Оформление обложки Андрея Саукова.

ANTONIO SKÁRMETA

ARDIENTE PACIENCIA (EL CARTERO DE NERUDA)

© ANTONIO SKÁRMETA, 1985, and Heirs of ANTONIO SKÁRMETA.

© Егорцева А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

В то время я работал редактором отдела культуры одного третьесортного издания. Доверенная мне секция велась в соответствии с художественными представлениями главреда, который, кичась своими связями в сфере искусства, заставлял меня брать интервью у старлеток из кабаре, сочинять рецензии на книги, написанные сыщиками в отставке, делать заметки о цирках-шапито или рассыпаться в чрезмерно хвалебных отзывах на «хиты» недели, подсильные первому встречному.

В сырых помещениях этой редакции каждый день бились в агонии мои мечты стать писателем. Ночами напролет я зачинал новые романы, которые, однако, разочаровываясь в собственном таланте и поддаваясь лени, до конца так и не доводил. Другие писатели моего возраста добивались значительного успеха внутри страны и даже получали зарубежные премии: Casa de las Américas, Biblioteca Breve Seix-Barral, Sudamericana и Primera Plana. Снедавшая меня зависть не столько подстегивала меня когда-нибудь завершить книгу, сколько действовала подобно холодному душу.

В ту пору, когда хронологически завязалась эта история – которая, что наверняка не ускользнет от внимания предполагаемого читателя, начинается воодушевленно и которая к концу приобретает печать глубокой меланхолии, – главред подметил, что вращение в кругах богемы лишь акцентировало мою нездоровую бледность, и решил отправить меня в командировку ближе к океану, что обеспечило бы мне неделю солнца, соленого воздуха, морских деликатесов, свежей рыбы и заодно – важные связи для будущего. Мне предстояло нарушить покой прибрежной жизни Пабло Неруды и в серии интервью составить для распущенных читателей нашей газетенки нечто вроде, как выразился мой главред, «эротической географии поэта». Иными словами, говоря по-простому, заставить его в самых образных выражениях рассказать о женщинах, которых он успел оприходовать.

Размещение в гостинице поселка Исла-Негра, щедрые расходы на поездку, авто на прокат в Hertz, одолженная пишущая машинка Olivetti стали дьявольски соблазнительными аргументами, коими главред все же убедил меня согласиться на столь постыдное задание. К этим аргументам я со свойственным мне тогда юношеским идеализмом добавлял еще один, лелея рукопись, прерванную на двадцать восьмой странице: днями я бы работал над статьей о Неруде, а вечерами под шум волн трудился над романом вплоть до самого его завершения. Кроме того, я задался мыслью, которая затем переросла в одержимость и которая сформировала во мне глубокую привязанность к моему герою, Марио Хименесу: выхлопотать у Пабло Неруды пролог к моей книге. С этим ценным трофеем я бы ворвался в издательство Nascimento и ipso facto[1] добился публикации романа, мучительно откладываемого в столь долгий ящик.

Чтобы чересчур не растягивать пролог и не подавать будущим читателям ложных надежд, напоследок я бы хотел внести несколько уточнений. Во-первых, роман, который читатель держит сейчас в руках, никоим образом не связан ни с тем, что я задумывал писать в Исла-Негра, ни с каким другим, начатым в то время; это – побочный продукт моего неудачного журналистского штурма Неруды. Во-вторых, несмотря на то что некоторые чилийские писатели по-прежнему испивали чашу славы (в частности, как раз потому, что использовали подобные метафоры, – заметил один издатель), у меня все стабильно: я оставался – и по сей день остаюсь – автором, не издавшим ни строчки. Пока другие овладевали мастерством лирического рассказа от первого лица, романа в романе, метаязыка, искажения пространства и времени, я все так же прибегал к посредственным журналистским приемам, избитым выражениям, позаимствованным у криольистов[2], кричащим, недопонятым прилагательным из Борхеса, а пуще всего упрямо цеплялся за то, что один преподаватель литературы с отвращением назвал «всеведущим рассказчиком». И наконец, в-третьих, заманчивое интервью с Нерудой, которое читатель наверняка предпочел бы поджидающему его уже на следующей странице роману и которое, возможно, вывело бы меня из безызвестности, оказалось невозможным не из-за отсутствия у меня дерзости, но в силу принципов поэта. Со всей любезностью, которой низменность моих намерений никак не заслуживала, он сказал мне, что любит только свою супругу Матильде Уррутию, что не испытывает ни воодушевления, ни желания ворошить «тусклое прошлое», и со всей иронией, которой моя бесцеремонная просьба о прологе к еще не существующей книге определенно заслуживала, выставил меня за дверь со словами: «С удовольствием, когда напишете».

Теша себя надеждами, я надолго остался в Исла-Негра и, подкрепляя леность, что нахлынывала на меня во всякую ночь, вечер и день, стоило мне склониться над белым листом, повадился бродить вокруг дома Неруды и заодно – вокруг тех, кто тоже любил там побродить. Так я и познакомился с персонажами этого романа.

Знаю, что не один читатель задастся вопросом, как такой неисправимый лентяй, как я, сумел закончить хоть и небольшую, но все же книгу. Здесь достаточно сказать, что на ее написание у меня ушло четырнадцать лет. Если учесть, что за это время Варгас Льоса успел опубликовать романы «Разговор в “Соборе”», «Тетушка Хулия и писака», «Капитан Панталеон и Рота добрых услуг» и «Война конца света», то это самый настоящий рекорд, коим я отнюдь не горжусь.

Есть, однако, и объяснение сентиментального характера. Беатрис Гонсалес, с которой мы несколько раз встречались за обедом во время ее визитов в суды Сантьяго, попросила меня рассказать для нее историю Марио: «И неважно, пусть даже вы ее затянете надолго и в ней будет слишком много вымысла». Так, с ее позволения, я впал сразу в оба порока.

В июне 1969-го к смене деятельности Марио Хименеса подтолкнуло два мотива – столь же своевременных, сколь ничем не примечательных. Во-первых, его нелюбовь к рыбацкому делу, заставлявшему его подниматься с постели еще до рассвета почти всякий раз, когда он грезил о дерзновенных амурных делах, где в главных ролях выступали жгучие героини – как те, каких он видел на экране кинотеатра в Сан-Антонио. Этот талант к фантазии, вкупе со склонностью к простудам – настоящим либо же вымышленным, – коими он оправдывался через день, увиливая от снаряжения отцовской лодки, позволял ему тешиться под толстыми одеялами из овечьей шерсти и доводить до совершенства свои онейрические идиллии, пока проголодавшийся, насквозь промокший рыбак Хосе Хименес не возвращался из открытого моря, и тогда он, стремясь загладить вину, готовил обед из хрустящего хлеба, бодрящего салата из помидоров с луком, сдобренного петрушкой и кинзой, и дозы аспирина – для пущей драмы, когда родительский сарказм пробивал его до мозга костей.

– Шел бы ты работать. – Такие слова, суровые и сухие, добавлял папаша к полному укоризны взгляду, который, бывало, пронзал Марио в течение десяти минут и никогда не длился меньше пяти.

– Да, отец, – отвечал ему Марио, вытирая нос рукавом свитера.

Если этот мотив был непримечательным, то своевременность заключалась в радовавшем глаз Марио велосипеде Legnano, при помощи которого он каждый день обменивал крошечный горизонт над рыбацкой бухтой на тоже, вообще-то, мелкий порт Сан-Антонио, что в сравнении с его поселком, однако, казался пышным и величественным. Одно лишь любование киноафишами, с которых на него глядели дамы с будоражащими устами и дюжие типы с крепкими гаванскими сигарами, зажатыми меж безупречных зубов, погружало его в транс, и выходил он из транса только после двухчасовой ленты, чтобы затем, отчаянно крутя педали – порой даже под морским дождем, позже вызывавшим сильнейшую простуду, – вернуться в обыденность. Щедрости отца не хватало на удовлетворение его вожделений, а потому несколько раз в неделю стесненному обстоятельствами Марио Хименесу приходилось довольствоваться походами в магазины старых журналов, где он прикладывал руку к фотографиям любимых актрис.

В один из подобных дней, заполненных безутешным скитанием, он обнаружил на окошке почтового отделения объявление, которое, хотя и было написано от руки на скромном листе бумаги, вырванном из тетради по математике – а знаниями в этом предмете он в начальной школе не блистал, – не оставило его равнодушным.

Галстука Марио Хименес не надевал отроду, однако, прежде чем войти, он поправил воротник рубашки так, словно был при параде, и попытался – не совсем безуспешно – двумя взмахами гребня уложить шевелюру, вдохновленную фотографиями Beatles.

– Я по объявлению, – с улыбкой Берта Ланкастера возвестил он служащего.

– Велосипед есть? – без особого участия уточнил тот.

Душа его и губы произнесли в унисон:

– Есть.

– Хорошо, – ответил служащий, протирая очки, – почтальон требуется в Исла-Негра.

– Вот так совпадение, – удивился Марио. – Я живу рядом, в соседнем поселке.

– Хорошо. Плохо только, что получатель там всего один.

– Один? Больше никого?

– Так-то. Тут все неграмотные. Даже по счетам уплатить не умеют.

– Кто же получатель?

– Пабло Неруда.

Марио Хименес сглотнул едва ли не литр выделившейся слюны.

– Это же замечательно.

– Замечательно? На его имя каждый день приходят килограммы почты. Везти такую сумку на горбу все равно что взвалить на плечи слона. Предыдущий почтальон ушел на пенсию горбатый, как верблюд.

– Но мне всего восемнадцать.

– Здоровьем крепок?

– Я? Да я железный: сроду ни разу не простудился!

Сдвинув очки на переносицу, служащий посмотрел на него поверх оправы.

– Зарплата – дрянь. Почтальоны на других участках перебиваются чаевыми. Но с одним получателем тебе только и хватит, что на кино раз в неделю.

– Я согласен.

– Договорились. Косме.

– Косме.

– Для тебя – дон Косме.

– Хорошо, дон Косме.

– Я буду твоим начальником.

– Хорошо, начальник.

Дон Косме поднял синюю ручку, подышал на нее, чтобы разогреть чернила, и, не глядя на него, спросил:

– Имя?

– Марио Хименес, – торжественно произнес Марио Хименес.

И, едва промолвив эти жизненно важные слова, подошел к окошку, отклеил объявление и спрятал его как можно дальше – в задний карман брюк.

То, чего не сумел добиться бесконечный в своем терпении Тихий океан, сделало строгое, скромное почтовое отделение Сан-Антонио: Марио Хименес не просто вставал на рассвете, посвистывая и шмыгая выдающимся носом, но и с такой ответственностью подходил к своим обязанностям, что старый служащий Косме доверил ему ключ от конторы – на случай, если ему когда-нибудь все же захочется воплотить в жизнь один заветный подвиг: проспать все утро до самой сиесты, затем – проспать всю сиесту до самой ночи и, наконец, проспать всю ночь таким крепким, глубоким сном, чтобы на следующее утро впервые испытать желание работать – такое, какое исходило от Марио и какое для него, Косме, оставалось непостижимым.

С первой зарплаты, выплаченной с обыкновенной для Чили задержкой в полтора месяца, почтальон Марио Хименес приобрел следующие блага: бутылку вина Cousiño Macul длительной выдержки – для отца; билет в кино, где он получил удовольствие от «Вестсайдской истории» и Натали Вуд в частности; немецкий металлический гребень на рынке в Сан-Антонио у одного уличного торговца, возглашавшего: «Германия проиграла в войне, но не в качестве. Гребни из нержавеющей стали Solingen!»; и сборник «Оды изначальным вещам» его клиента и соседа Пабло Неруды, издательства Losada.

Он замыслил улучить момент, когда поэт будет в хорошем расположении духа, и, подсунув ему вместе с корреспонденцией книгу, добыть у него автограф, коим мог бы хвастать перед предполагаемыми красавицами, которых он обязательно встретит в Сан-Антонио – или Сантьяго, куда непременно поедет со второй зарплаты. Несколько раз он едва не претворил задуманное в жизнь, однако его неизменно сбивала с толку леность Неруды, с какой тот получал свою почту, проворство, с каким давал ему чаевые (порой, мягко говоря, приемлемые), и лицо, выражавшее глубокую погруженность в самого себя. В течение нескольких месяцев Марио никак не мог избавиться от чувства, что каждым звонком в дверь он лишал поэта вдохновения, из которого вот-вот бы родилось блестящее стихотворение. Неруда брал связку писем, протягивал почтальону несколько монет и провожал его неторопливым взглядом, так же неторопливо улыбаясь. Марио Хименес всегда носил с собой сборник «Од изначальным вещам», надеясь когда-нибудь набраться духа. Он повсюду возил его, и так часто крутил в руках, и так часто клал на колени в свете фонаря на площади, чтобы в глазах не обращавших на него внимания девушек казаться интеллектуалом, что наконец прочел. Заручившись таким фактом биографии, он решил, что заслуживает толики внимания поэта, и одним солнечным зимним утром вместе с корреспонденцией вручил ему книгу со словами, столько раз отрепетированными перед витринами:

– Черкните что-нибудь на память, маэстро.

Удовлетворить такую просьбу было для Неруды делом обыкновенным, и, исполнив свой незатейливый долг, он со свойственной ему ледяной вежливостью с почтальоном распрощался. Изучив автограф, Марио решил, что от простого «С уважением, Пабло Неруда» анонимность его менее анонимной не стала. Тогда он задумал завязать с поэтом своего рода дружбу, чтобы в будущем удостоиться персонального посвящения, написанного зеленой пастой и содержащего хотя бы его имя с фамилией – Марио Хименес. Однако предпочел бы он что-то вроде «Моему дорогому другу Марио Хименесу. Пабло Неруда». Своим намерением он поделился с телеграфистом Косме, который сперва напомнил, что Почта Чили запрещает почтальонам приставать к клиентам с просьбами, выходящими за профессиональные рамки, а потом пояснил, что книга дважды посвящена быть не может. Иными словами, неблагородно это, предложить поэту – каким бы убежденным коммунистом он ни был – перечеркнуть собственные же слова, заменив их другими.

Замечание показалось Марио Хименесу справедливым, и, получив в казенном конверте свою вторую зарплату, он приобрел – что представлялось ему очень логичным – «Новые оды изначальным вещам» издательства Losada. Какая-то непонятная тоска побудила его отказаться от желанной поездки в Сантьяго, а потом еще и испуг, когда ловкий книготорговец сказал ему: «В следующем месяце приходите за «Третьей книгой од»».

Однако эти тома подписи Неруды так и не дождались. Очередным солнечным зимним утром, ничем не отличавшемся от многих других, в детали которых мы также не вдавались, Марио Хименес предал автограф забвению. Автограф – но не поэзию.

Выросший среди рыбаков, юный Марио Хименес даже не подозревал, что тем утром среди писем окажется крючок, на который Неруда наконец клюнет. Едва он передал ему связку, как тот тут же выудил конверт и вскрыл прямо у него на глазах. Подобный беспрецедентный поступок, не свойственный спокойствию и благоразумию поэта, подвигнул Марио устроить ему допрос и, что уж там, положил начало дружбе.

– Почему вы вскрыли это письмо первым?

– Потому что оно из Швеции.

– А что там, в этой Швеции? Ну, кроме шведок.

Веки Пабло Неруды, даром что всегда оставались неподвижными, шевельнулись.

– Нобелевская премия по литературе, друг мой.

– И что, вам ее дадут?

– Если бы дали, то я бы не отказался.

– И сколько там?

Дошедший к тому времени до сути письма поэт сказал без хвастовства:

– Сто пятьдесят тысяч двести пятьдесят долларов.

«И пятьдесят центов», – пошутил про себя Марио, однако сумел подавить присущую ему неисправимую дерзость и в уже более учтивой манере спросил:

– И?

– Что?

– Вам дадут Нобелевскую премию?

– Может быть; правда, у других лауреатов этого года шансы куда выше.

– Почему?

– Потому что они написали великие произведения.

– А остальные письма?

– Прочитаю их позже.

– Эх.

Предчувствуя окончание разговора, Марио погрузился в отсутствующее состояние, подобное тому, что было свойственно его единственному и неповторимому клиенту, однако настолько многозначительное, что поэт не мог не спросить:

– О чем ты задумался?

– О других письмах. Про что они – про любовь?

Обладавший крепким телосложением поэт закашлялся.

– Молодой человек, я женат! Услышь тебя Матильде!..

– Простите, дон Пабло.

Неруда пошарил в кармане и достал купюру «приемлемой» стоимости. Марио поблагодарил поэта с огорчением – не столько из-за суммы, сколько из-за неминуемого прощания. Парализовавшая его печаль встревожила уже намеревавшегося закрыть калитку Неруду, а потому он не мог не поинтересоваться причиной столь выраженной апатии.

– Что с тобой?

– Простите, дон Пабло?

– Ты встал как вкопанный.

Марио повернул голову и снизу вверх посмотрел поэту в глаза:

– Пригвожденный, как копье?

– Неподвижный, как шахматная ладья.

– Спокойней фарфоровой кошки?

Неруда отпустил ручку калитки и потер подбородок.

– Марио Хименес, у меня есть книги получше «Од изначальным вещам». Тебе не пристало подвергать меня всякого рода сравнениям и метафорам.

– Простите, дон Пабло?

– Метафорам, молодой человек!

– Что это?

Неруда положил руку Марио на плечо.

– В общих чертах, не вдаваясь в подробности, это способ сказать одно через сравнение с другим.

– Приведите пример.

Взглянув на часы, Неруда вздохнул.

– Допустим, когда говорят, что небо плачет, что имеют в виду?

– Легко! Что идет дождь.

– Это и есть метафора.

– Почему же такие простые вещи так сложно называются?

– Потому что, нравится тебе или нет, названия вещей не связаны с их простотой. По-твоему выходит, что крошечное летающее создание не может называться таким длинным словом, как «бабочка». Вообрази: в слове «бегемот» столько же букв, сколько и в «бабочке», вот только он куда крупнее и не летает, – устало закончил Неруда. Собрав остатки сил, он указал Марио в сторону поселка. Однако тот имел смелость добавить:

– Фу ты черт, как хочется быть поэтом!

– Друг мой, в Чили – каждый второй поэт! А вот быть почтальоном куда оригинальней. Хотя бы много ходишь и не толстеешь. Все поэты в Чили пузатые.

Неруда вновь взялся за ручку калитки, намереваясь войти, но тут провожавший взглядом невидимую птицу Марио вдруг произнес:

– Будь я поэтом, то смог бы сказать все, что хочу.

– Что же ты хочешь сказать?

– В том-то и дело. Поскольку я не поэт, то и сказать не могу.

Неруда нахмурился так, что брови его сошлись на переносице.

– Марио?

– Да, дон Пабло?

– Сейчас мы попрощаемся, и я затворю калитку.

– Да, дон Пабло.

– До завтра.

– До завтра.

Задержав взгляд на связке писем, Неруда приоткрыл калитку. Марио всматривался в облака, скрестив руки. Тогда Неруда подошел к нему и коснулся плеча. Марио взглянул на него, но положения не переменил.

– Как я и подозревал, никуда ты не ушел; потому и открыл.

– Я так, просто задумался.

Неруда взял Марио под руку и решительно повел его к фонарю, под которым стоял велосипед.

– А чтобы думать, ты садишься? Если хочешь стать поэтом, начни думать на ходу. Или ты, как Джон Уэйн, который на ходу жвачку жевать не мог? Возвращайся домой вдоль берега и по пути, созерцая движения волн, сочиняй метафоры.

– Приведите пример!

– Послушай: «Открывается с острова море. И сколько же моря! В любое мгновенье оно из себя самого выливается. Говорит “Да” и “Нет”, “Нет, нет, нет!” “Да!” – говорит синевой, пеной и бегом волны. И тут же бросает: “Нет, нет!” Не под силу ему оставаться спокойным. “Море – имя мое”, – повторяет оно, ударяя по камню, и не может его убедить. Тогда семью языками зелеными семи зеленых собак, семи ягуаров зеленых, семи зеленых морей океан пробегает по камню, целует его, увлажняет и бьет себя в грудь, имя свое повторяя»[3].

И, довольный, замолчал.

– Что скажешь?

– Странно.

– «Странно». Какой ты, оказывается, строгий критик!

– Нет, дон Пабло. Странно – это не про стихотворение. Странно – это про меня, про то, как я чувствовал себя, когда вы его читали.

– Теперь попробуй объясниться, дорогой Марио, ибо я не могу провести целое утро за нашей увлекательной беседой.

– Как бы вам сказать… Когда вы читали стихотворение, слова будто бы ходили из стороны в сторону.

– Прямо как море!

– Точно, они волновались, как море.

– Это называется ритм.

– А чувствовал я себя странно, потому как от такого волнения меня укачало.

– Укачало?

– Да, укачало! Меня вздымало, словно корабль на ваших словах.

Веки поэта медленно разомкнулись.

– «Вздымало, словно корабль на словах».

– Именно!

– Знаешь ли ты, Марио, что ты только что сделал?

– Что?

– Сочинил метафору.

– Это не в счет, она сама собой получилась, случайно.

– Неслучайных образов не бывает, друг мой.

Марио прижал руку к сердцу, желая замедлить его бешеный трепет, поднимавшийся до самого горла и так и порывавшийся заполнить собой все пространство. Затем остановился, вытянул палец перед носом своего почтенного клиента и сказал:

– Думаете, что все вокруг – буквально все – ветер, моря, деревья, горы, огонь, животные, дома, пустыни, дожди…

– … теперь можешь сказать «этцетера».

– … и все этцетеры! Думаете, что все вокруг – это метафора чего-то?

Неруда открыл было рот, и его крепкий подбородок, казалось, задвигался отдельно от лица.

– Я только что ляпнул глупость, да, дон Пабло?

– Нет, друг мой, вовсе нет.

– Просто вы в лице изменились.

– Нет-нет, я задумался, только и всего.

Будто бы развеяв резким движением руки невидимый дым, он подтянул спадающие брюки, ткнул указательным пальцем Марио в грудь и произнес:

– Послушай, Марио, давай договоримся так. Сейчас я пойду на кухню, приготовлю себе душеспасительный омлет, за которым поразмыслю над твоим вопросом, и завтра отвечу на него.

– Правда, дон Пабло?

– Правда, молодой человек, правда. До завтра.

Подойдя к калитке, он остановился, прислонился к раме и медленно скрестил руки.

– Почему вы не заходите? – крикнул ему Марио.

– Ну уж нет. На этот раз я дождусь, когда ты уедешь.

Марио отвел велосипед от фонаря, весело ударил в звонок и с широкой улыбкой, достигшей поэта и охватившей окрестность, произнес:

– До свидания, дон Пабло.

– До свидания, друг мой.

Почтальон Марио Хименес воспринял слова поэта буквально и поехал домой вдоль берега, вглядываясь в движение океана. Несмотря на вздымавшиеся волны, ясный полдень, прибрежный песок и легкий бриз, ни одной метафоры у него так и не родилось. Красноречие вод отзывалось в нем молчанием. Тишиной настолько разительной, что по сравнению с ней даже скалы казались разговорчивей.

Утомленный недоброжелательностью природы Марио решил отправиться в закусочную – найти утешение в бутылке вина и, если вдруг там окажется какой-нибудь зевака, подначить его на партию в кикер. За неимением в поселке стадиона юные рыбаки удовлетворяли свое влечение к спорту, согнувшись над игровыми столиками.

Издалека доносился грохот металла под музыку, вырывавшуюся из аппарата Wurlitzer, в очередной раз царапавшего дорожку пластинки «Столько любви»: в столице популярность группы Los Ramblers сошла на нет еще лет десять назад, однако в небольшом поселке они по-прежнему были в моде. Предчувствуя, что и без того нахлынувшая на него тоска усугубится скукой обыденщины, Марио вошел в заведение с намерением превратить чаевые Неруды в вино, как вдруг его охватил дурман, не сопоставимый ни с одной бражкой, выпитой за его недолгую жизнь: над заржавелыми синими фигурками стояла девушка невиданной красоты, какой он не встречал никогда: ни в актрисах, ни в служащих кинозала, ни в парикмахершах, ни в студентках, ни в туристках, ни в продавщицах пластинок. Хотя его влечение к девушкам почти равнялось его застенчивости – обстоятельство, повергавшее его в отчаяние, – на этот раз он с неосознаваемой дерзостью все же приблизился к футбольному столику. Он встал позади красного вратаря и, не сводя с мяча горящих глаз, с очаровательной тщетностью попытался скрыть свою заинтересованность, а когда в воротах металлическим звоном раздался забитый гол, изобразил самую соблазнительную улыбку, на какую только был способен, и посмотрел на девушку. Та на подобную любезность ответила приказным жестом, велев ему занять место в нападении команды-соперника. Марио даже не видел подругу, с которой играла девушка, и заметил ее, лишь задев бедром и тем самым вытеснив к линии обороны. Столь бешеное сердцебиение за всю жизнь он испытывал всего несколько раз. Сердце качало кровь с такой силой, что он поднес руку к груди, желая его унять. Тогда девушка ударила белым мячом о бортик стола, перевела его в центральную часть поля, некогда обозначенную окружностью, выцветшей, однако, за десятилетия, но, едва Марио взялся за рукоятки, намереваясь впечатлить ее своей ловкостью, как она подхватила мяч и вставила его меж зубов, жемчужным блеском озаривших скромный зал. Затем, одетая в белую блузку на два размера меньше, чем того требовал ее выдающийся бюст, подалась вперед, недвусмысленно приглашая Марио вынуть мяч у нее изо рта. Уничтоженный и завороженный, он нерешительно поднял правую руку; когда его пальцы чуть было не коснулись мяча, девушка отпрянула, и от ее ироничной улыбки рука его неподвижно повисла в воздухе, словно во время нелепого тоста – без бокала и шампанского – за любовь, которой никогда не суждено было сбыться. После чего покачивающейся походкой она направилась к стойке, и ноги ее, казалось, танцевали, вторя музыке витиеватей той, что исполняли Los Ramblers. Марио и без зеркала знал наверняка: на раскрасневшемся лице его проступила испарина. Подруга тем временем заняла освободившееся место и яростным ударом мяча о бортик вернула его в чувство. Марио перевел печальный взгляд с мяча на новую соперницу и, хотя несколько раньше и обнаружил себя перед лицом Тихого океана неспособным к сравнениям и метафорам, гневно подумал, что игра с этой бледной простячкой будет: а) нудней, чем танец с собственной сестрой; б) скучней, чем воскресенье без футбола и в) столь же увлекательной, как гонка улиток.

Даже не кивнув ей на прощанье, Марио вслед за своей ненаглядной направился к стойке, опустился на стул, словно в кресло в кинозале, и в течение долгих минут с восторгом наблюдал, как та, обдавая дыханием грубые бокалы, натирала их до блеска полотенцем, вышитым колокольчиками.

Телеграфист Косме беспрекословно следовал двум принципам: оставаться верным социализму – в пользу которого он разглагольствовал перед своими подчиненными, что, впрочем, было излишне, поскольку они и без того разделяли его взгляды и даже слыли активистами, – и никогда не снимать в почтовом отделении фуражку. Он прощал Марио спутанную шевелюру, по-пролетарски перевыполнявшую норму длины под Beatles, джинсы, забрызганные велосипедным маслом с цепи, выцветшую куртку рабочего, привычку изучать мизинцем содержание носа; но стоило тому появиться без головного убора, как у него в жилах тут же вскипала кровь. Потому, когда Марио с печальным видом и бесстрастным «Доброе утро» направился к столу для сортировки корреспонденции, дон Косме остановил его, уткнув палец ему в шею, довел до вешалки, на которой висела фуражка, натянул ее Марио до самых бровей и лишь тогда велел заново поздороваться.

– Доброе утро, дон Косме.

– Доброе утро, – рыкнул тот.

– Письма для Неруды есть?

– Есть, много. И одна телеграмма.

– Телеграмма?

Марио поднял ее, попытался на свет различить содержимое и, единым духом очутившись на улице, вскочил на велосипед. Он уже крутил педали, когда Косме с мешком писем в руках крикнул с порога:

– А остальные?

– Потом отвезу! – ответил тот, удаляясь.

– Вот балда! – рявкнул дон Косме. – Тебе же дважды ездить придется.

– Никакой я не балда, дон Косме. Так я дважды увижусь с поэтом!

У ворот дома Неруды Марио как бешеный вцепился в веревку колокольчика, что оповещал о визите. Три минуты подобной настойчивости ни к чему не привели: поэт все не выходил. Тогда, приставив велосипед к фонарю, Марио из последних сил помчался на скалистый пляж, где и застал Неруду; сидя на коленях, тот копался в песке.

– Вот вы где! – крикнул он, по камням подбираясь к Неруде. – Вам телеграмма!

– Рано же ты сегодня, друг мой.

Марио подошел к поэту и, едва переведя дух, заговорил:

– Это неважно. Хорошо, что я вас нашел: мне нужно с вами поговорить.

– Видимо, о чем-то очень важном. Ты фыркаешь, как конь.

Смахнув одним движением пот со лба, Марио вытер телеграмму о штанину и вручил поэту.

– Дон Пабло, – торжественно произнес он, – я влюблен.

Неруда взял телеграмму и начал ею обмахиваться, точно веером.

– Что ж, – смягчился он. – Это не так страшно. Это лечится.

– Лечится? Дон Пабло, если это лечится, то я предпочту остаться больным. Я влюблен. Влюблен без памяти.

Слова поэта, по обыкновению медленные, на этот раз словно упали тремя тяжелыми камнями.

– Кто же пассия?

– Простите, дон Пабло?

– В кого ты влюблен, спрашиваю?

– Ее зовут Беатрис.

– Данте, нате!

– Простите, дон Пабло?

– Был однажды такой поэт, который влюбился в некую Беатрис. Эти Беатрис порождают безграничные любови.

Марио обнажил пластмассовую шариковую ручку и что-то нацарапал на левой ладони.

– Что ты делаешь?

– Хочу записать себе имя этого поэта. Данте.

– Данте Алигьери.

– Через «о»?

– Нет, молодой человек, через «а».

– «А» как «адрес»?

– Как «адрес» и «астра».

– Дон Пабло?

Неруда достал свою зеленую ручку, положил ладонь Марио на камень и вычурными буквами написал имя. Когда он хотел уже было вскрыть телеграмму, Марио шлепнул себя отмеченной рукой по лбу и вздохнул:

– Дон Пабло, я влюблен.

– Ты это уже говорил. При чем же здесь я?

– Вы должны мне помочь.

– В мои-то годы!

– Вы должны мне помочь, потому как я не знаю, что ей сказать. Вижу ее перед собой – и немею. Ни слова произнести не могу.

– Как! Ты с нею даже не беседовал?

– Почти нет. Вчера, как вы и говорили, я поехал на пляж. Я долго вглядывался в океан, вот только ни одной метафоры так и не придумал. Тогда я отправился в закусочную и заказал себе бутылку вина. То есть… Она-то мне ее и принесла.

– Беатрис.

– Беатрис. Я не мог отвести от нее взгляд – и влюбился.

Обратной стороной ручки Неруда почесал смиренную лысину.

– Так быстро.

– Нет, не так быстро. Я глядел на нее минут десять.

– А она?

– А она мне: «Чего смотришь? Или у меня лицо шерстью покрыто?»

– А ты?

– А я ничего и не сообразил, что ответить.

– Совсем ничего? Ни единого словечка?

– Ну, чтобы совсем ничего – нет. Я сказал ей пять слов.

– Каких?

– «Как тебя зовут?»

– А она?

– Она мне ответила: «Беатрис Гонсалес».

– Ты спросил у нее: «Как тебя зовут?». Здесь три слова. Какие еще два?

– «Беатрис Гонсалес».

– Беатрис Гонсалес?

– Она мне ответила: «Беатрис Гонсалес», и я повторил «Беатрис Гонсалес».

– Ты, молодой человек, принес мне срочную телеграмму, а мы тут с тобой все о Беатрис Гонсалес толкуем. Так у меня новость в руках стухнет.

– Хорошо, вскрывайте.

– Ты как почтальон должен понимать, что почта – дело личное.

– Я не читал ни одного вашего письма.

– Я не об этом. Я имею в виду, что у каждого есть право читать свои письма наедине с собой, в тишине, без свидетелей.

– Понимаю, дон Пабло.

– Очень хорошо.

Переполнявшая Марио тоска пробирала его до костей.

– До свидания, дон Пабло, – угрюмо пробормотал он.

– До свидания, Марио.

Неруда протянул ему купюру «приемлемой» стоимости в надежде завершить этот разговор на щедрой ноте. Марио же, сумрачно поглядев на нее, вернул ее со словами:

– Вместо денег я бы предпочел стихотворение для нее. Напишете? Если, конечно, вас не затруднит.

Неруда не бегал уже много лет, однако теперь его охватило непреодолимое желание непременно покинуть это место, стать перелетной птицей, которых столь сладкоголосо воспевал испанский романтик Беккер. Так скоро, насколько ему позволяли его годы и ноги, он зашагал к океану, воздевая руки к небу.

– Но ведь я ее даже не знаю! Поэту нужно вдохновение, а чтобы вдохновиться, нужно познакомиться с человеком. Невозможно выдумать что-то из ничего.

– Послушайте, дон Пабло, – настаивал Марио. – Это просто стихотворение. Если будете все так усложнять, то не видать вам Нобелевской премии.

Неруда остановился перевести дух.

– Марио, будь добр, ущипни меня, пробуди меня от этого кошмара.

– И что же, дон Пабло? Вы – единственный в целом поселке, кто способен мне помочь. Все остальные здесь – рыбаки, они не умеют и слова сказать.

– Но эти рыбаки тоже влюблялись, и они сумели о чем-то заговорить с девушками, которые им нравились.

– Рыбьи головы!

– Но они же влюбились и женились на них. Вот твой отец, чем он занимается?

– Ну, рыбак он.

– Вот видишь! Он же когда-то заговорил с твоей матерью и убедил ее выйти за него замуж.

– Дон Пабло, сравнение это не годится: Беатрис намного красивее моей матери.

– Дорогой Марио, я сгораю от любопытства прочесть телеграмму. С твоего позволения.

– Конечно-конечно.

– Благодарю.

Неруда хотел было аккуратно вскрыть конверт, но в итоге порвал его вместе с телеграммой. Марио поднялся на носки и вытянул шею, пытаясь поверх плеча разглядеть его содержимое.

– Это не из Швеции, нет?

– Нет.

– Думаете, в этом году вам дадут Нобелевскую премию?

– Я об этом больше не переживаю. Это возмутительно: каждый год находить себя в списке соревнующихся; я, в конце концов, не скаковая лошадь.

– От кого же тогда телеграмма?

– От Центрального комитета партии.

Неруда выдержал трагическую паузу.

– Молодой человек, сегодня, случаем, не тринадцатое число?

– Плохие новости?

– Отвратительные! Мне предлагают стать кандидатом в президенты!

– Дон Пабло, это же замечательно!

– Замечательно, когда тебя выдвигают на эту должность. Но что, если меня выберут?

– Конечно, выберут. Вас все знают. В доме моего отца всего одна книга, и та – ваша.

– И что это значит?

– Как это – что значит? Если даже у моего отца, который не умеет ни читать, ни писать, есть ваша книга, то мы точно победим.

– «Мы победим»?

– Ну да, я буду за вас голосовать.

– Спасибо за поддержку.

Неруда сложил куски телеграммы и убрал в задний карман брюк. Марио смотрел на него, и глаза его подернулись влагой; Неруде он напомнил мокнувшего под дождем щенка в родном Паррале.

Затем со всей серьезностью поэт произнес:

– А теперь – в закусочную, познакомиться наконец с этой Беатрис Гонсалес, о которой я столь наслышан.

– Дон Пабло, вы шутите.

– Нисколько. Мы сядем прямо за стойку, закажем вино – и приглядимся к твоей подруге.

– Она так и помрет, увидев нас вместе! Пабло Неруда и Марио Хименес пьют в закусочной вино. Так и помрет!

– Это будет печально. Тогда вместо стихотворения придется писать ей эпитафию.

Неруда бодро зашагал, однако заметив, что Марио, словно громом сраженный, остался стоять на месте, обернулся и крикнул:

– В чем теперь дело?

Марио быстро догнал его, посмотрел в глаза и сказал:

– Дон Пабло, если я женюсь на Беатрис Гонсалес, вы будете моим посаженым отцом?

Почесав гладко выбритый подбородок, Неруда сделал вид, будто раздумывает над ответом, затем уверенно поднес палец ко лбу.

– Сначала мы выпьем в закусочной вина, а после – пораскинем мозгами над двумя важными вопросами.

– Какими?

– Над должностью президента республики и над Беатрис Гонсалес.

Завидев на входе в закусочную Пабло Неруду в сопровождении какого-то юноши, который не нес – вцепился в доверенную ему кожаную сумку, рыбак решил оповестить новую официантку о делегации, частично состоявшей из очень важных персон.

– Пришли!

Вновь прибывшие заняли столик напротив стойки, из-за которой уже выходила девушка лет восемнадцати, с вьющимися, растрепанными ветром каштановыми волосами, с округлыми, точно сливы, карими глазами, полными решимости и грусти; шея ее плавно перетекала в грудь, нарочито стянутую белой блузкой на два размера меньше; соски озорно проступали даже сквозь белье, а талия была из тех, какие только обнимать и танцевать танго, пока не кончится ночь – и вино. Мгновение – и взору вновь прибывших предстала самая выдающаяся часть ее тела. А именно та, что, превращаясь в головокружительные бедра, сдобренные мини-юбкой, привлекавшей внимание к ногам, медленным танцем скользила через медные колени и завершалась босыми, грубоватыми, плавно очерченными стопами, откуда взгляд, задерживаясь на каждом отрезке, поднимался обратно, к карим глазам, полным тоски, которая, едва девушка подошла к посетителям, тут же сменилась лукавством.

– А, король футбола, – произнесла Беатрис Гонсалес, опершись пальцем о покрытый клеенкой столик. – Что будете заказывать?

Пристально глядя ей в глаза, Марио с минуту пытался пережить потрясение и вспомнить хотя бы общие сведения из серии: кто я, где я, как дышать, как разговаривать.

Беатрис повторила вопрос, барабаня пальцами по клеенке, но Марио только и смог, что ответить еще более совершенным молчанием. Тогда Беатрис Гонсалес обратила повелительный взор на его спутника; меж ее крупных зубов замелькал язык, и она задала вопрос, который в иных обстоятельствах Неруда бы счел непримечательным:

– А вы что будете заказывать?

– То же, что и он, – ответил поэт.

Двумя днями позже неутомимый автобус с изображениями поэта и надписью «Неруду в президенты» похитил его из его пристанища. Позднее в своих дневниках он напишет: «Разразившаяся политическая буря оторвала меня от моих дел. Я вновь вернулся к людскому множеству, которое было главным учителем моей жизни. Я прихожу к людям с робостью, присущей поэту, с боязнью робкого человека, но, попав в их круг, сразу чувствую себя преображенным. Я – частица великого большинства, я – еще один лист огромного древа человечества[4]».

Один такой поникший лист пришел с ним проститься: почтальон Марио Хименес. Он оставался безутешным, даже когда Неруда, обняв его, не без некоторой помпезности вручил ему издание Losada – двухтомник своего «Полного собрания сочинений», в красном кожаном переплете, на библейской бумаге. Тоска не покинула его, даже когда он прочитал автограф, еще недавно превзошедший бы все его ожидания: «Моему дорогому другу и товарищу Марио Хименесу. Пабло Неруда».

Он глядел вслед удалявшемуся по грунтовой дороге автобусу, желая, чтобы поднимавшиеся за ним клубы пыли погребли его заживо.

Преданный поэту Марио поклялся не расставаться с жизнью до тех пор, пока не прочтет каждую из этих трех тысяч страниц. Первые пятьдесят он проглотил у подножия колокольни, пока океан, что вызывал в поэте бесчисленные образы, нудным суфлером твердил ему: «Беатрис Гонсалес, Беатрис Гонсалес».

Два дня он разъезжал вокруг закусочной с тремя привязанными к багажнику велосипеда томами и тетрадью марки Torre, купленной в Сан-Антонио и служившей для записи случайных образов, которые навевала ему бурная лирика маэстро. В ту пору он, по свидетельствам рыбаков, не выпускал из рук карандаша, денно и нощно пропадая у самой пасти океана, вот только не ведали они, что страницы он разрисовывал неуклюжими кругами и треугольниками, чья бессодержательность представляла собой карту его воображения. Хватило нескольких часов, чтобы по поселку разнесся слух, будто в отсутствии Пабло Неруды в борьбу за его скипетр вступил Марио Хименес. С дотошным мастерством погрузившись в переживание горя, он не замечал ни сплетен, ни насмешек, как вдруг однажды вечером на набережной, где рыбаки продавали свой улов, а он долистывал последние страницы «Сумасбродяжия», появился фургон с рупорами, сквозь скрежет возвещавшими: «Остановим марксизм в Чили с Хорхе Алессандри!», и уточнявшими – не столь изящно, зато правдиво – «Хорхе Алессандри Родригес: кандидат в президенты с опытом в государственной власти». Из шумной машины вылезли два человека, одетых во все белое, и подошли к собравшимся, расплываясь в редкой для здешних мест улыбке, где отсутствие зубов не способствовало подобным излишествам. Один из них отрекомендовался депутатом Лаббе, местным представителем от правых, который на предыдущих выборах пообещал провести сюда электричество и медленно, но верно свое обещание исполнял, о чем свидетельствовала установка мятежного – пусть и трехцветного, как того требовал регламент, – светофора на перекрестке грунтовых дорог, по которым передвигались перевозивший рыбаков автобус, велосипед Марио Хименеса марки Legnano, ослы, собаки и полоумные куры.

– Вот, видите ли, трудимся на Алессандри, – произнес он, протягивая листовки собравшимся.

Рыбаки взяли их с учтивостью, свойственной долгим годам неграмотности и приверженности левой идеологии, взглянули на фото пожилого бывшего главы государства, чье суровое выражение лица соответствовало его мерам и убеждениям, и убрали в карманы рубашек. И только Марио возвратил листовку обратно.

– Я буду голосовать за Неруду, – заявил он.

Депутат Лаббе одарил Марио – а вместе с ним и всех собравшихся – широкой улыбкой. Сила его очарования никого не оставляла равнодушным. Возможно, Алессандри это знал, потому и избрал его своим представителем среди рыбаков, разбирающихся в приманках – и в том, как на них не попасться.

– Неруда, – повторил Лаббе так, словно бы звуки этого имени отлетали от каждого зуба. – Неруда – великий поэт. Быть может, величайший. Но, господа, признаться честно, президентом Чили я его не представляю.

И, всучив-таки Марио листовку, сказал:

– Почитай-почитай. Быть может, изменишь свое мнение.

Марио сложил ее и убрал в карман, а Лаббе тем временем склонился над корзиной и зачерпнул устрицы.

– Почем десяток?

– Для вас – сто пятьдесят!

– Сто пятьдесят! Да за такую цену в каждой должно быть как минимум по жемчужине!

Рыбаки засмеялись непринужденности Лаббе; ох уж эта обворожительность: некоторые богатые чилийцы умеют разрядить любую обстановку, где бы они ни очутились. Депутат Лаббе выпрямился, слегка отстранясь от Марио, и, когда очарование его учтивой улыбки сменилось едва ли не благодатью, громко, чтобы все услышали наверняка, произнес:

– Говорят, ты увлекся поэзией. Ходят даже слухи, что ты соревнуешься с Пабло Нерудой.

Гогот рыбаков был так же стремителен, как разлившийся по щекам Марио румянец: он смутился, и запнулся, и растерялся, и поперхнулся, и сконфузился, и побледнел, и порозовел, и покраснел, и зарделся, и побагровел, и вспотел, и опечалился, и съежился, и выбранил себя на чем свет стоит. На этот раз слова сами пришли ему на ум, вот только звучали они как: «Провалиться мне сквозь землю».

Но тут депутат Лаббе одним движением руки приказал своему помощнику достать что-то из кожаного чемоданчика. Под заливавшим бухту солнцем сверкнул синий кожаный переплет с двумя буквами, покрытыми золотым напылением, на благородном фоне которого едва ли не блекло даже добротное издание Losada, подаренное Нерудой.

Депутат Лаббе протянул Марио альбом; в глазах его блеснула глубокая нежность.

– Вот, молодой человек, держи. Будешь записывать сюда свои стихи.

Он почувствовал, как медленно, упоительно, словно бы прохладной волной, с лица его смывало румянец и обдувало затем свежим ветром, и жизнь становилась если не прекрасной, то вполне сносной. Первый же вздох наполнил грудь; губы растянулись в пролетарской, но не менее очаровательной, чем у Лаббе, улыбке; и он, поглаживая синюю кожаную обложку, произнес:

– Спасибо, сеньор Лаббе.

Страницы альбома были такими лощеными, такими белыми, что Марио Хименес отыскал замечательный предлог никогда не записывать туда свои стихи. Лишь набросав сначала черновые записи в тетради Torre, он бы хорошенько вымыл душистым мылом руки и проредил бы свои метафоры, чтобы затем переписать начисто зеленой пастой, какой пользовался Неруда, только самые удачные. Чем выше росла его слава, тем ниже становилась плодотворность. Слухи о его пристрастии к поэтической музе зашли так далеко, что достигли телеграфиста Косме, который велел ему выступить в поддержку местной ячейки социалистической партии в Сан-Антонио с политико-культурной инициативой: прочесть какие-нибудь стихи собственного сочинения. Ловкий Марио исполнил «Оду ветру», принадлежащую перу Неруды, за что получил в свой адрес скромные овации – и приказ в следующий раз развлечь активистов и сторонников «Одой похлебке из морского угря». По такому случаю дон Косме даже замыслил организовать для местных рыбаков еще один вечер.

Но ни выступления перед публикой, ни лень, охватившая его в отсутствие получателя корреспонденции, не уняли его желание завоевать Беатрис Гонсалес, которая день ото дня становилась все краше, даже не подозревая, какое воздействие оказывала на Марио ее расцветающая красота.

Когда он выучил наизусть добрую долю стихотворений Неруды, к коим собирался прибегнуть для завоевания ее сердца, он вдруг столкнулся с самой почитаемой в Чили инстанцией, которой опасались все: тещей. Однажды утром, притаившись под фонарем на углу в терпеливом ожидании своей ненаглядной, Марио увидел, как Беатрис выходит из дома, и бросился к ней, вторя ее имя, но вдруг следом за ней на порог выскочила и сеньора. Подозрительно взглянув на него, как на насекомое, та поздоровалась с ним недвусмысленным тоном, явно означавшим: «Чтоб глаза мои тебя больше не видели».

На следующий день, избрав дипломатическую стратегию, он выгадал минуту, когда Беатрис в закусочной не оказалось, направился к самой барной стойке, положил на нее сумку и заказал у сеньоры бутылку доброго вина, которую затем сунул к письмам с телеграммами.

Откашлявшись, он осмотрелся по сторонам, словно бы никогда прежде здесь не бывал, и произнес:

– Симпатичное место.

– Вашего мнения я не спрашивала, – вежливо ответила мать Беатрис.

Марио перевел взгляд на кожаную сумку, желая вместе с бутылкой спрятаться в ней среди корреспонденции, и вновь прочистил горло.

– На имя Неруды пришло много писем. Я ношу их с собой, чтобы не потерять.

Тогда она скрестила руки и, вздернув нос, сердито произнесла:

– Вы зачем мне это все рассказываете? Или вздумали зубы мне заговаривать?

Воодушевленный этой сердечной беседой, на закате того же дня, когда оранжевое солнце тешило начинающих бардов и влюбленных, Марио, не замечая сеньоры, следившей за дочерью с балкона, побрел вдоль берега следом за Беатрис и, дойдя до скалистого пляжа, осмелился, хоть сердце и выскакивало у него из груди, с ней заговорить. Сначала речи его были пылки и сбивчивы, однако затем, словно бы обратившись в куклу, ведомую Нерудой-чревовещателем, он достиг удивительной изящности, создаваемые им образы переплетались воедино в очаровательном танце, и разговор – или, лучше сказать, сольный концерт – продлился до позднего вечера.

Когда Беатрис вернулась со скалистого пляжа в закусочную и, замечтавшись, забрала со стола полупустую бутылку, которую распивали двое рыбаков, урча себе под нос болеро «Свеча» в исполнении Роберто Лекароса, чем ввела их в совершенный ступор, а после направилась с нечестно добытым спиртным в дом, сеньора решила, что пора закрываться, и, не взяв с клиентов за недопитое горячительное ни гроша, проводила их до выхода и заперла дверь на замок.

Беатрис стояла у распахнутого окна, обдуваемая осенним ветром; во взгляде ее отражался косой свет полной луны; на кровать падала размытая тень; дыхание прерывалось.

– Что ты делаешь? – спросила сеньора.

– Думаю.

Тогда она резко щелкнула выключателем, и свет озарил отсутствующее лицо дочери.

– А ну погляди на меня. Думает она. – Беатрис прикрыла глаза руками. – Да с открытым окном, осенью!

– Мама, это моя комната.

– А счета за врачей оплачиваю я. Давай начистоту, голубушка. Кто он?

– Его зовут Марио.

– И чем он занимается?

– Он почтальон.

– Почтальон?

– Разве вы сумку его не видели?

– Конечно, видела. А еще я видела, для чего она ему. Он в ней бутылки прячет.

– Потому что уже разнес почту.

– И кому он носит письма?

– Дону Пабло.

– Неруде?

– Они друзья.

– Это он тебе сказал?

– Я видела их вместе. Они как-то беседовали в закусочной.

– И о чем они беседовали?

– О политике.

– Он еще и коммунист!

– Мама, Неруда будет президентом Чили.

– Если будете путать поэзию с политикой, милочка, то скоро станете матерью-одиночкой. Что он тебе говорил?

Ответ у Беатрис был готов, однако она дала ему доспеть на теплых губах.

– Метафоры.

Сеньора вцепилась в спинку грубой бронзовой койки, словно желая ее расплавить.

– Мама, что с вами? О чем вы задумались?

Сеньора подошла к Беатрис, упала на кровать и слабым голосом произнесла:

– Я никогда не слышала от тебя таких длинных слов. Что еще за «метафоры» он тебе говорил?

– Он говорил… Он сказал, что улыбка у меня на лице простирается шире взмаха бабочки.

– Что еще?

– Когда он это сказал, я засмеялась.

– А дальше что?

– Дальше он говорил про мой смех. Сказал, что смех мой, как роза, как точеное копье, как бурный поток. Сказал, что смех мой, как звонкий всплеск серебра.

Сеньора облизнула дрожащие губы.

– А ты что сделала?

– Я молча стояла.

– А он?

– Что еще он мне сказал?

– Нет, милочка. Что он сделал? У этого твоего почтальона есть не только рот, но и руки.

– Он ни разу ко мне не прикоснулся. Он сказал, что находиться возле чистой девушки так же отрадно, как возле белого океана.

– А ты?

– А я молча задумалась.

– А он?

– Он сказал, что любит, когда я молчу, словно я отлучилась[5].

– А ты?

– Я взглянула на него.

– А он?

– Он тоже взглянул на меня. А потом перевел взгляд на волосы и долго их рассматривал, не произнося ни слова, точно размышляя над чем-то. А потом сказал: «Где время взять, чтоб волосы твои отпраздновать, пересчитать, прославить?..[6]».

Сеньора Гонсалес поднялась и скрестила перед собой руки, словно лезвия гильотины.

– Хватит, голубушка, ни слова больше. Мы столкнулись с очень опасным случаем. Все мужчины, что сначала трогают словами, заходят потом слишком далеко руками.

– Что плохого в словах? – воскликнула Беатрис, сжимая подушку.

– Нет худшего дурмана, чем слова. От них даже обычная деревенская официантка может почувствовать себя венецианской принцессой. А потом, когда их действие проходит и пелена спадает с глаз, понимаешь, что слова – все равно что пустой чек. Пусть лучше тебя ущипнет какой-нибудь пьяница в баре, чем рассказывают, что твоя улыбка летает выше бабочки!

– Шире взмаха бабочки, мама! – возразила Беатрис.

– Выше, шире – неважно! А знаешь, почему? Потому что за этими словами нет ничего. Они как бенгальские огни, что сгорают на ветру.

– Но слова, которые говорил мне Марио, не сгорели. Я помню их наизусть.

– Это мы уже поняли. Завтра же собираешь вещи и на несколько дней уезжаешь к тете в Сантьяго.

– Никуда я не поеду.

– А тебя не спрашивают. Тут дело серьезное.

– Подумаешь, со мной юноша заговорил, всего-то! Такое со всеми девушками случается!

Сеньора завязала шаль узлом.

– Во-первых, тут и глухой бы догадался, что стихи эти принадлежат не ему, а Неруде.

Беатрис выгнула шею и уставилась в стену, точно на горизонт.

– Нет, мама! Он смотрел на меня, и слова срывались с его губ, точно птицы.

– «Срывались с губ, точно птицы», значит. Сегодня же собираешь вещи и едешь в Сантьяго! Знаешь, как называется, когда человек выдает чужие труды за свои? Плагиат! И твой Марио может очутиться в тюрьме за эти… метафоры! Я сама позвоню Неруде и скажу ему, что он ворует его стихи.

– Дону Пабло сейчас не до этого! Он – кандидат на должность президента, может, ему Нобелевскую премию дадут, а вы – жаловаться к нему из-за нескольких метафор.

Сеньора провела большим пальцем по носу, точь-в-точь как профессиональный боксер.

– «Нескольких метафор». Ты себя-то видела?

Она схватила Беатрис за ухо и стала тянуть ее вверх, пока они не поравнялись носами.

– Мама!

– Ты мокрая, как трава. У тебя, голубушка, жар, против которого существует всего два средства: либо постель, либо дорога. – Освободив Беатрис, она достала из-под кровати чемодан и бросила его на покрывало. – Собирайся!

– И не думаю! Никуда я не поеду!

– Волны, милая моя, приносят гальку, а слова – ляльку. Собирай вещи!

– Ничего не случится, я же не глупая.

– Куда там! Тебя ногтем коснись, ты и поплыла. И да, Неруду я читала задолго до тебя. Кому как не мне знать, что мужчины, когда заводятся, едва не дышат поэзией.

– Неруда – человек серьезный. Он будет президентом!

– Когда надо затащить в кровать, там уже неважно, президент ли он, священник или поэт-коммунист. Знаешь, кто написал: «Я люблю любовь морских скитальцев: поцелуют – и прощай. Обещают возвратиться. Не вернутся, так и знай[7]»?

– Неруда!

– Конечно, Неруда! Не будь такой легкомысленной!

– Я бы не устраивала такого скандала из-за одного поцелуя!

– Один поцелуй – это искра, которая порождает пламя. Вот тебе еще один его стих: «Люблю любовь, где двое делят хлеб и ночлег». Иными словами, милая моя, доходит даже до завтрака в кровать.

– Мама!

– А потом, милочка, этот твой почтальон зачитает тебе бессмертные слова Неруды, которые в твоем возрасте я сама переписывала к себе в альбом: «Не надо этого, родная. Пусть нас не держит никакая сила, насильно нас с тобой соединяя».

– Этого я не поняла.

Тогда сеньора Гонсалес показала руками воображаемый шар, начинавшийся над пупком, достигавший максимальной выпуклости книзу живота и закруглявшийся над бедрами. Эти плавные движения она выполняла, проговаривания каждый слог: «Пусть нас не дер-жит ни-ка-ка-я си-ла на-силь-но нас с то-бой со-е-ди-ня-я».

Смущенная Беатрис внимательно следила за движениями рук матери, изображавшими живот, но, взглянув на безымянный палец и обнаружив на нем знак вдовства, пичужьим голоском спросила:

– Кольцо?

После смерти своего законного супруга и отца Беатрис сеньора Гонсалес поклялась не плакать больше никогда, если вдруг не придется хоронить другого, столь же любимого родственника. Однако теперь с глаз ее пыталась сорваться слезинка.

– Да, Беатрис. Кольцо. Собирайся потихоньку, больше я тебя ни о чем не прошу.

Беатрис прикусила подушку, а затем, показав, что зубы эти способны не только соблазнять, но и рвать ткань и мясо, завопила:

– Это же нелепо! Только потому, что какой-то юноша сравнил мою улыбку со взмахом бабочки, я должна ехать в Сантьяго!

– Не будь ты такой наивной! – парировала сеньора. – Это сегодня твоя улыбка похожа на бабочку, а завтра груди твои будут двумя воркующими голубками, соски – сочной малиной, язык – теплым ковром для богов, ягодицы – парусом корабля, а то, что у тебя дымится меж ног, – гагатовой домной, где гордо куют металл нации! Спокойной ночи!

Целую неделю метафоры стояли у Марио поперек горла. Беатрис же либо сидела взаперти в своей комнате, либо выходила в магазин, либо прогуливалась до скалистого пляжа в сопровождении намертво вцепившейся ей в руку матери. Он следовал за ними на большом расстоянии, прячась за дюнами, уверенный, что его присутствие отзывалось сеньоре камнем в затылок. Всякий раз, когда Беатрис оглядывалась, она разворачивала ее, резко дергая за уши, что, хоть и совершалось для ее же блага, менее болезненным от этого не становилось.

По вечерам Марио слушал доносившуюся из закусочной безутешную «Свечу», в надежде, что каким-нибудь чудом Беатрис окажется рядом, в этой мини-юбке, которую он кончиком языка так и поднял бы до самых высот. Со свойственным юности мистицизмом он решил не прибегать ни к какому искусству ручной работы для разрядки неизменно нараставшего возбуждения, которое прятал под сборниками Неруды днем и из-за которого пытал себя воздержанием ночью. С заслуживающей снисхождения романтичностью он воображал, что каждая метафора, каждый вздох, каждое предвкушаемое прикосновение ее языка к его мочкам, между его ног – это космическая сила, напитывающая его семя. Гектолитрами этой жидкости он вознесет Беатрис Гонсалес на седьмое небо, когда Господь решит доказать свое существование, вверив ее его объятиям, пусть даже через инфаркт матери или похищение.

В воскресенье той же недели красный автобус, что двумя месяцами ранее увез Неруду из его убежища в Исла-Негра, доставил его обратно. Только теперь он был обклеен плакатами, где изображался человек с лицом строгого отца и выпяченной, как у голубя, грудью. Под каждым плакатом значилось имя: Сальвадор Альенде.

За автобусом ринулись рыбаки, и примкнувший к ним Марио удостоверился в своих скудных легкоатлетических способностях. Уже в воротах собственного дома Неруда, с пончо через плечо и в классическом кепи, произнес короткую речь, показавшуюся Марио бесконечной:

– Моя кандидатура разожгла огонь надежды, – начал поэт, вдыхая аромат океана, который также был ему домом. – Не было места, куда бы меня ни звали. Я был растроган приемом, который мне оказывали тысячи и тысячи простых людей – мужчин и женщин. Меня обнимали и целовали со слезами на глазах. С ними я говорил, им читал стихи, и они слушали меня, стоя в размякшей глине, под проливным дождем, под студеным, пронизывающим ветром Антарктики. Я был полон воодушевления. Каждый раз сходилось все больше народа, все больше женщин.

Рыбаки засмеялись.

– Меня все чаще пугала и завораживала мысль о том, что будет, если я вдруг стану президентом республики. В один из счастливых дней пришла весть. – Неруда указал на портреты на автобусе. – Кандидатом от всего Народного единства станет Сальвадор Альенде. С одобрения моей партии я тотчас снял свою кандидатуру. Это произошло на митинге, где собралась огромная ликующая толпа[8].

Публика зааплодировала с силой, в разы превышавшей число собравшихся, и, когда Неруда сошел со ступени, сгорая от нетерпения вновь увидеть свой стол, морские раковины, недописанные стихи и гальюнные фигуры, его словно громом сразили два слова, мольбой прозвучавшие из уст Марио:

– Дон Пабло…

Одним движением, достойным тореадора, тот уклонился:

– Завтра, – сказал он ему, – завтра.

Той бессонной ночью Марио развлекал себя как мог: считал звезды, грыз ногти, распивал терпкое красное вино и растирал щеки.

Когда на следующий день перед доном Косме предстало то, что осталось от Марио, он сжалился над ним и, прежде чем вручить ему корреспонденцию для Неруды, предложил единственную утешительную истину, которую сумел породить его разум:

– Это сейчас от Беатрис глаз не оторвать. Лет через пятьдесят она станет обычной старухой. Может, хоть это тебя успокоит.

И вручил ему мешок с почтой. Когда перетягивавшая его резинка ослабла, глаз Марио привлекло одно письмо; он схватил его и был таков, снова забыв на стойке остальные.

Неруда сидел на террасе за сытным завтраком; в воздухе носились чайки, ошеломленные яркими отблесками солнца на водной глади.

– Дон Пабло, – словно бы доносившимся из потустороннего мира голосом окликнул его Марио. – Я принес вам письмо.

Неруда сделал глоток кофе, смакуя насыщенный вкус, и пожал плечами.

– Неудивительно, ты же почтальон.

– Как друг, товарищ и сосед, я прошу вас вскрыть и прочесть мне его.

– Прочесть тебе? Мое письмо?

– Да, потому что оно от матери Беатрис.

И протянул ему конверт, словно то был остро наточенный кинжал.

– Мать Беатрис пишет ко мне? Что-то здесь нечисто. Сдается мне, здесь кошка, так сказать, зарыта. Кстати, о кошках. Вспоминается мне моя «Ода кошке[9]». Я все еще склоняюсь к мысли, что там сокрыто три образа. Кошка – как игрушечно-салонная тигрица, как секретная полиция жилищ и как султанша в небе крыш.

– Дон Пабло, мне сейчас не до метафор. Прочитайте, пожалуйста, письмо.

Неруда разрезал конверт ножиком для масла с такой преднамеренной неумелостью, что на это у него ушло больше минуты. «Правы те, кто говорит, что месть – прерогатива богов», – подумал он, разглядывая штемпель на лицевой стороне конверта; он всматривался в каждый завиток бороды увенчавшего его героя, делая вид, будто расшифровывает непостижимую марку почтового отделения Сан-Антонио, и убирая крошку хрустящего хлеба, прилипшую к имени отправителя. Ни один мастер детективов не заинтриговал бы Марио сильнее. Тот, за неимением ногтей, принялся кусать себе пальцы.

Неруда стал читать письмо вслух с той же выразительностью, с какой декламировал свои стихи:

– «Уважаемый дон Пабло. Пишет вам Роса, вдова Гонсалес, новая владелица закусочной в бухте, почитательница вашей поэзии и сторонница христианско-демократических взглядов. Хотя я бы не голосовала за вас – и не отдам свой голос за Альенде, – я обращаюсь к вам как мать, как гражданка Чили и как соседка по Исла-Негра и прошу у вас скорой встречи…».

После чего Неруда – скорее, от крайнего изумления, нежели от злорадства – дочитал письмо молча. От внезапной серьезности его лица у Марио закровоточил отодранный заусенец на мизинце. Неруда сложил письмо и, пронзив Марио взглядом, закончил по памяти:

«…о развратителе малолетних, Марио Хименесе. На этом кончаю. С уважением к вам, Роса, вдова Гонсалес».

Он решительно поднялся.

– Товарищ Марио Хименес, в эту воду я не полезу.

Марио проследовал за ним до самого зала, до отказа забитого морскими раковинами, книгами и гальюнными фигурами.

– Не оставляйте меня, дон Пабло. Поговорите с сеньорой, скажите ей, чтоб она с ума не сходила.

– Друг мой, я всего лишь поэт. Я не владею тонким искусством укрощения тещ.

– Но вы должны мне помочь. Вы ведь сами писали: «Я не люблю домов без крова, окон без стекла. Я не люблю дней без работы, ночей без сна. Я не люблю мужчин без женщин, женщин без мужчин. Я люблю, когда жизни сливаются, разжигая потухшие до сих пор поцелуи. Моя поэзия – добрая сваха». Теперь-то вы мне не скажете, что это стихотворение – пустой чек!

Точно из самого нутра поэта поднялись волна бледности и волна изумления и застыли в его глазах. Облизнув внезапно пересохшие губы, он выпалил:

– По твоей логике Шекспира следовало посадить в тюрьму за убийство отца Гамлета. Если бы несчастный Шекспир не написал эту трагедию, наверняка с папашей ничего бы не случилось.

– Прошу вас, дон Пабло, не запутывайте меня еще больше. Мне многого не нужно. Просто поговорите с сеньорой, чтобы она позволила мне видеться с Беатрис.

– И этого будет достаточно?

– Достаточно.

– Если она разрешит тебе видеться с Беатрис, ты оставишь меня в покое?

– По крайней мере, до завтра.

– Это уже кое-что. Давай ей позвоним.

– Прямо сейчас?

– Немедленно.

Подняв трубку, Неруда упивался округлившимися глазами Марио.

– Я отсюда слышу, как сердце у тебя надрывается, что собака. Попридержи же его.

– Не могу.

– Что ж, тогда дай мне номер закусочной.

– Один.

– Ты, должно быть, ночами не спал, стараясь его выучить.

Неруда набрал номер, после чего последовала долгая тишина. Марио не мог найти себе места.

– Донья Роса, вдова Гонсалес?

– Слушаю вас.

– Говорит Пабло Неруда.

Он сделал нечто, чего обыкновенно старался избегать: назвал свое имя, подражая телеведущему, представляющему модную звезду. Но как само письмо, так и первые звуки ее голоса навели его на мысль, что во спасение Марио придется прибегнуть к некоторой бестактности. Однако даже на громкое имя, производившее обыкновенно неизгладимое впечатление, Роса Гонсалес сухо ответила:

– Да-да.

– Прежде всего, хочу поблагодарить вас за письмо.

– Не стоит благодарности, сеньор. Мне нужно поговорить с вами. Немедленно.

– Слушаю вас, донья Роса.

– Лично!

– Где же?

– Где прикажете.

После недолгого молчания Неруда произнес:

– В таком случае жду вас у себя.

– Иду.

Прежде чем повесить трубку, он встряхнул ею так, словно желал смахнуть оставшиеся внутри звуки голоса вдовы.

– Что она сказала? – взмолился Марио.

– «Иду».

Неруда потер руки и, смиренно закрыв альбом, который собирался заполнить зелеными метафорами по возвращении в Исла-Негра, великодушно придал Марио бодрости, в которой нуждался сам:

– Здесь мы хотя бы играем на своем поле.

Затем подошел к проигрывателю и, резко подняв палец, воодушевленно провозгласил:

– Я привез тебе из Сантьяго кое-что особенное: «Официальный гимн почтальона».

Вслед за этими словами – подрывая покой гальюнных фигур, переворачивая парусники в бутылках, приводя в волнение филигрань стульев ручной работы, воскрешая ушедших друзей, чьи имена были нацарапаны на балках под потолком, разжигая давно забытые курительные трубки, заставляя африканские маски скрипеть зубами, брусчатый камень – танцевать, глиняные фигурки из Кинчамали – музицировать, свисавших со стен куртизанок «Прекрасной эпохи» – благоухать, синего коня – скакать, а длинный, ветхий локомотив, сошедший со страниц поэмы Уитмена, – гудеть, – зал наводнила песня Please Mr. Postman в исполнении Beatles.

Когда Неруда, словно новорожденного, за которым требовался присмотр, вручил ему обложку пластинки и, похожий на пеликана, принялся танцевать, медленно разводя руки в стороны, как растрепанные победители местных танцевальных конкурсов, задавая ритм теми самыми ногами, что познали тепло бедер экзотических и деревенских возлюбленных и ступали по всем дорогам земли, – настоящим и им самим выдуманным, а теперь смягчали удары барабанов трудно дающимся, но изысканным мастерством, которое приходит только с годами, Марио понял, что грезит: то было явление ангела, пророчество грядущего рая, благая весть, сулившая ему скорые объятия ненаглядной и сочный поцелуй соленых, жаждущих губ. Херувим в пылающих одеждах – с мягкостью и леностью поэта – предрекал ему скорое обручение. Тогда его лицо облеклось непринужденной радостью, и едва заметная улыбка возникла на нем так же естественно, как хлеб на обеденном столе. «Если я когда-нибудь умру и попаду на небо, – подумал он, – то пусть оно будет похоже на этот миг».

Но в рай ведут только пригородные поезда, что останавливаются на каждой станции, где от духоты и сырости нечем дышать. Экспрессы ходят исключительно в ад. Вдруг в жилах Марио вскипела кровь: за окном, траурной поступью и с решимостью пулемета, пронеслась фигура доньи Росы, вдовы Гонсалес. Неруда счел разумным спрятать почтальона за занавеской, затем развернулся на каблуках и, элегантно сняв кепи, указал сеньоре на самое мягкое из кресел. Сеньора тем не менее отклонила приглашение, широко расставив ноги. И, вздохнув полной грудью, перешла сразу к сути:

– Дело у меня серьезное. О таком сидя не разговаривают.

– Что случилось, сеньора?

– Вот уже как несколько месяцев в моей закусочной околачивается некий Марио Хименес, который ведет себя слишком развязно с моей дочерью.

– Что он ей сказал?

– Метафоры, – шикнула она сквозь зубы.

Неруда сглотнул.

– Что же здесь такого?

– А то, дон Пабло, что от этих метафор дочь моя раскаляется, как сковородка!

– Сейчас зима, донья Роса.

– Моя несчастная Беатрис вся извелась по этому почтальону. Человеку, у которого за душой только один грибок на истоптанных ногах. Но если стопы его поражены инфекцией, то уста его липки, как смола, и витиеваты, как водоросли. А самое ужасное, дон Пабло, что метафоры, которыми он обольщает мою дочь, он бессовестно позаимствовал из ваших книг.

– Не может быть!

– Так-то! Начал за здравие, сравнивая улыбку с бабочкой. А кончил тем, что груди ее как два столба пламени!

– А использованный образ, по-вашему, зрительный или осязательный? – уточнил Неруда.

– Осязательный, – отрезала донья Роса. – Я запретила ей выходить из дома, пока этот сеньор Хименес не бросит свое. Вы, быть может, скажете, что это жестоко – запирать ее в четырех стенах, но представьте себе, это стихотворение я обнаружила у нее в бюстгальтере!

– Неужто прямо в бюстгальтере?

Донья Роса достала из кармана неопровержимое доказательство – лист бумаги в клетку, вырванный из тетради марки Torre, и зачитала, словно судебный протокол, следующие слова, с наблюдательностью сыщика выделяя слово «обнаженная»:

Скомкав с отвращением листок, она убрала его в фартук и заключила:

– Иными словами, сеньор Неруда, этот почтальон видел мою дочь в чем мать родила!

В этот момент Неруда пожалел, что придерживался материалистической доктрины толкования мироздания: теперь он как никогда нуждался в Господней милости. Весь подобравшись, он осмелился объясниться, не обладая при этом даром некоторых адвокатов, которые, как тот же Чарльз Лоутон[11], способны убедить едва ли не мертвеца в том, что он еще жив:

– Мне кажется, сеньора Роса, что из стихотворения еще не следует факт.

Та окинула его полным презрения взглядом:

– Я знаю ее восемнадцать лет, не считая тех девяти месяцев, что вынашивала под сердцем. Стихотворение, дон Пабло, говорит правду: без одежды дочь моя точь-в-точь такая, как там написано!

«Боже милостивый», – взмолился про себя Неруда.

– Прошу вас, – заявила она, – как человека, которым восхищаются и которому доверяют: запретите этому почтальону и плагиатору Марио Хименесу впредь настаивать на встречах с моей дочерью. И передайте ему, что ежели он не послушает, то я лично, собственными руками, выколю ему глаза, как это случилось с тем другим курьеришком, Михаилом Строговым[12].

Хотя донья Роса удалилась, частицы ее все еще витали в воздухе. Простившись с ней, Неруда надел кепи и дернул за штору, за которой скрывался Марио.

– Марио Хименес, – оценил он, не глядя, – ты бледный, как мешок с мукой.

Марио последовал за ним до самой террасы, где Неруда старался надышаться морским бризом.

– Дон Пабло, если снаружи я просто бледный, то внутри – мертвенно-бледный.

– Эпитеты тебя не спасут от раскаленных штыков вдовы Гонсалес. Так и вижу, как ты с белой тростью, черным псом и пустыми, как копилка нищего, глазницами разносишь письма.

– Зачем мне глаза, если я не могу ее видеть!

– Как бы глубоко ни было ваше отчаяние, маэстро, в этом доме петь мне болеро я вам запрещаю! Вряд ли эта сеньора Гонсалес исполнит свою угрозу; но если все же исполнит, тогда ты совершенно оправданно сможешь повторять избитое выражение о том, что жизнь твоя темна, как волчья пасть.

– Тронь она меня хоть пальцем, сядет в тюрьму.

Неруда артистично исполнил за спиной Марио круговое движение с тем же коварством, с каким Яго лил в уши Отелло яд подозрения.

– Всего на несколько часов, после чего ее освободят от наказания. Она будет утверждать, что действовала в целях самообороны. Скажет в свою защиту, что ты набросился на ее невинное чадо с холодным оружием – метафорой: тонкой, как кинжал, острой, как клык, надрывистой, как гимен. Скажет, что сочные поцелуи поэзии оставили след на девственных грудях ее дочери. За проступки гораздо меньшие Франсуа Вийона повесили на дереве, и кровь его струилась по шее лепестками роз.

Глаза Марио увлажнились, и водянистым голосом он произнес:

– Пусть эта сеньора хоть раздерет меня по косточкам!

– Не хватает только гитарного трио, которое бы аккомпанировало тебе «ту-ру-ру-ру».

– Я мучаюсь, что не могу ее видеть, – задумчиво продолжал Марио, – ее вишневые губы, медленный взгляд ее мрачных глаз, созданных будто той же ночью. Что не могу вдохнуть исходящего от нее тепла!

– Судя по словам сеньоры, исходит от нее не тепло, а самое настоящее пекло.

– Почему она меня прогоняет? Я хочу жениться на ее дочери.

– Кроме грязи под ногтями, считает донья Роса, тебе предложить нечего.

– Но я молод и здоров. У меня легкие, что мехи у гармоники!

– Только пользуешься ты ими, чтобы вздыхать о Беатрис Гонсалес. Уже свистишь гудком корабля-призрака, как астматик.

– Ха! Да эти легкие способны гнать фрегат до самой Австралии!

– Если ты, друг мой, не перестанешь страдать по сеньорите Гонсалес, то через месяц у тебя не будет сил даже свечи на праздничном торте задуть.

– Что же мне тогда делать? – не выдержал Марио.

– Во-первых, не кричать на меня, я не глухой!

– Простите, дон Пабло.

Взяв его под руку, Неруда указал ему путь:

– Во-вторых, ты прямо сейчас пойдешь домой и вздремнешь. Синяки у тебя под глазами глубже суповых тарелок.

– Я уже неделю спать не могу. Рыбаки прозвали меня «совой».

– А еще через неделю они уложат тебя в деревянный костюм, что ласково зовется гробом. Марио Хименес, этот разговор длиннее товарного поезда. Всего хорошего.

Дойдя до ворот, он решительно распахнул калитку, но, когда начал подталкивать Марио к выходу, тот словно окаменел.

– Товарищ и поэт, – отчеканил он, – вы втянули меня в эту историю – вы меня из нее и вытащите. Это вы подарили мне свои книги, это вы научили меня, что языком можно не только марки приклеивать. Это вы виноваты, что я влюбился.

– Позвольте! Одно дело – подарить тебе несколько своих книг, а другое – совершенно отличное – что ты выдал их за свои. К тому же ты посвятил ей стихотворение, которое я написал Матильде.

– Поэзия принадлежит не тому, кто ее пишет, а тому, кто ею пользуется!

– Какая демократичная фраза. Только не стоит доводить демократию до абсурда, устраивая голосование, кто в семье отец.

Тогда Марио в расстроенных чувствах распахнул сумку и достал из нее бутылку любимого вина Неруды. Тот невольно улыбнулся, вслед за чем испытал нежность, граничащую с состраданием. Они вернулись в зал, он поднял трубку и набрал номер.

– Сеньора Роса, вдова Гонсалес? Снова говорит Пабло Неруда.

Как Марио ни старался прислушаться к ответу, а звуки ее голоса достигли лишь многострадальной перепонки Неруды.

– Да хоть сам Иисус со своими двенадцатью апостолами. Почтальону Марио Хименесу никогда не переступить порог этого дома.

Потирая мочку, Неруда поднял к потолку блуждающий взгляд.

– Дон Пабло, что с вами?

– Ничего, мальчик мой, ничего. Просто теперь я знаю, что испытывает боксер, когда его отправляют в нокаут в первом же раунде.

В ночь на четвертое сентября мир облетела головокружительная новость: впервые на демократических выборах президента в Чили победу одержал марксист Сальвадор Альенде.

Всего за несколько минут закусочную доньи Росы наводнили рыбаки, весенние туристы, школьники, освобожденные на день от уроков, и поэт Пабло Неруда, который в стратегических целях решил покинуть свое укрытие, избежав таким образом телефонных разговоров с международными агентствами, желавшими взять у него интервью. В предвкушении лучшей жизни клиентские деньги потекли рекой, и Росе ничего не оставалось, кроме как освободить из заключения Беатрис, чтобы та помогала ей во время празднования.

Марио Хименес держался на неблагоразумном расстоянии. Когда дон Косме вышел из своего ветхого Ford 40, Марио налетел на него с просьбой, которой пребывавший в восторге начальник охотно уступил. Речь шла о скромном содействии – шепнуть Беатрис, когда того позволят обстоятельства, что он будет ждать ее в ближайшем сарае, где хранились рыбацкие снасти.

Переломный момент случился, когда неожиданно для всех в белоснежной, как улыбка, тройке на празднование явился депутат Лаббе; пробираясь сквозь насмешки рыбаков, приветствовавших его выкриками «Катись отсюда!», он подошел к столику, за которым Неруда потягивал вино, и манерно произнес:

– Таковы правила демократии, дон Пабло. Нужно уметь проигрывать. Проигравшие приветствуют победителей.

– В таком случае салют! – ответил Неруда, наливая ему вина и поднимая собственный бокал. Собравшиеся зааплодировали. «Да здравствует Альенде!» – закричали рыбаки. – «Да здравствует Неруда!» А дон Косме меж тем, едва не касаясь мокрыми губами нежной мочки Беатрис, шепнул ей сообщение Марио.

Поставив винную бутыль и сняв передник, Беатрис взяла со стойки яйцо и под фонарями той звездной ночи босиком отправилась на свидание.

Она открыла дверь сарая: меж спутанных сетей на сапожном табурете сидел Марио; лицо его заливал оранжевый свет керосиновой лампы. Он же испытал прежние эмоции, различив те же мини-юбку и облегающую блузку, что были на ней в первый день их знакомства, за настольным футболом. Словно прочитав его мысли, она подняла повыше руку с яйцом и, закрыв ногой дверь, поднесла его к губам. Затем игривыми пальцами провела им по трепещущей груди, скользнула по гладкому животу вниз, опустила к лобку, спрятала между ног, отчего оно тут же нагрелось, и лишь тогда устремила на Марио пылкий взгляд. Тот хотел было подняться, но Беатрис одним движением осадила его. Приложив яйцо ко лбу, она поводила им по бронзовой коже, прокатила по носу и, дойдя до губ, вставила в рот и прихватила зубами.

Марио обнаружил, что эрекция, столько месяцев преданно сдерживаемая, была крошечным холмом по сравнению с тем горным массивом, что теперь возвышался у него между ног; с вулканом, чья нисколько не метафоричная лава уже распаляла кровь, затуманивала взор и превращала в подобие семени все на своем пути, вплоть до слюны. Беатрис приказала ему встать на колени. Хотя пол был выстлан шершавыми досками, Марио он показался королевским ковром, когда Беатрис, едва не порхая, очутилась рядом с ним.

Тогда она велела ему сложить руки лодочкой. Если раньше одна мысль о подчинении вызывала в нем отвращение, то теперь он желал быть рабом. Беатрис изогнулась, и яйцо, словно крошечный канатоходец, преодолев каждый сантиметр ее блузки и юбки, укрылось у Марио в ладонях. Он взглянул на Беатрис: язык ее полыхал пламенем; в томных глазах отражалась решимость; брови застыли в ожидании. Марио бережно приподнял яйцо, точно оно вот-вот должно было проклюнуться. Коснувшись им живота, он с лукавой улыбкой описал круг по бедрам, медленно провел по линии ягодиц и перекатил вправо, а Беатрис, приоткрыв губы, животом и бедрами отзывалась на каждое прикосновение. Когда яйцо замкнуло орбиту, Марио возвратил его на изгиб живота, обвел склон груди и, поднявшись вместе с ним, остановился на шее. Беатрис придержала яйцо подбородком; улыбка ее означала скорее приказ, нежели благорасположение. Тогда Марио устремился к яйцу, обхватил его зубами и отстранился в ожидании, что Беатрис заберет его губами. Когда ее кожа коснулась его кожи поверх скорлупы, из груди Марио вырвался стон наслаждения. Первым, что ему довелось увлажнить, умастить, оказалось то, что в грезах представлялось последним бастионом сопротивления, сдавшимся после долгого натиска языком, направленного на каждую ее клеточку, каждый волосок ее рук, ее шелковистые веки, головокружительный изгиб ее шеи. Настало время пожинать плоды: любовь внутри него созрела, окрепла, обрела форму; слова возвращались к корням. Сейчас, подумал он, прямо сейчас, вот-вот, сейчас, вот сейчас, прямо сейчас, сейчас. Когда Беатрис забирала губами яйцо, Марио прикрыл глаза. Он вслепую обнял ее сзади, пока перед глазами в тишине океана билась фонтаном стая сверкающих рыб. Его заливал свет безмерной луны, и тогда он, осыпая поцелуями шею, познал бесконечность. Вновь оказавшись лицом к лицу с возлюбленной, он опять взял яйцо в зубы. Теперь, когда влюбленные словно слились в танце под звуки неведомой музыки, Беатрис приоткрыла декольте, и Марио провел яйцом по ложбинке. Тогда она расстегнула ремень, приподняла тесную блузку – и обнажила залитую золотистым светом керосиновой лампы грудь; яйцо скользнуло на пол и разбилось. Марио стянул упрямую юбку, и, когда благоухание растительности между ее ног достигло его пытливого носа, он вдохновенно коснулся этих зарослей кончиком языка. Вдруг из груди Беатрис вырвался протяжный, гортанный крик, преисполненный упоения, и плача, и истомы, и музыки, и пыла; тело ее дрожало, пока наконец совсем не обмякло. Соскользнув на деревянный пол, она тронула пальцем ласкавшую ее губу, провела по грубой ткани брюк, ощутила его плоть и простонала:

– Я все, глупенький.

Свадьбу сыграли через два месяца после – как выразился дон Косме – первого забитого гола. От материнской проницательности доньи Росы, вдовы Гонсалес, не ускользнуло, что матчи чемпионата, стартовавшего торжественной церемонией открытия, проходили теперь в утренних, дневных и вечерних противоборствах. Бледность Марио усилилась – и не по причине простуд, от которых он, впрочем, излечился как по мановению волшебной палочки. Беатрис Гонсалес, в свою очередь, о чем гласила тетрадь Марио и показания случайных свидетелей, цвела и пахла, светилась и сияла, искрилась и порхала. Потому, когда одним субботним вечером Марио Хименес явился в закусочную просить ее руки, уверенный, что вся идиллия кончится простреленным красноречивым языком и продырявленной влюбленной головой, донья Роса, вдова Гонсалес, не чуждая философии прагматизма, открыла бутылку игристого полусухого Valdivieso, наполнила три бокала, так что пена лилась через край, и без оговорок приняла его предложение, выпалив, однако, фразу, заменившую собой зловещую пулю: «Кто в деле, тот и в ответе».

Этот лозунг нашел свое кульминационное воплощение у самых дверей храма, где должен был состояться необратимый священный обряд, когда лишенный тактичности дон Косме, взглянув на синий костюм Неруды из английской ткани, радостно воскликнул:

– Вы сегодня особенно элегантны, поэт!

Поправив галстук из итальянского шелка, тот с напыщенной невозмутимостью ответил:

– У меня сейчас генеральная репетиция. Альенде только что назначил меня послом в Париже.

Вдова Гонсалес окинула Неруду взглядом с блестящих праздничных туфель до самой лысины и заявила:

– Птица, что кормится, все из гнезда рвется.

По пути к алтарю Неруда признался Марио в своих переживаниях:

– Боюсь я, друг мой, что вдова Гонсалес решила ответить на войну метафор артиллерийским огнем пословиц.

Празднование было недолгим по двум причинам. У входа в церковь знаменитого свидетеля поджидало такси в аэропорт, а молодоженам не терпелось исполнить в роли супругов то, что несколько месяцев держалось в тайне. Отец Марио все же сумел подобраться к проигрывателю и поставить «Вальс для Хасмины» Тито Фернандеса, знаменитого уроженца Темуко, пустил горькую слезу, воскрешая в памяти образ покинувшей грешный мир жены, «которая, бедняжка, с небес смотрит, как счастлив Марито», и пригласил на танец донью Росу – та на сей раз воздержалась от громких фраз и закружилась в объятиях этого «бедного, но честного мужчины».

Напрасно Марио уговаривал Неруду станцевать еще раз под Please Mr. Postman в исполнении Beatles: тот уже ощущал себя при исполнении служебного долга и не позволил себе допустить ни единой оплошности, способной привлечь внимание оппозиционной прессы, поскольку три месяца спустя после прихода Альенде к власти некоторые начали поговаривать о его громком фиаско.

Дон Косме не только дал Марио Хименесу неделю отгулов, но и освободил от участия в политических заседаниях, на которых активисты приводили в исполнение инициативы народного правительства. «Невозможно держать одновременно птицу в клетке и родину в голове», – объявил он с не свойственной ему метафорической экспрессией.

В сравнении с тем, что Марио испытал в последующие месяцы на безыскусном ложе Беатрис, пережитое ранее казалось блеклым синопсисом цветного фильма, который шел теперь на главном экране кинотеатра. Коже ее будто не было конца; каждый сантиметр, каждая клеточка, каждый изгиб, каждый волосок и даже каждый завиток ее лона приобретали всякий раз новый привкус.

На четвертый месяц подобных блаженств донья Роса, вдова Гонсалес, молча выдержав последний стон удовольствия дочери, ворвалась однажды утром к молодоженам в комнату и, без всяких преамбул дернув за простыни, скинула на пол обнаженные тела. Произнесла она одну-единственную фразу, до ужаса перепугавшую Марио, пытавшегося прикрыть то, что свисало между ног:

– Когда я согласилась выдать за вас свою дочь, я рассчитывала на зятя, а не на альфонса.

И вышла из комнаты, яростно захлопнув за собой дверь. В надежде отыскать в глазах Беатрис соучастие и поддержку, обиженный Марио нашел в них одну лишь суровость.

– Мама права, – произнесла она, и Марио тогда впервые осознал, что в ее венах текла та же кровь, что и у сеньоры Гонсалес.

– И что мне прикажешь делать?! – воскликнул он так громко, что услышал весь поселок. – Если Неруда сейчас в Париже, то кому мне носить эти письма, будь они неладны?

– Ищи работу, – гаркнула ему нежная подруга.

– Не для того я женился, чтобы выслушивать ту же ерунду, что и от отца!

Дверь снова стукнула с такой силой, что со стены свалилась обложка подаренной поэтом пластинки Beatles. Марио схватил велосипед и, яростно крутя педали, помчался в Сан-Антонио. Там он сначала посмотрел в кинотеатре комедию с Роком Хадсоном и Дорис Дэй, после чего часы напролет заглядывался на ножки девушек на площади или налегал на пиво в кабаке. Потом он отправился искать покровительства у дона Косме, который, однако, распинался перед рабочими о том, как выиграть битву за производство. Марио посидел, позевал и наконец решил вернуться в бухту. Только вместо закусочной завернул он к отцу.

Дон Хосе поставил на стол бутылку вина со словами: «Рассказывай». Когда они выпили по стакану, отец сразу перешел к делу:

– Ищи себе работу, сын.

Однако на подобный подвиг воли Марио не хватило, и тогда гора сама пришла к Магомету. Правительство «Народного единства» добралось и до их поселка: Управление туризма разработало план отпусков для рабочих одной текстильной фабрики в Сантьяго. Некий товарищ Родригес, геолог и географ с горящими глазами и бойким языком, явился в закусочную с конкретным предложением для вдовы Гонсалес: согласна ли она в соответствии с требованиями времени переделать свой бар в ресторан с обедами и ужинами на двадцать семей, которые разобьют здесь поблизости летний лагерь? Та минут пять колебалась. Но стоило товарищу Родригесу сообщить ей о выгоде, которую принесет с собой подобное мероприятие, как она пристально взглянула на зятя и спросила:

– Вы же возьмете на себя кухню, Марио?

В тот же миг Марио Хименес почувствовал, как состарился на десяток лет. Его нежная Беатрис ободряюще глядела на него, блаженно улыбаясь.

– Да, – ответил он и отпил вина с тем же энтузиазмом, с каким Сократ вкусил цикуты.

К метафорам Неруды, которые он по-прежнему собирал и заучивал, прибавились теперь и съедобные, воспетые чутким поэтом еще в одах: лук («круглые розы воды»), артишоки («одетые, как воины; полированные, как гранаты»), морской угорь («огромный вьюн из белоснежного мяса»), чеснок («драгоценная слоновья кость»), помидоры («красное сердце, свежее солнце»), масло («пьедестал куропаток, небесный ключ к вратам майонеза»), картофель («ночная мука»), тунец («пуля морских глубин», «траурные стрелы»), сливы («рюмки янтарного золота»), яблоки («наливной свежий румянец на щеках авроры»), соль («морские кристаллы, забвение волн») и апельсины для приготовления чиримойя-алегре[13] – десерта, который наравне с песней «Лолита на пляже» в исполнении Los Minimás станет хитом грядущего лета.

Вскоре в бухту прибыли юные рабочие и принялись вбивать столбы от поселка до самого шоссе. Товарищ Родригес утверждал, что не пройдет и трех недель, как в домах рыбаков будет свет. «Альенде свое слово держит», – произнес он, подкручивая усы. Однако прогресс в бухте повлек за собой и сопутствующие трудности. Однажды, когда Марио готовил салат по-чилийски, нарезая острым ножом помидоры, подобно виртуозу из оды Неруды («должны мы, к несчастью, его загубить, вонзить в его мякоть клинок»), он заметил взгляд товарища Родригеса, сосредоточенный на ягодицах Беатрис, которая, налив ему вина, возвращалась к бару. А через минуту, когда она уже растягивала губы в улыбке в ответ на просьбу подать ему «этот салат по-чилийски», Марио перепрыгнул через стойку с ножом в руках, занес его над головой, словно герой японских вестернов, и, подскочив к столику товарища Родригеса, опустил так резко и круто, что лезвие вонзилось в столешницу сантиметра на четыре. Товарищ Родригес, привыкший к геологическим измерениям и геометрической точности, понял, что выходка эта по-поэтически метафорична. Войди так нож в плоть честного христианина, с грустью подумал он, его только и останется, что пустить на гуляш. Тогда он чинно попросил счет и впредь воздержался от новых визитов в закусочную. Марио, в свою очередь, наученный изречениями доньи Росы, которая одним выстрелом всегда целилась в обоих зайцев, жестом указал Беатрис на зловещий нож, через минуту после инцидента все еще торчавший из благородной древесины раули.

– Поняла, – ответила та.

Заработанные новым ремеслом средства донья Роса пустила на кое-какие инвестиции, привлекшие новых клиентов. Прежде всего, за неудобные помесячные взносы она приобрела телевизор, что привело в бар доселе не освоенную клиентуру: жен рабочих из лагеря, которые оставляли своих мужей в палатках, чтобы те после сытного обеда, завершаемого для лучшего пищеварения красным вином, вздремнули, а сами заказывали нескончаемый мятный лимонад, травяные чаи и настои, жадно при этом поглощая сцены из мексиканского телесериала «Просто Мария». Когда же после каждого эпизода на экране появлялся просвещенный марксист-активист, обличавший культурный империализм и реакционные идеи, навязываемые «нашему народу» через мелодрамы, женщины выключали телевизор и брались за вязание или домино.

Хотя Марио всегда считал свою тещу скупой («У вас, сеньора, в кошельке никак пираньи водятся»), уже через год шинковки моркови, разделывания макрели и рыданий над луком он сумел накопить достаточно, чтобы начать мечтать о претворении в жизнь своего самого заветного желания: купить авиабилет в Париж и навестить Неруду.

Некоторое время спустя дон Косме пожаловал в приходскую церковь, поделился с венчавшим пару священником своим планом, и, перебрав в кладовой реквизит, оставшийся после прошедшей в Сан-Антонио инсценировки крестного пути, поставленной Анибалом Короной-старшим (чей талантливый, придерживавшийся социалистических взглядов сын унаследовал от отца прозвище «Корона без трона»), они отыскали крылья из гусиных, утиных, куриных и прочих перьев, которые, если потянуть за веревку, расправлялись, точно на ангеле. С ювелирным терпением священник соорудил на спине дона Косме незамысловатую конструкцию, нацепил на него зеленый пластиковый козырек, похожий на те, что носили гангстеры в игорных притонах, и полиролем отчистил до блеска красовавшуюся на животе золотую цепь от часов.

В полдень дон Косме направился в сторону закусочной; отдыхавшие на берегу океана туристы лишились дара речи при виде шедшего по раскаленному песку ангела, самого тучного и самого старого из известных агиографии. Марио, Беатрис и Роса, занятые расчетами нового меню, призванного преодолеть трудности только начинавшегося товарного дефицита, подумали, что перед ними мираж. Когда же дон Косме крикнул издалека: «Почта Марио Хименесу от Пабло Неруды!», показывая в одной руке заштампованную, как чилийский паспорт, и увитую тесьмой, словно новогодняя елка гирляндами, посылку, а в другой – аккуратное письмо, тот не побежал – полетел над песком и выхватил у него и то и другое. Взволнованный, он положил их на стол и принялся изучать, точно два необычных иероглифа. Будто оправившись ото сна, вдова Гонсалес тоном английской королевы осведомилась с некоторым упреком:

– Что, дон Косме, ветер попутный?

– Ветер-то попутный, да только встречных птиц тучи.

Стиснув руками виски, Марио переводил взгляд с письма на посылку, а с посылки на письмо.

– Что вскрыть сначала? – размышлял он.

– Лучше посылку, – посоветовала донья Роса. – В письме одни слова.

– Нет, сеньора, лучше письмо.

– Посылку, – возразила та, уже потянувшись за ней.

Дон Косме взмахнул крылом и многозначительно поднял палец перед самым ее носом:

– Не будьте такой материалисткой, донья Роса.

Вдова Гонсалес облокотилась на спинку стула.

– Раз уж вы такой культурный, объясните-ка нам, кто такой материалист.

– Это тот, кто между розой и курицей неизменно выберет курицу, – пробормотал дон Косме.

Тогда Марио поднялся, откашлялся и произнес:

– Дамы и господа, я выбираю письмо.

Мысленно включив конверт со своим именем, размашисто написанным фирменной зеленой пастой поэта, в личную коллекцию трофеев, что украшала стену в спальне, Марио вскрыл его с муравьиным усердием и аккуратностью. Дрожащими руками он положил перед собой письмо и принялся читать по слогам, чтобы от его внимания не ускользнул ни малейший знак:

– «До-ро-гой Ма-ри-о Хи-ме-нес кры-ла-ты-е но-ги».

Донья Роса выхватила письмо у него из рук и монотонно, без выражения, понеслась по словам.

– «Дорогой Марио Хименес – крылатые ноги, прелестная Беатрис Гонсалес-де-Хименес, искра и всполох Исла-Негра, почтеннейшая донья Роса, вдова Гонсалес, долгожданный будущий наследник Пабло Нефтали Хименес Гонсалес, дофин и дельфин Исла-Негра и превосходный пловец в теплом чреве твоей матери, а когда появишься на свет – король прибрежных камней, воздушных змеев и гроза чаек; мои добрые, любезные друзья.

Я не писал, как обещал, поскольку не хотел отправлять вам одну почтовую открытку с танцовщицами Дега. Знаю, Марио, что это твое первое в жизни письмо, и потому оно должно было прийти хотя бы в конверте, иначе – не в счет. Как представлю, что ты сам себе доставил это письмо, меня берет смех. Расскажи, как дела у нас в Исла-Негра; чем ты занимаешься теперь, когда корреспонденция мне приходит сюда, в Париж? Надеюсь, из-за отсутствия получателя тебя не попросили с почты и телеграфа. А может, сам президент Альенде предложил тебе какую-нибудь должность?

Быть послом во Франции – занятие совершенно для меня новое и хлопотливое. Но вместе с тем открывает передо мной новые горизонты. Мы, чилийцы, совершили революцию по-нашему, по-чилийски, что вызывает сплошное восхищение и споры. Наша страна снискала великую славу во всем мире». Хм-м!

– «Хм-м!» здесь мое, – пояснила донья Роса, вновь погружаясь в письмо.

– «Живем мы с Матильде в такой просторной спальне, что здесь мог бы расположиться целый воин с конем. Где теперь те синекрылые дни, что я проводил у себя дома в Исла-Негра?

Скучаю и обнимаю, ваш сосед и купидон Пабло Неруда».

– А теперь – к посылке, – заявила донья Роса, разрезав роковым кухонным ножом перетягивавшие ее бечевки. Марио взял письмо и принялся тщательно вчитываться в концовку; после – перевернул лист.

– Как, это все?

– А чего тебе еще нужно, зятек?

– Хотя бы это несчастное Пэ Сэ, что ставится в конце письма.

– Нет, не было там никакого Пэ Сэ.

– Странно, что письмо такое короткое. Если посмотреть на него издалека, то оно кажется длиннее.

– Просто мама его быстро прочитала, – вмешалась Беатрис.

– Быстро или медленно, – произнесла донья Роса, почти покончив с тесьмой и оберткой, – а слова все те же. Содержание от скорости не зависит.

Но Беатрис умозаключений матери уже не слышала. Ее внимание сосредоточилось на отрешенном лице Марио, чье недоумение достигло теперь наивысшей точки.

– О чем ты задумался?

– Здесь чего-то недостает. Когда нас в школе учили писать письма, нам объясняли, что в конце всегда ставится Пэ Сэ, за которым следует то, о чем не сказано в самом письме. Дон Пабло, наверное, о чем-то забыл.

Донья Роса тем временем копалась в соломе, которой была набита посылка. Наконец с радостью акушерки она извлекла самый настоящий японский магнитофон марки Sony со встроенным микрофоном.

– Дорого он ему обошелся, – чинно произнесла донья Роса. Она уже собиралась прочитать открытку, подписанную зеленой пастой и привязанную резинкой к аппарату, но Марио тут же ее перехватил.

– Ах, нет, сеньора! Вы слишком быстро читаете.

Он разместил открытку на столе, словно на пюпитре, и принялся читать в своем фирменном стиле – по слогам: «До-ро-гой Ма-ри-о за-пя-та-я на-жми на кно-пку по-се-ре-ди-не».

– Вы, молодой человек, открытку читали дольше, чем я все письмо, – нарочито зевнула донья Роса.

– Сеньора, вы слова не читаете, вы их глотаете. Слова нужно смаковать. Они должны таять во рту.

Покружив пальцем над кнопками, он наконец нажал на среднюю. Хотя раздавшийся из магнитофона голос Неруды прозвучал точь-в-точь как в жизни, лишь несколько дней спустя Марио осознал, каких высот достигли японцы в области электроники, а пока что первое произнесенное поэтом слово подействовало на него, словно эликсир: «Постскриптум».

– Как его остановить? – воскликнул Марио.

Беатрис нажала на красную кнопку.

– «Постскриптум!» – радостно запрыгал Марио и поцеловал тещу в щеку. – Видите, сеньора? Пэ Сэ. Постскриптум! Я же говорил, что письма без постскриптума не бывает. Дон Пабло не забыл про меня! Я знал, что первое в моей жизни письмо будет с постскриптумом. Теперь все сходится, донья Роса. Письмо с постскриптумом.

– Хорошо, – ответила та. – Письмо с постскриптумом. И из-за этого плакать?

– Кому, мне?

– Тебе.

– Беатрис?

– Он плачет.

– Как я могу плакать, если у меня ничего не болит, если я не грущу?

– Что монашка на бдении, – буркнула донья Роса. – Вытрите слезы, молодой человек, и нажмите уже наконец на кнопку.

– Ладно. Только с самого начала.

Перемотав пленку, он нажал на нужную кнопку, и вновь из маленькой коробочки зазвучал он. Говорящий переносной Неруда. Марио перевел взгляд на океан – и почувствовал, что пейзаж опять обрел полноту, что несколько месяцев он испытывал глубокую утрату, что теперь он может дышать полной грудью и что тот автограф – «Моему дорогому другу и товарищу Марио Хименесу. Пабло Неруда» – был непритворным.

Снова раздалось упоительное «Постскриптум».

– Замолчите же, – велела вдова Гонсалес.

– Это не я.

– «Мне хотелось отправить тебе нечто большее, чем слова. Потому я поместил свой голос в эту музыкальную шкатулку. Шкатулку-птицу. Теперь она твоя. Но я хочу тебя кое о чем попросить, Марио, и эту просьбу способен исполнить только ты. Мои друзья либо не найдутся, что делать, либо подумают, что я выжил из ума. Поброди с этим магнитофоном по Исла-Негра и запиши мне все звуки и шумы, какие только услышишь. Мне отчаянно не хватает хотя бы призрака родного дома. Здоровье меня подводит. Я нуждаюсь в океане. В птицах. Пришли мне звуки моего дома. Войди в сад, зазвони в колокола. Запиши сначала трель малых колоколов, колышимых ветром. Затем – дерни за веревку большого колокола, пять раз, шесть. Колокол, родной колокол! Ничто не сравнится со словом “колокол” на звоннице у океана. Затем ступай на скалистый пляж и запиши мне прибой. Запиши мне чаек, если услышишь. И тишину небесных светил. Париж прекрасен, но этот костюм мне слишком велик. Здесь сейчас зима, и ветер ворошит снег, словно мельница муку. А снег все выше и выше, и уже взбирается по коже. Превращает меня в печального короля в белом одеянии. Уже добрался до рта, уже застилает мне губы, уже не могу говорить.

А чтобы ты хоть немного познакомился с музыкой Франции, посылаю тебе забытую запись от тридцать восьмого, которую отыскал в магазине подержанных пластинок в Латинском квартале. Сколько раз я пел ее в юности… У меня ее никогда не было, а я так хотел. Называется она J’attendrai, и исполняет ее Рина Кетти. В ней поется: “Я буду ждать день и ночь, я всегда буду ждать твоего возвращения”».

Кларнет задал первые такты – низкие, как во сне; ксилофон вторил им ностальгически мягко. Когда Рина Кетти затянула первый куплет, ей аккомпанировали бас и ударные: один – глухо и спокойно, другие – шепотом и протяжно. Тогда Марио почувствовал, как по его щеке вновь скатилась слеза, и, хотя песня покорила его с первых же нот, он смиренно побрел в сторону пляжа и не останавливался, пока шум волн не перекрыл звуки еще раздававшейся мелодии.

С маниакальной увлеченностью филателиста он записал шум океана.

Свел свою жизнь и – к негодованию доньи Росы – работу к движениям волн, к приливам и отливам, к всплескам воды, вздымаемой ветром.

Привязал к Sony шнур и опустил его в расщелины в скалах, где потирали клешнями крабы и водоросли обвивали камни.

На лодке дона Хосе он отошел от берега и, обернув магнитофон пленкой, добился едва ли не стереофонического звучания трехметровых волн, что обрушивались на берег.

В штиль ему посчастливилось записать охоту чайки, как та вертикально устремилась за сардиной и затем полетела над самой водой, надежно удерживая клювом жертву в предсмертных конвульсиях.

А однажды вдоль всего берега целая стая пеликанов – птиц пытливых и непокорных – забила крыльями, будто заранее предчувствуя косяк сардин, что днем позже окажутся выброшены на пляж. Рыбацкие дети собирали рыбу, опуская в воду игрушечные ведерки, которыми строили песчаные замки. Той ночью на углях самодельных мангалов запекалось столько сардин, что перепало даже котам, которые, наевшись досыта, блаженно подремывали в свете полной луны, а в десять вечера донья Роса увидела приближавшийся к закусочной батальон рыбаков, измученных жаждой хуже, чем легионеры под палящим солнцем Сахары.

Потратив три часа на разливание вина из бутылей, вдова Гонсалес в отсутствие Марио, который и вправду старался записать для Неруды движение звезд, довершила образ с легионерами, обратившись к дону Хосе Хименесу так: «Вы сегодня высохшие, что верблюжий помет».

Пока японский чудо-аппарат записывал нежащихся на солнце сладострастных пчел, уткнувшихся хоботками в корзинки прибрежных маргариток, пока бродячие псы лаяли на метеориты, создававшие над Тихим океаном атмосферу Нового года, пока на террасе Неруды звенели колокола, колебавшиеся от ударов Марио или шквалов ветра, пока стон сирены на маяке то усиливался, то вновь угасал, нагоняя печаль корабля-призрака в тумане открытого океана, пока Марио прислушивался к крошечному сердцу в утробе Беатрис Гонсалес и документировал его биение на магнитофоне, «противоречия социального-политического процесса», как выразился товарищ Родригес, лихорадочно наматывая на палец волосы у себя на груди, стали сказываться и на жизни скромного поселка.

Поначалу исчезла говядина, придававшая сытности похлебкам. Вдове Гонсалес пришлось придумывать суп из собранных на соседних участках овощей, которые, плавая среди костей, отдавали тоской по мясу. Спустя неделю подобного стратегического рациона отдыхавшие объявили о создании комитета и на бурном заседании с участием доньи Росы подняли вопрос: хотя они и глубоко убеждены, что продовольственный дефицит и черный рынок вызваны заговором реакции, нацеленной свергнуть Альенде, но все же называть эту водянистую овощную похлебку креольской касуэлой[14] – это уж слишком. Разве что, добавил председатель комитета, они бы согласились на минестроне; но в таком случае донье Росе, вдове Гонсалес, следовало бы по меньшей мере пересмотреть цены на меню. Та же должного внимания на эти сбивавшие с толку доводы не обратила. Ссылаясь на энтузиазм, с которым пролетариат голосовал за Альенде, она выкрутилась из положения, связанного с нехваткой продовольствия, поговоркой, порожденной ее тонким умом: «Каждой свинье свое корыто».

Не меняя курса, вдова Гонсалес повторяла лозунг левых, которые беспечно ликовали: «Вперед без компромиссов!», и продолжила продавать травяные настои за чай, бульон из яичного желтка – за консоме, минестроне – за касуэлу. Список отсутствовавших товаров пополнили масло, сахар, рис, стиральный порошок и даже виноградный самогон, которым неприхотливые отдыхавшие скрашивали свои летние ночи.

На образовавшуюся в поселке благодатную почву прибыл в своем гремящем фургоне депутат Лаббе и созвал местных жителей на собрание. С напомаженными, как у Карлоса Гарделя[15], волосами и улыбкой генерала Перона[16] он нашел некоторое понимание у жен рыбаков и туристов, когда обвинил текущее правительство в несостоятельности, приостановке производства и самом крупном за всю историю человечества товарном дефиците: несчастные советские жители во время войны и то не испытывали такого голода, как героический народ Чили; эфиопские рахитики по сравнению с нашими изголодавшимися детьми казались дюжими богатырями; был всего один способ спасти Чили от кровавых, цепких клешней марксизма: устроить протесты, начав колотить в кастрюли с таким грохотом, чтобы «тиран» – как назвал Альенде депутат Лаббе – оглох, но, как ни странно, прислушался наконец к требованиям народа и подал в отставку. Тогда к власти придет Фрей[17], или Алессандри, или любой другой демократ, которого они выберут, и в нашу страну вновь вернется свобода, демократия, мясо, птица и цветное телевидение.

Пламенная речь депутата Лаббе вызвала среди женщин редкие аплодисменты, однако сытый по горло его россказнями товарищ Родригес, отставив в сторону свой минестроне, увенчал ее фразой:

– Вот сукин сын!

Вооруженный пролетарскими легкими товарищ Родригес, не прибегая к помощи рупора, подкрепил свой комплимент кое-какими сведениями, которые «сеньоритам» следовало бы знать, если они не хотят быть обманутыми этими шарлатанами в галстуках и костюмах, что саботируют производство, что держат продукты у себя на складах, искусственным образом создавая товарный дефицит, что продались империалистам и плетут заговоры по свержению избранного народом правительства. Когда аплодисменты женщин раздались в ответ и на эти слова, он решительно подтянул штаны и с вызовом посмотрел на Лаббе; тот, обученный анализу объективных условий, в свою очередь лишь холодно улыбнулся и восхвалил остатки демократии в Чили, благодаря которым еще были возможны дебаты столь высокого уровня.

Вскоре противоречия процесса, как выражались социологи с экранов телевизоров, обрушились на жизнь поселка во всей своей беспощадной красе. Рыбаки, получившие благодаря займам от социалистического государства лучшее оснащение и, вероятно, воодушевленные популярной песней группы Quilapayún с изысканной строкой «Не говори, Марипуза, что нет мерлузы, ведь мерлузу я люблю», с помощью которой экономисты и публицисты поощряли потребление местной рыбы, призванное обеспечить приток иностранной валюты для покупки мяса, повысили производство, и каждый день в столицу из Сан-Антонио уходил забитый до отказа рефрижератор.

Когда одним октябрьским четвергом спасительная машина не приехала и выловленная рыба стала чахнуть под лучами жаркого весеннего солнца, рыбаки поняли, что их бедный мирный поселок не останется в стороне от свалившихся на страну злоключений, которые прежде доходили до них лишь по радио или телевизору доньи Росы. Вечером того же дня на экранах появился депутат Лаббе в качестве члена профсоюза транспортников и объявил о начале бессрочной забастовки, преследовавшей две цели: добиться от президента специальных цен на закупку запчастей и заодно – его отставки.

Двумя днями позже рыбу, пропитавшую своим зловонием некогда чистый воздух бухты и притянувшую тучи мух и крыс, выбросили назад, в океан. Через две недели, в течение которых добровольцы со всей страны – правда, скорее патриотично, нежели результативно – пытались компенсировать разрушительные последствия забастовки, та завершилась, разгневав народ и лишив страну продовольствия. Машина вернулась – но не радость: лица рабочих так и остались суровыми.

Дантон, Робеспьер, Шарль де Голль, Жан-Поль Бельмондо, Шарль Азнавур, Брижит Бардо, Сильви Вартан, Адамо – всех их Марио Хименес беспощадно вырезал из иллюстрированных журналов и учебников по истории Франции. Эти вырезки, а также подаренный ему единственным в Сан-Антонио управлением туризма огромный плакат с изображением Парижа, на котором самолет авиакомпании Air France касался вершины Эйфелевой башни, придавали стенам его комнаты особый дух космополитизма. Однако его неукротимая франкофилия разбавлялась некоторыми предметами местной культуры: вымпел Конфедерации рабочих и крестьян Ранкиль[18]; образ Богоматери Кармельской, за который когтями и зубами сражалась Беатрис, защищая от угрозы изгнания в кладовую; изображение забивающего головой победный мяч Карлоса «Танка» Кампоса тех времен, когда футбольная команда Чилийского университета носила гордое звание «Синий балет»; Сальвадор Альенде на фоне чилийского президентского триколора; и лист календаря издательства Lord Cochrane, увековечивший первую – и с тех пор не заканчивавшуюся – ночь любви с Беатрис Гонсалес.

В этой приятной обстановке после долгих месяцев усердной работы Марио записал, следя за колебаниями чувствительных звуковых волн на Sony, следующий текст, приведенный ниже точно таким, каким двумя неделями позже услышал его в Париже Пабло Неруда:

«Раз, два, три. Ага, стрелка задвигалась. (Кашель). Дорогой дон Пабло, большое вам спасибо за подарок и за письмо, хотя для нашего счастья хватило бы и письма. Но этот аппарат – вещь замечательная и любопытная; я стараюсь сочинять стихи, наговаривая их прямо сюда, а не записывая в тетрадь. Правда, до сих пор – ничего стоящего. Я запоздал с исполнением вашего поручения, потому что в Исла-Негра теперь горячая пора. Здесь разбили летний лагерь для рабочих, и я тружусь на кухне в закусочной. Раз в неделю я езжу на велосипеде в Сан-Антонио за письмами для курортников. У нас все хорошо, не жалуемся. Еще есть одна новость, о которой вы узнаете чуть позже. Наверняка вы уже заинтригованы. Продолжайте слушать, не перематывая пленку. Меня так и подмывает поскорее вам рассказать, а потому много вашего драгоценного времени не отниму. Я лишь хочу сказать, как удивительна жизнь. Вот вы жалуетесь, что в Париже снега по уши, а я ни разу в жизни не видал ни единой снежинки. Ну, разве что в кино. Как бы мне хотелось быть сейчас с вами, в Париже, купаться в снегу. Барахтаться в нем, как мышь в муке. Странно, что здесь на Рождество снега не бывает. Наверняка это дело рук американских империалистов! В любом случае, в знак благодарности за ваше чудесное письмо и подарок я посвящаю вам стихотворение, которое написал для вас, вдохновившись вашими «Одами». Называется оно – короче названия я не придумал – «Ода падающему на Неруду снегу в Париже». (Пауза. Кашель).

(Пауза). Что ж, это все стихотворение, дальше следуют звуки, о которых вы просили.

Первое – ветер на звоннице Исла-Негра. (Около минуты звучат колокола на звоннице Исла-Негра).

Второе – я звоню в большой колокол на звоннице Исла-Негра. (Раздаются семь ударов в колокол).

Третье – волны на каменистом пляже Исла-Негра. (Звучат сильные удары волн о риф, записанные, вероятно, во время шторма).

Четвертое – крики чаек. (На протяжении двух минут слушатель имеет возможность следить за любопытным стереофоническим эффектом: тот, кто сделал эту запись, вероятно, подкрался к сбившимся в кучу чайкам и спугнул их, так что слышны не только их крики, но и множественные, безупречные в своей гармонии хлопки крыльев. В середине, на сорок пятой секунде записи, раздается голос Марио Хименеса: «Ну же, гогочите, чтоб вас!»)

Пятое – пчелиный улей. (Почти три минуты угрожающего жужжания на переднем плане; на фоне – лай собак и пение трудноразличимых по голосу птиц).

Шестое – отлив. (Апогей записи; микрофон будто летит за набегающими на песок волнами, пока те наконец не сливаются в единое целое с новым прибоем. Тогда, возможно, Марио Хименес преследует отступающий океан и заходит в воду, добиваясь совершенной гармонии).

И седьмое (фраза произносится полным драматизма голосом, за ней следует пауза): Дон Пабло Нефтали Хименес Гонсалес. (Далее на протяжении десяти минут раздается пронзительный плач новорожденного).

Накопления Марио Хименеса, на которые он рассчитывал покорить Город света, высасывал ненасытный рот Пабло Нефтали: истощив материнскую грудь, тот развлекался, поглощая целые бутылочки – пусть и полученного по пособию от Государственной медицинской службы, но все же обескровливавшего семейный бюджет – какао на молоке. По прошествии года со дня своего рождения Пабло Нефтали не только искусно гонял чаек, как то предсказывал его крестный поэт, но и проявлял любопытные способности к разного рода неприятностям. Грациозным, широким кошачьим шагом он забирался на рифы, а затем сваливался мягким местом прямо на скопления морских ежей в океане, совал пальцы крабам, царапался носом о морские звезды и так напивался соленой воды, что трижды за три месяца едва не распростился с жизнью. Придерживавшийся утопического социализма Марио Хименес, устав набивать карман врача-педиатра своими будущими франками, все же соорудил ему деревянную клетку, в которой укладывал своего обожаемого сына, уверенный, что только так его сиеста не окончится поминками.

Когда у Хименеса-младшего проклюнулись первые зубы, он попытался – о чем свидетельствуют отметины на прутьях – перегрызть решетку своими молочными клыками. Увенчанные занозами десны ввели в круг Марио – и в список обременительных расходов – еще одного персонажа: стоматолога.

Потому, когда в полдень по Национальному телевидению объявили, что вечером покажут выступление Пабло Неруды на вручении Нобелевской премии по литературе в Стокгольме, Марио пришлось влезть в долги, чтобы организовать самое шумное, самое пышное гуляние, которое будут вспоминать еще долго.

Дон Косме достал по разумной цене в Сан-Антонио козленка, забитого мясником-социалистом: «Серый рынок», – пояснил он. Кроме того, по долгу службы там оказался и Доминго Гусман – крепкий портовый рабочий, который по ночам отвлекался от прострелов в пояснице, лупя в барабаны Yamaha (опять японцы!) в клубе La Rueda, к удовольствию чувственных, страстных бедер, вторивших на танцполе ритму избранных фальшивых кумбий, ставших – при всем уважении – широко известными в Чили благодаря Луисину Ландаэсу[19].

На передних сиденьях Ford 40 ехали дон Косме и Доминго Гусман, на задних – Yamaha с козленком. Прибыли они заранее, в социалистических кокардах и с пластиковыми чилийскими флажками в руках, и вручили вдове Гонсалес козленка; та, в свою очередь, торжественно заявила, что снимает перед поэтом Нерудой шляпу, однако, подобно тем столичным дамам, бить в кастрюли она будет до тех пор, пока коммунисты не отрекутся от власти. «Литераторы из них лучше, чем политики», – заключила она.

Не без помощи жен очередной партии курортников, до мозга костей сторонниц Альенде и заядлых защитниц «Народного единства», Беатрис приготовила салат из щедрых даров от местных крестьян – да такой, что пришлось взять целую ванну, в которой утопали листья кипучего латука, гордые стволы сельдерея, юркие помидоры, мангольд, морковь, редис, добротный картофель, цепкая кинза, базилик. На один только майонез ушло четырнадцать яиц, и даже Пабло Нефтали поручили особую роль – следить за курицей породы кастеллана и напевать Venceremos[20] всякий раз, когда она снесет свое каждодневное яйцо, чтобы вбить его затем в это изысканное желтое яство, вышедшее столь сытным потому, что, согласно поверью, ни у одной из женщин в день готовки не было месячных.

Не было такой рыбацкой хижины, куда бы не наведался Марио, чтобы пригласить хозяина на гулянье. Он объездил весь поселок и лагерь, задорно колотя в велосипедный звонок и излучая радость, сравнимую лишь с охватившей его в тот день, когда Беатрис произвела на свет маленького Пабло Нефтали, уже награжденного шевелюрой а-ля Пол Маккартни. Удостоиться Нобелевской премии, пусть и по литературе, высказался в своей речи перед курортниками товарищ Родригес, – это честь для всей страны и победа президента Альенде. Не успел он окончить свою речь, как молодой отец Хименес, поддавшись негодованию, наэлектризовавшему каждый нерв, каждый волос вплоть до самых кончиков, схватил его за локоть и повел к плакучей иве. В тени дерева он, научившись самообладанию у персонажей Джорджа Рафта[21], ослабил хватку, облизнул иссушенные яростью губы и спокойно произнес:

– Помните, товарищ Родригес, тот кухонный нож, что за обедом случайно выпал у меня из рук на ваш столик?

– Помню, – ответил тот, потирая грудину.

Марио кивнул и, вытянув губы трубочкой, провел по ним ногтем большого пальца.

– Он по-прежнему у меня, – закончил он.

К Доминго Гусману присоединились Хулиан де лос Рейес (гитара), юный Педро Аларкон (маракасы), Роса, вдова Гонсалес (вокал) и товарищ Родригес (труба), который счел благоразумным заткнуть себе чем-нибудь рот. Репетировали на подмостках закусочной и все заранее знали, что ночью будут танцы под «Свечу» (of course[22], как выразился окулист Радомиро Споторно, что приехал в Исла-Негра по вызову: залечить Пабло Нефтали глаз, в который его клюнула курица-кастеллана, когда тот заглядывал ей под хвост, чтобы вовремя объявить о яйце); «Так мало веры» (по настоянию вдовы Гонсалес, которой больше по душе приходилась легкая музыка), и под зажигательные бессмертные ритмы «Акула, акула!», «Кумбия Макондо», «Все потому, что все навеселе» и – не столько из-за дерзкой настырности товарища Родригеса, сколько из-за рассеянности Марио Хименеса – «Не говори, Марипуза, что нет мерлузы».

Рядом с телевизором Марио водрузил флаг Чили, разложил книги издательства Losada, напечатанные на библейской бумаге и открытые на странице с автографом, принадлежавшую поэту ручку с зеленой пастой, приобретенную Хименесом не самым благородным образом, о коем здесь умалчивается, и магнитофон Sony, который в качестве увертюры или аперитива (поскольку Марио не разрешал съесть ни единой оливки, ни даже смочить вином губы, пока не закончится речь) воспроизводил хит-парад звуков Исла-Негра.

Суматоха, жажда, шум, репетиция – все сошло на нет словно по мановению волшебной палочки, когда ровно в двадцать часов по местному времени с океана в сторону закусочной подул свежий ветер и по национальному телевидению передали благодарственную речь Пабло Неруды по случаю присуждения ему Нобелевской премии по литературе. Всего на мгновение, на одно считаное мгновение Марио почудилось, будто тишина точно поцелуем обволокла всю бухту. А когда со снежившего экрана телевизора раздался голос Неруды, его слова показались ему небесными жеребцами, рвавшимися в поисках покоя домой, в родные, уютные конюшни.

Точно дети перед кукольной ширмой, собравшиеся послушать Неруду зрители одним только пристальным вниманием добились ощущения его присутствия в закусочной. С тем лишь отличием, что теперь он был одет во фрак, а не в пончо, в котором обыкновенно ходил в бар и в котором впервые изумился красоте Беатрис Гонсалес. Увидь сейчас Неруда свою паству с Исла-Негра, как они наблюдали за ним, то заметил бы их окаменевшие веки, будто они опасались даже малейшим движением спугнуть его выступление. Если бы японцы когда-нибудь довели свою технику до предела возможностей и сумели добиться слияния электронных существ с плотскими, то немногочисленные жители Исла-Негра могли бы с уверенностью заявить, что стали пионерами подобного явления. И сделали бы это без тени хвастовства, но обуянные той же бесконечной кротостью, с какой ловили каждое слово поэта:

«Ровно сто лет назад один бедный и великолепный поэт, самый жестокий из всех отчаявшихся, написал такое пророчество: À l’aurore, armés d’une ardente patience, nous entrerons aux splendides villes. “А на заре, вооруженные пылким терпеньем, мы войдем в города, сверкающие великолепьем”[23].

Я верю в это пророчество Рембо-ясновидца. Я сам родом из глухой провинции, из страны, отгороженной от всего мира суровой географией. Я был самым затерянным из поэтов, и моя поэзия была узкоместной, скорбной и дождливой. Но я всегда верил в человека. Я никогда не терял надежды. И может, именно потому я оказался здесь со своей поэзией и со своим знаменем.

В заключение я должен сказать всем людям доброй воли, трудящимся, поэтам, что все будущее выражено в этой фразе Рембо: лишь вооруженные пылающим терпением завоюем мы великолепный город, который даст свет, справедливость и достоинство всем людям.

А это значит, что поэзия – не пустое пение»[24].

Эти слова вызвали стихийный всплеск аплодисментов у собравшихся вокруг телевизора зрителей – и поток слез из глаз Марио Хименеса, который лишь после полуминутных оваций стоя сглотнул содержимое носа, растер скулы, обернулся и, поднеся к виску ладонь и помахав ею, точно кандидат в сенаторы, с первого ряда с улыбкой поблагодарил публику за столь громкое чествование Неруды. Образ поэта исчез с экрана, и на его место вернулась телеведущая с новостью, которую дон Косме услышал, лишь когда та произнесла «повторяем»: «Фашистское командование взорвало опоры высоковольтных линий электропередач в Вальпараисо. Единый профсоюз рабочих страны призывает всех своих членов не терять бдительности», за двадцать секунд до того, как от стойки его увела одна зрелая, сочная туристка, как он расскажет позже, на рассвете, по возвращении с дюн, где они вместе любовались падающими звездами. («Падающими сперматозоидами», – поправит его тогда вдова Гонсалес).

Потому как, по правде говоря, гулянье длилось до самого конца. Три раза танцевали под «Акула, акула! На горизонте акула!» и три раза дружно подпевали: «Ай-яй-яй, тебя съест акула!», кроме разве что дона Косме, который, услышав новости, многозначительно погрузился в печаль, пока та самая зрелая туристка не сообщила ему, нежно прикусив за левую мочку:

– Наверняка после кумбии заиграет «Свеча».

«Свеча» звучала девять раз подряд, и курортники (заслушав ее так, что та, хоть и способствовала близости и интимности, уже отскакивала от зубов) начали горланить ее в перерывах между французскими поцелуями.

Далее заиграло попурри из старых песен времен Доминго Гусмана: «Кожа цвета корицы», «Ах, что за прелесть!», «Мне сказала Адела», «Папа любит мамбо», «Заводной ча-ча-ча», «Я Гагарину не верю», «Марсианочка» и «Отчаянная любовь» в версии вдовы Гонсалес, которой удалось воспроизвести всю силу оригинального исполнения этой композиции знаменитым Яко Монти[25].

Несмотря на затянувшуюся ночь, вина хватило всем. Едва Марио замечал столик, за которым пустели бокалы, он тут же спешил к нему с большой бутылью, «чтобы не ходить в кладовую дважды». Потом настал час, когда половина посетителей перемешалась меж собой на дюнах, и, согласно наблюдениям доньи Росы, пары не в точности совпадали с теми, что были благословлены в церкви или зарегистрированы в ЗАГСе. Лично убедившись, что никто из гостей не помнит ни своего имени, ни адреса, ни номера удостоверения личности, ни даже последнего местонахождения супруга, Марио Хименес решил, что праздник удался и что кутеж может продолжаться и без его присутствия и надзора. Взмахом тореадора он скинул с Беатрис фартук, нежно обнял за талию и, как она и любила, о чем свидетельствовали вздохи – такие же плавные, как сладострастный нектар, увлажнявший ей лоно, – нацелил свое достоинство прямо в нее. Целуя ухо и приподнимая ягодицы, он взял ее прямо на кухне, стоя, даже не потрудившись снять с нее юбку.

– Нас же заметят, любимый, – простонала она, устраиваясь так, чтобы член входил до конца.

Марио задвигался резко, отрывисто и, увлажняя ей слюной грудь, пробормотал:

– Жаль, что у меня нет с собой Sony – записать эту дань уважения дону Пабло.

Вслед за чем раздался крик блаженства – такой раскатистый, бурлящий, необузданный, отчаянный, хищный и роковой, что петухи подумали, что уже рассвело, и, расправив гребни, принялись кукарекать; собаки спутали его с сиреной южного ночного рейса и залаяли на луну, точно следуя тайному соглашению; товарищ Родригес, что-то страстно хрипя в стиле танго Гарделя на ухо одной студентке-коммунистке, почувствовал, будто ледяные пальцы сдавили ему горло; а донья Роса, вдова Гонсалес, вцепившись в микрофон, тщетно пыталась перекрыть исторгаемую Марио осанну, снова затянув своим оперным голосом «Свечу». Размахивая руками, точно мельница, она призвала Доминго Гусмана и Педро Аларкона с новыми силами грохнуть в барабаны с тарелками, тряхнуть маракасами, задуть в трубы с трутруками[26] или, на худой конец, засвистеть, но маэстро Гусман одним взглядом остановил юного Педро:

– Расслабьтесь, коллега, – произнес он. – Если вдова так разнервничалась, значит, настал черед ее дочери.

И пророчество сбылось: через двенадцать секунд, когда вся толпа – кто трезвый, кто пьяный, кто невменяемый, – будто притянутая мощным магнитом, устремила свое внимание к кухне, и пока Аларкон с Гусманом притворялись, будто вытирают потные ладони о рубашки, прежде чем грянуть в музыкальные инструменты, крик услады Беатрис, от которого уши у доньи Росы вспыхнули и заполыхали, пронзил звездную ночь, взволновав уединившиеся на дюнах пары («Милок, хочу так же», – попросила дона Косме туристка) и вдохновив приходского священника, что бдел в башне, на литургический каскад: Magnificat, Stabat, Pange lingua, Dies irae, Benedictus, Kirieleisón, Angélica[27].

К концу последней трели ночной воздух, казалось, наполнила духота; в последовавшей тишине слышалось что-то волнующе-тревожное. Тогда вдова Гонсалес бросила бесполезный микрофон на сцену и под одинокие, вначале неуверенные хлопки, донесшиеся откуда-то с дюн и каменистого пляжа, к которым вскоре присоединились восторженные аплодисменты посетителей закусочной, туристов и рыбаков, слившиеся затем в сплошной поток и оживленные патриотичным «Да здравствует Чили, ёна мать!» несравненного товарища Родригеса, отправилась на кухню, заглянуть в сверкавшие в полумраке восторженные глаза дочери и зятя.

– Эти овации вам, голубки, – бросила она им, указывая большим пальцем на дверь.

Беатрис прикрыла руками лицо, залитое слезами счастья, которые теперь превращались в румянец.

– Ох, я же говорила!

Марио надел брюки и крепко зашнуровался.

– Будет вам, мама. Бросьте стеснение – мы сегодня празднуем.

– Празднуем что? – рыкнула та.

– Нобелевскую премию Пабло Неруды. Мы победили, сеньора!

– Мы победили?

Донья Роса уже сжала руку в кулак, так и намереваясь треснуть по его болтливому языку или врезать ногой по этим налитым, безответственным яйцам. Однако во внезапном порыве вдохновения решила, что благородней будет прибегнуть к пословице:

– «Мы пашем, – сказал комар на быке», – и захлопнула за собой дверь.

Согласно медицинской карте доктора Джорджо Солимано, к августу 1973 года юный Пабло Нефтали перенес следующие заболевания: краснуха, корь, ветряная оспа, бронхит, гастроэнтерит, острый тонзиллит, фарингит, колит, растяжение связок голеностопного сустава, смещение носовой перегородки, ушибы голени, черепно-мозговая травма, ожог правой руки второй степени, полученный в попытке вызволить курицу-кастеллану из кастрюли, и инфекция мизинца левой стопы, которой он наступил на морского ежа, оказавшегося таким огромным, что, когда Марио вытащил его из ноги и гневно разрезал, то содержимого – с толикой соуса пебре, лаймом и щепоткой перца – хватило на ужин для всей семьи.

Визиты в больницу Сан-Антонио были столь частыми, что Марио Хименес вложил жалкие остатки теперь утопического билета в Париж в покупку скутера, позволившего ему быстро и беспрепятственно добираться до портового города всякий раз, когда Пабло Нефтали вновь себе что-нибудь калечил. Скутер этот явился для семьи настоящим спасением, ибо стачки и забастовки водителей автобусов, таксистов и кладовщиков происходили все чаще, и порой по вечерам в закусочной не имелось даже хлеба, потому как негде было достать муки. Скутер стал для Марио боевым другом, благодаря которому тот постепенно отдалялся от кухни, разведывая, где можно закупиться продуктами, чтобы вдове Гонсалес было чем наполнить кастрюлю.

– Есть деньги, есть свобода, да покупать нечего, – философствовала та за чаепитиями с устроившимися у телевизора туристами.

Однажды вечером, когда Марио Хименес повторял урок номер два из книги Bonjour, Paris, вдохновленный песней Рины Кетти – и Беатрис, которая сообщила ему, что вырывавшаяся из его уст при произнесении звука [р] трель открывала ему двери к самому настоящему французскому, как с Елисейских Полей, – раздался до боли знакомый колокольный звон, навсегда отвлекший его от спряжений глагола être. Он поднялся и словно в трансе побрел к окну, открыл и услышал новый удар в колокол, своими звуковыми волнами выгнавший всех соседей на улицу.

Точно сомнамбул, он надел на плечо кожаную сумку и собирался уже было перешагнуть порог дома, когда Беатрис схватила его за плечи и, а-ля донья Роса, предупредила:

– Два скандала меньше чем за год наш поселок не стерпит.

Марио подошел к зеркалу – и увидел, что единственной его одежкой была казенная сумка, прикрывавшая одну лишь ягодицу.

– Tu es fou, petit![28] – сказал он своему отражению.

Всю ночь Марио следил за ходом луны, пока та не растворилась в утреннем небе. Им столько всего нужно было обсудить, что это внезапное возвращение Неруды сбило его с толку. Разумеется, первым делом он бы расспросил – noblesse oblige[29] – о посольстве в Париже, о причинах возвращения, о модных теперь актрисах, о платьях из новых коллекций (что, если он привез одно Беатрис в подарок?), и лишь затем перешел бы к главному: к своим завершенным избранным трудам (выделив при этом слово избранным), записанным аккуратным почерком в альбом депутата Лаббе и сопровожденным вырезкой из газеты прославленного муниципалитета Сан-Антонио, где объявлялся конкурс поэзии, победителя которого ожидала награда «из живых цветов, публикации в культурном журнале La Quinta Rueda и пятидесяти тысяч чилийских эскудо наличными». От поэта требовалось покопаться в альбоме, выбрать одно стихотворение и, если не затруднит, слегка подправить его – чтобы повысить шансы на успех.

Еще не открылась булочная, не донесся издалека колокольчик осла, везшего молоко, не запели петухи, не погас единственный фонарь, а он уже ждал под воротами. Укутанный в толстый шерстяной свитер в полоску, Марио не сводил глаз с окон, надеясь увидеть признаки жизни в доме. Каждые полчаса он утешал себя мыслями, что путь поэта, возможно, выдался нелегким, что он, должно быть, теперь нежится под привезенными с острова Чилоэ стегаными одеялами ручной работы, или что донья Матильде приготовила ему завтрак в постель, и верил, даже когда от холода сводило пальцы ног, что вот-вот в проеме ворот покажутся тяжелые веки поэта и что тот одарит его своей отсутствующей улыбкой, по которой он так соскучился.

Ближе к десяти утра под лучами тусклого солнца в воротах появилась донья Матильде с авоськой в руке. Марио побежал ей навстречу, радостно барабаня по сумке и показывая в воздухе гору скопившихся писем. Донья Матильде тепло протянула руку, но Марио хватило всего одного взгляда этих выразительных глаз, чтобы за внешней любезностью заметить глубокую тоску.

– Пабло болен, – призналась она.

И, раскрыв авоську, велела переложить в нее всю корреспонденцию. Марио хотел было попросить разрешения вручить все письма лично, но мягкая сдержанность Матильде остановила его, и, подчинившись, он опустил взгляд в темноту сумки.

– Что-то серьезное? – уточнил он, заранее предчувствуя ответ.

Матильде кивнула. Марио сделал с ней несколько шагов в сторону булочной, купил себе килограмм хлеба и получасом позже, рассыпая на страницах альбома хрустящие крошки, принял неоспоримое решение отправить на конкурс «Карандашный набросок Пабло Нефтали Хименеса Гонсалеса».

Марио Хименес неукоснительно выполнил все требования конкурса. К стихотворению он также стыдливо приложил свою краткую биографию и, желая ее немного приукрасить, в самом конце добавил: «Несколько поэтических чтений». Затем попросил дона Косме подписать конверт на машинке и завершил церемонию, нанеся на отправление сургуч и поставив официальную печать Почты Чили.

– По оформлению тебя никому не обойти, – сказал ему дон Косме, взвесив конверт и по-отечески выдав ему пару марок.

Треволнения в связи с конкурсом хоть и лишали Марио покоя, но, во всяком случае, отвлекали от тоски по поэту, которую он неизменно испытывал, когда приносил почту. Дважды до него доносились обрывки разговоров между доньей Матильде и доктором, из которых он, однако, так ничего и не выяснил о здоровье Неруды. В третий раз, доставив корреспонденцию, он остался бродить у ворот, а когда доктор вышел и направился к машине, взволнованный Марио не сдержался и поинтересовался состоянием поэта. Ответ сначала привел Марио в недоумение, а немногим позже – к словарю:

– Стабильное.

18 сентября 1973 года журнал La Quinta Rueda по случаю празднования независимости Чили опубликует специальный выпуск, на развороте которого жирным заголовочным шрифтом напечатают победившее в конкурсе стихотворение. Ровно за неделю до намеченной даты Марио Хименесу приснилось, что главный приз выиграл «Карандашный набросок Пабло Нефтали Хименеса Гонсалеса» и что сам Пабло Неруда вручал ему живые цветы и чек. Эта идиллия, однако, была прервана лихорадочным стуком в окно. Выругавшись, он подобрался к нему наощупь, а открыв, различил укутанного в пончо дона Косме; тот резко всучил ему небольшое радио, из которого вырывался немецкий марш Alte Kameraden[30]. Глаза его походили на две печальные виноградины в сером тумане. Не произнося ни слова и не меняясь в лице, он принялся крутить колесико, но с каждой станции раздавалась та же военная мелодия; литавры, трубы, тубы и рожки звучали приглушенно, стесненные узкими горлышками крошечных динамиков. Дон Косме пожал плечами, затем медленно, неспешно, нерасторопно засунул радио под неподатливое пончо и сурово произнес:

– Засим удаляюсь!

Марио провел пальцами по волосам, надел полосатый свитер и, выпрыгнув из окна, побежал к скутеру.

– Я за почтой Неруды.

Дон Косме перекрыл ему путь, вцепившись в руль.

– Тебе что, жить надоело?

Тогда оба обратили взор к пасмурному небу, по которому в сторону порта направлялись три вертолета.

– Дайте ключи, дон Косме, – крикнул Марио и завел мотор Vespa, шум которого слился с ревом вертолетов.

Дон Косме протянул Марио ключи и сжал кулак:

– А после – выброси их в океан. Так мы этим подонкам хоть немного подсолим.

В Сан-Антонио войска оккупировали общественные здания; дула пулеметов на каждом балконе скользили из стороны в сторону. Улицы почти опустели, и уже недалеко от почты Марио услышал доносившиеся с севера выстрелы. Поначалу раздавались отдельные щелчки, становившиеся со временем все гуще. У двери курил скрючившийся от холода рядовой. Когда Марио поравнялся с ним, звеня ключами, тот насторожился.

– Ты кто? – спросил он, выпуская остатки дыма из легких.

– Я здесь работаю.

– Кем?

– Почтальоном.

– Шел бы ты лучше домой!

– Сначала заберу письма.

– Куда там! На улицах пальба, а ты до сих пор тут.

– Это моя работа.

– Заберешь, значит, письма, и чтоб духу твоего здесь не было.

Марио направился к сортировочному столику и принялся отбирать почту; Неруде пришло пять писем. Он пошел к телеграфу и, подняв раскинувшуюся ковром по полу бумажную ленту, насчитал около двух десятков срочных телеграмм на имя поэта. После чего оторвал ленту, накрутил на левую руку и убрал к письмам в сумку. Выстрелы в районе порта участились; Марио осмотрел стены, увешанные политически окрашенной символикой дона Косме; портрет Сальвадора Альенде можно было не снимать: пока законы Чили не изменились, он, согласно Конституции, оставался президентом страны даже после смерти; а вот спутанная борода Маркса и пылкий взгляд Че Гевары отправились в сумку. И, прежде чем выйти, Марио сделал то, что наверняка бы порадовало его угрюмого начальника: надел форменную фуражку почтальона, спрятав под ней непослушную шевелюру, которая теперь, на фоне строгой стрижки солдата, делала из него участника подпольного движения.

– Все в порядке? – спросил его на выходе рядовой.

– Все в порядке.

– Гляди-ка, и фуражку надел.

Марио ощупал жесткий каркас, будто бы желая убедиться, что волосы действительно не выбиваются, и пренебрежительно надвинул на глаза козырек.

– Отныне голова нужна, только чтобы фуражку носить.

Солдат облизнул пересохшие губы, вставил в зубы новую сигарету, вынул на мгновение, чтобы сплюнуть золотистую табачную жилку, и, опустив взгляд на сапоги, сказал:

– Я тебя здесь не видел.

Неподалеку от дома Неруды группа солдат возвела заграждение; чуть поодаль на военном грузовике беззвучно мигал световой маячок. Моросил холодный морской дождь – не столько мокрый, сколько противный. Марио выбрал короткий путь: забравшись на вершину холма, он уткнулся щекой в грязь и оценил обстановку: с севера улица, на которой находился дом поэта, была перекрыта; у булочной на посту стояли рядовые. Всякого, кто не мог обойти улицу, обыскивали солдаты. Каждая найденная в кошельке бумажонка изучалась досконально, но не с целью борьбы с заговорщиками, а из желания развеять скуку, вызванную нуждой стеречь богом забытый поселок; если же прохожий нес сумку, ему без применения силы приказывали показать все содержимое: порошок, пачку макарон, жестяную банку чая, яблоки, килограмм картошки. После чего ленивым жестом разрешали пройти. Несмотря на всю новизну, действия военных казались привычными. Солдаты напружинивались, поднимая суету, только когда раздавался устрашающий бас усатого лейтенанта.

Марио до полудня изучал их перемещения. Затем, оставив скутер, осторожно спустился, обогнул безымянные домишки, добрался до пляжа со стороны пирса и, двигаясь вдоль утесов, босиком по песку достиг дома Неруды.

В ущелье недалеко от дюн он приложил сумку к рифу с острыми выступами, затем со всей осторожностью, на какую только был способен под прицелами круживших над береговой линией вертолетов, развернул ленту с телеграммами и на протяжении часа их перечитывал. После чего скомкал в ладонях и сунул под камень. Путь до звонницы был близким, хоть и крутым. Но снова его остановили парившие в небе самолеты и вертолеты, уже спугнувшие чаек с пеликанами. Из-за треска винтов и плавности, с какой они вмиг зависали над домом поэта, они напоминали ему учуявших что-то диких зверей, недремлющее шпионское око, и Марио, дабы не сорваться и не выдать своего присутствия, подавил желание взобраться на холм. Стремясь остаться незамеченным, он прятался в тени, ставшей ему утешением. Еще не смеркалось, однако едва начало заходить солнце, всякий раз пронзавшее облака и обнаруживавшее осколки стекла и даже отполированную гальку на пляже, как крутой склон вмиг укрылся от взглядов.

Уже у звонницы он пожалел, что негде умыть ссаженное лицо и израненные руки, на которых, смешиваясь с каплями пота, проступала кровь.

На террасе стояла, скрестив руки на груди, Матильде; взгляд ее терялся в шуме волн. Марио замахал ей и, когда она обернулась, поднес палец к губам, умоляя не выдавать его. Убедившись, что дорожка к спальне поэта не обозревается конвоем с улицы, Матильде моргнула ему, взглядом указывая в сторону спальни.

Дверь за собой он притворил, лишь различив в этой пропитанной запахом лекарств, мазей и сырой древесины темноте Неруду. С благоговением верующего он дошел по ковру до самой кровати и изумился тяжелому дыханию поэта, которое будто ранило ему горло.

– Дон Пабло, – еле слышно произнес он, будто подстраиваясь под блеклый свет лампы, обернутой синим полотенцем. Ответила ему, казалось, тень того, кого он некогда знал. Над постелью приподнялся силуэт Неруды; погасшие глаза его бродили в темноте.

– Марио?

– Да, дон Пабло.

Неруда протянул слабую руку, однако в хитросплетении контуров, лишенных объема, Марио ее не заметил.

– Подойди ближе, мой мальчик.

Марио послушался; в лихорадочном возбуждении Неруда ухватил его за руку и усадил у изголовья.

– Я хотел навестить вас сегодня утром, но не смог. Дом окружен солдатами. Пустили одного врача.

Губы поэта растянулись в обессиленной улыбке.

– Мне врач больше не нужен, друг мой. Лучше бы меня отправили прямо к гробовщику.

– Не говорите так, дон Пабло.

– Гробовщик – хорошая профессия, Марио. В ней учишься философии.

На тумбочке стояла чашка; Марио по просьбе Неруды поднес ее ему к губам.

– Как вы чувствуете себя, дон Пабло?

– При смерти. А так ничего страшного.

– Знаете, что творится вокруг?

– Матильде старается все от меня скрывать, вот только неведомо ей, что под подушкой у меня – крошечное японское радио. – Сглотнув воздуха, он дрожащей рукой вытащил аппарат. – С такой температурой чувствую себя рыбой на сковородке.

– Скоро пройдет, дон Пабло.

– Нет, Марио. Не пройдет. Из-за этой температуры в иной мир отойду я.

Уголком простыни Марио вытер ему со лба пот, заливавший веки.

– У вас что-то серьезное, дон Пабло?

– Раз уж у нас тут шекспировская трагедия, то и отвечу я тебе словами раненого Тибальтом Меркуцио: «Да, рана не так глубока, как колодезь, и не так широка, как церковные ворота. Но и этого хватит: она свое дело сделает. Приходи завтра, и ты найдешь меня спокойным человеком[31]».

– Дон Пабло, прилягте.

– Доведи меня до окна.

– Я не могу, донья Матильде позволила мне войти, потому что…

– Я – твой лоцман, сводник и крестный отец твоему сыну. Благодаря этим званиям, заслуженным потом своей ручки, я требую, чтобы ты довел меня до окна.

Марио хотел было сдержать порыв Неруды, взяв его за запястья. Вена у него на шее бешено дергалась.

– Там ветер холодный, дон Пабло.

– Холодный – понятие относительное! Знал бы ты, какой леденящий шквал пронзает мне кости. Последний кинжал чист и остер. Отведи меня к окну.

– Нет, дон Пабло, лучше здесь.

– Что ты от меня пытаешься спрятать? Или за окном океан пропал? Его тоже забрали? Тоже в тюрьму посадили?

Марио почувствовал, что голос его вот-вот сорвется; на глазах проступали слезы. Он медленно коснулся щеки и по-детски прикусил пальцы.

– Океан на месте, дон Пабло.

– В чем же тогда дело? – простонал Неруда, глядя на него умоляюще. – Ну же, отведи меня к окну.

Марио подхватил дона Пабло и принялся тянуть вверх, пока наконец не поставил на ноги. Опасаясь, чтобы тот не упал без сознания, он сжал его так крепко, что собственной кожей почувствовал пробравшую Неруду дрожь. Как один нетвердо шагающий человек, они дошли до окна; Марио отодвинул плотную синюю штору, однако смотреть на то, что теперь отражалось в глазах поэта, он не желал. На щеке прерывисто мерцал красный свет маячка.

– Скорая, – засмеялся Неруда; по губам его текли слезы. – Что же не гроб?

– Вас отвезут в больницу в Сантьяго. Донья Матильде собирает вещи.

– В Сантьяго нет океана. Там одни портные да хирурги.

Неруда прислонил голову к стеклу, которое тут же запотело от его дыхания.

– У вас жар, дон Пабло.

Внезапно его взгляд застыл в точке где-то меж потолочных балок с именами его ушедших друзей. Новый приступ лихорадки напугал Марио: температура поднималась. Он хотел было окликнуть Матильде, когда вдруг заметил солдата, направлявшегося с бумагами к водителю скорой. Неруда подался к другому окну, точно астматик, нуждавшийся в глотке свежего воздуха. Марио подхватил его и понял: вся сила этого человека сосредотачивалась теперь в голове.

– Придумай мне красивую метафору, друг мой, чтобы я мог уйти спокойно, – сказал Неруда, не глядя на Марио; голос его звучал слабо, губы сложились в едва заметную улыбку.

– Мне ничего в голову не лезет, дон Пабло, но я вам принес важные новости.

– Слушаю тебя, друг мой.

– Ну, на ваше имя сегодня прислали больше двадцати телеграмм. Я хотел доставить их вам лично, но дом был окружен, и мне пришлось вернуться. Простите мне мою дерзость, но другого выхода у меня не было.

– Что же ты сделал?

– Я прочитал все телеграммы и выучил их наизусть, чтобы передать вам.

– Откуда они?

– Из разных стран. Начать со Швеции?

– Начинай.

Марио вздохнул, сглотнул, и Неруда на мгновение отстранился, опершись на оконную ручку. Мутные от соли и пыли стекла содрогались под порывами ветра. Остановив взгляд на цветке, поникнувшем на краю глиняной вазы, Марио воспроизвел первое сообщение, стараясь не спутать слова с другой телеграммой.

– «Боль и негодование убийством президента Альенде тчк правительство и народ предлагают поэту Пабло Неруде убежище тчк Швеция тчк».

– Следующее, – произнес тот, ощущая, как в глазах его мутными, призрачными завесами всплывали тени, которые так и норовили разбить стекла, чтобы воссоединиться с поднимавшимися из песка расплывчатыми фигурами.

– «Мексика предоставляет распоряжение поэта Неруды и его семьи самолет тчк скорейшее транспортирование тчк», – проговорил Марио, убежденный, что его уже не слышат.

Ладонь Неруды дрожала на оконной ручке; возможно, он силился ее повернуть, а возможно, чувствовал меж сжатых пальцев ту же вязкую жидкость, что текла по венам и скапливалась во рту. Ему грезилось, будто из переливавшихся металлическим блеском волн, дробивших отражение вертолетных лопастей и превращавших стаи серебристых рыб в ослепительное облако, из воды, из неосязаемой влажной древесины, что вся была кожа – и сокровенность, возводится дождевой дом. Теперь, в трепещущей пульсации его крови – этой черной воды, что являла собой зарождение, незримое искусство корней, его сакральное мастерство плодотворных ночей, несокрушимую веру в единение с первозданным, смысл, которого жаждали слова, к которому они стремились, к которому подбирались, так и не сумев отыскать, или отыскивали в молчании («Истина лишь в том, что мы дышим и дышать перестаем», – говорил один юный чилийский поэт[32] на прощанье руке, указывавшей на корзину яблок под траурным светильником), – ему открывалась громкая тайна: его дом на берегу океана, и этот дом из воды, что парил по ту сторону стекол, также сотканных из воды, и эти глаза, что были домом вещам, и эти губы, что были домом словам и теперь легко намокали в той самой воде, что когда-то разъяла отчий гроб, проникнув сквозь ложа, сквозь балюстрады, сквозь другие тела, и зажгла жизнь и смерть поэта, как тайну, которая теперь открывалась и которая по воле той самой случайности, коей наделены красота и небытие, под потоками мертвецов с завязанными глазами и кровоточащими запястьями наполняла его уста стихами, которые он сам не ведал, сказал ли, но которые Марио отчетливо слышал, когда поэт отворил окно и ветер развенчал сумерки:

Марио обнял его за спину и, подняв руки, чтобы закрыть ему утративший ясность взор, произнес:

– Не умирайте, поэт.

Пабло Неруду на скорой доставили в Сантьяго. По пути пришлось объезжать полицейские заграждения и военные контрольно-пропускные пункты.

23 сентября 1973 года в клинике Санта-Мария он скончался.

Пока он бился в агонии, его дом в столице, на склоне холма Сан-Кристобаль, разграбили, высадив окна, и затопили, оставив краны открытыми.

Его оплакивали среди руин.

Весенняя ночь выдалась холодной, и те, кто держал бдение у гроба, до рассвета пили кофе чашку за чашкой. Ближе к трем утра на церемонии появилась одетая во все черное девушка, которая, пренебрегая комендантским часом, прибрела по холму в ночи.

На следующий день взошло тусклое солнце.

Двигавшаяся от Сан-Кристобаля до кладбища процессия росла; наконец, проходя мимо цветочниц с Мапочо[34], кто-то издал восторженный возглас: один – в честь умершего поэта, другой – в честь президента Альенде. Толпу сопровождали боевые расчеты с примкнутыми штыками настороже.

Недалеко от могилы собравшиеся затянули «Интернационал».

Марио Хименес узнал о смерти Неруды с экрана телевизора в закусочной. Новость сообщил заносчивый ведущий, высказавшийся о «великой потере как для нашей страны, так и для всего мира». Затем последовала его краткая биография до получения Нобелевской премии; в конце выступили с официальным сообщением, в котором военная хунта выражала сожаление по случаю кончины поэта.

Роса, Беатрис и даже маленький Пабло Нефтали, озабоченные молчанием Марио, решили его не беспокоить. После ужина перемыли посуду, простились с последним туристом, уезжавшим ночным экспрессом в Сантьяго, погрузили в кипящую воду чайный пакетик и ногтями отскребли скудные остатки прилипшей к клеенкам еды.

Ночью Марио никак не мог уснуть и часы напролет глядел в потолок; ни одна мысль не тревожила его разум. Около пяти утра с улицы донесся шум остановившихся перед дверью автомобилей. Он выглянул в окно: какой-то усатый господин жестом приглашал его выйти. Марио натянул полосатый свитер и открыл дверь. Рядом с лысеющим усатым господином стоял коротко подстриженный юноша в плаще и с пышно завязанным галстуком.

– Вы Марио Хименес? – спросил усатый господин.

– Я.

– Марио Хименес, почтальон?

– Почтальон.

Юноша в плаще достал из кармана серую карточку и пробежался по ней глазами.

– Дата рождения седьмое февраля 1952 года?

– Так точно.

Юноша посмотрел на усатого господина; тот обратился к Марио:

– Очень хорошо. Проследуйте за нами.

Марио вытер ладони о штаны.

– В чем дело?

– Нужно задать вам пару вопросов, – произнес усатый господин; вставив в рот сигарету, он будто в поисках спичек принялся ощупывать карманы. Марио посмотрел ему прямо в глаза. – Обычная формальность, – добавил он, прося у напарника прикурить. Тот покачал головой.

– Бояться нечего, – обратился к нему юноша в плаще.

– Потом вернетесь домой, – сказал господин с усами, показывая кому-то сигарету. Из окна одного из автомобилей без номеров, что, не заглушая хода, дожидались на улице, выглядывал человек.

– Да, обычная формальность, – заверил юноша в плаще.

– Ответите на пару вопросов и вернетесь домой, – сказал господин с усами и направился к человеку в машине, который показывал из окошка золотую зажигалку. Господин с усами наклонился; депутат Лаббе щелкнул зажигалкой, вырвалось пламя, и уголек сигареты пополз вверх. Господин с усами глубоко затянулся, рукой подзывая ко второму автомобилю юношу в плаще. Тот, не касаясь Марио, лишь указал ему на черный Fiat. Автомобиль с депутатом Лаббе медленно тронулся, и Марио со своим сопровождающим направился ко второй машине. За рулем господин в темных очках слушал новости. Сев в автомобиль, Марио услышал только, что войска заняли издательство Quimantú и изъяли тиражи нескольких диверсионных журналов: Nosotros, los chilenos, Paloma и La Quinta Rueda.

Годы спустя из журнала Hoy я узнал, что один литературный редактор La Quinta Rueda после мексиканской эмиграции вернулся в Чили. То был мой старый школьный приятель, и я позвонил ему и предложил встретиться. Мы немного побеседовали о политике и о том, станет ли Чили когда-нибудь демократическим. Некоторое время он утомлял меня рассказами о своей жизни в изгнании, и, заказав третью чашку кофе, я наконец спросил, не помнит ли он случаем автора победившего в конкурсе стихотворения, которое La Quinta Rueda должна была опубликовать 18 сентября в год государственного переворота.

– Как же, – ответил он. – Замечательное стихотворение. Автора звали Хорхе Тейльер.

Я пью кофе без сахара, но у меня есть странная привычка – помешивать его чайной ложкой.

– Не припомнишь ли, – сказал я ему, – один текст с весьма любопытным названием: «Карандашный набросок Пабло Нефтали Хименеса Гонсалеса»?

Мой товарищ поднял сахарницу и на мгновение задумался. Затем покачал головой: нет, не помнил. И поднес сахарницу к моему кофе, который я тут же прикрыл рукой.

– Спасибо, – отказался я. – Я предпочитаю горький.

Тем самым (лат.).

Криольизм (исп. criollismo) – литературное движение конца XIX – начала XX века в Латинской Америке. Характеризуется изображением сельской жизни, обычаев и природы с акцентом на культурную и национальную самобытность. – Здесь и далее примеч. пер.

Приведено в переводе Овадия Савича.

Приведено в переводе Эллы Брагинской.

Приведено в переводе Павла Грушко.

Приведено в переводе Маргариты Алигер.

Здесь и ниже фрагменты из стихотворения Farewell приведены в переводе Сергея Гончаренко.

Речь Неруды цитирует фрагмент его книги «Признаюсь: я жил» в переводе Эллы Брагинской.

Приведено в переводе Овадия Савича.

Приведено в переводе Маргариты Алигер.

Чарльз Лоутон (1899–1962) – голливудский актер, сыгравший проницательного адвоката в фильме Билли Уайлдера «Свидетель обвинения» (1957).

Михаил Строгов – герой одноименного романа (1874–1875) Жюля Верна. По сюжету Строгова ослепляет татарский хан.

Любой фрукт в чилийской кухне становится «веселым» (alegre), если к нему добавляется апельсиновый сок. Но самое знаменитое сочетание – с чиримойей.

Касуэла – густой ароматный суп из мяса и овощей.

Карлос Гардель (1887–1935) – легендарный аргентинский певец, композитор и актер, «Король танго». Привнес в танго вокал, сделав его мировым феноменом.

Хуан Доминго Перон (1895–1974) – аргентинский военный и государственный деятель, президент Аргентины.

Эдуардо Никанор Фрей Монтальва (1911–1982) – чилийский политический деятель, 28-й президент Чили с 1964 по 1970 год.

Ранкиль – историческая конфедерация рабочих и крестьян, названная по одноименной коммуне в Чили и ставшая символом борьбы за справедливость, права трудящихся и землю после Ранкильской резни (1934) – жестокого подавления крестьянско-рабочего восстания правительственными силами.

Луис Фелипе Ландаэс Рекена (1931–2008) – венесуэльский певец, получивший чилийское гражданство и приобретший огромную популярность в Чили благодаря исполнению популярных кумбий, ставших классикой.

Venceremos (исп. – «Мы победим») – гимн чилийской партии «Народное единство», переписанный Виктором Харой для избирательной кампании Сальвадора Альенде к выборам 1970 года.

Джордж Рафт (1901–1980) – американский киноактер и танцор, известный ролями гангстеров в криминальных фильмах об организованной преступности 1930–1940-х годов.

Конечно (англ.).

Цитата из «Одного лета в аду» Артюра Рембо приведена в переводе Михаила Кудинова.

Приведено в переводе Людмилы Синянской.

Яко Монти (1944–2025) – популярный аргентинский певец, бард и актер.

Трутрука (исп. trutruca) – традиционный духовой музыкальный инструмент индейцев мапуче в Чили и Аргентине. Представляет собой длинную трубку (2,5–6 м) из бамбука, обернутого кишками животных, с раструбом из коровьего рога. Издает громкий, резкий звук; используется в ритуалах и как боевой клич.

Перечисляются первые строки (одновременно служащие названиями) латинских литургических текстов и песнопений католической традиции: гимнов, секвенций и частей мессы.

«Да ты с ума сошел, малыш» (фр.).

Честь обязывает (фр.).

Alte Kameraden (нем. «Старые товарищи») – один из самых известных немецких военных маршей, написанный Карлом Тейке в 1889 году.

Приводится в переводе Анны Радловой.

Отсылка к стихотворению Хорхе Тейльера (1935–1996) «Прощание», начинающемуся со слов «Я прощаюсь со своей рукой…», и другим его текстам.

Приводится в переводе Павла Грушко.

В чилийской культуре река Мапочо ассоциируется с «народным» Сантьяго: уличными торговцами, цветочницами, бедными кварталами; символ городской жизни ХХ века.