принц Фейсал – наша лучшая надежда…»

На следующий день заседание было посвящено северным границам Ирака. Что делать с курдами? Сразу после войны им была обещана автономия. Черчилль и Лоуренс были «за». Создание буферного государства между турками и арабами уберегло бы иракцев от турецких притеснений. Месопотамская фракция выступала против: Кокс хотел создать единое государство. Мисс Белл согласилась с начальником и с видом учительницы принялась объяснять коллегам: северный регион, богатый плодородными почвами и нефтяными месторождениями, принципиально важен для будущего этой страны. К тому же курды – сунниты. Они разбавят демографическое влияние шиитов. Гертруда напомнила, что британская делегация на Парижской мирной конференции[87] согласилась с включением Курдистана в новое королевство. Потом она вслух зачитала цитату Прокопия Кесарийского о том, что раскинувшиеся в огромных бассейнах Тигра и Евфрата равнины Месопотамии почти лишены ориентиров, позволяющих разделять эту территорию на участки, поэтому завоевывать эти земли следует целиком. Чтобы Ирак был жизнеспособным, надо объединить три провинции. Она была очень оптимистично настроена: «Я убеждена, что курды уже через полгода захотят присоединиться к арабскому правительству». Эмиссары молча что-то записывали. Судьбе Курдистана предстояло решиться не в Каире, но Гертруда смогла убедить Черчилля в том, что не стоит предоставлять курдам автономию в рамках иракского проекта.

Следующим утром на повестку дня был вынесен вопрос о сокращении военных расходов. Готовясь к этому обсуждению, Черчилль до боли в глазах изучал счета гражданской администрации и оккупационной армии. Он понял, что британо-индийцы содержат в Ираке за счет британских налогоплательщиков 53 198 мулов и 25 тысяч лошадей, что на этих землях располагаются самые дорогие в содержании кавалерийские войска.

– С растратами и войной по старинке будет покончено, – заявил он делегатам, – мы живем в двадцатом веке и будем пользоваться благами, которые он приносит.

Наука, техника, самолеты. Самолеты! Восхождение наверх, высшая свобода.

Авиация увлекла Черчилля с его самого первого полета, и, хотя он и отказался летать после того, как чуть не погиб за штурвалом самолета, министр прекрасно осознавал огромный потенциал авиации. По его мнению, она должна была как можно скорее вытеснить пехоту и кавалерию в Ираке. Черчилль передал слово маршалу авиации с четырьмя звездами. Тот рассказал об опыте борьбы с мятежниками за последние месяцы. Бомбардировщики и истребители показали себя решающей силой для разгрома повстанцев:

– С помощью авиации можно за какой-то час стереть с лица земли целое поселение, отныне арабы это знают. И боятся. Поэтому Королевские военно-воздушные силы возьмут на себя контроль над страной и, если потребуется, наведение порядка.

Эскадра самолетов сработает эффективнее, чем множество наземных дивизий. К силам авиации добавятся несколько бронеавтомобильных рот и будущая армия Фейсала. Черчилль потирал руки: масштабная реформа позволяла защитить интересы короны за небольшие деньги. Десятки тысяч солдат, ослов и лошадей в скором времени должны были вернуться в Индию. Экономия, которая, по подсчетам министра, должна была составить 20 миллионов фунтов в год, с большой долей вероятности открывала перед ним двери казначейства. Но невысокий краснолицый политик смотрел дальше: Ирак станет большим тренировочным полигоном для Королевских военно-воздушных сил. Здесь, посреди пустыни, вдали от посторонних глаз, будут испытываться новые виды оружия, которое британцы подготовят к следующей войне: в их планах было овладеть небом так же, как и океанами века назад. Путешествие из Каира в Карачи на самолете занимало на восемь или девять дней меньше, чем на корабле: Ирак станет базой имперским военной и торговой сетям. Самолеты, пока еще не слишком удобные из-за недостаточной автономии, будут останавливаться в Багдаде, «будущей станции Клэпхем Джанкшен авиации», – ликовал Черчилль. Как и всегда в обед, он телеграфировал Ллойду Джорджу о хороших новостях этого утра, а потом взял свой чемоданчик с гуашью и отправился к одному из монастырей.

В последующие дни собравшиеся обсуждали судьбу Палестины. Новое лоскутное государство, Трансиордания, было создано в надежде ослабить напряжение между евреями и арабами. Первые не имели права туда эмигрировать. Трансиордания была обещана ленивому эмиру Абдаллаху на испытательный срок в шесть месяцев. Сложившееся хашимитское созвездие вполне устраивало Черчилля. У британцев был мощный рычаг для воздействия на отца и его сыновей – старый шериф Хусейн по-прежнему получал годовое содержание в 100 тысяч фунтов стерлингов. Хашимиты были у англичан в долгу, как махараджи и набобы Северо-Западной Индии. Фейсала предупредили: если он или кто-то из его родственников захочет независимости, то пособия двух других будут урезаны или отменены.

Мисс Белл вежливо, но твердо отказала Сассуну-эфенди в очередном танце. Она пообещала следующий танец отцу – это был один из вальсов Штрауса, под который они кружились на первом балу в Венской опере перед поступлением Гертруды в Оксфорд.

Хью Белл уже несколько дней был в Каире. Дело было в том, что на следующий день после Рождества он получил от дочери письмо, которое его не на шутку встревожило. Гертруда писала, что из-за бронхита провела в кровати больше двух недель, на Багдад обрушился настоящий потоп, и печь в ее доме вышла из строя. Мисс Белл проводила праздники одна и пожаловалась отцу, что ей не хватает друзей: «Меня не особо волнуют другие люди, а я – их. А впрочем, как же иначе? Их развлечения мне до смерти скучны, и я их не разделяю. Кроме моих коллег, я ни с кем не вижусь». Хью решил как можно скорее увидеться с дочерью: едва он узнал, что она собирается в Каир – куда более доступный, чем Багдад, – он отправился туда на первом же корабле.

«Должно быть, это была просто временная печаль», – думал Хью Белл, держа дочь за талию. Он редко видел ее такой воодушевленной. Гертруда в платье от Поля Пуаре, дополненном норковым палантином, бриллиантовым колье-ривьерой и изумрудной брошью, которую ей подарил отец, сияла. Когда накануне во время банкета, который давал король Фуад, Хью Белл отвел Гертруду в сторонку, чтобы рассказать, что семейный бизнес переживает небывало трудные времена из-за стачек и депрессии, она слушала его вполуха и отвечала рассеянно: конечно, она внимательнее отнесется к своим расходам, да, он может сократить расходы на ее содержание, подробности же, казалось, не волновали мисс Белл, она спешила продолжить свою беседу с Кинаханом Корнуоллисом, начатую в садах дворца Гезира. Казалось, ничто не способно отравить ее радость.

Оркестр заиграл быстрее, и отец с дочерью, танцевавшие на полированном паркете дворца Абдин, свернули налево. Гертруда улыбнулась, когда Хью сделал шаг невпопад. Отец всегда был ее ангелом-хранителем, несущим в себе все тепло этого мира. Встреча с ним была чудесным завершением этой недели. Мисс Белл добилась всего, чего хотела, наконец сложилась мозаика, детали которой она подгоняла уже пять лет: Ирак получил достаточную территорию, а на троне оказался ее фаворит, и корона планировала надолго задержаться в этих местах. Месопотамский вулкан должен был стать важной фигурой на шахматной доске империи, образцовой конституционной монархией, надежным долговременным союзником.

– Уверена, что из всех направлений мы выбрали единственное, что дает надежду на успех, – сказала мисс Белл Черчиллю во время открытия бала. Он поздравил ее с успехом раньше, во время экскурсии к пирамидам. Лоуренс составил им компанию. Черчилль хотел отблагодарить помощников и коллег за результативность конференции. Верблюд Черчилля скинул его на землю перед сфинксом, как мешок с картошкой, но это происшествие никому не испортило настроения: у «сорока разбойников» были все поводы для радости, они не пропустили свою встречу с Историей. За три дня были созданы два арабских государства, а на их троны посажены британские ставленники из рода Хашимитов: поставленные цели были достигнуты. Участники встречи приняли решение назначить ибн Сауду выплату, равную пенсии Хусейна, при условии, что ваххабиты откажутся от юга Ирака и от священных городов Мекки и Медины. Стратегические воздушные пути и нефтепроводы были в безопасности. Империя усиливала свою власть над Ближним Востоком, центром нового мира углеводородного топлива. Впоследствии Лоуренс напишет: «Вот так был распутан восточный клубок. Черчилль сумел найти подходящие (как я думаю) пути исполнить данные обещания, не пожертвовав интересами ни империи, ни вовлеченных народов. Итак, мы вышли из этой авантюры с чистыми руками». Во дворе Semiramis после возвращения от пирамид была сделана групповая фотография. На лицах участников читается удовлетворение. Они только что организовали современный Ближний Восток, уложившись в одну неделю, «время, которое понадобилось Богу, чтобы сотворить вселенную».

Гертруда танцевала с отцом и трепетала от счастья. Этому упрямцу Уилсону, этим самоуверенным генералам в смокингах и с лорнетами на носах, она смогла навязать свой вариант восстановления англо-бедуинского военного союза. Это станет замковым камнем британского Ближнего Востока. Гертруда была его архитектором, строителем и будущим куратором. Она встретилась взглядом с Лоуренсом. Тот, глядя на нее, с улыбкой поднял свой бокал. Гертруда сделала то же самое. Они дарили бедуинам вручную сшитые государства, а империи – небывалую модель, которая в будущем позволяла наносить соперникам упреждающие удары. Арабисты и империалисты воссоединились и одержали победу. Мисс Белл танцевала, танцевала и танцевала в византийском зале. Гертруда прошептала отцу, что партитура ее шедевра уже готова, осталось только его исполнить.

Кабриолет ехал по песчаной дороге. Он поднялся по яблоневой аллее, проехал мимо яркой гостиничной вывески и притормозил. Раздался шорох гравия – Дик и Гертруда были на месте. Они покинули Раунтон-Грейндж на заре. Хью одолжил им свою машину, чтобы они съездили на побережье в аббатство Уитби.

Майор отряхнул с пиджака пылинки, снял перчатки, потом расстегнул свой шлем. В свете полуденного солнца сверкнуло его обручальное кольцо. Дик и Гертруда стояли перед большим зданием из охристого кирпича на территории бывшего монастыря Маунт-Грейс, которое дед Гертруды приобрел пятнадцать лет назад. Перед смертью он расширил особняк и полностью его отремонтировал. Слуги уже долго не видели мисс Белл и были очень рады ее приезду. Они приготовили гостям чай с закусками и подали его в зеленой гостиной с роскошной мебелью в стиле Arts & Crafts – обитые кожей стулья из груши от Гимара, амфора из мастерской Огюста Делаэрша. Но Дику было не до изысканного интерьера.

После чаепития он даже не докурил сигарету – ему не терпелось посмотреть на руины монастыря за особняком – ведь всю поездку Гертруда рассказывала об их красоте. Обитель, возведенная в XIV веке общиной картезианцев, была одной из лучше всех сохранившихся в Англии. Церковь с почти нетронутым временем стенами очаровала Дика. Птицы свили гнезда под остатками крыши. Шиповник разросся вокруг покрытой трещинами статуи девы Марии. Обрамленный вековыми дубами и яблонями с пышными кронами клуатр казался тихой мирной гаванью. Доменные печи братьев Белл не закоптили этот уголок на севере Йоркшира. Дик закрыл глаза и полной грудью вдохнул нежный аромат послеполуденной природы. Его взволновала мысль о том, что в Средние века здешние монахи дышали этим же чистым воздухом. Он представил, как они трудятся с молитвами на устах, вскапывая свои клочки земли по весне, как кутаются в свои одеяния под первым снегом ноября, набожно и вдумчиво живут, отрешась от гордыни и от всех материальных забот. Века не стерли девиз картезианцев на фасаде церкви. Дик прочел: Stat Crux dum volvitur orbis – «Крест стоит, пока вращается мир». Он поблагодарил Гертруду за то, что она его сюда привела.

– Именно в таком месте я и хотел бы жить, если бы у меня хватило на это сил, – сказал он со скромной улыбкой, – вдали от страстей, суеты и людей. Блажен человек, который всегда пребывает в благоговении; а кто ожесточает сердце свое, тот попадет в беду, говорится в Книге Притчей Соломоновых[88].

Среди цветов жужжали пчелы. Гертруда продолжила экскурсию. Она отвела Дика в другую часть клуатра, к полуразрушенному домику:

– Это келья, здесь монахи жили в одиночестве и молчании, целиком обратившись к Богу.

– В такой же бедности, что и дервиши, которых мы видели в Конье, то есть «бедняки» на персидском языке – это вы, мисс Белл, мне об этом рассказали. Я все помню. Дервиши и монахи стремились познать себя и тайны мироздания через поклонение. – Дик попросил Гертруду оставить его одного на пару минут. Он произнес молитву и благоговейно перекрестился.

Пришла пора возвращаться: Дик запустил двигатель, и на этот раз за руль села Гертруда. Ей нравилось водить автомобили, особенно отцовские болиды.

– Почему вы не верите в Бога? – спросил Дик, смотря на ровную дорогу прямо перед собой. Гертруда рассказала ему о своих поездках в Иерусалим, о том, каким красивым и гармоничным этот город всегда казался издалека, и о том, какой ужас сковывал ее изнутри, стоило ей очутиться среди толпы за городскими стенами, среди приверженцев самых разных конфессий: коптских священников, эфиопских монахов, раввинов, имамов, Белых отцов, сестер в чепцах, паломников с распятиями на груди, всех до одного уверенных в превосходстве догм и запретов своих религий над другими. И со всех сторон раздаются призывы к молитвам. И когда через несколько недель, иногда дней, Гертруда покидала Иерусалим – только переправившись через Иордан, она могла снова свободно дышать. На другом берегу реки начиналась вольная пустыня, ее мир песка и камней.

Мисс Белл добавила, что с недоверием относится к религии после того, как умерла ее мать. Ее пугают исполненные первобытного страха невежественные фанатики. Она ищет правду, а не откровения или знаки свыше. Дик отметил смелость Гертруды и предположил, что ей, должно быть, часто бывает одиноко: еще больше, чем иноверцев, люди ненавидят скептиков. Гертруда кивнула, потерла глаза и на железнодорожном переезде закурила сигарету. Включила первую передачу и сказала, что, путешествуя по миру и наблюдая за людьми, она заметила: понятие греха носит географический характер, а потому иллюзорно: религии просто приспосабливаются к местным традициям. Мусульмане полигамны, это их свойство противно западным людям. На Тибете у женщины может быть несколько мужей. Если индийская вдова повторно выйдет замуж, то станет изгоем. В Америке довольно просто развестись, в то время как неверность там строго осуждается. В католических странах Европы все наоборот, по крайней мере для мужчин.

– Как вы это объясните, майор?

Глаза Дика блеснули в свете фонаря. Самые красивые глаза в Конье… Он предложил обсудить этот вопрос за ужином с семейством Гертруды, если ей угодно. Дорога в Раунтон-Грейндж поднималась по склону пологого холма. Дик внимательно смотрел в окно, словно хотел получше запомнить сумеречный пейзаж: сады – средоточие красных, розовых и оранжевых пятнышек, как на картине кисти Синьяка, и величественные буки, и одинокую колокольню… словно эта панорама вобрала в себя волнения последних двух дней, что они провели вместе.

Гертруда не переставала думать о Дике с момента своего отъезда из Коньи в конце лета 1907 года. Она тщетно ждала от него какого-нибудь письма, хоть какого-то знака. Наконец она смирилась с тем, что Дик живет вдалеке от нее и женат на женщине, достоинств которой она никак не может отрицать. Но в 1908 году о майоре Даути-Уайли заговорили: с оружием в руках он защищал армян в городах Мерсин и Адана, а потом вместе с Джудит переделал дом высокопоставленного чиновника в больницу и организовал там приют для беженцев и раненых. Дик, несомненно, стал одним из британских героев года. Гертруда вырезала и наклеила статьи о майоре в альбом с фотографиями прошлого лета.

Майор Даути-Уайли получил пулевое ранение в руку и приехал на лечение в Лондон. Он написал Гертруде, и как-то вечером они встретились за чаем. Мисс Белл изо всех сил пыталась скрыть свое волнение: Дик все еще занимал место в ее сердце, и далеко не последнее… Вскоре после этой встречи майор отправился в Малую Азию. Между ним и Гертрудой завязалась скромная переписка. Послания, которые мисс Белл адресовала обоим супругам Даути-Уайли, ничем не отличались от тех, что она отправляла своим родителям. В невинных, жизнерадостных и начисто лишенных подтекста письмах она рассказывала о своих экспедициях в стиле описаний картин Жан-Леона Жерома[89] – в ее историях были ароматы благовоний, миндального сиропа и бараньего жира; были обдуваемые всеми ветрами или сияющие белизной пустынные земли, населенные племенами кочевников и друзов и поросшие красными анемонами. Гертруда писала об античных городах, оазисах и некрополях, о караванах и разбойниках в полосатых туниках, о коррумпированных турецких чиновниках и шейхах племен, которым она оставляла свою визитную карточку. Она старалась заразить майора своим восхищением этой волшебной страной. Возвращаясь из путешествий, мисс Белл рассказывала Даути-Уайли о своей жизни на родине: о том, как прошла лондонская премьера Русских сезонов или коронация Георга V, о том, какие статьи она опубликовала… Среди прочего Гертруда делилась с ними и своими тревогами насчет суфражисток. Отныне она руководила северным отделением национальной лиги противников женского избирательного права и организовывала митинги и манифестации. Джудит не разделяла ее позицию и считала, что британская демократия несовершенна до тех пор, пока женщины исполняют подчиненную роль и не выражают свою гражданскую позицию: «Нам пора взять судьбу в свои руки и участвовать в создании современной нации вместе с нашими коллегами-мужчинами, дорогая мисс Белл».

Гертруда и Дик снова встретились одним из пасмурных дней прошедшей осени в чайном салоне отеля Savoy. Дика вызвали в Лондон, чтобы поручить ему руководство действиями британского Красного Креста в Турции. Небольшие государства Балканского союза напали на Османскую империю. Они стремились окончательно вытеснить ее из Европы и завладеть ее западными территориями.

– Перед нами стоит сложная задача, – сказал Дик, – из-за конфликта свои дома пришлось покинуть десяткам тысяч человек, а из мест боевых столкновений хлынул поток раненых. – Лицо майора было серьезно и напряжено, а в его горящем взгляде решимость мешалась с тревогой: Дик никогда не руководил операциями подобного масштаба. Гертруду тронули его сомнения, и она постаралась успокоить майора. Мисс Белл сказала, что главный штаб ничего не делает просто так и Дик может гордиться, что ему выпала такая благородная миссия воина мира.

Оксюморон смягчил его черты. Дик было улыбнулся, но тут же вновь нахмурился. Все ли получится? Хватит ли у него сил? Ведь в прошлом он уже допустил ошибку, теперь его руки запачканы кровью. Дик опустил глаза, прошептал в бороду, что грехи в конце концов настигнут его, и тогда… Он замолчал и уставился на свою кружку в клубах сигаретного дыма.

– О чем вы, майор? – спросила Гертруда, вглядываясь в его снова замершее лицо. Дик ответил, что не хочет докучать ей историями о своем прошлом. В этот момент он показался Гертруде самым несчастным человеком на свете, и ей захотелось обнять майора, так чтобы он смог прильнуть головой к ложбинке ее плеча. Гертруда все еще была во власти его чар – ее не на шутку волновал этот высокий, загадочный и печальный солдат. Ей бы хотелось поехать с ним в Константинополь, чтобы поддерживать и успокаивать его каждый день. «Чтобы любить его», – думала Гертруда, не зная, что значит любовь. К сорока четырем годам представление мисс Белл о любви основывалось на романах, поэзии и ее приключении с Кадоганом в прошлом веке. Гертруда доела свое пирожное и пожелала Дику удачи. Уходя, она выразила надежду, что у Джудит все хорошо, и передала ей искренний привет.

Дик написал Гертруде из Турции. Его командам не хватало врачей, медикаментов и даже настойки йода. Поток раненых был огромен. Их тела были истерзаны, их рассказы были ужасны: новое оружие, которое крупные державы испытывали на Балканах, приносило немыслимые разрушения. Майор Даути-Уайли никогда не видел подобной мясорубки. «Мисс Белл, началась эра убийств в промышленных масштабах», – написал он после бессонной ночи. Дик был очень встревожен, ему казалось, что взрыв насилия между соседними государствами предвещает катастрофу: «Если на континенте разразится большая война, нас ждет такая гекатомба, какой мир еще не знал». Из Константинополя Дик наблюдал за падением османов и махинациями держав в этом регионе. Он находил «возмутительными» их алчность, непомерные амбиции и то, как они неосознанно разжигали жадность своих балканских протеже сейчас, когда военные союзы делили континент на два огромных блока, в любой момент готовых броситься друг на друга. «Мисс Белл, вы такая проницательная, что вы об этом думаете? Какие слухи доходят из Лондона и как население Дамаска, Бейрута и Багдада воспринимает неудачи империи на ее западных подступах?» Майор считал, что младотурецкое правительство рано или поздно подпадет под влияние Германии: «Это будет еще одной катастрофой». Дик писал, что его преследуют картины расколотых вспышками от снарядов небес, разрушенных городов, образы апокалипсиса. Ему страшно. К счастью, он мог рассчитывать на поддержку жены. Джудит, медсестра по образованию, была «сильной, отважной и невероятно работоспособной». Она бесстрашно смотрела в лицо смерти, когда агонизирующие испускали последний вздох. «Она восхитительна, и я благодарю небеса за то, что она рядом со мной».

Гертруду разбудил яркий солнечный свет. Не в силах оставаться в кровати, она набросила на ночную рубашку кашемировый свитер цвета экрю и вышла в сад. Лиловое небо и легкий молочный туман на лугах обещали погоду еще лучше, чем накануне. Мисс Белл брела вдоль клумбы с влажными от росы гладиолусами и напевала веселую мелодию. Гертруде все еще не верилось, что ей достало смелости пригласить к родителям женатого мужчину. Это противоречило всем правилам приличия. Раньше мисс Белл не делала ничего подобного.

Когда в мае Даути-Уайли вернулись из Константинополя, Гертруда собиралась уехать в экспедицию в Гималаи. Она отменила эту поездку и встретилась с супругами. Все трое наслаждались хорошим вином, закусывали его кубиками чеддера и болтали обо всем на свете – точно, как в Конье счастливым летом их знакомства. Однажды майор пришел на встречу один. Оказалось, что отец Джудит сломал ногу и ей пришлось уехать в Бристоль на неделю-другую, пока один из братьев не сможет ее подменить. Тогда Гертруда предложила майору провести несколько дней в Раунтон-Грейндж. Ее приглашение было внезапным порывом, который не успели сдержать ни воспитание, ни страх. Дика не пришлось упрашивать – он тут же согласился.

Возвращаясь тем вечером к мачехе, Гертруда сначала почувствовала себя виноватой, а сев в поезд до Йоркшира, принялась себе лгать. Она не делала ничего плохого: Дик был просто другом, ему надо было развеяться после полугода тяжелого труда в Константинополе. Тем более он предупредил свою жену. Джудит не видела ничего неподобающего в этой короткой поездке, «визите вежливости», как это назвал Дик. К тому же он наверняка не приедет. До последнего момента Гертруда словно была уверена, что Дик не появится: она ужасно нервничала вечером его приезда, запланированного через два дня после ее прибытия в Раунтон-Грейндж. Мисс Белл курила сигарету за сигаретой и с колотящимся сердцем мерила шагами перрон. Она расслабилась, только когда увидела, как Дик выходит из вагона. Петлицу его светлого льняного костюма украшала красная гвоздика. Майор тепло поприветствовал Гертруду и протянул ей коробку шоколадных конфет. Мисс Белл была на седьмом небе: на какое-то время Дик оказался в ее распоряжении.

На следующий день Гертруда пулей выскочила из постели: она не хотела терять ни минуты. Каждый миг был бесценен, ведь завтра в это время майор Даути-Уайли должен будет уехать, и кто знает, будет ли он принадлежать только ей еще хоть раз. Гертруда запечатлела в памяти мельчайшие детали этого утра, например лазурный цвет рубашки, которую Дик надел под пиджак к завтраку, порез от бритвы на его подбородке, восхищение, охватившее майора в домашней библиотеке Беллов: «Я бы неделями отсюда не выходил!» – восхитился он, изучая полки с редкими книгами и огромными фолиантами, что тянулись вдоль стен, как дикий виноград. Запомнилось Гертруде, и с каким волнением Дик стоял перед могилой ее матери рядом с семейной церковью, и как нашел общий язык с ее отцом. Хью Белл проникся симпатией к внезапному гостю дочери – женатому мужчине без титула и состояния. Майор поначалу сидел за столом с напряженной прямой спиной, однако уже скоро его красивые руки – вовсе не лапы имперского служаки – ловко порхали над клавиатурой инкрустированного перламутром и украшенного цветочными орнаментами фортепиано, которое металлургический магнат преподнес своей супруге в подарок. Дика смутило великолепие украшенного резьбой и картинами особняка и достаток его хозяев – майор Даути-Уайли не думал, что можно быть настолько богатыми: поместье с собственной мельницей и оранжереями походило на целый город. Однако любезность и гостеприимство Беллов быстро заставили его забыть о неудобстве. Вечером в Раунтон-Грейндж отпраздновали день рождения Дика. «Весьма рассудительный и дельный джентльмен», – шепнул Хью дочери после ужина.

Гертруда и Дик гуляли по лесу. Их лица ласкал теплый ветерок, сквозь листву падали лучи солнечного света. Гертруда выбрала соломенную шляпку с широкими полями, украшенную зеленым шнуром. Когда они встретились с Диком после обеда, оказалось, что на нем канотье с лентой того же цвета, это позабавило обоих. Когда майор Даути-Уайли и мисс Белл смеялись над усами карпов в японском пруду – они точь-в-точь походили на усы старых солдат, – раздался треск веток, и им навстречу выпрыгнула косуля. Увидев людей, она бросилась наутек.

– Подпрыгивает через каждые три-четыре шага, совсем как антилопа, – сказал майор.

Гертруда рассмеялась, а Дик принялся рассказывать ей о пейзажах и фауне Судана – места его первого назначения в Африке. Тем временем пейзаж сменился: лес закончился, и начались поля, где издольщики собирали урожай ржи и пшеницы. Крестьяне издалека поприветствовали Гертруду и Дика, а в скором времени с ними поравнялись мать и ее малютка-дочка. Хорошенькая румяная девочка с большими зелеными глазами расплылась в улыбке, сделала реверанс и протянула корзину с собранными фруктами. Майор чмокнул ее в щечку, взял из корзины грушу и с аппетитом ее надкусил.

– Никогда не ел вкуснее, – восхитился он.

Девочка сказала, что поблизости пасутся ягнята, «бело-розовые, как кролики», и предложила Гертруде и Дику сходить ими полюбоваться вместе с ней и ее мамой. Крестьянка попросила прощения за назойливость дочери, но Дик ответил, что «посмотреть на ягнят – отличная идея», и дальше компания продолжила путь по лугам, усеянным лютиками и маками, под предводительством распевающей песни малышки. Ягнята куда-то пропали, зато неподалеку паслись красивые, крупные темно-гнедые лошади с блестящей от пота шерстью. Дик поднял девочку, она с удовольствием гладила лошадей по шеям, а те радостно размахивали хвостами.

Потом крестьянка с дочерью вернулись в поля, а мисс Белл привела майора к дубу, который отец посадил, когда умерла ее мать.

– Эта поляна была моим тайным укрытием. Я сбегала от гувернантки, устраивалась у корней этого дерева и читала книги вслух – надеялась, что мама меня слышит. – Гертруда разулась и растянулась на зеленом ковре травы, ее огненная шевелюра засияла на солнце. С ветки на ветку прыгали дрозды, а в воздухе витал аромат лета: пахло скошенной травой и созревшей пшеницей. Дик, зажав колосок в уголке рта, чуть поколебался, а потом улегся рядом с Гертрудой и раскинул руки. Гертруда ему рассказала, как нелегко ей было в первые годы после смерти матери: повторная женитьба отца и рождение сводных братьев и сестер «причинили ей боль». Маленькая Гертруда всеми силами пыталась завладеть вниманием отца и без конца бедокурила. Несмотря на то что со временем ее отношения с Флоренс улучшились, Гертруда была уверена, что мачеха осуждает ее «полную приключений беспокойную жизнь».

Гертруда и Дик молча лежали в нескольких сантиметрах друг от друга и смотрели на вереницу диких гусей, что тянулась через усыпанное облачками небо. Ветер лизнул ступни Гертруды и дунул в складки ее платья. По ее телу пробежала приятная дрожь. Она полуприкрыла глаза: по животу и ногам растекалось тепло, а взволнованное сердце колотилось так, словно Гертруда оказалась на вершине пустынной дюны или на горном пике. Как-то она сказала майору, что обожает безмолвие свободных просторов. Дик ответил, что тоже любит тишину, да вот досада – почти все вокруг только и делают, что мелют языками. «Молчание говорит о близости, ведь двум любящим ни к чему слова», – думала Гертруда, слушая ровное дыхание лежащего рядом с ней мужчины. Дик заснул, как младенец.

После ужина в голубой гостиной ар-нуво майор сел за фортепиано у высокого окна. Он прикрыл глаза и заиграл одну из фуг своего любимого композитора, Иоганна Себастьяна Баха. Музыка полностью поглотила Дика, все были восхищены его игрой.

– Какой финал, брависсимо! Возвращайтесь в любой момент, майор Даути-Уайли, наши двери всегда для вас открыты! – воскликнула Флоренс, когда Дик закончил играть. В отличие от своих благовоспитанных племянников, которые сдержанно аплодировали, мисс Белл чуть не разрыдалась и не бросилась при всех к майору на шею. «Да, пусть он вернется, Боже, сделай так, чтобы он вернулся», – в расстроенных чувствах прошептала она, обмахиваясь ладонями. Хью предложил Дику коньяка, но тот отказался и поспешил в свою комнату – собирать вещи к завтрашнему раннему отъезду. Гертруда заботливо предложила его проводить.

Мисс Белл первой поднималась по монументальной лестнице. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, а правая ладонь, которой Гертруда касалась перил, вдруг стала совершенно мокрой. Она не могла поверить, что после такого прекрасного дня они с Диком просто так, между делом попрощаются. Ей мечталось, чтобы время замерло, чтобы лестница, по которой они шли наверх, стала длиннее на тысячу ступенек и вела бы на крышу мира. Гертруде так хотелось сказать хоть что-нибудь остроумное, чтобы успокоиться самой и разрядить обстановку. Увы, слова застряли у нее в горле. Гертруда надеялась, что Дик сам сделает шаг навстречу: например, коснется ее руки, а лучше – сожмет ее в объятиях и поцелует среди вечернего сумрака… Гертруда чувствовала пристальный взгляд Дика на своей спине. Но, погруженный в раздумья, майор не проронил ни слова. Слышен был только шорох платья Гертруды да звук ее шагов по толстому ковру в коридоре – словно обратный отсчет: шесть, пять, четыре… Через несколько метров – пару секунд – будет спальня Гертруды, а сразу за ней – комната майора. А дальше – расставание. Это было ужасно. Мисс Белл замедлила шаг, обернулась и почти с мольбой взглянула на Дика – не хочет ли он зайти на минутку, она хотела бы ему показать… «один фрагмент керамики» – первое, что пришло ей в голову.

В большой комнате Гертруды пахло фиалками и табачным дымом. На обоях красовались самые разные представители фауны. «Шалаш маленькой девочки или кабинет взрослой исследовательницы?» – подумал майор, стоя среди развалов кукол, тетрадей, сапог для верховой езды, навигационных приборов, медалей, стеклянных флаконов, безделушек, сувениров из далеких стран. В углу, прислоненный к ножке туалетного столика, стоял альпеншток, с которым Гертруда восходила на вершины Бернских Альп, а рядом – маленькая видавшая виды лейка – удивительное соседство. Майор восхищенно оглядывал полную диковинок комнату: все здесь говорило о многогранности ее обитательницы. Вдруг на ночном столике Гертруды он узнал масляную лампу, которую они вместе откопали в Конье: было видно, что хозяйка очень ею дорожит.

Он устроился в обитом мебельным ситцем кресле и наблюдал, как мисс Белл зажигает свечу, потом ищет в ящиках комода нужный черепок. С тех пор, как они с Диком вошли в комнату, Гертруда от волнения еле держалась на ногах, однако продолжала упорно изображать спокойствие. Ничего подобного не случалось с ней со времен поцелуя с Кадоганом на берегу реки. Сама не своя, Гертруда задвинула один ящик, открыла другой… Низ живота пылал огнем, но, оробев, она продолжила суетиться, вместо того чтобы ринуться к ногам Дика, взять его руки в свои и целовать их, а потом и губы, и глаза, как она того желала.

Дик выпрямился во весь рост и поймал Гертруду за запястья. Потом обнял ее.

– Мисс Белл, нам будет удобнее на вашей кровати.

В Каире задача мисс Белл казалась ей довольно понятной: в ожидании приезда Фейсала надо было склонить суннитов к поддержке его кандидатуры. Как всегда, Гертруда была в себе уверена.

– С ними можно договориться: сунниты разумны и полагаются на здравый смысл, – заверила мисс Белл коллег на конференции. Однако в ее отсутствие Талиб, пронырливый министр иностранных дел, постарался сблизиться с аль-Гайлани.

– Эти двое догадываются, что британцы собрались поставить Фейсала во главе нового государства, они обязательно выступят против этого решения, – предупредили Гертруду сотрудники, пришедшие к ней в кабинет наутро после ее возвращения. – Талиб и аль-Гайлани не хотят видеть на троне иностранца. Талиб из кожи вон лезет, чтобы усилить свое влияние: завоевывает союзников, раздавая им в пользование земли, запугивает оппонентов, заверяя, что британцы на его стороне, и козыряет высоким статусом своего рода на юге. Талиб – беспринципный манипулятор, готовый на все, лишь бы добиться своих целей.

Зная о популярности накиба аль-Гайлани, он обхаживал старика в надежде, что тот придет к власти и сделает его своим наследником. Гертруда посоветовалась с Филби, своим советником в Министерстве иностранных дел, от которого скрывали принятые в Каире решения. Тот сказал: «Талиб – опытный, скрытный и очень властный. Он угрожает уйти в отставку, если правительство не будет следовать его курсу. Талиб всегда отлично ладил с нашими коммерсантами в Басре; в общем-то, он не против британцев, просто твердо убежден, что Ираком должны управлять иракцы».

Через несколько дней у мисс Белл появился повод для тревоги. Один из ее осведомителей вместе с консулами Франции и Персии был на ужине у Талиба. В конце трапезы политик взял слово и, не называя имени Гертруды, намекнул, что некоторые высокопоставленные лица в окружении Кокса начали пропаганду в пользу Фейсала. «Затем, – прочитала она в отчете, – Талиб воскликнул, что иракцы никогда не примут хашимитского короля и, если обещанные выборы окажутся сфальсифицированы, все закончится очень плохо: его отец, накиб Басры, призовет к джихаду. Он запросит помощи у турок, французов, египтян и индийских мусульман. Талиб заявил, что у него в распоряжении тридцать тысяч ружей». Французский консул за столом промолчал, но перед отъездом подошел к Талибу и с глазу на глаз о чем-то с ним переговорил.

Мисс Белл сразу же доложила Коксу об исходящей от Талиба угрозе: стабилизация обстановки на этих землях стоила британцам немалых усилий, так что легкомыслие в подобных вопросах было просто недопустимо. Противоречивый союз министра внутренних дел и председателя Государственного совета не сулил ничего хорошего. Талиб манипулировал аль-Гайлани. Многое указывало, что в Басре он не гнушался ни шантажа, ни вымогательств, ни убийств. Мисс Белл опасалась, что Талиб планирует покушение на жизнь Фейсала и начало нового мятежа. То есть в ближайшем будущем он мог занять место принца и развалить великий британский план. «Учитывая вышеизложенное, я рекомендую как можно скорее переходить к действиям», – заключила мисс Белл свой отчет.

Сэр Перси с ней согласился. Для начала ничего не подозревающая леди Кокс пригласила Талиба на чаепитие с несколькими представителями местной знати. Он приехал в 16 часов 30 минут. Во время встречи мисс Белл была переводчицей, а в 17 часов проводила Талиба к его автомобилю. Согласно расписанию министра, которое Гертруде предоставил Филби, водитель-индиец должен был отвезти Талиба на запад города, в район Карх, где у того было запланировано собрание. Путь туда лежал по единственному стальному мосту через Тигр, который недавно возвели британцы. Гертруда посмотрела вслед машине и сверилась с часами: засада, в которой она рассчитала каждую деталь, должна была случиться через несколько минут.

Когда автомобиль Талиба в облаке пыли удалился, за ним вслед отправилась машина сотрудников британской разведки. Движение на мосту оказалось парализовано: дорогу перегородил сломавшийся грузовик. Его водитель и пассажир подошли к бушевавшему Талибу, попросили о помощи и… министр не успел даже глазом моргнуть, как два громилы в рубашках с коротким рукавом набросились на него, схватили и бросили в машину англичан, где Талиба ждали три агента. Министру засучили рукав, сделали ему укол, заткнули рот, а на голову набросили мешок. Через два дня Талиба депортировали на Цейлон. Гертруда была наконец спокойна: самый хитрый и опасный в Месопотамии человек попался в ее простую ловушку, а значит, порядку ничего не угрожало и можно было смело продвигаться вперед.

Узнав о высылке Талиба, Сент-Джон Филби подал в отставку. Но Кокс не захотел отпускать этого блестящего сотрудника Министерства внутренних дел: от него зависела работа органов безопасности и стабильность обстановки в Месопотамии. Перед тем как вернуться в свой кабинет, Филби постучал к мисс Белл. Гертруда была в курсе незнатного происхождения Филби и того, что он в свое время придерживался социалистических взглядов. Это не мешало ей ценить в нем знатока племенных культур, диалектов хинди и персидского языка, а также превосходного игрока в крикет и поло (этим он прославился еще в молодости, когда служил в Лахоре). Гертруде были симпатичны его жена и маленький сын Ким. Мистер Филби хорошо знал арабов и был замечательным рассказчиком. Гертруда никогда не могла понять, сколько правды в его историях, да это было и не важно: мисс Белл обожала красочные рассказы о его приключениях в Калькутте и Бомбее, когда он перед войной вместе с немецкими агентами шпионил за сикхскими боевиками. Филби тоже ценил Гертруду. Она не просто научила его искусству находить нужную информацию: мисс Белл ненавидела Уилсона еще больше, чем он. Однако с тех пор, как Гертруда вернулась из Каира, Филби был с ней осторожен: он подозревал, что мисс Белл любой ценой желает усадить на иракский престол Фейсала и, чтобы освободить ему путь к престолу, организовала за спиной Филби похищение Талиба. Как бы ни был отвратителен Уилсон, он не был идиотом: мисс Белл, бесспорно, бессовестный манипулятор. Между тем Филби не видел Ирак монархией, особенно во главе с кем-то из Хашимитов. Он возражал против кандидатуры Фейсала: «Арабы, как и англичане, не хотят, чтобы ими правил иностранец». Если уж для управления Ираком был нужен кто-то со стороны, то Филби считал, что Ибн-Сауд, «харизматичный лидер с железной хваткой», справится с руководством страной куда лучше Хашимитского принца. Когда он поднял эту тему в разговоре с мисс Белл, она удивленно посмотрела ему в глаза и повторила слова Кокса о том, что никто не собирается навязывать Фейсала в качестве короля Ирака. Но Филби не отступался:

– Вы допускаете огромную ошибку. Ваше видение мира оторвано от реальности, – сказал он, оглаживая свою рыжую бороду с тем напыщенным видом, какой он на себя напустил с тех пор, как присутствовал на похоронах королевы Виктории в Вестминстерском аббатстве. Филби высказался против проекта прохашимитской газеты, которую хотела издавать Гертруда. В последующие дни он делал вид, что в упор не видит мисс Белл. Не замечал он ее и на балу, который леди Кокс устроила в середине мая в садах спортивного клуба. Только в самом конце вечера он подошел к ней неровной походкой и ворчливо заявил:

– Каирские решения больше не секрет, мисс Белл. Вы с Коксом держали меня за дурака. Да что там – вы всех держите за дураков.

Тем не менее Кокс хотел показать, что рассчитывает на Филби в будущем и, к большому недовольству Гертруды, 21 июня отправил того встречать Фейсала в аэропорту Басры. Филби и Фейсал проследовали часть пути по Евфрату, а потом на поезде отправились в Багдад. Через восемь дней величественный кортеж прибыл на место назначения. На вычищенном до блеска и украшенном цветами вокзале не было ни одного нищего, ни единой бродячей собаки, зато повсюду виднелись флаги арабского восстания и плакаты с прославляющими принца надписями. Этим жарким вечером толпа окружила здание вокзала, наполнила его изнутри и высыпала на перрон: багдадцы хотели посмотреть на будущего короля – в том, что приехал именно он, никто уже не сомневался. Наконец из поезда вышел Фейсал, облаченный в расшитые золотом белые одежды. Он выглядел усталым. Кокс и генерал Холдейн церемонно приветствовали принца. Фейсал, в сопровождении своего личного советника – гиганта Кинахана Корнуоллиса и одетого в форму арабского военного Филби, обошел охрану и почетных гостей-британцев. Он узнал мисс Белл и пожал ей руку. Гертруда заметила, что эмир был изможден. Казалось, ему зябко, несмотря на жару. У Корнуоллиса был расстроенный, почти подавленный вид.

Поездка не оправдала ожиданий. Жители жаркой Басры оказали принцу прохладный прием и пришли на встречу с ним только из досужего любопытства. Шииты в нижнем и среднем течении Евфрата встретили Фейсала враждебно. Их представители, увидев потомка самого Пророка, с трудом удостоили его пары слов.

– Вам стоит знать, что Филби с самого начала создал на пути Фейсала все возможные препятствия, – доложил Корнуоллис мисс Белл на следующее утро. – Вопреки указанию сэра Перси он запретил политическим агентам задействовать население по пути следования кортежа принца. В дороге Филби не стеснялся выражать Фейсалу свою граничащую с отвращением неприязнь. Потягивая виски с содовой, он заявлял:

– Иракцам нужна не монархия, а республика. Считаю, что невозможно найти для них лидера достойнее, чем Ибн-Сауд. Вы любимчик только мисс Белл, а верховному комиссару Коксу, как и всему британскому правительству, нужно одно: чтобы проект Ирака работал, и не важно, с вами или без вас.

Однажды утром, когда сильная песчаная буря накрыла палубу корабля охристой пеленой, Филби сказал Фейсалу, что багдадский накиб – очень влиятельный человек, с которым принцу еще предстоит познакомиться, – не хочет его видеть в качестве монарха: ненавидит шерифов из Мекки наравне с шиитами. И так постоянно… Бедный Фейсал все больше унывал, а Филби продолжал свои диатрибы:

– Я старался оспаривать его слова, мисс Белл, но я плохо знаю страну. – Корнуоллис промокнул лоб. – Вы должны успокоить Фейсала. Тем более уверен, вы и сами видели – накиба аль-ашрафа вчера не было на вокзале.

Отсутствие старика – «по причине недомогания», объяснил тем утром кто-то из его приближенных, – огорчило Гертруду. Как и манера Фейсала говорить: хиджазский акцент принца был слишком заметен, а его речь изобиловала египетскими и сирийскими словечками и турецкими оборотами. «Надо будет поработать над арабским Фейсала», – решила мисс Белл. Учитывая рассказ Корнуоллиса, это было не единственной проблемой: пора было готовить население к избранию монарха – как было решено в Каире, организовать среди местных движение в поддержку эмира и дать принцу несколько советов о том, как «приручить» его будущее королевство. Гертруда прекрасно понимала, какая задача перед ней стоит и как мало у нее времени на решение: церемония коронации, которую держали в секрете, планировалась на конец августа. В Лондоне Черчилль был мрачен – его не назначили канцлером казначейства, – терял всякое терпение и засыпал верховного комиссара телеграммами: почему арабский махараджа еще не взошел на трон? Для начала было необходимо избавиться от Филби.

– Нам не нужен саботажник. Я страшно на него зла, уж если он захотел уйти в отставку – пусть уходит, – сказала мисс Белл сэру Перси. Кокс не без сожаления отстранил Филби – его помощник тоже увлекался птицами. Когда Филби в последний раз встретил Гертруду в офицерской столовой, он бросил ей:

– Браво, мисс Белл, вы выиграли эту партию.

Гертруда ответила, что выиграла не она, а правительство Его Величества – победа всегда будет за ним.

Но без одобрения накиба двери Багдада были закрыты для Фейсала. После «злополучного» исчезновения Талиба Кокс убедил религиозного лидера не пытаться завладеть короной. Но старик по-прежнему был настроен против прихода к власти Хашимитского принца, «слишком мягкого», чтобы править Ираком.

– Вашему Величеству стоит сделать первый шаг ему навстречу, – посоветовала Гертруда Фейсалу.

Поначалу он отказался, но быстро передумал, ведь арабская пословица гласит: «Хочешь, чтобы корова дала молоко, будь с ней ласков». На следующий же день Фейсал явился к старику в сопровождении Гертруды и своей свиты, подарил ему старинный свадебный сундук, окованный узорчатыми медными пластинами, и пожелал аль-Гайлани отличного самочувствия и «железного здоровья».

– Пройди тысячу шагов, чтобы навестить больного, две тысячи, чтобы помирить двоих, и три тысячи, чтобы почтить Всевышнего, – сказал принц и поклонился.

Накиб был тронут, однако продолжил настороженно относиться к Фейсалу. Все ближайшие дни напролет мисс Белл доказывала аль-Гайлани, что претендент на трон – мудрый и набожный человек с возвышенными идеалами, что Фейсал – опытный военачальник и на самом деле куда сильнее, чем можно подумать, глядя на его хрупкое телосложение. Гертруда добилась своего 7 июля: аль-Гайлани решил устроить ужин в честь Фейсала. Он собрал во дворе своего дома сотню гостей, влиятельных людей Багдада, и представил принца им всем – начиная с самых знатных, сидящих на крыше, впервые освещенной электрическим светом. При встрече накиб и Фейсал обнялись, а затем, взявшись за руки, вышли к гостям и закрепили свой союз, разделив хлеб и соль. «Накиб вел себя с Фейсалом как с королем. Мы сейчас пишем историю», – по возвращении с ужина написала Гертруда отцу.

Обеды, банкеты и приемы следовали один за другим. Огромные столы, за которыми вспотевшие гости произносили долгие речи, читали молитвы, а потом поглощали целые блюда баклажанов, горы мяса и фаршированной финиками и виноградом птицы. Мисс Белл решила, что это лучший способ подружить Фейсала и его будущих подданных. Она восседала по правую руку принца: хозяйка церемонии, единственная женщина среди сотен бородачей в тюрбанах и британо-индийских офицеров. Эмир мало ел, много курил и не позволял себе ни зевать, ни разминать ноги во время нескончаемых скучных разговоров. Несмотря на изнурительную жару и бесконечный поток просьб от гостей, которых ему представляла Гертруда, Фейсал держался безупречно. Он втягивался в игру. Оказалось, что этот молчун – талантливый оратор и великолепный дипломат. Восемнадцатого июля с балкона большого дома главного раввина ниспадали шерифские флаги, а во дворе был расставлен большой навес. Женщины и дети высыпали на балконы в надежде рассмотреть принца. Обещание британцев, что страной будет править араб-мусульманин, встревожило евреев – они боялись снова оказаться гражданами второго сорта, как это было при османах. Некоторые из них даже подали прошение о британском гражданстве. Фейсал, отвечая на шумные приветствия, поспешил успокоить багдадских евреев. После того как он получил из рук раввина экземпляр Вавилонского Талмуда и список десяти заповедей, записанных золотыми чернилами, принц поцеловал Тору, а потом произнес речь:

– Есть страна, которая называется Ираком, а ее обитатели – иракцами… Мы все произошли от Хама, сына Ноя и отца семитов, мы все принадлежим к одному достойному народу. В Ираке нет никакой разницы между иудеем, мусульманином или христианином.

Десять дней спустя Фейсал снова ярко о себе заявил, на этот раз под черным шатром в Эль-Фаллудже на берегу Евфрата. Всадники, мчась во весь опор, сопровождали «форд» принца до самого шатра. Сотни местных обитателей с нетерпением ждали прибытия наследника Пророка: на этот раз он должен был проводить их ежегодное собрание. Фейсал выслушал их прошения и жалобы, а потом по приглашению предводителя племени, союзника британцев, опасавшегося перехода власти к Хашимитам, поднялся на помост и произнес речь. С первых же слов Гертруда увидела, что Фейсал в своей стихии. Он узнал пропитавшие здешний воздух запахи козьей шерсти, ферментированного масла смэн[90], потухшего угля и коптилен, на которых готовили мясо эти молчаливые воины. Они с принцем говорили на одном языке – языке пустыни, – на котором Фейсал приветствовал своих бойцов во время антитурецкого восстания и на котором он окрикивал Лоуренса. Только сейчас Гертруда вспомнила, что раннее детство Фейсала прошло среди бедуинов. Он инстинктивно понимал этих сухопарых смуглых людей, вскормленных под раскаленным небом верблюжьим молоком; он один из них, их прирожденный вождь.

– Братья мои! Я не чужой вам. Выслушайте меня и внемлите моим словам. Мне вас не хватало, о братья мои бедуины… – Принц спросил собравшихся, в мире ли они между собой.

– Да, да, мы в мире. Видит Всевышний, это правда.

– Отныне, – воскликнул Фейсал, – каждый мужчина, поднявший руку на воина из другого племени, будет отвечать за это передо мной. О арабы, как правитель я буду вашим судьей и сделаю все, чтобы защитить ваши права…

В конце речи в толпе раздались хвалебные возгласы. Шейх обнял Фейсала и поклялся ему в верности. Гертруда была очень впечатлена. Она встретилась взглядом со своим протеже и в знак объединения арабов и британцев соединила ладони и подняла руки.

Фейсал со своим окружением устроился в Багдаде на берегу Тигра – во дворце, который когда-то принадлежал последнему правителю-мамлюку, а потом служил османам казармой. Была начата реставрация здания. Каждый день элегантно одетая Гертруда приходила к принцу и, минуя череду просторных сводчатых подземных залов, оставляла за собой сладковатый фиалковый аромат. Они с Фейсалом обсуждали дела, пили лимонад со льдом и беспрестанно курили. Отвечая на вопросы принца, мисс Белл разворачивала карты местности, многие из которых она составила сама. Гертруда знакомила Фейсала с запутанной географией племен и верований этих мест, низменностями и болотами на юге, с горами на севере, густонаселенными плодородными районами на берегах рек, необозримыми пространствами, где пасутся стада, и потаенными нефтяными месторождениями Курдистана.

Иногда – ранним утром или после заката – Гертруда и Фейсал ускользали из охраняемого дворца и пробирались в суматошный центр города. Эти прогулки помогали знакомить Фейсала с неспокойной историей Багдада. Мисс Белл и принц бывали на проспекте Христиан[91] – там соседствовали монастыри, церкви и дома аристократов; прогуливались вдоль медресе Мустансирии – древнейшего в мире университета – его здание XIII века выдержало все удары по городу и стало последним напоминанием об эпохе Аббасидов; или прохаживались под колоннадами улицы генерала Мода – торговой артерии, людной днем и ночью, где строился большой универмаг «Оросди-бак» – такие уже были в Каире, Бейруте и Тунисе. Планировалось, что «Оросди-Бак» будет первым в стране магазином с лифтом. «Это здание могло бы стать символом вашего правления», – сказала Гертруда одним июльским утром после осмотра стройки. Она вспомнила о халифате Аббасидов, о молниеносном взлете этой империи с центром в Багдаде, а потом – о не менее стремительном падении, о том, как захватчики разрушили оросительные каналы, и пообещала ему восстановить их величие, когда они дошли до ворот султана. В 1401 году император Тамерлан, взяв Багдад, приказал, чтобы каждый из его солдат принес по две головы, отрубленные у жителей города, 90 тысяч голов насадили на колья и расставили вокруг города. А за полтора века до этого орды монголов Хулагу, внука Чингисхана, сожгли Багдад дотла. Принц сложил руки за спиной и внимательно слушал рассказы мисс Белл, потом направился к мерцающей на солнце реке. Он представил ее бордовой – какой она была после того, как Тамерлан велел вылить в воду все вино, а потом цвета чернил, когда воины Хулагу сбросили в Тигр захваченные аббасидские книги. Фейсал и без мисс Белл знал, что Багдад – неспокойный город и что его правители редко угасали в своей кровати. Александр Македонский погиб в Вавилоне в 32 году. Багдад – место интриг, мятежей и цареубийств.

Еще до рассвета они вышли на песчаную дорогу, ведущую в Ктесифон. Гертруду и Фейсала сопровождали Корнуоллис и фотограф-армянин. Мисс Белл настояла на его присутствии – хотела, чтобы и эта поездка, и образ эмира в форме с военными наградами увековечились на фотографиях. Компания остановилась в тени скалы. Соломенной шляпой Гертруда указала в сторону белой точки на фоне оловянного неба: большая кирпичная арка дворца ясным утром 2 августа 1921 года была видна за многие мили вокруг.

Одетая в легкое шелковое платье, мисс Белл вела своих спутников по руинам. Во все стороны от них разбегались ящерки. Гертруда рассказывала, как возводили величественную дугу арки и каким роскошным был Ктесифон во времена Хосрова Справедливого, при котором построили этот дворец, от которого сейчас почти ничего не осталось: после того как арабы из Мекки – «предки Вашего Высочества» – отбили Месопотамию у персов, они пришли сюда за кирпичами, чтобы построить Багдад. Вокруг Гертруды раскинулась залитая солнечным светом пустыня, порывы горячего ветра щекотали ее лодыжки, а рядом стоял потомок Пророка, которого она уже через три недели сделает королем: Гертруда наяву проживала сказку из «Тысячи и одной ночи». «Я рассказывала Фейсалу все эти истории в Ктесифоне, представляете? Не знаю, кто из нас получал большее удовольствие… Принц пообещал мне полк в своей будущей армии. На обратной дороге он меня уверял, что я принадлежу Ираку и что я бедуинка. О, папа, разве это не восхитительно? Иногда кажется, что я вижу чудесный сон».

Гертруда спала всего три часа, но не чувствовала усталости. Воодушевленная и возбужденная, она спешила во дворец: через два часа начиналась церемония. Надо было, чтобы все прошло безупречно и никто не остался равнодушным.

За последние две недели Гертруда свернула горы – выполнила все задания Черчилля и Кокса: составила список гостей из тысячи пятисот персон, разместила их в порядке важности, не задев при этом ничьих чувств, проконтролировала соблюдение протоколов, подбор оркестра, сооружение эстрады и трона – сделанного на скорую руку подобия коронационного кресла британских монархов, – провела репетиции, напечатала портреты короля, разработала флаг нового государства.

Гражданская администрация приложила все усилия, чтобы постановка вышла правдоподобной, словно Фейсала избрал иракский народ, а британцы, честные обладатели мандата, просто подчинились его воле. На конференции в Каире было решено, что монарха назначит учредительное собрание. Но у иракцев не было никакого опыта демократии. Ее учреждение заняло бы месяцы, кроме того, представители курдов и шиитов могли проголосовать против Хашимита. Поэтому Кокс решил обратиться в Государственный совет с прошением принять резолюцию о признании Фейсала правителем. Чтобы утвердить этот документ в кратчайшие сроки – за десять дней до церемонии, был проведен референдум: «Желаете вы видеть Фейсала своим королем?» Близкий к цели, Лондон хотел избежать неприятных сюрпризов любыми способами, вплоть до «чуткого направления хода голосования», как сказал Черчилль Коксу и мисс Белл в Египте. Эти двое в последние недели поставили гражданскую администрацию на уши. На базарах распространяли бюллетени с ответом «да», шли в ход деньги. Верные короне шейхи давали указания своим вассалам и их подчиненным. На юге рассказывали, что Фейсал – шиит, а неграмотным массам – что количество сахара будет зависеть от голосования. Девяносто шесть процентов иракцев выбрали Фейсала. Большинство курдов и шиитов не приняли участия в выборах.

В Багдаде настало утро вторника, 23 августа 1921 года. Закукарекали петухи – значит, скоро шесть часов. Стоя спиной к эстраде, мисс Белл почесывала руку в розовых бляшках. Она внимательно осматривала оркестр и публику, кивком приветствовала знакомых. Первые ряды занимали военные фуражки, колониальные шлемы и экстравагантные шляпки: там сидели высокопоставленные лица британо-индийской армии и их увешанные драгоценностями супруги. Леди Кокс приколола к своей пышной груди розу. Подальше сидели суровые мужчины с седеющими или снежно-серебристыми бородами. Из их разноцветных головных уборов сложилась настоящая радуга. Предводители племен, знать, крупные землевладельцы или посланники Бога на земле, они были словно отделены от светлокожих пар стеклянным куполом.

– Вот это зрелище – представители племен всего Ирака собрались в одном месте. Да это же историческая премьера, – шепнула мисс Белл одному из помощников.

С появлением первых лучей солнца Гертруда заняла свое место. Ее сердце выпрыгивало из груди. Взгляды присутствующих были устремлены наверх, на восточную часть эспланады. Открылась дверь, зазвучала барабанная дробь, и Фейсал с решительным лицом вышел на помост. На нем был головной убор с тульей в форме невысокого купола, сзади прикрывающий шею. Одежда принца цвета хаки выделялась на фоне увешанной медалями и орденами белоснежной парадной формой сэра Перси, генерала Холдейна и Кинахана Корнуоллиса. Рядом со своим советником и верховным комиссаром хашимитский эмир казался хрупким эльфом.

В сопровождении адъютантов четверо мужчин медленно спустились по накрытым персидскими коврами ступеням. Гости начали перешептываться и встали. У подножия лестницы принца и его сопровождение ожидал вытянувшийся по стойке смирно первый батальон Дорсетского полка. Не отводя взгляда от процессии, Гертруда думала о Лоуренсе: без него ничего бы не вышло. Жаль, что он отказался приехать – решил посвятить это время своим мемуарам. По возвращении из Каира Лоуренс отправился в Джидду, чтобы рассказать шерифу Хусейну о результатах конференции. Он ожидал, что старик обрадуется новостям: ведь Лоуренс сдержал данные обещания. Но Хусейн осыпал его оскорблениями и, размахивая тростью, пригрозил вышвырнуть вон. На коронацию сына он не явился. Лоуренс принял решение ближайшим летом уволиться со всех своих постов в Министерстве по делам колоний.

Фейсал, по-прежнему в окружении британских наставников, поднялся на помост в центре двора. Трон, сколоченный из дерева от ящиков от пива «Асахи» и выкрашенный в золотой цвет всего несколько часов назад, был великоват для невысокого принца. Гости сели на свои места. Пока Кокс поправлял очки, Фейсал беспокойно взглянул на Гертруду. Она ободряюще улыбнулась ему в ответ. Сэр Перси на арабском языке огласил официальные результаты референдума, объявил Фейсала королем нового суверенного государства Ирак и воскликнул: Long live the King![92] Все полторы тысячи гостей снова встали. Гертруда прослезилась, когда военный оркестр заиграл британский гимн, а новый флаг Ирака взмыл ввысь. Двадцать один пушечный залп грянул в честь Его Величества – первого арабского суверена, правящего Месопотамией с тех пор, как в XIII веке по приказу Хулагу последнего халифа-Аббасида зашили в мешок и бросили под копыта стаду лошадей.

Фейсал начал свою первую речь в новом качестве – короля. Он подготовил ее вместе с Гертрудой, а Кокс провел последнюю редакцию. Громовым голосом, удивительно сильным для его неширокой груди, король поблагодарил британцев за их поддержку в решении арабского вопроса. Затем Фейсал напомнил присутствующим о том, какой славной была история «колыбели цивилизаций» и очага «всех наук и всех знаний» до того, как начался ее медленный закат, когда «страной овладела анархия» и «воды больших рек затерялись на дне морей». Иракские земли переходили из рук в руки, от одних империй к другим. Но этим утром на смену векам упадка пришла новая эра. Отныне иракцы сплотятся и «с поддержкой британцев» возродят Ирак из пепла. Эта великая страна снова станет процветающей и сильной.

– Это моя страна! Какими бы ни были наша религия, племя или национальность, это наша страна, иракцы! – провозглашал невысокий король, внимательно вглядываясь в отдаленные ряды. Мисс Белл кивала, как мать, внимательно слушающая музыкальный отрывок, разученный ее сыном к экзамену в консерваторию.

Гертруда задумалась. Она размышляла о пути, который проделала со времени ее первых поездок в Багдад. О великолепии ее новой родины и о том, как она впервые увидела эти земли в иллюминаторе, когда возвращалась из Каира: пряничный цвет пустынь, каменистые долины и деревни, сеть каналов, зеленые печати оазисов и холмов, вокруг которых, словно величественные змеи, вились реки. Месопотамия, Ассирия и Вавилония, Аккад и Шумер в Персидском заливе; первые города-государства, первые империи. Она, Гертруда Лотиан Белл, вернула к жизни землю Ноя и Авраама. Она примирила англичан и арабов, God save the king[93] и хашимитский флаг, Фейсала и сэра Перси, устраняя препятствия и переубеждая скептиков. Поседевшая, очерствевшая почти до бесчувственности, прочная, как лезвие ножа из закаленной стали, мисс Белл добилась своего. Превратила романтическую мечту в геополитическую реальность и сдержала клятву, данную на похоронах ее деда. Верная трудолюбию и целеустремленности своей семьи, Гертруда тоже создала небольшую империю. Она тянула за ниточки и стала в ней королевой без короны. Гертруда пошла дальше, чем Лоуренс. Благодаря ее решимости имя Беллов никогда не будет забыто. «Где бы ни был Дик, он должен мною гордиться», – подумала мисс Белл, машинально поглаживая ленту и крест ордена Британской империи, что украшали ее роскошное платье.

Они опустились на застеленную кровать.

– Обнимите же меня, майор, прижмите к вашему сердцу.

Дик отпрянул, скользнул взглядом по губам Гертруды и заглянул в ее обезумевшие от любви глаза. Грудь мисс Белл, зажатая в застегнутом на все пуговицы платье, высоко вздымалась при каждом вдохе. Герой империи задрожал и, касаясь ее раскрасневшихся щек, начал искать слова. И нашел. Недвусмысленные. Он не имеет права. Майор не предаст Джудит после данных перед Богом клятв.

– Один поцелуй, только один поцелуй, – умоляла Гертруда. Она полюбила Дика в первый день их знакомства, это было как гром среди ясного неба, она никогда не испытывала таких сильных чувств и готова была позволить ему то, чего еще не позволяла ни одному мужчине.

– О Боже небесный, о всемогущий Господь. – Дик нервно ослабил узел галстука. На его лбу блестели большие капли пота. Гертруда всегда восхищала его, а в последние дни это чувство только усилилось. – Есть другие пути, вы совершенствуете меня духовно, мисс Белл, вы хозяйка крепости моего сердца, моя родственная душа, мое божественное благословение. – Дик был поражен чистотой Гертруды, ее целомудрием. Это сокровище, которое необходимо сохранить любой ценой. – Вы непорочны. Вы ни на кого не похожи. – Майор вскочил с постели и принялся расхаживать по комнате, как боксер по рингу. – Дорогая, вы свободны от мук человеческих искушений, ведь вы не познали плотских удовольствий. Тела испытывают голод и жажду. Они непостоянны, слабовольны и легко отдаются на волю губительных страстей. Наши тела – словно хитрые и ненасытные животные, которых надо держать в узде, – иначе они могут затянуть в пучину разврата. Такое падение не проходит бесследно, поверьте мне. Тот, кто живет по влечению плоти, станет таким же хрупким, как и его плоть. – Тут Дик запнулся и забормотал что-то бессвязное. Он шагал и жестикулировал в ритме своего монолога о наслаждении, грехе и наказании, казалось, майор обращался не только к Гертруде. – Эти грязные дела ни к чему хорошему не приводят… Везде легко найти тех, что за бесценок продает свои тела. Похоть разрушает красоту. Я не увлеку вас на этот путь, мы заслуживаем большего. Уж вы точно. – Майор Даути-Уайли подошел к сводчатому окну, поспешно его открыл и, опершись на перила, вдохнул ночной воздух. Небо было усыпано звездами, а от лип поднимался легкий сладковатый аромат. Природа за стенами дома, казалось, источала безмятежность. Постепенно Дик пришел в себя.

Раздался вздох, потом звуки рыданий. Гертруда свернулась калачиком на кровати и обхватила голову руками – как будто от чего-то защищалась. Дик подошел к ней.

– Встаньте и не печальтесь, мисс Белл, я с вами. – Он обхватил рукой ее спину, словно помогал раненому товарищу на поле боя. Гертруда, покачиваясь, встала. Майор взял ее длинные, сухие, покрытые синевато-красными пятнами экземы ладони в свои. Невинные руки одинокой женщины раньше времени состарились от жара пустыни, альпинистских веревок, сухих ветров на высоких плато… В порыве нежности Дик опустился на колени, поднес к губам шершавые пальцы мисс Белл и пообещал, что он к ее услугам. Поклялся, что Гертруда будет его дамой, а он – ее рыцарем. Гертруда нахмурила брови, вздохнула и хриплым от слез голосом ответила:

– Пусть будет так.

Свечи догорели. Майор ушел.

Дик лег на кровать не раздеваясь – ночь обещала быть бессонной. Растревоженная рана даже в лучшем случае не успокоилась бы к рассвету. Глаза майора были полны слез. Чтобы сдержать крик ярости и досады, он кусал медальон с пресвятой Девой Марией, который всегда носил на шее.

Это случилось двадцать лет назад в лондонском районе Кенсингтон одной декабрьской ночью. Молодой адвокат накинул плащ, надел цилиндр и на прощание поцеловал свою супругу. На крыльце он засомневался, стоит ли уходить из дома: два дня назад у его четырехлетнего сына начался кашель и поднялась температура, ребенок совсем ослаб. Но жена успокоила мужа, который собрался играть «Рождественскую ораторию» на благотворительном вечере Армии спасения: доктор Салливан должен был приехать с минуты на минуту (наверняка он задержался из-за снега, который валил с полудня), а компрессы помогут сбить температуру. Поэтому, хотя этот вечер был у служанки выходным, он мог уйти со спокойной душой. Адвокат запрыгнул в кэб, который должен был отвезти его в церковь, посмотрел в окошко и послал жене пару воздушных поцелуев.

Дик был единственным среди своих друзей, кто женился по любви. Бедная аристократка из Саут-Даунс, сирота по отцу, красавица Шарлотта, была остроумной, любознательной и образованной. Белокурые локоны обрамляли ее ангельское личико со вздернутым носиком, на котором темнела озорная родинка. В ее смеющихся светлых глазах блестели оранжевые искорки. Она хорошо рисовала. Дик боготворил жену, которая в то время носила под сердцем их второго ребенка.

– Ну что, мистер, в «Вавилон»? – спросил кучер и щелкнул кнутом. Дик зарылся лицом под плед. Ему было стыдно. Однако, несмотря на нечистую совесть, от приятного возбуждения по его спине бегали мурашки. Дик солгал Шарлотте, причем далеко не в первый раз: один или с близкими друзьями он частенько позволял себе ночные приключения в борделях Вест-Энда, мастерских земных удовольствий. Он любил темные улочки, крепкую выпивку, ароматы приторных духов и немного затхлый запах рисовой пудры и скользких простыней. Дик не мог отказать себе в удовольствиях подобного рода, как и не смог сдержать данное в день помолвки обещание избавиться от своей коллекции порнографических статуэток из Индии.

С момента его приезда в «Вавилон» прошло два часа, может, чуть больше. Веселье было в самом разгаре. Дик заказал дамам шампанского и, чтобы расслабиться, наиграл на пианино несколько мазурок. Он избавился от съемного воротника, снял пиджак и вскоре уже, прислонясь спиной к стойке бара, обнимал двух кокоток и с наслаждением мял их задницы. Чуть позже они втроем поднялись в спальню с обитыми розовым атласом стенами.

В это же время в дверь его дома позвонили. «Наконец», – подумала Шарлотта, сбегая по лестнице. У сына поднялась температура. Не спросив, кто пришел, она открыла дверь. На пороге стояли трое мужчин в масках и с ножами в руках. Они бросились на Шарлотту. Она побежала в столовую, споткнулась, встала, схватила возле камина кочергу и разбила ею голову первому преследователю: один его глаз вытек к подножью увешанной гирляндами елки. Его дружки с ударами набросились на Шарлотту. Она отчаянно отбивалась, но грабители ножами ранили ее в руку и ногу, она оступилась и, падая, разбила голову об угол стола.

Шум драки и крики разбудили спавшего на втором этаже ребенка. Сжимая в руках плюшевого медвежонка, он вышел посмотреть, почему мама с папой ссорятся – раньше такого никогда не бывало. В этот момент грабители перерывали гостиную в поисках украшений, за которыми пришли по наводке служанки. При виде незнакомцев и лежащей в луже крови матери мальчик потерял сознание.

Дик в фиакре возвращался домой и понемногу приходил в себя. На свежем бодрящем воздухе он снова становился господином Даути, племянником известного исследователя, многообещающим адвокатом, хорошим отцом и любящим мужем, безупречным викторианцем. Повозка ехала вдоль заваленного блестящим снегом, как в какой-нибудь истории Диккенса, Гайд-парка. Дик блаженно задремал. А когда проснулся перед своим домом, удивленно протер глаза: во всех окнах горел свет, а ведь было уже за полночь. Соседи тоже не спали.

На пороге стояли полисмен и доктор Салливан. Врач подбежал к Дику. Его лицо было бледным. Руки дрожали.

– Крепитесь, мистер…

С криком «Шарлотта!» Дик ворвался в дом. И увидел труп жены, окруженный офицерами полиции. Красивое лицо Шарлотты, еще не успевшее остыть, распухло от ударов и было почти неузнаваемым. В слезах Дик упал на колени и осыпал его поцелуями. Он снял с бездыханной груди медальон с пресвятой Девой Марией, чтобы носить его до конца своих дней. Перед Диком разверзлось его чистилище.

Через неделю умер их с Шарлоттой сын. Преступники были пойманы, преданы суду и повешены. Дику было все равно, его жизнь закончилась в 24 года. Он знал, что никогда себя не простит за то, что пожертвовал семьей ради удовольствий. Дик лишился сна, облысел и похудел на 15 кило за месяц. Он презирал себя, а в голове у него крутились слова из Библии: «Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленой? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям»[94]. Дик поселился в провинциальном городке, где его никто не знал, и вел уединенную жизнь, пока десяток лет спустя не сошелся с Джудит. В их первую брачную ночь он плакал навзрыд, ничего не объясняя своей второй супруге, – он поклялся никому не раскрывать свой секрет. Во искупление грехов Дик пошел на военную службу, это стало для него покаянием и приблизило его к Богу. Он научился смирению и укрощению своих страстей. Служение родине, империи и Господу врачевало израненную душу Дика и берегло от преследовавшей его тьмы. Он схватился за эту возможность, как потерпевший кораблекрушение вцепляется в обломок судна посреди бурного океана.

Гертруда сложила драгоценное письмо в папку, попросила, чтобы ее ни под каким предлогом не беспокоили и дважды повернула ключ в замке рабочего кабинета. Она задумалась: какую выбрать бумагу для ответа – с цветочным бордюром или посдержаннее, с морскими волнами? В конце концов она взяла небольшой надушенный листок. Написала, что была в эти дни счастлива быть рядом с Диком, и предложила ему встретиться в Лондоне или в другом месте на его выбор, «не боясь вызвать осуждения моралистов».

Дик не замедлил ответить. На этот раз его тон был куда серьезнее. Он писал, что не может увидеться с Гертрудой: вернулась Джудит, и они вместе отбывают на Балканы. Майор будет британским представителем международной комиссии, работающей над утверждением границ Албании с Сербией, Грецией и Черногорией. Тут же – безо всякого перехода – он рассказал о кошмаре, который преследовал его с тех пор, как они с Гертрудой расстались. Ему снилась зловещая женщина, без лица, в тиаре со змеей. Она нападала на него, произнося проклятия на неизвестном языке. «Я чувствую себя старым и немощным. Меня мучает боль в раненой руке. Я постоянно мерзну». Он размышлял об одиночестве – частой теме их бесед во время прогулок: «От него страдают слабые люди, но не вы, Гертруда. Одиночество – богиня, а вы – одна из ее жриц. Я наблюдал за вами поутру в саду. Мы с вами похожи. Поэтому мы должны встречаться и вести себя как раньше, как будто ничего и не было».

Это мрачное письмо озадачило Гертруду. Она тут же написала Дику ответ. Когда он уезжает? Что с ними будет? По какому адресу писать ему в Тирану? Ей хотелось позвонить Дику хоть на несколько секунд – услышать его голос до отъезда. На конверте были адрес и телефон одного офицерского клуба неподалеку от Гайд-парка. Гертруда набрала его номер, но, когда услышала, что к телефону подошла дежурная, повесила трубку – не хотела, чтобы ее узнали и Дик оказался в неловком положении.

Дни становились короче. «Наверное, это конец», – боялась Гертруда: Дик не давал о себе знать уже три недели. Встревоженная и испуганная, она считала дни: 24, 28, 32… Она думала только о Дике. Почему он сейчас ее покинул? Он «целую вечность не спал так крепко и не ел с таким аппетитом», и Гертруда разбудила в нем жизнь, «словно подбросила дров в костер». Все это он сам говорил ей на перроне перед отъездом. К тому же у них так много общего: любовь к литературе, Востоку, истории. Ну так почему? Это несправедливо. Это предательство. Он уехал, не оставив адреса, а последние три письма, которые Гертруда отправила в Лондон, к ней вернулись. Хью и Флоренс поняли, в чем дело, и встревожились. Гертруда не находила себе места и ждала почтальона. Она не могла работать, потеряла аппетит, со всеми ссорилась. Наконец написала Дику отчаянное письмо и отправила в британскую миссию в Тиране – словно бросила в открытое море бутылку с посланием:

Их письма разминулись. Вскоре Гертруда получила письмо от Дика: майор Даути-Уайли рассыпался в извинениях. Переезд в Албанию был непростым, но, хотя его с самого приезда завалили работой, он не переставал думать о Гертруде.

Читая эти строки, Гертруда вспыхнула:

«Вы – огонь, вы – жизнь», – отвечал ей Дик. Гертруда обещала отогреть его, быть сердцем, что бьется в его груди. Дик признался, что не находит слов для ответа, но Гертруда должна знать, что он «любит, ценит и почитает» ее мягкость, силу и суждения.

И словно совсем другой мужчина написал мисс Белл неделю спустя. Майор объявил, что сожжет все ее письма. Он боялся, что если с ним что-то случится, то Джудит обнаружит их с Гертрудой переписку, и это причинит ей страдания: «В наших письмах слишком много страстных слов. Я поступаю правильно: Джудит не заслуживает подобной боли». Дик очень просил Гертруду написать и его жене, которая часто интересуется делами мисс Белл, «иначе она что-то заподозрит». Он переживал новую полосу депрессии: «Я не верю, что счастье возможно, уж точно не в этой жизни». Поэтому он умолял Гертруду перенести их любовь «в параллельный мир». Продолжали это тяжелое письмо следующие строки: «Вы, Гертруда, будете прогуливаться в моем саду, словно тень. И я постараюсь быть тем, чем должен быть ваш любовник: тенью…»

Гертруда попросила у Дика объяснений. Начало его ответа сбило ее с толку: «Дорогая, в этом письме я передаю вам мою любовь и поцелуй, как будто я дитя или вы дитя». Дальше были рассуждения о куртуазной любви, две страницы неразборчивым убористым почерком, посвященных Кретьену де Труа, арабским поэтам и окситанским трубадурам. Финал письма ошарашил Гертруду: «У нас будет то, что нам дано обрести, и этого будет много, поверьте мне. Мы станем встречаться в наших мыслях и мечтах. Я люблю вас, Гертруда… но никогда не буду вами обладать».

Она приняла этот вердикт: «Я делю с вами вымышленную жизнь, ведь реальная – невозможна. Поэтому я, не раздумывая, сделаю все, о чем вы попросите».

Но на следующий день Гертруда передумала: «Моя к вам любовь – секрет, который я не могу хранить… Солнце не прячется, когда встает». Гертруда не была согласна на платоническую любовь:

Майор ей ответил:

И продолжил:

Прочитав эти строки, мисс Белл пришла в ярость. Словно полноводная река, вышли из берегов гнев и ревность, которые она сдерживала на протяжении многих месяцев. Гертруда представила Дика с другими женщинами, с Джудит – его женой, на чье существование она закрывала глаза, Джудит, рядом с которой Дик засыпал по ночам и которой доставались его поцелуи, ласки и время, между тем как Гертруда прозябала в глуши, несчастная, охваченная неутоленной жаждой любви. Она не готова была ограничиваться духовной близостью, которую ей предлагал Дик, и не собиралась быть для него ни кем-то вроде Елизаветы, королевы-девственницы, которая привязала мусульманские государства к Англии, ни диккенсовским «ангелом без ног». Гертруда мечтала о ребенке от него. Она представляла Дика с маленькой девочкой на руках. Мимолетное райское видение… а ведь мисс Белл уже было сорок пять лет… Ах, если бы только она его встретила на несколько лет раньше. Если бы только он раскрыл глаза, вместо того чтобы все дальше уходить в свой лабиринт печали.

А ведь Гертруда была не статуей, не богиней, а живой женщиной. Ей не терпелось вырваться из плена укутанной саваном белого тумана родины. Поэтому она решила не проводить рождественские праздники с семьей, а вернуться в пустыню и укрыться там на несколько месяцев. «Ты можешь изменить свое будущее. А прошлое – оставь в покое», – гласит арабская пословица. Гертруда собиралась испытать себя на прочность – выдвинуться по следам дяди Дика и тоже издать большой труд. «До свидания, Дик», – написала она майору. Его только что назначили генеральным консулом Великобритании в Эфиопии.

Как и сказал проводник, птица в небе оказалась хорошим знаком: в море появление чайки говорит о близости берега, в пустыне же наши герои, поднявшись на дюну, увидели в бинокль зеленое пятно оазиса. Вдали белели высокие зубчатые башни крепости – наконец-то Хаиль! Это значило, что завтра спутники мисс Белл смогут немного отдохнуть – они были рады этой передышке.

Уже больше двух месяцев Гертруда и ее помощники странствовали по пустыне, проводя на спинах верблюдов по восемь–десять часов в день. Сначала в Дамаск прибыли огромные сундуки Гертруды, а в конце ноября приехала и сама мисс Белл. Ее нервы были на пределе, директор отеля «Дамаскус», где она обычно останавливалась, приказал подчиненным быть осторожнее: «Наша отважная одинокая путница нынче не в духе, ее не узнать». Но, как и всегда в сирийской столице, вскоре Гертруда начала приходить в себя, ведь здесь ее окружал аромат обжаренного нута, причудливый животный мир, бродячие торговцы – словом, Восток. Мисс Белл развеялась, немного прибавила в весе, на ее щеки вернулся румянец. На смену бесконечным раздумьям о Дике пришли другие заботы. На рынке Аль-Джамал мисс Белл купила двадцать крепких верблюдов, а у греческих торговцев на базаре Эль-Арвам – запасы провианта, пеньковые веревки, толстые кожаные попоны для верблюдов и множество безделушек на подарки в пути. Она наняла команду помощников: троих погонщиков верблюдов – крепких парней, которых вооружила до зубов, повара, проводника, с которым ей уже приходилось путешествовать, и первого в поездке рафика – сопровождающего группу представителя одного из племен. Вступая на территорию нового племени, надо было нанимать следующего рафика. Гертруда хотела выступить в путь как можно скорее: надо было воспользоваться хрупким перемирием между Рашидидами и Саудидами. Эти династии веками спорили с Хашимитами о правах на Аравийскую пустыню. «Конфликт может возобновиться в любой момент», – предупредили Гертруду эксперты Форин-офиса. Они, как и родители, и друзья, пытались отговорить ее от этой поездки: ведь в случае проблем Великобритания никак не могла помочь мисс Белл, а у других мировых держав не было вообще никаких связей на полуострове – даже почетных консулов. Последней из западных армий, что побывала в этих краях, были войска императора Августа. Их отправили на захват земель, где собирали ладан, но они потерпели поражение.

В безжалостных краях, полных волков, змей и скорпионов, Гертруда могла рассчитывать только на свои силы. Описание этих мест в «Путешествиях по Аравийской пустыне» Чарльза Даути отпугнуло бы и завзятых смельчаков: невыносимый климат, слепящий солнечный свет, из съестного – только кузнечики да сверчки, вода в колодцах полна паразитов и верблюжьей мочи, а немногочисленные обитатели – самые фанатичные из мусульман – полны ненависти к чужакам и живут в суровом ветхозаветном мире, где воров забивают до смерти и бросают на съедение гиенам и черным орлам. Каждый день обещал быть полным испытаний, к тому же на караван Гертруды в любой момент могли напасть разбойники.

«Мой дорогой папа, не думайте, что я сошла с ума, и всегда помните, что я люблю вас больше, чем можно сказать словами». Гертруда покинула Дамаск на заре 20 декабря 1913 года, без фирмана[96] великого визиря, подтверждающего ее право путешествовать по запретным землям. Мисс Белл знала, что османские жандармы не станут препятствием на ее пути, стоит им дать несколько золотых монет и объяснить, что она изучает здешнюю пустыню, чтобы написать о ней книгу. Были у британской исследовательницы и другие цели, о которых она никому не рассказывала. Гертруда хотела заполнить белые пятна на карте Аравийского полуострова, обозначить колодцы и ближе познакомиться с местными племенами, а еще определить, кто из Рашидидов и Саудидов сможет стать надежным союзником в борьбе с турками. Она планировала составить по этому вопросу отчет и представить его высшему руководству. Сначала мисс Белл планировала отправиться в Хаиль, город Рашидидов, а затем повернуть на юг, за горы – на землю ваххабитов.

Ничто не могло удержать Гертруду от этого рискованного предприятия: ей было необходимо пройти путями, которыми не ходил почти никто из уроженцев Запада, чтобы вернуть веру в себя, которую отняла несбыточная любовь к Дику. К тому же ей было неудобно перед семьей: Беллы знали, что Гертруда сходит с ума по женатому человеку. «Очередная причуда», – ледяным тоном сказала Флоренс Хью. Гертруде оставалось только сбежать: она бы не вынесла взглядов своих родственников на Рождество. Утром 25 декабря мисс Белл под дождем переносила в блокнот надписи на песчанике руин крепости и старалась не думать о том, что в это самое время ее близкие в Раунтон-Грейндж безмятежно радуются рождению Спасителя. Должно быть, гостиная украшена сосновыми ветками, на кухне у поваров почти готовы индейка, сливовый пудинг и лучшие в Йоркшире пироги. После вкусной трапезы отец наверняка сядет у камина и прочитает несколько сказок племянникам Гертруды. Они будут веселиться и играть в бильярд или баккару. Хор рабочих будет петь рождественские гимны и наслаждаться пуншем и пирожными. Гертруду же этим вечером ждал горький кофе у костра из кизяков. А накануне за столом одного из бедуинских шейхов она отведала бараний глаз.

Снова отправившись в путешествие, Гертруда стойко выносила трудности. Она желала избавиться от одержимости Диком и видела в пустыне свое спасение: здесь можно отбросить прошлое и обрести равновесие, ведь покой – неизменный спутник уединения. Однажды подобные места уже помогли Гертруде освободиться от оков и найти в себе силы, о которых она не подозревала. Мисс Белл по своему опыту знала, что пустыня может вызывать эйфорию, а ее тишина может быть столь же манящей, как пение сирен из «Одиссеи». «Тому, кто никогда не бывал в пустыне, этого не понять», – вскоре после знакомства сказала мисс Белл Дику и Джудит. То же самое они часто слышали от Чарльза Даути: он провел среди песков два года, прежде чем написать книгу более чем в 1200 страниц, которая пробудила в Англии моду на романтику пустыни.

Наутро Гертруду ждал чудесный сюрприз. После рождественского ливня пески устлал ковер из цветов. Он тянулся, насколько хватало глаз, вдоль дороги, по которой паломники ходили в Мекку, а торговцы – перевозили золото, жемчуга и специи. Гертруда была здесь не первый раз и представить себе не могла, что эта унылая долина из песка и глины может выглядеть так сказочно.

Примерно через десять дней группа мисс Белл повернула на восток. Гертруда никогда не видела таких величественных скалистых пейзажей. Ее караван отправлялся в путь ранним утром, в час, когда над ложбинами поднимался туман и следовал вдоль ржавых гор и желтоватых монолитов в форме спиралей, шпилей и башенок. Вкрапления кварца в горных породах искрились хрустальным блеском. Их цвет менялся в зависимости от времени суток. Казалось, по здешней красной и серой почве никто никогда не ходил. Здесь ничего не изменилось с ночи времен. «Наверное, так выглядел мир на восьмой день творения», – подумала ехавшая на верблюде Гертруда. Через неделю караван вышел на простор горной степи. Эти края были не слишком живописны, зато здешним сухим воздухом было легче дышать, а кобальтовое ночное небо над степью открывало прекрасную панораму Млечного Пути. Гертруда зарывала босые ноги в холодный песок и любовалась звездами, а ее спутники в это время спали под лунным светом.

Эти отважные люди заботились о Гертруде. Каждое утро они приносили ей чашку верблюжьего молока с пышной пеной и приготовленную в золе лепешку. Они угощали ее какими-то клубнями, очень похожими на картофель. Их фрикасе из газели и козленка были на вкус лучше, чем блюда повара мисс Белл. Однако сами арабы ели мало, только курили и с утра до вечера пили кофе, иногда добавляя в него немного гвоздики или корицы – специи приглушали голод.

Энергия помощников Гертруды была неисчерпаемой. Они наполняли бурдюки в лужах дождевой воды и готовили снадобья и мази из растений и загадочных кореньев. Ударами палок они заставляли верблюдов опуститься на колени, а потом с удовольствием трепали их за бороды. Они играли на скрипке с одной струной и напевали песни родных краев или, рассевшись вокруг костра и опершись на локти, рассказывали истории, а потом падали от усталости, словно обнимая мать-землю и сливаясь с Богом. Гертруда завидовала этим людям, которые жили по обычаям, пришедшим из глубины веков, и не сомневались в них. Что бы ни происходило, они отдавались на волю всемогущего Господа. «Мир тебе», – говорили они, и от молитвы до молитвы безмятежно занимались своими делами.

Но Гертруда переоценила свои силы. Доселе благосклонная погода испортилась, когда караван достиг мрачного, испещренного воронками плато, заваленного вулканическими глыбами и валунами. Плато окружали темные горы с острыми гребнями и отрогами. Когда начался дождь, они заблестели, словно были покрыты черным гуталином. Резко похолодало, и поднялся густой туман: каравану пришлось продвигаться очень медленно. Гертруда и ее люди пешком шли вдоль пропастей, о глубине которых не догадывались. Кремниевые склоны были скользкими, повсюду топорщились острые камни. На лицах спутников Гертруды впервые показалась тревога. Бедуины говорили о «земле мертвых» и «населенных призраками краях», а их руки то и дело сами тянулись к зазубренным ножам на поясах. Верблюды нервно ревели и никак не хотели успокаиваться. Гертруду мучили непреходящая усталость и мышечная боль, седло натерло ей ягодицы до крови, а от верблюжьего молока началось расстройство желудка.

Затянутое тучами небо, темнота, град, бешеные порывы ветра: буря застала путешественников у подножья вулкана. Гертруда тогда перечитывала «Гамлета» – она положила в сундук полное собрание сочинений Шекспира. В послеобеденный час ветер так сильно бил по стенкам палатки, что, казалось, вот-вот появится чей-то призрак. «Теперь как раз тот колдовской час ночи, когда гроба зияют и заразой Ад дышит в мир… на душе у меня так тяжело, что эта прекрасная храмина, земля, кажется мне пустынным мысом…»[97]. Книга Шекспира лишила Гертруду покоя, она впала в тоску. В ее голове вертелись строки: «Из людей меня не радует ни один…» или:

«Гамлет» ли был тому виной, череда ли неудач, но на подходах к пустыне Нефуд что-то в Гертруде надломилось. У нее подкашивались ноги, а от подъемов по песку или гравию сильно сбивалось дыхание. Она без особого интереса продолжала топографическую съемку и картографическую работу. Мисс Белл вдруг сочла неуместным и перестала наряжаться в вечерние платья, чтобы ужинать со своей командой. Бедуины уже не тревожились из-за погоды и жутко ее раздражали. «Что бы ни делал человек, окончательное решение всегда за Богом. Надо смиренно принимать свои невзгоды». Их фатализм лишь усиливал боль, что терзала Гертруду в краю вечного молчания.

Одним февральским утром стая саранчи свинцовой тучей пролетела над лагерем мисс Белл. Насекомые с оглушительным шумом закрыли горизонт. Они отправлялись опустошать Африку. Гертруда разрыдалась. К утру у нее гноились глаза и распухли веки. Загонщик верблюдов наложил ей на веки какую-то мазь и завязал глаза куском черной ткани. Что-то в пижаме Гертруды принялось ее царапать – это муравьи пробрались в петли и шнуровку на брюках. Последующие дни были долгим испытанием. Непогода продолжала свирепствовать, и ледяными ночами Гертруда, несмотря на грелку, дрожала от холода. В плену палатки печаль занимала все ее мысли. Любимому мужчине она была не нужна. Профессии, которые ее привлекали, были недоступны для женщин. Гертруда продвигалась наугад, двадцать лет скиталась, словно «дервиш, что покинул родину и страдал на чужбине», о котором рассказывал Чарльз Даути в «Путешествиях по Аравийской пустыне». Что ей делать с остатком жизни? Продолжать скитаться? Смотреть, как подрастают племянники, вести жизнь старой девы и каким-нибудь дождливым осенним утром похоронить отца? Глаза мисс Белл слезились и чесались. Ей хотелось вдребезги разбить хрустальные бокалы на ножках и сжечь дотла дорогие скатерти, запертые в ее дорожных сундуках. Этой мишуре было не под силу скрыть жестокое одиночество, полный провал ее личной жизни. Гертруда обманывалась, сравнивая себя со святым Иеронимом, удалившимся в пустыню умиротворенным отшельником. Она наивно верила в искупление страданием, словно решение сложных задач, которые она перед собой ставила, могло избавить ее от сожалений и печалей и придать смысл невзгодам ее жизни. Пришло время посмотреть правде в глаза: Гертруда сбилась с пути и в одиночестве оказалась за бортом собственной жизни. Она была неспособна влиться в общество, быть в нем женщиной и наслаждаться простыми радостями: семейным счастьем, плотской любовью, хозяйством… Гертруда предала отца, своих родных и близких. История с Диком тоже случилась по ее вине, так что она заслужила наказание. «Суров путь нарушителей устоев», – написала мисс Белл. Свою биографию она назвала бы «Гертруда, от которой отвернулась удача».

Через некоторое время буря утихла. Спутники мисс Белл о ней позаботились: она поправилась и окрепла. Однажды после полудня на пути команды мисс Белл наконец показался оазис, приютивший Хаиль, которым с середины прошлого века управляли Рашидиды. Гертруду интересовал этот легендарный город, в Средние века бывший торговым узлом караванов Центральной Аравии. Но Чарльз Даути предостерегал: «Оказавшись в Хаиле, путешественнику следует соблюдать предельную осторожность – местные жители обладают горячим, необузданным нравом и совсем не доверяют чужакам».

Ранним утром следующего дня к лагерю Гертруды прибыл посланник эмира Ибн Рашида. С ним на ослах приехали военные – все в разной одежде, с мушкетами за плечами. Отряд проводил мисс Белл и ее спутников к крепостным стенам из необработанного лавового камня. Отворилась двойная дверь. Верблюдов и сундуки конфисковали, а людей Гертруды разоружили и отвели в примыкающую к укреплениям крепость. Охранники провели мисс Белл по лабиринту переулочков, потом по рынку зерна. По улице прохаживались куры, несколько худых коз и укутанные в черное женщины; подросток бил собаку с изуродованными ушами; торговцы бросали на путешественницу враждебные взгляды; солдаты пинками отгоняли мальчишек, которые подходили поглазеть на иностранку; наконец перед взглядом Гертруды раскинулась загаженная птицами прямоугольная площадь у подножья выбеленной крепости. Повсюду раздавались призывы к молитве, в остальном же город молчал. Гертруда слышала, как взмахивают крыльями сидящие на карнизах голуби. Стражник передал не проронившую за весь путь ни слова англичанку управляющему дворцом.

Высокий мужчина в одеянии из синего индийского шелка, с золотым мечом на поясе, почтительно принял Гертруду в большом, выстланном пальмовыми циновками зале со сводчатым потолком и бело-охристыми стенами. Гертруда представилась. Сказала, что она – исследовательница и пришла с миром из королевства Великобритания на встречу с эмиром. В надежде купить провиант для своего каравана, она протянула управляющему вексель. Тот ответил, что, как и каждой зимой, Его Величество сейчас отправился воевать. Ему всего шестнадцать лет, он энергичен и скоро вернется, иншалла. Так что Гертруде придется потерпеть: здесь управляющий не в силах ей помочь. Он щелкнул пальцами, и в зал вошли рабы. Двое из них отвели Гертруду в ее апартаменты. Здесь не было никакой мебели, даже кровати, только подушки и усыпанные финиковыми косточками джутовые коврики. Сквозь трещину в толстой стене падала узкая полоска солнечного света. Вся комната была расписана аятами[98] из Корана и безыскусными цветами. Гертруде сказали, что за ней придут, когда принц вернется из похода. До того времени ей было запрещено прогуливаться по комнатам дворца и выходить наружу.

Измученная недосыпом, ослабшая телом и духом, Гертруда проспала три дня. Она вставала только для того, чтобы поесть жесткую баранину, приправленную маслом смэн, тарелку с которой ставили ей в угол комнаты. Утром четвертого дня еду Гертруде принесла совсем молодая женщина, почти ребенок. Маленькая черкешенка из гарема испуганно объяснила, что теперь она будет к услугам английской гостьи, и тут же принялась подметать земляной пол.

Через несколько часов за Гертрудой пришел управляющий. Он завязал ей глаза и отвел к толстяку, который представился дядей молодого правителя. Глаза араба были подведены каялом[99], на плечи ниспадали длинные косы, а борода по персидской моде прошлого века была подкрашена шафраном. Развалившись на диване, он набивал трубку.

– Кто ты и за каким дьяволом ты сюда явилась, женщина из Назарета?

Он никогда не видел людей с Запада, и это смелое бледное лицо было ему не по душе. Не вызывала доверия и «любознательность» чужеземки: даже самый безумный из мужчин не станет рисковать жизнью в Нефуде из-за одной только «жажды знаний». Да и недаром же говорят, что англичане ничего не делают просто так – они всюду ищут выгоду. «Итак, что ты здесь делаешь?» Улемов тревожило прибытие в город неверной женщины, совет мудрецов подозревал ее в шпионаже.

– Мы хорошенько покопались в твоих сундуках. Тебя прислали христиане? Они собрались напасть на наши земли? Или ты работаешь на этого сукиного сына Сауда? Тогда знай, что наш господин отправился его убить. Дни Сауда сочтены, ему конец, халас-халас, – прорычал он, проведя по кадыку большим пальцем с огромным ногтем.

Гертруда осталась пленницей до дальнейших распоряжений, а ее вексель не взяли.

В будущем подобное «развлечение» повторялось не раз: ожиревший дядя Его Величества или кто-нибудь из его собратьев, лузгая подсолнечные семечки, допрашивал Гертруду, а потом внезапно отправлял ее обратно. Их слова были резки, а взгляды – свирепы, но никто так и не осмелился близко подойти к мисс Белл. После долгих уговоров Гертруде позволили гулять по часу каждый день. Маленькая черкешенка показала ей огород, где росли низенькие лимонные деревья и пожухлый салат, конюшни эмира и большое кладбище, где теснились скромные надгробия. Однажды вечером мать правителя пригласила Гертруду зайти в гарем своего сына. Они взяли по свече и в сопровождении евнуха спустились в душный подвал. Всего в двух комнатах располагались несколько десятков женщин – ценная добыча, переходившая от побежденных к победителям, от одного клана к другому. Как только дверь закрылась, они окружили английскую даму: рассматривали ее, хихикали, самые смелые подходили, чтобы пощупать ее одежду. Гертруда попятилась, расставила руки и попросила женщин гарема ее не трогать. Их желтоватая или оливковая кожа была обезображена оспой. Большая часть были толстушками, остальные – болезненно худыми, некоторые – совсем юны, но, вне зависимости от возраста, у всех были испорчены зубы. В нарядах из индийской парчи, они покачивались, хвастаясь своими украшениями и позвякивая серебряными браслетами.

– Во имя Аллаха, вино христиан что, и правда будит страсть? – спросила старшая из них, нахально уставилась на гостью и зло рассмеялась.

Гертруда покраснела и сбивчиво взмолилась, чтобы мать эмира отвела ее обратно наверх.

После настойчивых требований мисс Белл вернули ее технику, книги и дневники. Кроме того, разрешили по вторникам выходить в город и фотографировать его обитателей, рынки и дворец. «Странное поведение при том, что меня подозревают в шпионаже», – думала Гертруда. Но Рашидиды уже давно утратили всякое здравомыслие: они выродились в алчных тиранов. Охваченные враждой, братья, дяди и племянники убивали друг друга, как в древнегреческой трагедии. Только за последние восемь лет здесь были убиты и вместе с рабами и евнухами сброшены в крепостные колодцы три эмира. Гертруду угнетала мрачная атмосфера замка. Часть, которая располагалась над конюшнями, была заброшена, расплодились крысы и тараканы, люди ходили крадучись и перешептывались. Молоденькая черкешенка рассказала, что эмир и его приближенные боятся, что их отравят, поэтому ничего не едят и не пьют, пока кто-то из гарема не попробует их блюдо или напиток. За последние месяцы умерли две ее подруги.

Пленница пустыни потеряла терпение и начала строить планы побега. Однако Хаиль был в десятках дней ходьбы до ближайшего оазиса, покинуть его без припасов и денег означало верную смерть.

Однажды утром в крепости поднялась суматоха. Пришла весть, что Ибн Сауд со своим ваххабитским войском скоро появится у ворот Хаиля, он сотрет город с лица земли и перебьет его жителей. Встревоженная Гертруда с трудом засыпала, а потом всю ночь ее будили сдавленный смех, шепот и шаги на лестнице за дверью ее комнаты.

Гертруде ужасно не хватало Дика. Она не переставала перечитывать его письма, подсчитывать, сколько миль их разделяет, и вспоминать счастливые дни в Раунтон-Грейндж. Ее путешествие – это просто паломничество по стопам его дяди. В день отъезда из Дамаска, оказавшись на вокзале, Гертруда еще раз заглянула на почту, чтобы проверить, нет ли там письма от Дика. Два месяца назад она начала вести дневник, первую часть которого отправила ему из Аммана. Вторую отправит, если выберется из этой клоаки. Вечер за вечером она поверяла дневнику свои отчаяния и сожаления:

Однако с началом войны сведения, полученные мисс Белл, очень пригодилась Форин-офису. Благодаря ее детальному отчету британцам было известно местонахождение колодцев и маршруты переходов племен. У османов почти не было власти над кочевниками. А Лоуренсу в организации арабского восстания очень помогла информация о расстановке сил. Гертруда предупредила, что не стоить ставить на Рашидидов. За Саудидами будущее Центральной Аравии – по завершении своего путешествия мисс Белл в этом окончательно убедилась. Ей удалось покинуть Хаиль. В конце очередного допроса Гертруда пришла в ярость и пригрозила, что если ее сейчас же не выпустят, то англичане разбомбят город: «Вы даже представить не можете, что останется от Хаиля!» Через несколько часов евнух, чем-то напоминавший птицу, передал мисс Белл мешочек с золотом, съестные припасы и разрешение покинуть город вместе с ее людьми.

Караван отправился на север: Гертруде не терпелось оказаться в Багдаде и отправить свои дневники Дику. Может быть, там ее уже ждало письмо от него…

Уже выйдя из дома мачехи, Гертруда пожалела, что надела на сапожки галоши. Какая глупость: пойти на поводу у дурацкой моды в день их долгожданной встречи. Лондон между тем тревожно ожидал налета немецких цеппелинов. Лампы уличных фонарей были покрыты гудроном, а окна заводов – темно-синей краской. У подножий памятников, например Мемориала принца Альберта, который только что миновала мисс Белл, были сложены груды мешков с песком.

Гертруда шла по Кенсингтонским садам. На заснеженных лужайках по обеим сторонам дорожки разминались и упражнялись в борьбе бойскауты. Полицейские из конного патруля проводили мисс Белл долгим взглядом: ее наряд – шуба и шляпка из меха соболя – заметно выделялся на общем фоне. Опасливо, стараясь не поскользнуться на льду, Гертруда продолжила свой путь. Некоторое время спустя послышался веселый шум: это молодежь каталась на коньках по озеру Серпентайн. Сердце мисс Белл бешено забилось: здесь, на берегу, они договорились встретиться с Диком. Вскоре она его заметила – в темном пальто и твидовой кепке, Дик сидел на скамейке, заложив ногу на ногу, и курил. В руке он держал букет.

Пока Гертруда была в пустыне, полковник Даути-Уайли (его недавно повысили) написал ей десятки писем из Англии и Африки. Часть дневника мисс Белл, которую та отправила из Аммана, словно открыла Дику «некий новый мир». Это послание Гертруды он пообещал сберечь:

Когда Дик узнал, что мисс Белл отправилась в пустыню, он очень обеспокоился. «Где вы сейчас?» – спрашивал он в каждом письме и умолял Гертруду телеграфировать, что она цела и невредима, в посольство Великобритании в Эфиопии, как только вернется в Багдад. У него было чувство, что он пишет «образу, миражу… Вы свободна странствовать как облачко, а я словно заточен в тюрьму… Позвольте мне отправиться с вами в пустыню, покажите мне, какие опасности встают на вашем пути». В одном из писем Дик рассказал, что в Лондоне видел отца Гертруды и был очень рад встрече с ним. Затем признался, что с нетерпением ждет встречи с Гертрудой и боится ее потерять: «Мне нравится думать, что у вас сейчас никого нет и вам нужен я… Хотите, напишу вам любовное письмо о том, с каким волнением я вас вспоминаю?» Дик отправил Гертруде стихи Хафиза из сборника, который она когда-то перевела:

Дику словно не давал покоя вопрос: Гертруда любила его или была влюблена в свою любовь, «могущественнейшего из богов»?

Затем слова Дика стали смелее: «Я хотел бы сидеть на краю вашей кровати ранним утром и будить в вас страсть». А когда полковник Даути-Уайли получил вторую часть дневника Гетруды, то пришел в полный восторг – это был самый интересный рассказ о приключениях из всех, что ему приходилось читать: «Ваши рассказы запали мне глубоко в душу». Дик назвал смелость Гертруды «блистательной», а силу и характер – «исключительными и уникальными». По его мнению, мисс Белл принадлежала к «великим» и однажды должна была получить свое место в пантеоне английских путешественников – людей, чье бесстрашие и решительность прославили империю. Безусловно, она заслужила золотую медаль, которую Королевское географическое общество вручило ей по возвращении в Англию в конце мая 1914 года. Полковник в это время по службе был в далекой Абиссинии и, к своему большому сожалению, не мог присутствовать на церемонии вручения.

Получала ли хоть одна женщина в мире такие красивые письма? Гертруда была на седьмом небе от счастья. У нее больше не было никаких сомнений в любви Дика, лето 1914 года обещало быть великолепным. Гертруда снова начала мечтать и представляла себя в белом платье рядом со своим высоким солдатом на крыльце Раунтон-Грейндж под дождем из цветов и рисовых зерен, а год спустя – с пухлым младенцем на руках. Между тем она предупреждала Дика:

Гертруда была готова пойти против обычаев и рискнуть репутацией, при условии, что Дик тоже возьмет на себя ответственность. Ответ полковника ей не понравился. Он адресовал мисс Белл множество комплиментов с полуострова Африканский Рог, но, как только Гертруда снова оказалась в поле его зрения, он начал от нее ускользать.

Еще Дик написал, что, когда он вернется в Англию, «положение дел изменится». Правда, он не знал, когда это состоится.

Гертруда и думать не желала, что отсрочки говорили о глубокой любви, которую Дик еще питал к Джудит. Он не мог просто перечеркнуть их историю. Джудит помогла ему исцелить раненую душу, выбраться из трясины, в которой Дик увяз после убийства Шарлотты и смерти сына. Когда полковник Даути-Уайли не писал Гертруде страстные письма с «крыши Африки», он тосковал по проведенным в Конье первым годам второго брака. Они с Джудит любовались чистокровными арабскими скакунами, обсуждали в саду консульства прочитанные книги, а по выходным охотились на уток. К Дику тогда вернулось спокойствие. Джудит никогда не была с ним резка. Она тоже познала скорбь и уважала его молчание, печаль, секреты. «Нам не дано перекроить прошлое, давайте займемся настоящим», – говорила она, поглаживая Дика по щеке.

Конечно, Дик не мог поделиться этим с Гертрудой. В следующих письмах он вернулся к одной из своих излюбленных тем: «Будь я молодым рыцарем, я бы не задумываясь догнал вас и заключил в объятия. К несчастью, я стар, устал и полон изъянов…» Когда Гертруда написала, что она против супружеских измен и хотела бы пожениться, он ответил: «Телесная верность – просто слова. Вы придаете слишком много значения целомудрию и плотской близости. Важна лишь любовь».

А потом разразилась война. Семья Гертруды вступила в борьбу вместе со всей Англией. Флоренс возглавила комитет Красного Креста в Йоркшире. Морис отправился воевать на Западный фронт. Муж Эльзы Белл присоединился к штабу Черчилля в Адмиралтействе. Доменные печи Беллов работали день и ночь. Гертруда уехала в Булонь – там британский Красный Крест открыл штаб-квартиру и огромный госпиталь.

Осень выдалась мрачной: в маленьком городке дул северный ветер и шел дождь. Гертруда трудилась без выходных: вела учет раненых, пропавших без вести и погибших на полях сражений. Она наводила справки в госпиталях Ле Туке, Абвиля и Вимрё и рассылала семьям солдат сотни шаблонных писем в день – сообщала о смерти их близких. Начинался страшный апокалипсис, который Дик предвидел во время Балканских войн. Зловонные палаты, полные пораженных гангреной солдат, разрывали Гертруде сердце. Рассеченная плоть, обезображенные лица, жужжание пил, отрезающих конечности вчерашним мальчишкам, крики ужаса выживших, их широко распахнутые глаза, которым больше не будет покоя: у Гертруды не было слов, чтобы описать окружавший ее ужас. «Их образы населили мои сны. Я буду слышать их стоны до конца моих дней», – написала она Дику морозной декабрьской ночью.

Когда началась война, полковник Даути-Уайли был в Эфиопии – его туда командировали на переговоры о расположении плотины на колыбели Голубого Нила – озере Тана, за которое британцы боролись с итальянцами – хозяевами соседних Эритреи и Сомали – и с представителями негуса. Дик весь истомился. Ему едва хватало терпения разбираться в аспектах этого сложного дела. По вечерам полковник в смятении ходил из комнаты в комнату, изучал карты, читал газеты и стыдился, что отсиживается, пока его товарищи доблестно сражаются и с честью погибают на поле боя. В высшей степени встревоженный новым конфликтом, он хотел как можно скорее вернуться в Европу и влиться в армейские ряды. Застрявший среди гор между экватором и тропиком Рака, Дик сходил с ума: пошатнулись основы его бытия. Империя, родина, человек, Бог. Почему Господь обрек своих чад на такие страдания? Почему отправил молодых европейцев убивать друг друга в грязных окопах? Как теперь обрести спасение? Покой души? Имеют ли еще смысл слова «приличия», «ценности», «традиции»? Все, во что Дик верил, день за днем исчезало в траншеях. Он читал, что лондонские ночные клубы пользовались бешеной популярностью, а их владельцы зарабатывали состояния. «Давайте есть, пить и наслаждаться жизнью, потому что завтра мы умрем». А ведь они были правы. И, как только Дик снова наденет военную форму, он сможет в любой момент умереть. Как и Гертруда, Джудит и все на земле. Мысль о супружеской измене уже не казалась ему преступной. Пришла самая страшная война, Армагеддон. Война машин против людей: миллион молодых французов и англичан погибли за последние месяцы. «Миллион! Миллион!» – воскликнул Дик надломленным голосом. «Этой ночью я хотел бы заняться с вами любовью», – написал он Гертруде в разгар битвы на Марне.

Перепады настроения и все большая смелость Дика обескураживали Гертруду. Вымотанная постоянными встречами со смертью, она черпала силы в мечтах. В новогоднюю ночь мисс Белл написала Дику:

В начале войны Джудит отправилась в Европу. Со знанием дела она устроила в Шампани госпиталь британского Красного Креста, а чуть позже присоединилась к штаб-квартире в Булони, где работала Гертруда. Когда мисс Белл впервые встретила Джудит, то вздрогнула: эта миниатюрная, дружелюбная, находчивая и энергичная женщина была последней, кого она хотела бы видеть – слишком много сил уходило на то, чтобы забыть о том, что у Дика есть жена.

Гертруда избегала встреч с Джудит, а когда они все же виделись, то делала вид, что ничего не знает про Дика. Хмурым утром января 1915 года Джудит сказала, что Дик покидает Африку и перед тем, как вернуться в Англию, заедет к ней повидаться. Уязвленная, Гертруда тут же помчалась на почту и отправила Дику телеграмму с предложением увидеться в Лондоне. «Хорошая идея», – ответил он, ведь Джудит не собиралась уезжать из Франции. На следующий день полковник передумал: он будет очень занят и не хотел бы видеться с мисс Белл на бегу. Но Гертруда настояла. Наконец в Джибути, незадолго до посадки на корабль, Дик ей уступил, но предостерег:

Но Гертруда была настроена решительно. 15 февраля она собрала чемоданчик и отправилась в Лондон.

Когда Дик увидел мисс Белл, то побежал ей навстречу и крепко обнял, выдыхая облачка пара. От него пахло спиртным. «Вы были правы, что настояли, Гертруда, я так счастлив вас видеть», – сказал полковник и протянул мисс Белл букет пионов. Она лишь очарованно смотрела в его влажные от слез глаза и на лоб в морщинах. Потом пошутила над блестящими от инея усами Дика, он – над капелькой у нее на кончике носа и ее галошами цвета хаки: «Забавно, вот уж не думал, что вы носите подобные аксессуары». Они рассмеялись и посмотрели друг на друга. Глаза обоих светились теплотой и радостью от зимней встречи после долгой разлуки. «До чего же чудесно», – прошептала счастливая Гертруда.

Полковник и мисс Белл обсуждали войну, Эфиопию, переход через пустыню, фронт в Месопотамии, восточную стратегию маршала Китченера, военное положение, свалившиеся на британцев налоги, и никак не могли наговориться. По дороге через Гайд-парк в сторону Мейфэра Гертруда крепко держала Дика под руку и сжимала его ладонь. Снег скрипел под их ногами. Они обменялись нежными взглядами, как будто хотели убедиться, что эта встреча не сон. Гертруда была голодна: от волнения она ничего не ела со вчерашнего дня. За рядом озябших вязов как раз стоял уличный торговец. Дик купил у него заливного угря, пакетик жареного хека и пирожные «крембо», которые мисс Белл полюбила во Франции. Затем наши герои со смехом принялись за импровизированный ужин.

Когда Дик и Гертруда дошли до Аппер-Брук-стрит, уже наступил вечер и поднялся туман. Лондон был неузнаваем: фонари стояли в трауре затемнения, а повсюду были расклеены объявления о призыве в армию. Машины скорой помощи ехали в сторону вокзала Виктория – туда прибывали поезда с ранеными. Юный продавец газет ходил по улицам и выкрикивал: «Фрицы начинают подводную войну повсюду в британских территориальных водах! Они травят русских ядовитыми газами, чтобы захватить Варшаву!» Гертруда собралась его подозвать, но Дик возразил: «Давайте хотя бы несколько часов обойдемся без ужасов этого мира».

Казалось, полковник знал, куда идет. Миновав площадь Гросвенор, они с Гертрудой свернули на узкую улочку и в темноте прошли мимо продуктового магазинчика с полупустыми полками. Больше двадцати лет назад молодой Даути закупался здесь выпивкой, а потом отправлялся со своими любовницами прямиком в отель Duke, что располагался в нескольких кварталах. Теперь он привел в этот красивый георгианский особняк мисс Белл. «Четырнадцатый номер», – сказал Дик молоденькой девушке у стойки. Гертруда как во сне поднялась за ним по лестнице и вошла в номер. Дик запер дверь на ключ.

Жаркую комнату с обитыми пурпурным дамастом стенами почти целиком занимала большая кровать с балдахином. На полке стояли початые бутылки с крепкими напитками. Дик бросил пальто и кепку на кресло, налил в стакан виски, залпом его выпил, а потом предложил Гертруде:

– Отведайте этот любовный напиток, моя дорогая, не бойтесь, и все будет прекрасно.

Гертруда сделала маленький глоток, не сводя глаз с оставленных на журнальном столике пионов.

– Букет надо поставить в вазу. Иначе цветы завянут. – Щеки мисс Белл пылали, она не осмеливалась поднять на Дика глаза.

– Да, но при условии, что вы избавитесь от ваших несносных галош, норковой шубы и шапки.

Слышно было, как Гертруда в уборной справляет малую нужду. Дик снял пиджак и, глядя в потолок, шепотом прочел молитву. Потом, как и просила Гертруда, он выключил лампу и зажег свечу. Завоевательница пустыни вернулась, подошла к окну и закурила сигарету. Она вся трепетала.

– Взгляните, какие большие хлопья снега…

Дик подошел к Гертруде, взял у нее изо рта сигарету и потушил в пепельнице, что стояла рядом. Его руки заскользили по узловатому, как ствол оливкового дерева, телу Гертруды, он шептал, что она «сама жизнь, жаркий огонь». Дик приподнял ее тяжелые волосы и начал целовать шею и надушенные мочки ушей. Она напряженно застыла, но не стала мешать его рукам, которые исследовали ее бедра и ягодицы, медленно поднялись по ребрам и задержались на миниатюрных грудях. Гертруда покачнулась и повернулась к Дику лицом. Его голубые глаза сияли в лунном свете. «Боже, как он красив», – подумала Гертруда, тая в объятиях полковника, прижав голову к его груди. Она слушала, как их с Диком сердца стучат в унисон.

– Посмотрите на меня, дорогая, и расслабьтесь, умоляю вас, – прошептал он и наклонился к ее губам. Они припали друг к другу. Неловкий поначалу поцелуй все больше наполнялся страстью. Гертруда животом чувствовала, как твердеет член Дика, его пальцы лихорадочно пробирались ей под юбку в поисках прорези на панталонах. Вдруг Гертруда вздрогнула, сжала бедра и в панике отпрянула.

– Пустите меня, пустите меня, не хочу быть вашей любовницей, я не шлюха, – закричала она и принялась стучать кулаками по груди Дика.

Мисс Белл упала на колени возле изразцовой печи и разрыдалась.

Через неделю Джудит постучала в кабинет Гертруды:

– Мисс Белл, вы свободны в обед?

Гертруда решила, что Дик о чем-то рассказал жене, а может быть, та сама прочитала их переписку. Когда она зашла в прокуренное театральное кафе, Джудит – похудевшая и бледная – уже сидела за столиком. Она скромно помахала мисс Белл. Гертруда подошла к ней с тяжелым сердцем. «Этот разговор должен был состояться со дня на день. Так даже лучше», – успокаивала себя Гертруда, вешая шубу на крючок. Однако Джудит протянула ей букет нарциссов, заказала два омлета и кувшин вина, а потом попросила мисс Белл ее выслушать. Джудит рассказала, что ей очень грустно – их недавняя встреча с Диком прошла не слишком гладко, муж от нее все больше отдаляется:

– Его не узнать, я не представляю, что с ним творится. Может быть, это из-за войны, от страха? Или оттого, что мы в последнее время так далеко друг от друга? Нет, дело в чем-то другом. Но в чем? Я не могу понять… Женщина? Я в это не верю. Мой муж не похож на других мужчин. Я так его люблю… Простите меня, мисс Белл, но мы знаем друг друга уже давно, и вы единственная в Булони, с кем я могу поговорить о подобных вещах. Что думаете?

После обеда Гертруда не смогла вернуться к делам. Раздавленная чувством вины, она блуждала по улицам под блеклым зимним солнцем. Ей было противно смотреть на свое отражение в витринах. А Джудит между тем пригласила ее, предательницу, на обед… По какому праву Гертруда разбивает брак? Зачем причиняет этой чудесной женщине столько зла? С омерзением мисс Белл бросила цветы в урну. «Они на меня смотрели и спрашивали, как я собралась прожить еще одну весну. Они насмехались надо мной, Дик, потому что я отвернулась от жизни». Гертруда умоляла полковника отговорить жену от встреч с ней. «Я больше не хочу двойной игры. Это для меня пытка. Но вы не покинете меня, обещаете? О дорогой, нам может быть так хорошо».

Письмо Гертруды застало Дика в Лондоне, но он лишь пробежал послание глазами. Тем утром у полковника были другие заботы: он готовил снаряжение, чтобы на следующий день отправиться на грузовом корабле в восточное Средиземноморье, где стояли корабли франко-британского экспедиционного корпуса. Несмотря на месяц интенсивных бомбардировок, им никак не удавалось преодолеть турецкий заслон, блокирующий путь к Константинополю через Дарданеллы. Османы наполнили пролив минами и натянули поперек него огромные стальные тросы. Их артиллеристы расположились на высотах и успели потопить уже несколько кораблей союзников. Пришло время высаживать на сушу войска.

Близились зимние ливни. Весь бомонд устремился на последнюю в этом сезоне вечеринку в саду у мисс Белл. От дерева к дереву тянулись гирлянды из иракских и британских флажков, на газонах были расстелены ковры, по ним прогуливались в пух и прах разодетые сливки багдадского общества, а среди благоуханных розовых кустов бродила газель хозяйки. Гости поднимали тосты за трехлетие победы союзников, осыпали мисс Белл комплиментами и благодарили ее за великодушие. Английские дамы любовались нарядом Гертруды – кружевным платьем с воланами – и хвалили безупречное обслуживание, здесь руководила француженка Мари, экономка мисс Белл. Мужчины, устроившись в плетеных креслах на лужайке, смаковали джин и виски, в которых не было недостатка, и восхищались персидскими борзыми. «Она все больше на них похожа», – перешептывались молодые офицеры. С бокалом шампанского в руке Гертруда величаво обходила гостей. Ее невысокий дом стал политическим центром Багдада. В город приезжала делегация шейхов? Первым делом они направлялись к мисс Белл, чтобы узнать последние слухи столицы и поделиться новостями из своих краев. Кто-нибудь из известных писателей оказывался проездом в Багдаде? Он делал все возможное, лишь бы получить приглашение на воскресный танцевальный вечер у мисс Белл. Когда она входила в комнату, мужчины вставали и кланялись, арабы называли ее «хатун» – госпожой, а зарубежная пресса – самой влиятельной женщиной Британской империи. Гертруда становилась мировой знаменитостью. «Мисс Белл – приближенная советница короля и верховного комиссара, а значит, ей и решать, какой сегодня будет погода в новом королевстве Ирак», – объяснил сэр Перси Кокс новоприбывшим сотрудникам администрации.

С первых месяцев правления Фейсал то и дело спрашивал у мисс Белл совета. Король стремился продолжить завязанные прошлым летом знакомства, поэтому попросил Гертруду организовать ему поездку по стране и устроить ужины с влиятельными британцами и арабами, первым делом – с главами больших багдадских семейств, скрывавшихся за тяжелыми обитыми медью дверями своих особняков. Они враждовали между собой, словно гвельфы и гибеллины в средневековых итальянских городах. Чтобы сохранить привилегии, предоставленные рухнувшим османским режимом, представители багдадской знати быстро объединились с британцами, а вот Фейсала и его товарищей по арабскому восстанию опасались: в бедуинах и месопотамских унтер-офицерах они видели неотесанных выскочек – разрушителей щедрой Османской империи, претендующих к тому же на их места в иерархии нового государства.

Мисс Белл составляла списки приглашенных, продумывала планы рассадки гостей, выбирала меню и объясняла, какие бокалы надо использовать для тихого вина, а какие – для игристого, как чистить фрукты при помощи ножа и вилки и как заполнять приглашения. Фейсал провел молодость при дворе султана и обладал изысканными манерами, а вот часть его окружения за столом громко чавкала и пускала газы. Чтобы в будущем Фейсал достойно принимал министров и глав иностранных государств, Гертруда начала обучать его окружение этикету.

«Я счастлива, что у меня есть любовь и доверие целой нации… Чувствую себя восточной принцессой и сестрой короля», – написала Гертруда отцу: по-прежнему полная энтузиазма, настойчивая и волевая, мисс Белл занималась делами дворца, влияла на решения короля и направляла его первое правительство, которым по-прежнему руководил накиб. Гертруда посоветовала Фейсалу привезти из Мекки жену и детей, но король слишком хорошо помнил, какой катастрофой закочилось его правление в Сирии и, сославшись на недостаточно стабильную ситуацию, отказался собирать семью в Багдаде. Цельного государства Ирак не существовало – мало сообществ на земле объединяло в себе такие разные народы с такими разными интересами, как его государство, при этом Фейсалу, королю-иностранцу, не стоило рассчитывать на поблажки от националистов, курдов и шиитов. Аятоллы сулили адское пламя в наказание неверным, которые не станут бойкотировать грядущие выборы: «Голосовать – значит объявить войну Всевышнему и его Пророку». Часть населения восхищалась Кемалем, отражавшем греческие атаки. Ибн Сауд только что разгромил Рашидидов в Неджде и угрожал югу страны. Когда король просматривал ежедневные отчеты мисс Белл и Корнуоллиса, ему казалось, что он углубляется в дремучий лес, где опасность поджидает его за каждым деревом. Филби был прав.

Рука той, что направляла Фейсала, не была безгрешна. Мисс Белл знала и любила арабов, однако она не переставала быть преданной слугой Британской империи. Фейсал ее опасался – французы и англичане без всяких церемоний ознакомили его с расстановкой сил и преподали жестокий урок Realpolitik. У этих государств не было никакой совести. Англосаксы – холодные лицемеры. Америка, назвавшая себя борцом за самоопределение и самостоятельность народов, покинула их на растерзание двух хищнических колониальных держав. Она прекратила работу комиссии, приехавшей проводить опрос народов Ближнего Востока, уже на следующий день после окончания мирной конференции. Как ни удивительно, времени, чтобы сделать выводы, хватило: комиссия порекомендовала объединить Сирию и Палестину и сковать их единой короной, ввести краткосрочные временные мандаты и не одобрила сионистский проект. Франция и Англия умыли руки. Первая получила от Сирии Ливан и, избавившись от Фейсала, продолжила свой колониальный проект на Леванте, вторая не сказала ни слова против. Король не питал никаких иллюзий и прекрасно понимал, что Великобритания усадила его на трон неуправляемого государства лишь потому, что не нашла более подходящего кандидата. Не забыл Фейсал и о паническом отъезде из Дамаска, когда ему пришлось просить своих «защитников» о помощи, а они не знали, что делать с принцем, и продержали его несколько недель в Комо. Фейсал помнил, какой прием ему оказали год назад в Лондоне. Никто его не встречал ни на туманном вокзале Чаринг-Кросс, ни в отеле, а «дорогой друг» принца Лоуренс, который призывал его в последний раз выступить за создание арабской конфедерации, ни разу не вышел на связь. Фейсал скверно себя чувствовал во время аудиенции у Ллойда Джорджа и других министров, исход этой встречи был заранее определен. Оскорбленный принц вернулся в Мекку и объявил отцу, что утратил всякую надежду. Для мусульман Хашимиты стали посмешищем: сначала они предали исламский мир, затеяв борьбу с османским халифом, затем участвовали в разрушении последней исламской империи. По вине Хашимитов христианские державы завладели ресурсами и землями арабов, евреи устроились в Палестине, а Константинополь, оказавшийся под международной юрисдикцией, заняли французская, английская и итальянская армии. Фейсал и Хусейн подписали договор с самим дьяволом.

Гертруда покидала апартаменты короля лишь поздней ночью. После ее ухода Фейсал обычно перекусывал апельсином, а потом курил одну сигарету за другой и размышлял о своем странном пути. Он скучал по Дамаску: там он не был чужаком, там у него был свой круг близких друзей. Столица арабского национализма, динамичный город ювелиров, Дамаск куда больше соответствовал честолюбивым замыслам короля, чем Багдад – провинциальный городок, в котором была лишь одна прямая улица – Мода, да и ту еще не успели вымостить. Когда начался сезон дождей, богачи, чтобы самим не барахтаться в грязи, нанимали носильщиков. Небо, река, весь город были цвета фекалий. Прекрасный наездник Фейсал ужасно досадовал: глинистая почва размокала и тяжелыми комьями клеилась к копытам коня.

«Первая зима – самая трудная, – предупредила его мисс Белл, – но у нас столько дел, что вы и не заметите, что с неба льются потоки воды. Ваше величество, мы сделаем из Ирака такое образцовое государство, что арабы из Палестины и Сирии захотят к нему присоединиться. И, пока я жива, надеюсь вас увидеть правящим территорией от персидской границы до Средиземного моря». «Если будете в точности выполнять мои указания», – мысленно продолжил Фейсал. Его не обманывала лесть советницы. Он вел себя с ней в высшей степени обходительно и тешил ее тщеславие, которое отметил с их первой встречи. Король делал мисс Белл комплименты, дарил ей цветы, неизвестно как раздобытые шарфики из японского шелка и печенье с финиками и кардамоном. Фейсал признался Гертруде, что, как и она, потерял мать в три года и что никогда не был близок ни с отцом, ни с братьями, Абдаллахом и Али. Они ему завидуют, особенно любимчик отца Абдаллах, который обвиняет Фейсала в сговоре с британцами, чтобы сместить его с иракского трона. «Я был одинок и остаюсь таковым по сей день», – король немного переигрывал. Этот превосходный актер отлично владел мимикой и интонациями, по памяти рассказывал отрывки из Корана и изъяснялся, соблазнительно грассируя, на отличном французском. Его изящная фигура, большие грустные глаза и грациозные движения заставляли собеседников сочувствовать его судьбе, а западные женщины просто таяли, когда Фейсал кивал, как маленький разумный мальчик. В случае надобности он отлично манипулировал чувствами окружающих. Еще в детстве принц овладел игрой в шахматы, жизнь при дворе султана тоже многому его научила. Наблюдая за визирями и послами, дворцовыми интригами и поведением своего отца – союзника, вассала и в каком-то смысле противника правителя, что удерживал Хусейна почетным заложником, – Фейсал научился притворяться, держать мысли при себе и не упускать ни единого шанса. Король очаровывал мисс Белл в надежде повлиять на британскую политику.

Фейсал собирался быть королем всех иракцев, а не марионеткой в руках англичан. Он планировал установить сильную и продуманную централизованную власть и повести Ирак к независимости, не отстраняя от управления страной самых консервативных представителей населения. Король понимал, что ему придется лавировать между националистами – без них было трудно надавить на британцев – и короной, без которой он сейчас не мог обойтись. Британо-индийская армия оставалась единственным гарантом безопасности его зарождающегося государства. Положение Фейсала было уязвимо, однако он воспользовался уроком своего сирийского поражения и решил брать то, что ему дадут, а потом шаг за шагом выбивать уступки.

Мандат, который Лига Наций доверила Великобритании, ставил Ирак в подчиненное положение. Арабы по старинке видели в нем протекторат и были недовольны. Молодой монарх хотел заключить договор о союзе между двумя независимыми партнерами, который предоставил бы ему реальную власть и положил бы конец мандатному управлению британцев. Прочитав первый вариант договора, предложенного гражданской администрацией, Фейсал задохнулся от ярости. Изменилось только название документа, все пункты остались без изменения. Британцы оставляли за собой главенство во всех областях. Король по-прежнему должен был, как неразумный малыш, во всем слушаться верховного комиссара. Судебная система предоставляла иностранцам особые гарантии. Планировалось, что британо-индийская армия останется в стране на ближайшие 20 лет. Фейсал заявил, что этот текст неприемлем. Между королевским дворцом и британским посольством начались переговоры.

Мисс Белл пыталась урезонить своего протеже и объяснить, что англичане пригодятся ему для борьбы с враждебными группировками и упрямыми муллами: «Мандат – разумное решение для такого молодого и слабого государства. Не будьте наивны, Ваше Величество. Нам надо найти компромисс и вместе повести Ирак к независимости».

«Независимость никогда не дают, ее только берут», – ответил Фейсал. Он успел узнать иракцев и понял, что должен им показать: он не британская марионетка, иначе они снова поднимут мятеж. «Избавьтесь от балласта. Мы все от этого выиграем». Фейсал напомнил, что на встрече в Каире Черчилль пообещал ему отказаться от мандата и признать независимость Ирака. Однако Кокс ответил, что, сев на трон, Фейсал де факто принял временный контроль британцев.

Фейсал, Гертруда и Корнуоллис проводили время вместе и частенько устраивали пикники. Однако переговоры, проходящие в сдержанном и вполне дружелюбном тоне, стали напряженными после того, как в мае 1922 года Черчилль заявил в Палате общин, что Фейсал отвергает британский мандат. Богатство иракских нефтяных месторождений превзошло все ожидания. Обе стороны были в них заинтересованы. При тайной поддержке короля в Багдаде сформировалось оппозиционное движение, требующее отмены мандата. «Об этом не может быть и речи», – возмутился в Лондоне министр по делам колоний. На его стороне было международное право: до тех пор, пока Великобритания тратит миллионы на поддержание в Ираке порядка, Фейсал будет подчиняться воле верховного комиссара. «Он не имеет права действовать по-своему, а потом предъявлять нам счет! Напомните Фейсалу, что он нам обязан всем», – написал Черчилль Коксу.

Мисс Белл, как и самым несговорчивым националистам, Фейсал не отказывал. «Король очарователен, но, увы, ему решительно не хватает силы характера. Фейсал оказался в заложниках у меньшинства, он теряет важнейший шанс всей жизни. Что мы можем поделать?» – в начале июня написала отцу расстроенная Гертруда. Англичане не поверили французам, когда те их предупредили, что Фейсал не держит своих обещаний – он вел двойную игру с тех пор, как вышел на политическую арену: и с турками, которым в начале войны он пообещал поддержку Хиджаза, а сам в это время сговаривался с англичанами, и с французами, и с сирийскими националистами, и вот теперь в Багдаде. Гертруда делала вид, что не знала о поддержке Фейсалом большого мятежа в 1920 году, и о том, что среди его советников были участники того бунта и радикально настроенные против мандатной власти сирийцы. Но англичане не могли убрать своего протеже с должности. В прошлом году они одержали пиррову победу, пожар грозил разгореться в любой момент, и только арабский монарх мог им помочь его сдержать. Фейсал и британцы зависели друг от друга. Никто не хотел уступать.

В начале лета напряжение возросло. В знак протеста закрылись магазины и рынки. У дома накиба крутились подозрительные компании. Под давлением Кокса правительство предложило Фейсалу компромиссный договор-мандат. Но короля этот вариант не устроил. Не разрывая отношений с британцами, он поддерживал националистов, искал поддержки шиитов и финансировал кампанию в газетах. «Вы играете с огнем. Люди, с которыми вы сговариваетесь за нашей спиной, предадут вас сразу после нашего ухода», – предостерегла мисс Белл. Фейсал и сам это знал. Поднятая королем волна грозила смыть его самого. Французы, ваххабиты, турки, персы – все хотели его голову. Без поддержки англичан Ирак сразу бы распался, арабская армия никуда не годилась. Но Фейсал надеялся, что давление народа заставит гражданскую администрацию пойти на уступки. «Мы были рабами шесть веков, а оружие рабов – хитрость. Я не могу занять ничью сторону. Предоставьте мне такой договор, под которым я с честью смогу поставить свое имя», – сказал он однажды мисс Белл после обеда во дворце. Но она больше не была намерена терпеть его выходки. Уже несколько дней она ограничивала все контакты с королем – Фейсал разрушал результаты ее многолетней работы. «Я не могу смотреть, как испаряется мечта, которая вела меня день за днем».

В какой-то момент все принялись блефовать. Британцы пригрозили, что они оставят Ирак к Рождеству или назначат аль-Гайлани или Абдаллаха на место Фейсала, король заявлял, что отречется от власти. Багдад задыхался, назревал новый мятеж. По наущению Фейсала все правительство подало в отставку. «Не правда ли удивительно, мисс Белл: когда вам не нравятся министры, вы велите их распустить, а если я увольняю кого-то из ваших любимчиков, вы говорите, что это противоречит закону». Британцы жалели о своем выборе: Фейсал был слабовольным и нечестным, хамелеоном, автократом. Когда Кокс и Гертруда пришли во дворец на празднование первой годовщины коронации, их встретила враждебно настроенная толпа во главе с высокопоставленным чиновником короля. Собравшиеся скандировали: «Долой мандат, долой британцев, долой колониализм!»

На следующий день в дело весьма кстати вмешалась судьба: Фейсал свалился с аппендицитом, грозящим перейти в острый перитонит, правителя надо было срочно оперировать. С фуражками под мышкой Кокс и Корнуоллис пришли к окруженному докторами и медсестрами королю перед самым началом операции. Верховный комиссар протянул Фейсалу приказ об аресте семи главных предводителей оппозиции и попросил его подписать. Король отказался: он не собирался выгонять иракцев из их страны. Если ему и суждено было умереть, он не хотел уходить побежденным. «Приведя ваш план в исполнение, вы спровоцируете всеобщее восстание». Сэр Перси вернул бумагу в папку, повернулся на каблуках и, не говоря ни слова, вслед за королевским советником покинул комнату.

После операции король отбыл восстанавливаться в свое имение в горах на границе с Персией, правительство к тому времени ушло в отставку, так что Кокс – к радости Гертруды – взял дело в свои руки. Он распустил крупные оппозиционные партии, закрыл их газеты, задержал их лидеров и депортировал на один из каменистых островов Персидского залива. Кокс отозвал губернаторов провинций, сослал упрямых аятолл в Персию и отправил истребители Королевских военно-воздушных сил припугнуть племена долины Евфрата. Затем он приехал к выздоравливающему Фейсалу: «Вы должны подписать договор и сформировать новое правительство во главе с аль-Гайлани». Десятого октября 1922 года король так и поступил. На кону была корона, к тому же Кокс избавил Фейсала от самых радикальных оппонентов, так что он принял условия договора, «основанного на взаимных интересах Ирака и Великобритании». Фейсал все же смог выбить две уступки: Лондон поддержал незамедлительное вступление королевства в Лигу Наций и ратификацию договора будущим учредительным собранием.

Вращались винты, жужжали моторы, близился взлет. Стоя на трапе, сэр Перси Кокс и его супруга еще раз попрощались с коллегами и друзьями, собравшимися у взлетной полосы Багдадского аэродрома. «Вот и закончилось невероятное приключение длиною в семь лет», – подумала Гертруда и уронила несколько слезинок. Самолет тем временем достиг конца взлетной полосы и пошел на взлет. Пока сэр Перси оставался в Багдаде, мисс Белл была неприкосновенна. С тех пор как Гертруда приехала в Багдад, она была за Коксом как за каменной стеной и платила абсолютной преданностью за его отеческую защиту и наставления. Вместе они выстояли перед всеми трудностями и собрали Ирак, словно конструктор. За несколько месяцев до отъезда Кокс вынудил Ибн Сауда и эмира Кувейта подписать соглашения, определяющие южные границы королевства Ирак в соответствии с очертаниями, предложенными Гертрудой. Линия на песке, которая должна была обезопасить ее творение. «За последние десятилетия ни у одного англичанина не было на Ближнем Востоке столько влияния, сколько было у сэра Перси».

Новый верховный комиссар, Генри Доббс – краснолицый мужчина без шеи, – стоял в нескольких шагах позади Гертруды. Говорили, что он дружелюбный и легко идет на контакт, однако бывает вспыльчивым. Этот специалист по государственным финансам и налогам успел поработать на высоком посту в гражданской администрации Индии. Доббс был младше Гертруды на три года. Они были знакомы. В разгар войны Доббс недолго работал в Басре. Там он подхватил малярию и вернулся в горы Афганистана, где и прошел бо́льшую часть своего карьерного пути. Кстати, в Багдад он прилетел из Кабула. Пока самолет удалялся, Доббс что-то обсуждал с рыжим, сухопарым, как бедуин, молодым человеком в накрахмаленной форме, которого Гертруда раньше не встречала.

Доббс представил ей этого молодого человека через два дня на обеде в посольстве: капитан Холт был помощником Доббса, когда тот занимал должность главного комиссара в Белуджистане. «Он умный и трудолюбивый офицер, которому я полностью доверяю. Капитан заменит вас на посту секретаря по делам Востока через несколько недель, как только освоится и поднатореет в арабском. Так ведь, Холт?» Тот кивнул, глядя в полные сомнения глаза своей легендарной предшественницы. Доббс лишь на минутку оторвался от турта с маринованными почками, чтобы попросить мисс Белл облегчить Холту переход на новый пост и передать ему всю нужную информацию. Верховный комиссар заверил Гертруду, что ничего против нее не имеет – напротив, знает, как много мисс Белл сделала для Ирака и каким пользуется уважением в Багдаде, но ему нужно окружить себя сотрудниками, которых он знает и к которым привык. На мисс Белл по-прежнему останется подготовка еженедельного информационного бюллетеня и годового отчета о работе администрации. «Само собой», мисс Белл останется одним из ее важных членов – и речи не может идти о том, чтобы обойтись без ее «исключительных талантов».

Верховный комиссар считал, что женщинам нечего делать за пределами спальни или кухни, те же из них, что курили на публике, увлекались политикой или занимали мужские посты, ужасно его раздражали. Перед приездом сюда он много разговаривал со своими предшественниками. После беседы с полковником Уилсоном Доббс твердо решил, что не допустит вмешательства мисс Белл ни в политику, ни в его отношения с Фейсалом, к которому, как полагал комиссар, она слишком близка. Ираку нужна была новая кровь и новые лица. Доббс хотел составить собственное мнение о стране, установить личные связи с шейхами племен и утвердить свой авторитет, чтобы плодотворно управлять. У него была поддержка консерваторов, победивших на выборах несколько месяцев назад, а Беллы успели растерять былое могущество.

«Сказать вам, что я это предвидела, значит солгать вам, – написала опечаленная Гертруда отцу тем же вечером, – но я этого опасалась. Сэр Генри не знает ни Ирак, ни арабов, его самое значительное достижение – должность советника эмира Афганистана во время переговоров с русскими, а это было так давно… Доббсу не хватает размаха сэра Перси, это заметно с первого взгляда. Но, может быть, дорогой отец, Ираку и не нужен еще один Кокс; возможно, времена героев миновали. И все же я рассчитываю на Фейсала. Я жду, что он останется мне так же предан, как и раньше. Мистер Корнуоллис – тоже. В конце концов, мы направляли его, а вместе с ним и судьбы арабских народов, если я не ошибаюсь».

Вопреки ожиданиям Гертруды, король поспешил наладить контакт с новым верховным комиссаром. Фейсал хотел воспользоваться сменой власти, чтобы отстранить мисс Белл от управления государством. Она нахваталась дурных привычек, начала совать свой нос во все дела, а между тем, что бы она о себе ни возомнила, мисс Белл не официальная королева, не правительница страны. Она слишком много и слишком многих знала. Гранд-дама империи стала символом эпохи, которой Фейсал хотел положить конец. Связанные с договором компромиссы оставили шрамы. Королю не понравилось, что Гертруда говорила ему, когда и что делать, и читала ему нотации. Он решил, что отлично обойдется без ее советов, опираясь на своих месопотамских товарищей по восстанию, и сам познакомится с попавшей в его руки страной, которую он не покидал первые два года своего правления. Королю нравилось встречаться со своими подданными по ночам, как это делал его далекий предшественник халиф Харун ар-Рашид. В сопровождении нескольких солдат и ватаги узнавших его мальчишек Фейсал исследовал Багдад – покупал у уличного торговца апельсин или кусок вяленого мяса, поднимал ворот пальто и бродил по книжным магазинам на улице Мутанабби, заходил в кафе и за стаканчиком чая слушал рассказы других посетителей, а порой, зажав в уголке рта сигарету, усаживался на укрытую протертым ковром скамью и присоединялся к игрокам в нарды. Днем королю случалось останавливать свой кортеж, чтобы поприветствовать женщин, что у реки стирали белье. Фейсал не пропускал ни школьных праздников, ни полицейских торжеств; его замечали на базаре среди гор кувшинов и горшков, в магазине аксессуаров из Лондона, Рима и Парижа, а по пятницам король совершал в мечети намаз – опускался на колени и клал земные поклоны. Где бы король ни появлялся, он уделял подданным время: терпеливо выслушивал, обсуждал проблемы, делился своим мнением.

Фейсала раздражали строгие взгляды мисс Белл, она считала, что европейки являются на ужины во дворце в неподобающем виде. А королю между тем нравились их обнажающие плечи короткие платья, мальчишеские стрижки и хриплые голоса амазонок – ему не нужна была бонна. Фейсал любил беседовать с иностранками, что бывали в Багдаде проездом, и с женами высокопоставленных британцев. Он охотно завязывал множество знакомств на отдыхе в Англии, Швейцарии или во дворцах Французской Ривьеры (с 1923 года король путешествовал под псевдонимом принц Усама). Фейсала привлекала западная культура, его раздражало лишь пристрастие европейцев к собакам, этим нечистым животным. Король Ирака коротко остриг бороду, сменил арабские одеяния на элегантные костюмы и галстуки, которые он заказывал у кутюрье на Сэвил-роу и на Бонд-стрит. Вместо куфии Фейсал носил шляпу-котелок или сидару – особый бикорн[101] его изобретения, призванный заменить османскую феску. Король пил на ужин шампанское, которое, как говорили, обладало лечебными свойствами, с удовольствием пробовал свои силы в гольфе и в теннисе на грунтовых кортах Королевского олимпийского клуба, говорил на ломаном английском, ходил на скачки, интересовался земледелием, со свитой и британскими офицерами охотился в своих владениях на куропаток и выделял военным довольствие, достойное королевской стражи. Высшее багдадское общество с нетерпением ожидало приемов в садах отреставрированного королевского дворца. Они были не такими чопорными, как вечера у леди Кокс или у мисс Белл. К королю съезжались гости со всего Востока – пили коктейли и слушали, как под звездным небом арабские поэты читали стихи. Бедуинский принц, ставленник британцев, сделался монархом, королем Ирака Фейсалом I.

Фейсал стал свободен в своих решениях. Это произошло во многом благодаря сэру Перси: принимая драконовские меры, на которые правитель бы не осмелился, он открыл ему путь к утверждению власти. К тому же накиб аль-Гайлани вышел на пенсию, Джафар аль Аскари и Нури Саид вплотную занялись делами своих министерств. Сильные багдадские кланы разделили власть с людьми короля и получили взамен южные земли. Суннитской элите выпали благодатные годы. Шииты, несмотря на обещания Фейсала, в большинстве своем остались вдали от государственных дел. Трения с британцами не исчезли, но Фейсал и Доббс смогли ужиться. Хваткий, практичный и нетерпеливый британец не во всем разделял мнения арабского короля, однако в главном они были согласны: если в какой-нибудь провинции начиналось волнение, угрожавшее целостности королевства, значит, необходимо было привлекать эскадрильи Королевских военно-воздушных сил. В апреле 1923 года английские самолеты усмирили курдских повстанцев и дали отпор турецким частям, пытавшимся отвоевать Мосул. Как и сказал Черчилль, британская авиация обеспечивала безопасность Фейсала.

Фейсал видел себя патриотом и реформатором Ирака. Он переименовал улицу Мода в честь халифа ар-Рашида. Открыл первые кинотеатры, американские школы, новый университет, отели европейского типа, зажег на улицах Багдада электрические фонари. Фейсал внимательно следил за разведкой нефтяных месторождений и за строительством железных дорог и нефтепровода Багдад-Хайфа. Размеры роялти Ирака после начала добычи нефти еще не были определены. Американцы тоже заинтересовались иракскими нефтяными запасами: компания Mobil, бывшая Standard Oil Company of New York, получила долю в Turkish Petroleum Company (TPC), занимавшуюся разработкой месторожлений. В октябре 1924 года Ибн Сауд вытеснил Хусейна из Мекки, а потом завоевал и весь Хиджаз. Англичане поддерживали обоих соперников, так что не стали вмешиваться в этот конфликт. Хашимиты лишились своей исконной родины, шериф бежал на Кипр, что, судя по всему, нимало не озаботило его сына – короля Ирака. Семь месяцев назад случился исторический поворот: Кемаль Ататюрк упразднил систему халифата – модель управления, которая существовала со времен первых потомков Мухаммеда. Очерчивались границы постосманского Ближнего Востока.

Гертруда сошла со своего пьедестала, однако забот у нее не убавилось. Кокс назначил ее почетным директором древностей, а после отъезда ее заступника Доббс и Фейсал оставили ее в этой должности. Мисс Белл предложила проект закона, направленного на защиту богатств, добытых на раскопках в Ираке, и иниицировала создание в Багдаде музея – для начала просто зала в королевском дворце. В этом зале она планировала собрать сокровища огромного месопотамского наследия доисламской эпохи – «это достояние, предмет гордости жителей Ирака, будет поддерживать их патриотизм», – объяснила Гертруда Его Величеству. Король дал согласие – после того, как Лондон и верховный комиссар одобрили эту идею. Археологические раскопки были источниками влияния и престижа: воскрешая прошлое колыбели человечества, мандатная власть словно выполняла священную миссию, возложенную на нее Лигой Наций. Открытие гробницы Тутанхамона в ноябре 1922 года всколыхнуло всю планету: раскопки в Уре тоже ускорились. Гертруда побывала на ошеломляющих масштабами раскопках, финансированных Британским музеем и Пенсильванским университетом. Словно муравьи, сотни рабочих перекапывали тысячи кубометров земли на глубине 18 метров. В процессе раскопок был обнаружен зиккурат – вероятно, единственная сохранившаяся часть древнего храмового комплекса, и загадочное кладбище из более чем двух тысяч могил. «Представляете, пять тысяч лет назад здесь жили люди!.. Это самый волнующий опыт за всю мою долгую археологическую карьеру», – написала Гертруда отцу, когда получила первые экспонаты для своего музея.

Уже много лет по вторникам мисс Белл проводила у себя чаепития для мусульманок. На этих вечерах она показывала, как одеваться по-европейски, и преподавала азы английского языка. Гертруда собрала детский хор и разучивала с детьми британский гимн. У нее собирались жены арабской знати, то есть относительно свободные женщины: они могли выходить из дома, хотя и под обязательной охраной. Гертруду терзали мысли о множестве мусульманок, которых держат взаперти мужчины их кланов. Каждую неделю в Багдаде десятки женщин убивали их собственные братья, когда подозревали, что те спали со своими женихами до свадьбы. В случае связи с неверным женщинам калечили ножом половые органы. Никто не защищал несчастных мусульманок – судьи всегда вставали на сторону мужчин, и это приводило Гертруду в ужас. «Вот поэтому я ненавижу ислам!» – призналась она одной из своих сестер. Мисс Белл пыталась привлечь к судьбам женщин внимание короля и открыла в Багдаде отделение Красного Креста.

Чем больше Гертруда отдалялась от власти, тем любезнее был с ней Фейсал. Однажды, когда мисс Белл сказала, что хочет на несколько недель вернуться в Англию, король ее остановил:

– Вы не можете вернуться домой, ведь ваш дом – здесь. В крайнем случае можете поехать повидаться с отцом. – Он лукаво улыбнулся и, как и при каждой встрече, поцеловал ее руку. Гертруда и король встречались на дружеских чаепитиях, вместе охотились, купались, торжественно открывали участок железной дороги и сидели на скачках в королевской ложе. Фейсал еще спрашивал мнения мисс Белл по некоторым вопросам, однако предпочитал видеться с ней на корте за партией в теннис или за столом для игры в бридж. Король считал Гертруду кем-то вроде крестной матери королевства и управительницей его дворца. Он доверил мисс Белл выбор мебели, создание герба, встречу его сына Гази, а потом жены, двух дочерей и приехавших в Багдад придворных, изгнанных ваххабитами из Мекки в конце 1924 года.

Гертруда взяла застенчивого и чувствительного Гази под свое крыло. Она велела портному из Бомбея пошить для мальчика твидовые костюмы, а на Рождество заказала принцу в подарок электрический поезд из Harrods. Сын короля рос в пустыне среди рабов и невежественных женщин. Чтобы подготовить Гази к наследованию трона, Гертруда посоветовала Фейсалу отправить его в Харроу[102]. Для начала она нашла для него гувернантку и преподавателя английского. Мать, которая баловала мальчика с самого рождения, была против его отъезда. Миниатюрная королева Хазима была очень религиозной и совсем необразованной. Фейсал женился на Хазиме, приходившейся ему кузиной, очень молодым по настоянию отца и из рук вон плохо ладил с ней: он ее не любил.

Никто уже не спешил на ужины к мисс Белл. Возможно, Гертруда была огорчена отстранением от дел и обижена на короля: как Фейсал мог забыть, что его, бедуина из Хиджаза, поначалу не хотели признавать ни городская знать, ни племена? Однако по письмам мисс Белл этого не скажешь. В конце 1923 года она с друзьями поехала в окрестности Вавилона охотиться на ориксов, а вернувшись, написала отцу, что, несмотря на постоянный бронхит, «весело проводит время» и «никогда так не наслаждалась поездкой по Ираку». Кинахан Корнуоллис тоже ездил на ту охоту. Его старенький «форд» безбожно заносило, а один раз даже пришлось менять пробитое колесо. Вопреки всему коллеги на обратной дороге радостно пели арии из опер Пуччини. У Кена, как Гертруда теперь называла Кинахана, оказался отличный тенор. В Багдад Гертруда и Кен вернулись уже затемно, «опьяневшие от солнца и чистого воздуха». Сначала они заехали к Корнуоллису – его слуга-суданец приготовил им ужин, – и только за полночь Кен отвез мисс Белл домой. Та была немного под хмельком и совершенно счастлива.

Мисс Белл и мистер Корнуоллис подружились в процессе обсуждения британо-иракского договора. Корнуоллис участвовал в работе в качестве личного советника Фейсала, а после отъезда Филби – и министра внутренних дел. Сразу после войны сдержанный и трудолюбивый англичанин был посредником эмира в переговорах с высшим командованием Британии в Сирии. Фейсал полностью доверял Корнуоллису и потребовал, чтобы он последовал за ним в Ирак и помог наладить работу правительства страны. Гертруда завидовала успеху коллеги, при этом ценила его компанию. У Корнуоллиса, превосходного знатока арабов, за спиной была учеба в Оксфорде и служба в Каире. Гертруда описывала остроумного и прекрасно сложенного (в прошлом он занимался легкой атлетикой) Кена как «башню силы и мудрости». Коллега был на пятнадцать лет младше мисс Белл, по бокам его приплюснутого, как у кикладского идола, лица торчали большие уши, и все равно он нравился Гертруде. Очень высокий, голубоглазый, благовоспитанный, спокойный и образованный, Кен напомнил ей любимых мужчин. Мисс Белл нравилась его привычка во время беседы постукивать чашей своей трубки о край пепельницы. По душе ей были и спокойные движения Кена, и ванильный аромат табака, который он курил. Гертруда никогда не встречала европейца, так хорошо переносящего жару. На загорелом лице Корнуоллиса не появлялось ни капли пота – он всегда был свеж – большая редкость в Багдаде. Лоуренс говорил, что Кен выкован из нержавеющего металла, который плавится только при температуре в несколько тысяч градусов.

Пока шли переговоры, Гертруда и Кен завели обыкновение купаться в Тигре и по воскресеньям устаивать послеполуденные пикники, потом они начали вместе обедать, пить чай, и вскоре – делить ужин каждый вечер, когда советнику короля позволяло расписание. Мисс Белл и мистер Корнуоллис любили верхом кататься по садам и смотреть, как крестьяне собирают гранаты. По выходным они наскоро завтракали яичницей и какао на кухне Гертруды и отправлялись на экскурсии. Мисс Белл показала коллеге места крупных археологических раскопок: Ухайдир, Киш и Ниппур, где Кена поразил храм бога Энлиля – властителя вселенной. После прогулок они отдыхали в тени машины, а на обратном пути ныряли в реку. Зимними вечерами друзья потягивали у камина портер и играли в маджонг. Кен подарил Гертруде граммофон. Они попробовали танцевать танго, однако не слишком в этом преуспели. Невинный флирт Кена и Гертруды был лишь приятным способом разбавить их одиночество. Мисс Белл не собиралась бросаться в водоворот чувств в 55 лет: у Кена были жена и трое детей, хотя он жил в тысячах километрах от них и почти их не видел. Как и для мисс Белл, эпицентром жизни Корнуоллиса стал Ирак.

Лишь когда летом 1924 года Кен сказал Гертруде, что отправляется в Англию, чтобы развестись, в ее душе поневоле зародилась надежда. Тогда Корнуоллис с боем добился ратификации британо-иракского договора, убеждая каждого из членов Учредительного собрания проголосовать нужным образом, несмотря на волну запугиваний и убийств. После этого Гертруда, Кен, королевский врач-шотландец и еще один их коллега провели прекрасную неделю безмятежного отдыха: купались, рыбачили и читали стихи на берегу реки. Мисс Белл красовалась в новом купальном платье, полосатом купальнике и кожаных мюлях из «Галери Лафайет», которые она заказала мачехе специально для этих каникул. Вечерами коллеги жарили больших рыбин на костре из пальмовых веток, а потом, как благородные римляне, устраивались среди подушек и ужинали при свете луны. Гертруда помогла Корнуоллису собрать вещи перед отъездом и рассказала о нем своей сводной сестре Молли: по приезде в Лондон Кен мог ей позвонить, и та с удовольствием пригласила бы его на обед.

Все лето по Багдаду носился обжигающий ветер. Король и его двор отбыли освежиться на высокие плато гор Загрос, а верхушка гражданской администрации – к подножьям Гималаев. Охваченная смутной надеждой, Гертруда бродила по пустым коридорам посольства. Она закрывала жалюзи, устраивалась на диванчике и убивала время, листая журналы о туризме. Было бы здорово отдаться в заботливые руки туристического агентства, как это теперь заведено, и валяться рядом с Кеном в тени лимонных деревьев на Амальфитанском побережье или отправиться вместе на паруснике по Карибскому морю и пару месяцев путешествовать от острова к острову. Кен – отличная компания, с ним рядом было бы приятно состариться. Со смесью радости и тревоги Гертруда ждала, когда Кен вернется в Багдад свободным мужчиной. Однако он написал, что задержится на несколько месяцев: «Развод проходит не слишком гладко».

Сунув руки в карманы тренчкота, полковник Даути-Уайли осматривался в порту. Чтобы ветер не унес его фуражку, он снял ее с головы и держал под мышкой. Вдоль причалов раздавался простодушный смех австралийских и новозеландских военных – этих высоких и подтянутых солдат в массовом порядке только что доставили из Египта. Мимо них проходили местные жители: усатые крестьяне, несущие на шеях живых ягнят, и дородные торговцы в шароварах и безрукавках, которые стянулись сюда с соседних островов, чтобы впарить солдатам побольше своего барахла. Мальчишки в коротких штанишках вертелись вокруг компании сенегальских стрелков, красноглазый поп размахивал хлипким крестом и предвещал конец света. Дик купил яблоко и направился к понтону. Посмотрел на серое полотно неба, на буйное море и подумал, что с такой погодой союзники не отправятся штурмовать турецкие укрепления ни сегодня, ни в ближайшие дни. Высокие волны бились о борта военных кораблей, которых здесь стояли десятки: линкоры, транспортные суда, торпедные катера, эсминцы, угольщики, белоснежный госпитальный корабль и две уплощенные подводные лодки, которые среди темных волн казались всплывшими кверху брюхом китами. Армада была готова с боем преодолеть Дарданеллы и атаковать Константинополь.

Стемнело. Дик наблюдал, как красные лучи прожекторов прочесывают залив. Свет скользнул по тральщикам с погашенными огнями. Вдруг начался дождь, а потом и крупный, с перепелиное яйцо, град. Полковник Даути-Уайли поспешил укрыться в портовой таверне.

Дик вытер лицо платком и заказал стакан местной крепкой выпивки: «Без воды! И никакого льда!» Вокруг него старики с черными ногтями курили и листали засаленные страницы Salpinx[103], газеты острова Лесбос, какой-то близорукий парень, прислонившись к стойке, бренчал на мандолине. Сослуживцы завидовали полковнику Даути-Уайли: ему приходило больше всех писем. Вот и сейчас он достал из кармана плаща целую связку, доставленную этим утром почтовой службой экспедиционных войск: четыре конверта от Гертруды и два от Джудит. Жена Дика продолжала свой тяжкий труд в Булони и каждый вечер на коленях молилась перед иконой Девы Марии за спасение мужа. С тех пор, как он уехал, Джудит принимала большие дозы снотворного и страдала от повышенного давления. Гертруда вернулась в Лондон, чтобы составить для военного министерства карты сирийских пустынь. Она предложила Дику встретиться с ней в британской столице после того, как он выполнит свою миссию – словно взятие Константинополя было сущим пустяком. «Бедняжка теряет связь с реальностью», – поежился Дик. Он потягивал уже второй стакан узо, читая очередное письмо Гертруды, как никогда полное религиозных метафор. Мисс Белл снова писала, что хотела бы от него забеременеть.

Гертруда была то смелой, то испуганной, то нежной, то озлобленной – тональность ее многочисленных посланий менялась в зависимости от времени суток.

Парень с мандолиной заиграл что-то надрывное. «До чего же печальная музыка», – подумал опьяневший Дик и прослезился. В его голове мешались мысли о Гертруде, Джудит и Шарлотте – «она была единственной любовью моей жизни…», – а еще о маленьком мальчике, чьего лица Дик уже не помнил. В его памяти остались только нежный взгляд сына и его веселый смех, когда они вместе запускали деревянный поезд, сидя на ковре в гостиной… именно там, где потом убили Шарлотту – по вине Дика. Вечно он приносит своим любимым одни несчастья! Полковника Даути-Уайли охватило отчаяние, он рывком встал со стула, перебросил через плечо плащ, вложил в руку музыканта мятую купюру, а потом, пошатываясь и всхлипывая, направился к двери.

Флотилия выдвинулась в первые часы 26 апреля и на полных парусах направилась к Азии. В темноте рядом с кораблями плавали дельфины, а когда утренняя дымка рассеялась и солнце осветило голубоватые галлиполийские горы, на смену дельфинам явились шумные чайки. Они парили в воздухе и насмехались над жадными до славы людьми, которые, подобно Менелаю и Агамемнону, отправились воевать в окрестности Трои, словно история их ничему не научила. Как только крейсеры открыли огонь по турецким позициям, чайки устремились ввысь. Взмывали снопы брызг, османы отстреливались с высот: разразилась канонада – оглушительная прелюдия к высадке сил союзников.

На борту «Ривер Клайда» Дик поежился и на несколько секунд закрыл глаза. Солнце нежно согревало веки полковника, пока он обращал к Господу последнюю молитву – с открытым сердцем, которое не боялось ни грохота снарядов, ни шума работающих на пределе моторов. С тех пор как он решил биться на суше, а не прятаться вместе с командованием на корабле в открытом море, полковник Даути-Уайли чувствовал лишь спокойствие и свободу. Он хотел одним из первых ступить на песок мыса Геллес – юго-западной оконечности Галлиполийского полуострова. Перед тем как высадиться, он связал письма Гертруды бечевкой и отправил обратно, приложив к ним записку:

Джудит он написал короткое послание, полное преданности, благодарности и нежности. Каждой Дик отправил по пряди со своих седеющих висков.

Окруженный прозрачным морем скалистый мыс оказался совсем близко. Турецкие укрепления были окутаны облаками дыма. Под обстрелом «Ривер Клайд» на всех парах рванул к пляжу V, где должны были закрепиться полковник Даути-Уайли и его батальон. «…и, если вы погибнете, подождите меня. Я не боюсь этой дороги. Я приду к вам…» Дик перечитал эту записку, полученную от Гертруды накануне, а потом выбросил ее за борт. Он затянул ремешок своей каски, поправил обмотки на ногах и убедился, что повязка из красной ткани – знак, что остальным надо следовать за ним, – крепко держится на его правом плече. Дик посмотрел на часы. Треугольник его усов дрогнул. «Высадка через пять минут, джентльмены, готовьтесь!» – закричал он собравшимся на палубе солдатам. Лязгнуло оружие, солдаты выпрямились, принялись хлопать друг друга по плечу и подбадривать: «Вперед, парни! Зададим туркам-придуркам! С нами Господь! Во имя короля! Ура!»

Раздался сигнал, открылись люки. Первым прыгнул в воду Дик, а за ним и остальные устремились к пляжу, чтобы укрыться там у подножия холма, со склонов которого турки контролировали пролив. С одной лишь тростью в руках, словно пастух, Даути-Уайли повел своих людей в бой. Он их подбадривал, воодушевлял и направлял, а тем временем парни из Океании гибли под настильным огнем вражеских пулеметов. Добравшись до тени большой скалы, выжившие вытирали лбы, переводили дух и делали по глотку из фляг. Их пульс лишь едва замедлялся, в воздухе пахло порохом, водорослями и листвой смоковниц. Полковник отдавал приказы. Самое трудное было впереди – солдатам предстояло атаковать противника на почти лишенном укрытий склоне – иначе Константинополь было не взять. «Империя рассчитывает на нас! Мои мальчики, вас ждет слава». Дик приказал солдатам примкнуть к ружьям штыки, они разбились по десять человек и двинулись вперед. Дик шел первым. Он был совершенно спокоен – полковник ничего не боялся уже несколько дней. В атаку! В надежде укрыться от огня турецких пулеметов, солдаты двинулись вперед: кто – пригнувшись, кто – зигзагами, а кто-то – ползком. Дик выпрямил спину, гордо поднял голову и пошел в гору, сжимая свою трость, словно скипетр. Час пробил – он решил, что по своей воле погибнет героем в идеальном для этого месте: рядом со спокойным морем, под безоблачным небом, на полной легендами земле. Первая пуля попала ему в лоб. Следующие – пробили грудь, живот, легкие… «Спаси, Боже мой, раба Твоего, уповающего на Тебя»[104]. Полковник Дик Даути-Уайли упал замертво.

Его похоронили через несколько часов. Когда наступила ночь, солдаты наскоро смастерили большой крест.

У Гертруды подкосились колени и потемнело в глазах. Ее сердце мучительно сжалось: Корнуоллис в костюме махараджи кружил в танце полногрудую медсестру. Он держал красавицу за талию и бесстыдно к ней прижимался. Полные жизни, они энергично отплясывали фокстрот, а как только мелодия закончилась, девушка обвила руками шею своего кавалера и жадно его поцеловала. Потом взяла его за руку и повела к бару у бассейна. Взгляды Кена и Гертруды встретились – мисс Белл отвела глаза.

Ей казалось, что все над ней потешаются. Гертруда напустила на себя равнодушный вид, достала мундштук и закурила сигарету. Но вскоре, охваченная печалью и гневом, не выдержала и сбежала к реке. Она бросила в Тигр свою венецианскую полумаску, потом села на берегу, закрыла лицо руками и разрыдалась. Какое унижение, какой же дурой она была! Получается, что любовь, дружба и уважение ничего не стоят? Теперь стало понятно, почему за те несколько недель, что Кен уже в Багдаде, он так редко к ней заходил и почему он попытался отстраниться, когда как-то утром, когда он заглянул к ней на кофе, Гертруда послюнявила платок и вытерла ему кончик носа. Кен говорил, что король без конца вызывает его к себе, и извинялся, что не уделяет ей время: сначала его полгода не было в Багдаде, а по возвращении он оказался завален работой. Гнусный лгун. «Вот же трус!» – всхлипывала Гертруда, бросая пригоршни грязи в Тигр. А ведь она накрасила губы карминовой помадой, подвела глаза, как восточная принцесса, выбрала платье чуть короче, чем обычно. Она прихорашивалась специально для Кена, а нашла его в объятиях этой жеманницы, к тому же как минимум на двадцать пять лет ее моложе. Сокрушительный удар по самолюбию стареющей женщины. В те дни ничто не могло причинить ей еще больше боли.

«Я вам никогда ничего не обещал», – защищался Корнуоллис, когда через несколько дней без предупреждения заглянул к Гертруде с корзиной фруктов в руках. Он познакомился с Сюзанной на обратном корабле в Багдад, между ними вспыхнула «непреодолимая любовь с первого взгляда», и с тех пор они больше не разлучались. «Мне жаль, Гертруда». Кену нужна не «мать и сестра», в роли которой Гертруда себя ему предложила в надушенном письме в Англию, не «зрелые спокойные отношения», а возлюбленная, и, если Гертруда согласна стать ему верной и чуткой подругой, он будет ее «почитать, как святую», ведь у них «так много общих интересов». «С ней вы очень скоро заскучаете», – сказала Гертруда, на что гигант, нисколько не смутясь, ответил, что есть вещи, которые мисс Белл понять не дано. При этом взгляд усталых – эту ночь он явно потратил не на сон – глаз Корнуоллиса задержался на увядшей груди Гертруды. Она немедленно велела ему убираться, и Корнуоллис стремительно ретировался, забыв на столе свой пробковый шлем. Гертруда подумала, что теперь ей придется держаться от него подальше. А жаль, мистер Корнуоллис зажег огонь, угасший со смертью Дика, но, как и он, без предупреждения ее покинул. Гертруда закашлялась, сплюнула в салфетку, поправила платок на больной груди и печально задумалась. Их дружба ей просто пригрезилась? Мисс Белл сгодилась только чтобы убить время? «Вера в чувства – иллюзия разума», – прошептала она и потушила сигарету.

Бывшая некоронованная королева Ирака укрывалась в британском посольстве. Она приходила туда с первыми лучами солнца, закрывалась в своем кабинете, читала заметки, составляла примечания, переводила арабские газеты и курила одну сигарету за другой. Разобравшись с рутинными задачами за несколько часов, Гертруда отправлялась к себе еще до полудня. В гражданской администрации у нее не осталось ни друзей, ни союзников: все, кто когда-то работал с мисс Белл и сэром Перси в одной команде, уехали один за другим. Преемник Гертруды, капитан Холт, который в начале службы постоянно спрашивал ее совета, теперь смотрел на предшественницу откровенно свысока. «Вестминстерская газета» выпустила материал о том, как незадолго до появления Фейсала Кокс с Гертрудой избавились от кандидатуры Талиба, и молодые коллеги мисс Белл стали держаться с ней заметно холоднее. Эти господа ничего не понимали – они не любили империю так, как мисс Белл.

Старейшей сотруднице гражданской администрации казалось, что она «почти ничем не занята», а те крохи работы, которые ей доставались, вполне можно было бы доверить какому-нибудь «роботу» или «машине». «Это вполне в духе нашего времени», – написала Гертруда одной из своих сестер. Верховный комиссар Доббс время от времени любезно приглашал мисс Белл на обед, правда, не для того, чтобы обсудить текущие переговоры о нефтяной концессии на 75 лет, которую он хотел вырвать у Фейсала для компании TPC, или спросить ее совета в решении какого-нибудь вопроса, а для того, чтобы убедиться, что она не вмешивается в дела администрации, и поболтать – мисс Белл была прекрасно образованна. Худая, одетая в длинные платья из темного бархата, она пробуждала в этом верующем англиканине сочувствие. Но стоило мисс Белл заговорить о его работе или напомнить о долго лежащем без ответа прошении кого-нибудь из шейхов, Доббс вежливо ее выпроваживал или просил: «Расскажите мне лучше о вашем музее, мисс Белл. Все ли идет по плану?»

Гертруда все больше отдалялась от двора. Виной тому был не только конец дружбы с Корнуоллисом, но и немилость королевы Хазимы: она невзлюбила Гертруду за то, что та посоветовала Фейсалу отправить Гази – ее любимого единственного сына – на учебу в пансион Харроу. Король послушался совета мисс Белл. «Да кем себя возомнила эта безумная старая неверная?» – спрашивала королева мужа. Хазиму очень злило, что Гертруда позволяла себе прилюдно обнимать короля или плавать при нем в купальнике. Кроме того, королева отлично помнила, что, когда она приехала из Мекки в Багдад, англичанка вела себя во дворце как хозяйка. Этого Хазима Гертруде так и не простила. Неугодная влюбленному личному советнику короля и ревнивой королеве, Гертруда виделась с Фейсалом только во время официальных поездок.

Еще несколько лет назад Гертруда могла бы уйти в отставку. Но весной 1925 года она уже не могла отказаться от жалованья. Ей нужны были деньги – отец больше не мог ее обеспечивать, Беллы оказались на грани разорения. Настали трудные времена: власти провели ревальвацию фунта стерлингов, после долгих забастовок пришлось поднимать зарплату рабочим, бизнес Хью не выдерживал конкуренции с американскими и японскими картелями, заводы обветшали, и компания, с которой объединился Белл, удерживала его дивиденды в счет долгов.

Из окна поезда в Йоркшир Гертруда наблюдала унылый пейзаж: серые домишки, заброшенные склады и фабрики, грязные каналы, разрушенные мосты, а на перронах вокзалов и железнодорожных переездах – безработные, с мрачными, багровыми, изможденными лицами: измазанный сажей Северо-Восток Англии печально умирал, эхом вторил поэме Т. С. Элиота «Бесплодная земля», которую Гертруда купила в магазине на вокзале Сент-Панкрас: «Ветер пробегает неслышно по бурой земле. Нимфы ушли»[105]. В купе было тепло, но наследница дела Беллов зябко куталась в твидовый плед. Гертруда винила себя, что, как и ее братья и сестры, не интересовалась делами отца. Она думала, что доменные печи – эти монстры из кирпича и стали – простоят еще целую вечность, и беспечно наслаждалась доходами от работы этих громадин и живописной сельской природой. Свое баснословное богатство предки Гертруды создали упорным трудом, ей же достались плоды их работы. Теперь этот запас иссяк. Гертруда никогда не любила навещать рабочих, а если и отправлялась к ним на встречу в благотворительных целях, то слишком там не задерживалась и старалась держаться подальше от этих людей, чей грубый говор приводил ее в ужас. Скрип ремней, дребезжание металлических цилиндров и едкий запах раскаленного металла – вонь, которая надолго въедалась в кожу, внушали ей отвращение. Сразу по возвращении в Раунтон-Грейндж Гертруда бросала свою одежду в камин и погружалась в красивую ванну на львиных ножках. Она говорила с отцом о литературе, геополитике и живописи, но почти никогда – об управлении семейным делом. Она слепо верила отцу. Но Гертруда снова ошиблась, ее вселенная рассыпалась с ужасающей скоростью. «Бедный, бедный папа!» – вздыхала она, готовясь к выходу. Поезд прибыл на вокзал.

На перроне ее ждал изнуренный седой старик. Черты лица Хью заострились, его было почти не узнать. Отец и дочь крепко обнялись, и оба вздрогнули, почувствовав, как исхудал каждый из них. Одной рукой вцепившись в руку Гертруды, другой – опираясь на трость, Хью дохромал до скромного «торпедо», в котором ждала Флоренс. Она тоже растеряла свой лоск. Финансовые неприятности перевернули жизнь этой пары – обессиленный Хью бегал по встречам с кредиторами. Неумело и рискованно вкладывая деньги, он за несколько лет разрушил империю, которую ему завещал Лотиан Белл. Герой Гертруды, ее любимый отец, потерпел провал. Другие его дети удачно женились или вышли замуж, а вот Гертруда, любимица и единомышленница Хью, оказалась совершенно беззащитной. Он вел машину с болезненной осторожностью и по дороге в Раунтон-Грейндж тихо просил у дочери прощения. Наконец дрожащим голосом признался в том, о чем не осмеливался написать: у семьи не осталось средств на содержание Раунтон-Грейндж, флагманского корабля Беллов, символа их былого процветания. Хью с Флоренс собрались переехать в ее лондонский дом через несколько недель, а особняк, одно крыло которого уже было закрыто, выставили на продажу. Почти все слуги были уволены, а лошади – проданы… Хью вдруг остановил машину на обочине и повернулся к Гертруде: в его глазах стояли слезы. Она не помнила, чтобы отец хоть когда-нибудь плакал. Гертруда обняла его и тоже разрыдалась. «Мне так жаль, моя девочка, мне так жаль…» – сокрушенно шептал он.

«Так вот почему он хотел, чтобы я поскорее приехала». Погруженная в воспоминания и размышления, Гертруда брела по парку. Жарким июльским утром она набросила лисью шубу и совершала прощальный обход. Кругом раздавались птичьи трели, здешние птахи словно узнали хозяйку этих мест. Вчерашнее известие ошеломило Гертруду: она лишалась кокона, защищавшего ее от жизненных перипетий, безопасного убежища в английской глуши, где дружно соседствовали промышленники и крестьяне. Когда Гертруда приезжала в Раунтон-Грейндж, уже один взгляд на массивную вощеную мебель или на крестьян за работой в полях возвращал ее к жизни. Именно здесь она восстанавливала силы после экспедиций, писала книги, сюда сбежала зализывать рану после смерти Дика – расхаживала вся в черном по лесам и равнинам и смущала работников поместья. Под столетним каштаном, на залитом светом лугу – там, где она окончательно влюбилась в Дика, так и не познавшая его Гертруда каждый день, недели напролет, перечитывала некролог, опубликованный в выпуске «Таймс» от 4 мая 1915 года. Она знала его наизусть. «Полковник Даути-Уайли был настоящим офицером старой имперской армии… Великобритания очень высоко ценила этого выдающегося спортсмена, прекрасного наездника и великолепного охотника. Отважный полковник обладал любознательным разумом ученого. Он только что был посмертно удостоен заслуженной награды – Креста Виктории…» – повторяла Гертруда в том же месте десять лет спустя, устремив взгляд на подернутое дымкой небо.

Сильный приступ кашля прервал ее размышления. Она развернулась и пошла по лесной тропинке, ведущей к садам. Когда Гертруда была совсем малюткой, в этих садах проснулось ее любопытство и вкус к приключениям и путешествиям. Среди здешних аллей она научилась седлать коня, а плавать – вон в том поросшем кувшинками пруду. Прогуливаясь по пустым кортам, она вспоминала, как отец, сняв пиджак, давал ей первые уроки тенниса; о том, как нежно он утешал дочь, когда та вывихнула лодыжку; вспомнила Гертруда и неистовые поединки с младшим братом Морисом, которому вечно от нее доставалось – она то бомбардировала его снежками, то заставляла залезть в фонтан или играть с ней в прятки и одним январским воскресеньем нашла брата совершенно продрогшим в подвале управляющего имением. В те времена все интересовало и забавляло Гертруду. Парк, по которому она сейчас бродила, был в ужасном состоянии. Сорняки теснили розовые кусты, гиацинты росли где придется, среди некошеной травы тут и там валялись разбитые перезрелые груши, которые поедали черви и шмели. Гертруда присела на корточки и вдохнула напоследок аромат этой земли. Потом обвела взглядом пейзаж, тихие конюшни, фасады домиков с закрытыми ставнями и залитый солнечным светом призрачный особняк. В ее памяти проснулись картины, звуки и запахи из того времени, когда жизнь в этом королевстве была беззаботной. Именно здесь, в Раунтон-Грейндж, Гертруда жила бы со своими детьми, если бы только… По меньшей мере она думала провести здесь старость после того, как Багдадский музей будет закончен. Гертруде не верилось, что злая судьба, в последнее время ходившая за ней по пятам, отнимет у нее и эту спасительную гавань.

Мисс Белл набрала луговых цветов и пришла на могилу матери. Вдруг ее ноги ослабели, шея как-то задеревенела, а сердце, тело и разум словно опустели. У нее закружилась голова, она оперлась на могильную плиту, а потом упала без чувств.

Врачи Хью осмотрели Гертруду и заключили: «Ваша дочь истощена. У нее анемия, учащенное сердцебиение и депрессия. Ей показан полный покой, прием витаминов и рыбьего жира. Вы знаете, что она кашляет кровью? Ей необходимо отказаться от курения и показаться пульмонологу в Лондоне».

В доме Флоренс на Слоун-стрит Гертруду устроили в просторной комнате. Три недели она соблюдала постельный режим. Члены семьи по очереди дежурили у ее изголовья и заставляли глотать густые супы и витамины. Иногда она в отцовской полосатой пижаме выходила в гостиную, устраивалась в укрытом ситцевым покрывалом кресле у камина и часами молча смотрела на огонь, кутаясь в одеяло и погружаясь в мрачные мысли. Напрасно родственники воевали с Гертрудой из-за ее курения – как только они отворачивались, она снова принималась травить свои больные легкие. «Чтобы я вырастила еще хоть одного короля?.. Да ни за что на свете. Это забирает столько сил…» – бормотала она каждое утро, когда Хью приходил посидеть с ней рядом. Тем не менее мысли о политике не давали Гертруде покоя, она плохо скрывала разочарование и злость. Фейсал, «расчетливый и скрытный бедуин», который благодаря ей стал королем, теперь отлично обходился без ее советов. Гертруда отдала все силы служению имперской администрации, этому «гадюшнику», а ее просто-напросто вывели из игры. Поэтому, когда мисс Белл узнала, что в конце августа Фейсал и Корнуоллис будут проездом в Лондоне, никак не отреагировала на эту новость. Она лишь ненадолго появилась на праздничном ужине в Автомобильном клубе.

Стараясь вывести сводную сестру из оцепенения, Молли водила Гертруду на прогулки в Гайд-парк, и здесь под облачным августовским небом та излила ей душу. Она рассказала о неудаче, постигшей ее с Кеном, о своей трагической любви к Дику – «он хотел, чтобы после войны я уехала с ним» – и даже о непутевом Кадогане. Гертруда поделилась тревогой за здоровье отца, сокрушенного разорением, призналась в своем одиночестве и страхе перед будущим. «Мне пятьдесят семь лет, а я не знаю, где мне жить и чем заняться, это так печально. Куда бы я ни повернулась, передо мной оказываются лишь преграды и пропасти». Молли посоветовала сестре обратиться к психоаналитику, который очень помог одной из ее близких подруг, но Гертруда не верила в пользу от «этой модной псевдонауки» и не была готова обсуждать свои проблемы с посторонним человеком.

– Тогда почему бы тебе не взяться за новую книгу? – предложила Молли. – Только более личную. Напиши мемуары, это пойдет тебе на пользу. В твоей жизни было столько всего интересного, ты знакома с такими необычными людьми.

Гертруда в ответ призналась, что уже месяцы, если не годы, не может написать ни строчки. Через несколько дней утром Молли примчалась к сестре с предложением: почему бы Гертруде не выставить свою кандидатуру в парламент – несколько лет назад первая женщина от партии консерваторов стала депутатом палаты общин. Гертруда пообещала, что подумает об этом.

Однажды Хьюго и Молли пригласили Гертруду на ужин к своим друзьям. Безупречная осанка и аристократическая сдержанность выдавали в мисс Белл представительницу поколения благородных служителей империи. Среди гостей она чувствовала себя не в своей тарелке: ей невыносимы были и сочувственные взгляды, и возгласы восхищения после рассказов о ее приключениях: «Багдад, арабский король, как это экзотично, прямо как сюжет фильма! Вы восхитительны, мисс Белл! Совершенно восхитительны…» Этих молодых людей совсем не волновали огромные жертвы, на которые пришлось пойти для создания Ирака. Освободившись от мертвой хватки войны, они отдавались удовольствиям, сорили деньгами и флиртовали напропалую, как персонажи пьес Ноэла Кауарда[106]. Мужчины ходили без галстуков, в расстегнутых рубашках; андрогинные женщины открывали обтянутые шелковыми чулками ноги; они слушали BBC – новое евангелие – и обожали отвратительный в своей распущенности джаз. Лондон 1920-х годов ошеломлял Гертруду каждый раз, когда она выходила в свет. Повсюду царило безумие, империя утратила былой блеск. Город был изуродован рекламными вывесками, индустриальная массовая культура вытеснила индивидуальную. Друзья-снобы ее сестры листали New Yorker, обыватели из окружения ее брата толкались в кафе самообслуживания, у новеньких заправочных станций и на дансингах. Англия левела и американизировалась. После того как избирательное право предоставили всем мужчинам и, к досаде мисс Белл, женщинам старше 30 лет, на выборах впервые победили лейбористы.

Гертруда поняла, что ей не найти себе места в этом обществе, и решила не выставлять свою кандидатуру. Легендарная уверенность мисс Белл ее покинула. «Я недостаточно решительна и компетентна, чтобы работать в парламенте. В любом случае у меня нет сил на предвыборную кампанию», – объяснила она своей семье. Гертруда больше не хотела тревожить родных. Вопреки советам врачей, которые считали, что ей рано уезжать, мисс Белл покинула Лондон и отправилась в Багдад. Она пообещала отцу, что будет себя беречь и вернется следующей весной.

Гертруда сбежала в прошлое – старые камни были неспособны на предательство. Гертруда собирала и склеивала множество фрагментов керамики, выверенными движениями восстанавливала изделия и чертила планы вавилонского, ассирийского и арабского залов своего музея. Это занимало несколько часов в день – уже неплохо. В гражданской администрации мисс Белл почти не появлялась: когда она уехала в Англию, коллеги распределили между собой ее работу и прекрасно обходились без нее. Из уважения Доббс сохранил жалованье мисс Белл, однако забрал ее рабочий автомобиль с водителем.

Дни Гертруды летели безрадостно и однообразно. Она вставала ранним утром, выполняла серию упражнений, которым ее научил Корнуоллис, поклонник шведской гимнастики. «Это все, что мне от него осталось», – размышляла она, принимая душ. Потом мисс Белл обменивалась парой слов с Мари – единственной, кого она оставила из прислуги, – без аппетита съедала несколько ложек йогурта и яйцо. Вопреки данному отцу обещанию, после завтрака Гертруда закуривала сигарету и кашляла – все больше и сильнее; затем отправлялась в сад, убирала опавшие накануне листья, поливала цветы и кормила животных, а после широкими шагами цапли возвращалась к своим черепкам, керамике и каталогам, стараясь не промокнуть – в Багдаде выдалась особенно дождливая зима. После обеда Гертруда писала письма родственникам – ее послания становились все короче и короче, потом пробегала глазами Times и романы, которые присылал ее старый продавец. Когда позволяла погода, Гертруда выходила на вечерние прогулки. Она бродила вдоль реки или по улице Рашида, полной босых паломников, шейхов в тюрбанах, иудейских священников, верблюдов, «фордов» и проституток из большого борделя у Ворот Султана, которых можно было опознать по синим носочкам, что виднелись из-под их длинных строгих абай. Эта пестрота быстро утомляла мисс Белл, и она довольно скоро возвращалась к себе, садилась у камина и предавалась стародевическим развлечениям: разгадывала кроссворды или раскладывала пасьянсы. Если вдруг звонил телефон, Гертруда подскакивала от неожиданности – она почти ни с кем не виделась и не разговаривала. Обществу скучных и надоедливых людей мисс Белл предпочитала одиночество.

Узнав о ее проблемах со здоровьем, Фейсал пригласил Гертруду провести конец 1925 года в его владении на восточных границах Ирака. Несмотря на зажатую между колен грелку, во время путешествия Гертруда простудилась, и к приезду на место ее мучили жар и боли в груди. У нее начался плеврит: все время в гостях у монарха она провела в постели. День и ночь за ней следили медсестры и Корнуоллис: как ребенка, он гладил ее по горячему лбу. Гертруда поправилась, но по приезде в Багдад ее ждал новый удар: всего в сорок лет ее сводный брат Хьюго умер от сильнейшего тифа. Это известие лишило Гертруду сил. Молли и Флоренс просили ее вернуться в Лондон: «Папа ужасно подавлен. Твой приезд очень бы его поддержал. Мы очень волнуемся». Гертруда ответила, что она обязательно приедет – не может же она «оставаться одна всю жизнь», но не сейчас: «в нынешнем состоянии мне не по силам долгое путешествие».

Пожилой Мари она велела пошить новые шторы, навести порядок в комнатах, разобраться в платяных шкафах. Ванную комнату Гертруда решила перекрасить в розовый. Лежа на софе, мисс Белл командовала Мари, обитое плюшем кресло переезжало шесть раз, прежде чем Гертруда велела поставить его на веранду. Потом она захотела остаться одна. Зачем все это? Для кого все это? Чего ради? «До чего я жалкая», – прошептала Гертруда, обняв колени руками. Когда погиб Дик, умерла и она. «У Гертруды больше нет причин жить дальше. Не представляю, что можно построить на руинах, которые ей остались», – написала тогда Молли своей матери. Отъезд в Басру чудом уберег Гертруду от гибели: идея Месопотамии целиком захватила мисс Белл и возродила в ней жажду жизни. Теперь же она не была нужна ни Ираку, ни Британской империи. Гертруде некуда было сбежать от пустоты, терзающей ее израненную душу, от желания и страха смерти. Молчаливое одиночество сжигало ее, словно раковая опухоль.

Женщина «в башмаках, подбитых ветром»[107] словно оцепенела. Ссылаясь на нехватку денег и множество важных дел в музее, она откладывала свой отъезд в Англию, хоть и остерегалась прихода жары. Врачи предупредили – мисс Белл не переживет еще одного лета в иракском пекле.

Гертруда стояла у зеркала в ванной и растирала лицо намыленной банной рукавичкой. Она подняла глаза на свое отражение и скривилась: волосы поседели, щеки обвисли, нос будто стал длиннее, да еще эти заостренные уши – ни дать ни взять старый гном… Гертруда с досадой посмотрела на свои руки: изборожденные сухожилиями и венами, они напоминали вид на Тигр и Евфрат с высоты полета; мисс Белл не прятала под макияжем ни своего возраста, ни своей усталости. Она открыто несла на лице следы всех утрат в своей беспокойной жизни.

Гертруда вышла из дома. Пахло влажной пылью, корицей и акациями. Она ласково приветствовала своих животных, села на коня и пустила его рысью вдоль оранжереи, а потом направила к выходу из города, в сторону пустыни. Солнце выпустило первые розовые лучи; в ласковом теплом воздухе расцветала прекрасная заря. Гертруда спешилась, села на песок и залюбовалась переливами света. Когда она в молодости выезжала за ворота Иерусалима, Алеппо или Дамаска и оказывалась в пустыне, то каждый раз испытывала восторг. Подобное блаженство Гертруда чувствовала и сейчас, подставляя свое измученное тело жаркому солнцу, а губы – сухому ветру. Кружились облака пыли. Гертруда давно не ела и от голода словно опьянела; она смотрела на необузданную красоту созданной ей страны. Турция недавно признала границы, которые Гертруда нанесла на карту много лет назад, Лига Наций отдала Ираку Мосул с его нефтяными месторождениями. Шедевр Гертруды Белл был закончен: лоскутный Ирак – полный разных народов и верований – тянулся от Персидского залива до Курдских гор. Две недели назад Фейсал устроил банкет по случаю подписания договора с Турцией. Поначалу Гертруде не хотелось там появляться и пожимать руки тем, кто забыл о ее заслугах, однако потом она передумала и пришла во дворец. Каково же было разочарование мисс Белл, когда Фейсал в своей речи не поблагодарил ее отдельно. Гертруда снова задумалась. Невозмутимый и загадочный Фейсал. Несмотря на все усилия, он не смог объединить иракские народы, и только зажигательные бомбы Королевских военно-воздушных сил удерживали его королевство в руках не слишком многочисленных суннитов. А вдруг она создала монстра? Может, стоило разделять и властвовать, как французы в Сирии, которые отделили Ливан и правили, опираясь на христианское и алавитское меньшинства. Но мисс Белл было не в чем себя упрекнуть. Она служила империи и помогала арабам; теперь же Гертруда была не у дел – ее место в Ираке заняли другие.

Солнце успело побелеть, песчинки перелетали с места на место. Вдруг откуда ни возьмись показался густой янтарный туман. Поднялась сильная буря. Всюду летела пыль. Гертруду хлестал ветер пустыни, ее волосы прилипли к вспотевшей шее, задыхаясь и хватая воздух, она оседлала коня. Внезапно стало очень жарко, словно сам дьявол развел огонь под Багдадом. Шквал утих. На берегу Тигра Гертруда спешилась, переоделась за кустами тамариска и прыгнула в воду. Но через несколько гребков почувствовала слабость: ее чуть не унесло течением. Она с трудом вернулась на берег.

Начиналось самое трудное время дня. Нещадно палило солнце. Город замирал, магазины закрывались. Когда Гертруда в изнеможении вернулась к себе, термометр на кухне показывал 48 градусов. На днях в патио Гертруды упала птица, на лету убитая лучами горящей звезды. Гертруда выпила кружку ледяного бульона, не сводя глаз с фото, на котором они с Коксом улыбались на террасе в Басре. Это было в начале войны. Кокс подписал: «Моей ближайшей соратнице». Гертруде захотелось отдохнуть – несмотря на снотворные, она уже многие недели спала всего по несколько часов в день. Она побрела к гамаку с бесполезным веером в руке, но, как только улеглась и закрыла глаза, все ее тело напряглось – ее охватил страх задремать и больше не проснуться. Через несколько минут она вся вспотела: ей казалось, что череп плавится и глаза вот-вот окажутся где-то за ушами. Неровно дыша, она ждала хоть слабого дуновения ветерка, но рядом кружились лишь отвратительные мухи. Пришлось вернуться в дом.

Там работал вентилятор. От жуткого шума его лопастей, жары, яркого света и пыли, которой она наглоталась в пустыне, мигрень Гертруды стала невыносимой. Начав было писать письмо, она сдалась через пару строчек: «Дорогой отец, вынуждена прерваться – летом так трудно писать…» Проглотила три таблетки аспирина и попросила Мари сделать ей холодный компресс, а потом налить ванну и добавить туда льда. Пошатываясь, Гертруда дошла до ванны и погрузилась в прохладную воду, сжимая в руке пришедший из Карачи конверт с красивой маркой.

Она аккуратно его распечатала. Внутри было письмо от Лоуренса. Самый известный человек империи работал под именем Т. Э. Шоу в рядах Королевских военно-воздушных сил, в продуваемом всеми ветрами уголке пустыни, среди камней, где шныряли ящерицы и ползали черные гадюки. «Пыль повсюду – и в наших легких, и в наших мыслях». С тех пор как Лоуренс покинул Министерство по делам колоний, он скитался в поисках уединения и анонимности. Был бродягой, из тех, что обитают под мостом через Темзу, под вымышленным именем служил солдатом на базе Королевских военно-воздушных сил, где он чистил туалеты и выносил мусор, потом – танкистом. Ему не удалось устроиться смотрителем маяка, потому что его узнали. Лоуренс закончил книгу «Семь столпов мудрости»[108], но отказался на ней зарабатывать – за четыре года было издано лишь около ста экземпляров «Думаю, мой издатель в отместку отклонил мое предложение сделать новый перевод “Одиссеи”». Гертруда помнила, что эта книга Гомера лежала на столе в Каркемише. Вечером их знакомства они с Лоуренсом беседовали о герое, которому мешали вернуться домой после войны.

При каждой возможности Лоуренс седлал свой мотоцикл и на полной скорости носился по пыльным равнинам Северной Индии. Без этого его жизнь, писал он, «невыносимая скука: гнетущая тишина погружает меня в смятение и будит воспоминания о том, что я хотел бы похоронить в глубине себя». Его мучила депрессия, он страдал от бессонницы. «Во мне не осталось ни жизненного порыва, ни сил, чтобы идти вперед. Я все отдал ради служения делу, для которого, как мне казалось, я появился на свет: мои время, разум, силы и счастье… Мною воспользовались как обычным инструментом, который можно выбросить, как только он отслужит. Моя жизнь не отличается от смерти, я словно похоронен заживо». Гертруда задрожала, прочитав продолжение: «Мой дорогой малыш, и вы тоже…».

У мисс Белл заболел желудок и, кажется, поднялась температура. Она позвонила в колокольчик. Пришла Мари, помогла ей укутаться в халат и проводила ее до спальни. Мари отговаривала хозяйку открывать окно: «Вы задохнетесь, мадам, там еще очень жарко». Но Гертруда хотела лежа в кровати смотреть на листву деревьев. На ветке пели два соловья. Один из них хотел сесть поближе к другому, но тот все время отступал, потом перепрыгнул на соседнюю ветку и наконец вовсе улетел. Эта сцена опечалила Гертруду. «Я была счастлива в мелочах и несчастна в важных вещах», – прошептала она жалобным голосом, исхудавшая, с мокрым от пота лицом, пока Мари надевала на нее ночную рубашку из крепдешина. Гертруда попросила приколоть на эту рубашку изумрудную брошь от Хью: «Так я, возможно, легче усну». Мари упросила хозяйку съесть несколько кусочков рыбы и выпить воды, но от нарезанного кружками банана мисс Белл замутило, и она от него отказалась. «Мне пора, я должна отдохнуть, дайте две снотворные таблетки, закройте окно и оставьте меня одну», – попросила Гертруда. Уходя, служанка случайно опрокинула старую разбитую лейку, что стояла у изножья кровати.

Гертруда вертелась в кровати. Сон не приходил, рядом кружил комар, тиканье настенных часов с маятником сводило ее с ума. Комнату наполнял раскаленный пыльный воздух. И все же Гертруда стучала зубами. Ее легкие горели, а в голове не переставали вертеться мысли. Картинки сменяли одна другую, как слайды из диафильма. Гертруде было страшно. Ей так хотелось, чтобы ее обняли, поцеловали и успокоили. Хотелось почувствовать на веках дыхание Дика, сжать любимые руки отца и молодой мамы, почувствовать прилив любви и жизни, чтобы ее, легкую, как перышко, взяли на руки. Гертруда подумала о том, что никогда не спала с мужчиной и что ни один мужчина никогда о ней не заботился как о женщине. Она так и не испытала истинных радостей жизни.

Гертруда включила лампу и стала рыться в тумбочке, потом встала с кровати, проковыляла до комода и достала ящик, спрятанный там уже многие годы. Ключ никак не вставлялся в скважину, и мисс Белл позвала Мари, а когда та помогла ей взломать замок, сразу же отправила ее обратно – никого не касалась могила любовей Гертруды. Она вскрикнула, увидев, что личинки насекомых сожрали конверт, где она хранила последнюю прядь Дика и обрывки их переписки. Нетронутым остался только клочок письма Кадогана: «Жизнь коротка, так пусть будет приятной». Гертруда захлебнулась в рыданиях.

Дрожа, она вернулась в постель. Ее тело в агонии молило о сне. Тогда она проглотила еще несколько снотворных таблеток и открыла наугад первую попавшуюся под руку книгу. Это была «Вторая книга джунглей» Киплинга: Пуран Бхагат был премьер-министром, у которого было больше власти, чем у махараджи. Однако он никогда не отказывался от мечты о мире и спокойствии: одним прекрасным утром он покинул свой пост, дворец, освободился от прошлой жизни «с такой же легкостью, как человек, сбрасывающий с плеч ненужный плащ»[109], чтобы взять в руки чашу для подаяний и надеть шафрановую одежду странствующего монаха. «Пуран Бхагат остался наедине с собой. Он шел, дивился и размышлял; его взор был обращен к земле, а мысли витали в облаках». Он положил конец своим скитаниям, когда, наконец, «обрел место, предназначенное для него, место тишины и покоя». «Вот счастливчик…» – пробормотала Гертруда. Ее глаза наконец закрылись. Мисс Белл уснула и больше не проснулась.

Тело Гертруды Белл было предано земле несколько часов спустя. Тысячи иракцев сопровождали ее гроб на британское кладбище в Багдаде. На воинских похоронах мисс Белл присутствовали руководители гражданской администрации, главного штаба и министры иракского правительства. В своей речи верховный комиссар Доббс отметил «неукротимый пыл ее души и удивительные способности ума, которые она использовала для помощи арабам и особенно – Ираку».

Король Фейсал в тот день был на лечении в Виши. Он заявил одному из журналистов, что «имя Гертруды останется навечно высечено в памяти арабов; его будут произносить с восхищением, достойным имен Наполеона, Нельсона или Муссолини… Она была самой замечательной женщиной своего времени». Король приказал установить у входа в основанный Гертрудой музей ее бронзовый бюст и мемориальную табличку: «Гертруда Белл, память о которой арабы будут хранить с любовью и почтением…» Через несколько лет главное крыло было названо в ее честь. На 50 тысяч фунтов стерлингов, которые мисс Белл завещала музею, в Багдаде была основана британская школа археологии. На раскопках в Уре среди прочего, была обнаружена гробница царицы Пуаби. Стараниями Гертруды некоторые сокровища оттуда пополнили коллекции музея, ставшего вскоре одним из самых престижных на Ближнем Востоке.

В посвященном ей некрологе New York Times отметила, что «ни одна женщина со времен царицы Зенобии не играла столь важной роли в судьбе Ближнего Востока». Король Георг отправил сэру Хью и леди Белл телеграмму с соболезнованиями.

Лоуренс написал своим родителям: «Думаю, она ушла довольной. Ирак – прекрасное сооружение, этого не отнять, даже если он просуществует лишь несколько лет, на что я иногда надеюсь и чего вместе с тем боюсь…»

В феврале 1935 года он ушел в отставку из Королевских военно-воздушных сил и жил в уединении. А через три месяца Лоуренс насмерть разбился на мотоцикле. Ему было всего сорок шесть лет. «Семь столпов мудрости» были изданы массовым тиражом и тут же стали популярны. Грандиозная экранизация этой книги мгновенно сделала из Лоуренса звезду, чья популярность на десятилетия отвлекла всеобщее внимание от Гертруды Белл.

Гертруда и Лоуренс увлеклись Большой игрой и позабыли о реальности: о семьях, о друзьях и даже о себе самих. Участники подобных игр, войн и приключений порой уверены, что именно они пишут историю, и, охваченные гордыней, через призму собственных иллюзий видят себя теми, кем на самом деле не являются. Гертруда и Лоуренс наивно вообразили себя авторами предприятий, в которых им были отведены скромные роли исполнителей. Они словно не знали о конечных целях ни антитурецкого восстания, ни возрождения Месопотамии. Слуги короны бросились в работу с такой самоотдачей, словно от них и только от них зависели судьбы мира. Когда же империя получила свое, она небрежным жестом смахнула две фигурки с шахматной доски. Лоуренс и Гертруда, мифические охотники на драконов, лишились своих сияющих доспехов и потеряли смысл жизни. Отказавшись стать частью британской системы (в то время как в арабской для них не было места), Гертруда и Лоуренс совершили фатальную ошибку: с окончанием Большой игры они оказались чужаками для обеих сторон. А ведь их кумир Чарльз Даути предупреждал: путешественнику можно и нужно перенимать манеру одеваться и обычаи чужеземцев, но ни в коем случае нельзя забывать, кто он на самом деле. Но как Гертруда и Лоуренс, с такой легкостью заменившие свои жизни Большой игрой, могли последовать этому совету?

Убитый горем Хью Белл умер в 1931 году, Флоренс опередила его на год. Раунтон-Грейндж продать так и не удалось. Во время Второй мировой войны поместье было реквизировано, там содержали итальянских военнопленных. Его снесли в 1953 году, а кирпичи, из которых было построено здание, продали.

Кен Корнуоллис повторно женился, в начале войны был назначен послом Великобритании в Багдаде.

Сэр Перси Кокс вышел на пенсию и вел в Англии спокойную жизнь. Стал президентом Королевского географического общества. Умер во время охоты в 1937 году.

Полковник А. Т. Уилсон более десяти лет проработал в Англо-персидской нефтяной компании (будущей British Petroleum). Избранный депутатом от партии консерваторов, он был сторонником политики умиротворения Гитлера. Когда разразилась Вторая мировая война, Уилсон в возрасте пятидесяти пяти лет вернулся на военную службу. Самолет, на котором он служил воздушным стрелком, был сбит в небе над Дюнкерком в 1940 году.

После того как Сент-Джон Филби покинул Ирак, он был назначен начальником Секретной службы Великобритании в Палестине. Филби покинул этот пост ради работы на Ибн-Сауда, при котором был серым кардиналом. Принял ислам. В 1933 году он помог – в ущерб британским интересам – заключить соглашение о нефтяной концессии между новым королевством Саудовская Аравия и Standard Oil Company (California). Он организовывал поставки аравийской нефти в нацистскую Германию. Сын Филби, Ким, стал советским шпионом и оказался величайшим предателем в истории современной Великобритании.

Черчилль, enfant terrible английской политики начала XX века, в 1940 году спас мир от тирании.

Фейсал договорился о подписании с Лондоном нового двухстороннего соглашения, и в 1932 году Ирак стал первым арабским государством, включенным в Лигу Наций. Независимость, однако, была формальной: британцы принимали все основные решения и получали наибольшую выгоду от использования иракских ресурсов. Король продолжал попытки Гертруды объединить народы Ирака. Незадолго до своей смерти в 1933 году (Фейсалу было всего в 48 лет[110]) он окончательно разочаровался в идее о едином иракском народе: его не существовало. Эти земли населяло лишь множество «разобщенных племен, лишенных патриотизма, исповедующих темные древние верования и в любой момент готовых поднять бунт против любой власти, какой бы она ни была». Трон унаследовал молодой Гази, но в 1939 году он в подпитии сел за руль и погиб в автомобильной аварии. Его сын Фейсал II взошел на трон в 1953 году. До этого регентом и фактическим правителем был его дядя. Пробритански настроенный Нури Саид, товарищ Фейсала со времен арабского восстания, в период между 1930 и 1958 годами восемь раз становился премьер-министром. Армия, новый оплот национализма, не простила Нури Саиду поддержки вторжения англичан, французов и израильтян в Египет после того как Насер, новый кумир арабских масс, национализировал Суэцкий канал.

Четырнадцатого июля 1958 года, в день, когда Гертруде исполнилось бы 90 лет, «Свободные офицеры» устроили государственный переворот, захватили дворец и убили всю королевскую семью. Нури Саид был застрелен на следующий день. Вскоре после похорон его могилу разорили: труп кастрировали, отрубили руки и ноги, а то, что осталось, привязали к бамперу грузовика и провезли по всему Багдаду. Затем толпа разрушила посольство Великобритании и снесла памятник генералу Моду, завоевателю Багдада. Так закончилось правление Хашимитов в Месопотамии и доминирование британцев на Ближнем Востоке – через два года после того, как вторжение на Суэц осудили США и СССР, новые игроки на арене Ближнего Востока и всего мира. Идеи Лоуренса и Гертруды не прижились. Новой антиимпериалистической и антисионистской светской республикой стало управлять суннитское меньшинство, как и во времена монархии.

В 1927 году началась добыча иракской нефти. Два нефтепровода соединили месторождения Киркука со Средиземным морем. Один из них выходил к Триполи во французском Ливане, другой – к Хайфе в подмандатной Палестине, он стал главной артерией империи. Нефть приносила значительные доходы иракской стороне – государство получало половину прибыли англо-американского консорциума, который разрабатывал месторождения начиная с 1950-х годов. Спустя двадцать лет эти доходы удесятерились. Ирак национализировал свою углеводородную промышленность. В результате двух нефтяных кризисов цена барреля взлетела: Ирак построил автодороги, больницы и современные школы, обзавелся оружием, в том числе химическим и биологическим, а под властью Саддама Хусейна – и ядерной программой. Хусейн пришел к власти в 1979 году после двадцати лет нестабильности и кровавых политических переворотов. Началось долгое нисхождение Ирака в ад: восемь лет полномасштабной войны против Ирана, потом – вторжение в Кувейт и ответ на него – операция «Буря в пустыне», в ходе которой многонациональная коалиция во главе с американцами разрушила иракские инфраструктуры. К этому прибавились жесткие международные санкции, которые привели к обнищанию страны и населения. Затем, в 2003 году, американцы, как и британцы за девяносто лет до них, позарились на нефть и вторглись в Ирак. Со времен зари человечества одни завоеватели сменяют других в борьбе за богатства Месопотамии.

Сконструированная Гертрудой маленькая империя оказалась нежизнеспособной. Курды и шиитские племена не стали ее частью, одно за другим авторитарные правительства не стеснялись в выборе средств подавления их мятежей и протестов: вплоть до применения химического оружия и пулеметной стрельбы с военных вертолетов при Саддаме Хуссейне. Руководству Ирака было с кого брать пример: Королевские военно-воздушные силы доказали, что зажигательные бомбы отлично работают.

Устранив тирана, американцы открыли иракский ящик Пандоры. Шииты добивались мести, курды – независимости. Последовали годы гражданской войны, сведения счетов, терактов, похищений и убийств. Из страны бежали миллионы иракцев. Из-за рубежа хлынул поток джихадистов, желающих бороться с американцами и шиитами. Они объединились с местными суннитскими боевиками и на северо-западе Ирака; на границе с охваченной анархией Сирией, они основали Исламское государство. Неохалифат был разбит, когда его члены совершили теракты на Западе. Силы Исламского государства разрушали исторические памятники, старые монастыри и мечети на захваченных территориях, нанося неисправимый ущерб мировому человеческому достоянию. Расхищение культурного наследия Месопотамии началось с первых дней американского вторжения 2003 года. Военное руководство и бровью не повело, когда разграбляли Национальный музей Ирака.

Среди украденных тогда экспонатов был и бронзовый бюст Гертруды Белл. Он до сих пор не найден.

«Мечтают все: но не одинаково. Те, кто по ночам грезит на пыльных чердаках своего ума, просыпаются днем и обнаруживают, что все это было тщетой; но те, кто мечтает днем, – опасные люди, ибо они могут проживать свою мечту с открытыми глазами, воплощая ее», – написал Лоуренс. Он не ошибся.

Этот роман основан на событиях жизни Гертруды Белл. Я использовал информацию из архивов, доступных в университете Ньюкасла, и из многочисленных сочинений Гертруды Белл (Gertrude Bell, From Her Personal Papers, deux volumes, 1889–1914 et 1914–1926, by Elizabeth Burgoyne; The Arab of Mesopotamia; Poems from the Divan of Hafiz; A Woman in Arabia, the Writings of the Queen of the Desert).

Мне очень помогли биографические книги о Гертруде Белл (Georgina Howell, Gertrude Bell: Queen of the Desert, Shaper of Nations; Christel Mouchard, Gertrude Bell, archéologue, aventurière, agent secret; Janet Wallach, Desert Queen).

Приведенные цитаты взяты из переписки Гертруды Белл, писем Дика, мемуаров действующих лиц или основаны на них. Слова Лоуренса в прямой или косвенной форме приводятся из «Семи столпов мудрости», его биографий (Jacques Benoist-Méchin, Lawrence d’Arabie; Anthony Sattin, Lawrence d’Arabie, la jeunesse d’une légende; André Malraux, Le Démon de l’absolu); слова Черчилля в прямой или косвенной форме приводятся из Andrew Roberts, Churchill; François Bédarida, Churchill; Christopher Catherwood, Winston’s Folly, Imperialism and the Creation of Modern Iraq.

Другие книги, которыми я пользовался:

Le guide Baedeker’s Palästina und Syrien, édition de 1900; Charles Doughty, Arabia Deserta; Wilfred Thesiger, Le Désert des Déserts; Jerry Brotton, This Orient Isle, Elizabethan England and the Islamic World; John Julius Norwich, Cities That Shaped the Ancient World; Jean Clair, Malinconia, motifs saturniens dans l’art de l’entre-deux-guerres; Philipp Blom, Fracture, Life and Culture in the West, 1918–1938; Liora Lukitz, A Quest in the Middle East, Gertrude Bell and the Making of Modern Iraq; Georges Roux, La Mésopotamie; Michael Seymour, Babylon. Legend, History and the Ancient City; Jean-Claude, Le Voyage en Orient, anthologie des voyageurs français dans le Levant au xix e siècle; Monica Charlot et Roland Marx, La Société victorienne; Véronique Grandpierre, Histoire de la Mésopotamie; Roland Marx, Histoire de la Grande-Bretagne; François Bédarida, La Société anglaise du milieu du xix e siècle à nos jours; Peter Hopkirk, On Secret Service East of Constantinople; Simon Heffer, The Age of Decadence, Britain 1880 to 1914; Barbara W. Tuchman, The Proud Tower, A Portrait of the World Before the War, 1890–1914; Jacques Benoist-Méchin, Ibn Séoud ou la Naissance d’un royaume; Scott Anderson, Lawrence in Arabia; Henry James, Londres; Robert Irwin, For Lust of Knowing, The Orientalists and their Enemies; John Robertson, Iraq, a History; Pierre-Jean Luizard, La Formation de l’Irak contemporain; Fabrice Monnier, 1916 en Mésopotamie; Roger Hardy, The Poisoned Well, Empire and its Legacy in theMiddle East; Roger Adelson, London and the Invention of the Middle East, Money, Power, and War, 1902–1922; Margaret MacMillan, Les Artisans de la paix; Hafez, Ballades; Jan Morris, The Pax Britannica Trilogy; David Talbot Rice, Islamic Art; Karl E. Meyer et Shareen Blair Brysac, Faiseurs de rois, l’invention du Moyen-Orient moderne; Robert D. Kaplan, The Arabists, the Romance of an American Elite; John Buchan, Le Prophète au manteau vert; Daniel Yergin, The Prize, The Epic Quest for Oil, Money and Power; John Ruskin, Unto This Last and Other Writings; Ruth Goodman, How to Be a Victorian; Rudyard Kipling, Kim; Julian Barnes, L’Homme en rouge; Jean Rolin, Ormuz; Fawn Brodie, Un diable d’homme, Sir Richard Burton ou le demon de l’aventure; Marie-Hélène Baylac, Agatha Christie, les mystères d’une vie; Agatha Christie, Meurtre en Mésopotamie; Agatha Christie, Rendez-vous à Bagdad; Annemarie Schwarzenbach, Hiver au Proche-Orient; Annemarie Schwarzenbach, Orient exils; Eugene Rogan, The Fall of the Ottomans; Daryush Shayegan, L’Âme poétique persane; Gérard D. Khoury, Louis Massignon au Levant; Albert Hourani, Histoire des peuples arabes; Ian Rutledge, Enemy on the Euphrates, the Battle for Iraq; Peter Frankopan, Les Routes de la soie; Bernard Lewis, Les Arabes dans l’histoire; Justin Marozzi, Baghdad; John Darwin, Unfinished Empire; Ali A. Allawi, Faisal I of Iraq; Gerald de Gaury, Three Kings in Baghdad, the Tragedy of Iraq’s Monarchy; Priya Satia, Spies in Arabia; Vincent Capdepuy, Chroniques du bord du monde, histoire d’un désert entre Syrie, Irak et Arabie; Albert Londres, Si je t’oublie, Constantinople; Sean McMeekin, The Berlin – Baghdad Express, the Ottoman Empire and Germany’s Bid for World Power; Christine Jordis, L’Aventure du désert; James Barr, Une ligne dans le sable; Paul Nizan, Aden Arabie; Hannah Arendt, Les Origines du totalitarisme, tome II, L’Impérialisme; Anna Blunt, Anna d’Arabie.

Travels with a Donkey in the Cévennes (1879) – одно из ранних произведений Стивенсона, где он повествует о своем походе по малонаселенным и бедным районам Севеннских гор на юге центральной части Франции в 1878 году. Спутником его был упрямый осел Модестин.

Tempestes – новелла из сборника «Роковые анекдоты» (Anecdotes of Destiny). Здесь и далее, если не указано иное, перевод цитат А. Гличевой.

До 1995 года название города Мумбаи.

Имеется в виду Индийское народное восстание, или Восстание сипаев, 1857–1859.

Арабское (Каирское) бюро – подразделение Разведывательного управления Каира, созданное в 1916 году по инициативе Марка Сайкса во время Первой мировой войны и закрытое в 1920-м.

Foreign Office (англ.) – прежнее неофициальное название Министерства иностранных дел, Содружества наций и развития Великобритании, одного из департаментов британского правительства.

Страбон (ок. 64/63 до н. э. – ок. 23/24 н. э.) – древнегреческий географ и историк.

Жан Шарден (1643–1713) – французский путешественник.

Шамсуддин Мухаммад Хафиз Ширази – персидский поэт XIV века, чьи произведения очень ценят в Иране.

Здесь неточность: российским финансистом был основатель другого банка – Учетно-ссудного банка Персии, созданного примерно в то же время, – Яков Соломонович Поляков.

Как все это чудесно… (англ.)

«Большая игра», известная также как «Война теней», – развернувшееся во второй половине XIX века соперничество России и Британии за влияние в Южной и Центральной Азии.

Эдмунд Бёрк (1729–1797) – англо-ирландский политический деятель, публицист эпохи Просвещения, родоначальник идеологии консерватизма.

Танкред Тарентский (1072–1112) – князь Галилеи и Тивериады (1099–1101, 1109–1112), регент княжества Антиохия (1100–1103, 1104–1112), племянник Боэмунда Тарентского, один из участников Первого крестового похода.

Боэмунд Тарентский (1054–1111) – первый князь Таранто с 1088 года, первый князь Антиохии с 1098 года, один из предводителей Первого крестового похода.

Речь идет о Дэвиде Джордже Хогарте (1862–1927) – британском археологе и ученом, хранителе Музея Эшмола с 1909 по 1927 год, президенте Королевского географического общества с 1925 по 1927 год.

Багдадская железная дорога.

Псалтирь 103:15.

За короля и Отчизну! (англ.)

Серая зона (англ.).

Последнее крупное сражение Войны за независимость США, продлившееся более двух недель. Осада завершилась победой коалиции, состоящей из американских и французских войск, над войсками Великобритании. Великобритания признала 13 американских колоний в качестве суверенных и независимых государств (штатов) и отказалась от каких-либо претензий на управление ими.

Перевод с английского В. Дымшица.

Речь идет об уже упомянутом выше соглашении Сайкса – Пико.

Национально-освободительное республиканское восстание против британского господства в Ирландии. Свое название получило из-за того, что случилось во время пасхальной недели.

Ибн-Сауд, или Абдул-Азиз II, – основатель и первый король Саудовской Аравии в 1932–1953 годах. Четырнадцатый глава династии саудитов.

Журнал для юношей, выходивший в Великобритании с 1879 по 1967 год.

В русском переводе «Первооткрыватель» (Г. Ефремов), «Первопроходец» (С. Сапожников), «Открыватель» (С. Черфас).

Равноугольная цилиндрическая картографическая проекция, разработанная Герардом Меркатором в 1569 году.

Первая в мире, лучшая в мире (англ.).

Pax Britannica – Британский мир (лат.) по аналогии с Pax Romana – период доминирования Британской империи на море и в международных отношениях, начиная с битвы при Ватерлоо 1815 года и заканчивая Первой мировой войной (1914–1918).

Мухаммед Ахмед ибн ас-Саййид абд-Аллах, или Махди Суданский, (1844–1885) – вождь освободительного движения в Судане, основатель суданского Махдистского государства.

Горацио Герберт Китченер (или Гораций), первый граф Китченер (1850–1916) – британский военный деятель, фельдмаршал. В 1895–1898 годах руководил подавлением восстания махдистов в Судане.

«Правь, Британия!» – патриотическая песня, написанная в 1740 году на слова поэмы Джеймса Томсона. Музыка Томаса Арна.

Болотные, или озерные, арабы – жители месопотамских болот низовий Тигра и Евфрата и Шатт-эль-Араба на юго-востоке Ирака, вдоль границы с Ираном.

Британский еженедельный сатирическо-юмористический журнал, издававшийся с 1841 по 1992 год и с 1996-го по 2002-й.

То же, что кальян.

Карточная игра.

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения.

Black Watch («Черная стража»), официальное название – 3-й батальон «Черная стража» Королевского полка Шотландии. Пехотное воинское формирование Британской армии. До 2006 года самостоятельный полк, ныне батальон в составе Королевского полка Шотландии.

Абу Джафар Абдуллах ибн Мухаммад Аль-Мансур (между 707 и 713–775) – один из величайших правителей Аббасидского халифата, стоявший у истоков государства Аббасидов, основатель и строитель крупнейшего города средневекового мира – Багдада.

Абу Джафар Харун ибн Мухаммад, более известный как Харун ар-Рашид (763 или 766–809) – арабский халиф из династии Аббасидов. Прозвище ар-Рашид (Праведный) получил не от потомков, а от своего отца, халифа аль-Махди.

Перевод с фарси Н. Тенигиной.

Фиаска, или фиаско, тоскано – пузатая винная бутылка в соломенной оплетке, в которые раньше разливали красные тосканские вина, в том числе престижное вермильо.

Речь о противостоянии двух начал: Спента-Майнью и Анхра-Майнью, добрым и злым началами-божествами.

Особый день в мусульманском лунном календаре, отмечается на десятый день месяца Мухаррам. Слово «ашура» в переводе с арабского означает «десятый». Для шиитов День Ашура – траур в память о смерти имама Хусейна ибн Али, убитого в битве при Кербеле.

В 1258 году монгольская армия под предводительством хана Хулагу вошла в столицу Аббасидского халифата – Багдад. Погибло около миллиона человек.

^{Монголы разрушали мечети, громили дома, жгли книги. Крупнейшая библиотека Средневековья была уничтожена. Багдад был разрушен, что означало конец так называемого Золотого века ислама.}

Последователи суфизма (тасаввуфа) – аскетически-мистического направления в исламе.

Сунниты и шииты, подобно православию и католичеству, две крупнейшие конфессии в исламе.

Приверженцы несторианства – течения в христианстве, видящего в Иисусе Христе два субъекта (Сына Божия и человека Иисуса). Течение названо по имени Нестория, архиепископа Константинопольского (428–431).

Приверженцы саббатианства – еретического направления иудаизма, возникшего в 1665 году, после того как Шабтай Цви (в другой транскрипции Саббатай Цеви) объявил себя мессией.

Месопотамские и персидские христиане, как несториане и перешедшие в православие, так особенно перешедшие в унию с Римом (Халдейская католическая церковь).

Речь идет о книге Альфреда Милнера England in Egypt. В Египте Милнер работал заместителем министра финансов с 1889 по 1892 год. В 1892 году, по возвращении на родину, он опубликовал этот труд, ставший авторитетным отчетом о работе, проделанной со времен британской оккупации.

Арабское слово, которое используется в качестве побуждения к действию: «пошли!», «быстрее!», «начинаем!», «поехали!» и т. д.

Почтеннейший орден Бани – британский рыцарский орден, основанный Георгом I 18 мая 1725 года.

^{Его необычное название связано с непростой средневековой церемонией посвящения в рыцари. Кроме случаев, когда рыцарями становились прямо на поле боя, кандидаты должны были пройти обряд, включающий как духовное очищение – пост, всенощное бдение, молитвы, – так и физическое – принятие ванны, купание (англ. bath).}

Национальное иракское блюдо – жаренный на открытом огне карп.

Перевод В. Жарковой, И. Абраменко.

Перевод с фарси А. Кочеткова.

Центральные державы, или Четверной союз, – военно-политический блок европейских государств, противостоявших державам Дружественного соглашения (Антанте) в Первой мировой войне.

Цит. по: Ключников Ю., Сабанин А. Международная политика Новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. Ч. II. Четырнадцать пунктов Вильсона об условиях мира. Из его послания конгрессу 8 января 1918 года. Изд. 1926. С. 108–110.

В оригинале ошибочно указано 8 ноября.

Мужской головной платок, популярный в арабских странах, известный также как арафатка, шемаг, шемах. Название куфия получила по городу Эль-Куфа в современном Ираке, где ее первоначально носили.

Марониты – христианская группа, приверженцы Маронитской католической церкви. Наибольшее число маронитов традиционно проживало вокруг Ливанских гор в Ливане.

Десерт, представляющий собой мороженое под шапкой из меренги. На французском он называется omelette norvégienne – «норвежский омлет».

Буффало Билл – прозвище Уильяма Фредерика Коди, американского военного, предпринимателя, антрепренера и шоумена. Известность принесли устраиваемые им зрелища «Дикий Запад», воссоздающие картины из быта индейцев и ковбоев. К участию в этих шоу Коди привлек множество настоящих ковбоев и индейцев.

Традиционная берберская одежда – длинный свободный халат с остроконечным капюшоном и пышными рукавами.

Перевод с фарси Г. Плисецкого.

Перевод с французского М. Головкиной.

Настольная игра, в которой игроки по очереди запускают шайбы по полю. Цель – остановить шайбу в зоне с наибольшим количеством очков.

Издания, которые выпускало немецкое издательство, основанное Карлом Бедекером в 1827 году в Кобленце. Бедекер считается основоположником жанра путеводителей.

Финстераархорн (Finsteraarhorn, нем.) – самая высокая гора в Бернских Альпах и в кантоне Берн, Швейцария.

Разновидность колье, в котором драгоценные камни соединены так, что мест их скрепления практически не видно. Это создает визуальный эффект струящейся реки, что и отражено в названии (riviere – «река», фр.).

Здесь имеется в виду либо напиток с водой из цветков апельсина, который не содержит кофе, либо кофе с молоком, который в Великобритании называют white coffee, либо кофе очень светлой обжарки.

Один из районов Старого города Дамаска, расположенный в его западной части.

Главная мечеть Дамаска и Сирии, построена в начале VIII века на месте христианского храма, фасады ее украшены сохранившимися с древних времен мозаиками.

Райские ворота (Баб аль-Фарадис) – одни из городских ворот Дамаска, находятся в северной части старого города.

Наименьший смысловой отрывок Корана, оканчивающийся рифмой.

Название каждой из 114 частей, на которые делится текст Корана. В самом тексте Корана термин «сура» имеет значение «первостепенное, наиважнейшее».

«Если братья живут вместе и один из них умрет, не имея у себя сына, то жена умершего не должна выходить на сторону за человека чужого, но деверь ее должен войти к ней и взять ее себе в жену, и жить с нею, – и первенец, которого она родит, останется с именем брата его умершего, чтобы имя его не изгладилось в Израиле» (Втор 25:5–6).

Махдист (от араб. «помощник») – последователь аль-Махди (Мухаммада Ахмада ибн аль-Сайида Абд Аллаха) или его преемника или потомков. В 1881 году Мухаммад Ахмад возглавил восстание в Судане против турецко-египетского чиновничества.

Война между Британской империей и бурскими республиками, проходившая в 1899–1902 годах. Конфликт касался Южно-Африканской Республики (Трансвааля) и Оранжевого Свободного государства.

Ихэтуаньское восстание, также известно как Боксерское, происходило в Северном Китае с 2 ноября 1899 по 7 сентября 1901 года. Ихэтуани («отряды гармонии и справедливости») своей главной целью ставили изгнание европейцев и других иностранцев, выступали против власти империалистов и чуждой им христианской религии.

Религиозно-правовое заключение или авторитетное разъяснение по вопросу исламского права (шариата) в исламе.

Послание к Евреям апостола Павла 9:22.

Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) – турецкий государственный, политический и военный деятель, основатель и первый президент Турецкой республики.

Ибн Халдун (полное имя Абу Зейд Абдуррахман ибн Мухаммад ибн Хальдун аль-Хадрами) – арабский мусульманский философ, историк, социальный мыслитель.

Имеется в виду Дарданелльская (или Галлиполийская) битва – провалившаяся десантная операция, предпринятая странами Антанты на территории Турции в 1915–1916 годах.

Парижская мирная конференция (1919–1920) – международная конференция, созванная державами – победительницами в Первой мировой войне для выработки и подписания мирных договоров с побежденными государствами.

Книга Притчей Соломоновых 28:14.

Жан-Леон Жером (1824–1904) – французский художник, живописец и скульптор, представитель академизма и ориентализма.

Смэн готовится из топленого масла с солью, в результате получается ферментированная густая паста с характерным вкусом, похожим на сыр с плесенью.

L’avenue des Chrétiens – название, которое в исторических источниках чаще всего соотносится с районом Акад (Akkad) или участками в старом городе, где располагались христианские кварталы и церкви.

Да здравствует король! (англ.)

Боже, храни короля (англ.).

Мф. 5:13.

Перевод М. Гаспарова.

Фирман (ферман) – указ правителя исламских государств Ближнего и Среднего Востока.

Здесь и далее «Гамлет» в переводе М. Лозинского.

Мельчайшая структурная единица Корана, обычно понимаемая как стих.

Карандаш для глаз специальной текстуры.

Перевод с фарси Н. Тенигиной.

Бикорн (англ. bicorne, фр. bicorne) – двурогая шляпа, или двууголка. Появилась в конце XVIII века на смену более громоздкой и неудобной треуголке. Бикорн легко складывался и занимал меньше места, что было важно, так как на приемах и балах не принято было расставаться со шляпами. Сидара, таким образом, – разновидность бикорна.

Одна из самых престижных частных школ-пансионов в Англии.

«Сальпинкс» (греч. Σάλπιγξ – «труба») – первая греческая газета.

Псалтирь 85:2.

Перевод А. Сергеева.

Ноэл Пирс Кауард – английский драматург, композитор, режиссер, актер и певец. Пьесы Кауарда часто отличались легкостью формы и изысканностью диалогов, а также умением балансировать между юмором и трагизмом.

«Путник в башмаках, подбитых ветром», то есть питающий вдохновение в путешествиях-странствиях – так Верлен назвал Рембо в посвященном ему разделе «Проклятых поэтов».

Seven Pillars of Wisdom – беллетризованные мемуары Т. Э. Лоуренса о времени Арабского восстания против Османской империи в 1916–1918 годах. Название взято из Книги притчей, 9:1: «Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его».

Здесь и далее «Вторая книга джунглей» в переводе К. Савельева.

В некоторых источниках указано, что год рождения Фейсала – 1883-й или 1884-й, а значит, в 1933 году ему было 49 или 50.