Если вы думаете, что студенты-дизайнеры обсуждают только тряпочки и показы, — вы никогда не сидели с нами в аудитории после пар. За окном октябрь, серый и мокрый, а у нас душно, как в оранжерее. В углу пыхтит допотопный утюг, который Майя приволокла из дома, потому что кафедральный вечно барахлит. На раскроечном столе — горы эскизов, кальки, булавки и образцы тканей, разложенные по цветам и фактурам. Мы сидим вокруг, как четыре пряхи над картой мира: я, Лера, Майя и Алиса. Четвёртый курс, диплом на носу, и каждая боится опозориться. Лера раскладывает свои эскизы веером. Она у нас — королева романтики: оборки, воланы, летящие силуэты. В прошлом семестре сшила платье из трёх видов шифона и получила высший балл. Сейчас она явно метит повторить успех. — Значит, смотрите, — говорит она, и голос у неё уже как у заправского арт-директора. — Коллекция называется «Дыхание». Шесть образов, основа — натуральный шёлк: фай, крепдешин, шифон. Цвета — разбелённая фисташка, серый перламутр и холодная роза. Никакого жёсткого каркаса, только крой по косой и драпировки. Женщина должна плыть, понимаете? Не идти, а плыть. Майя — та, что с утюгом, — берёт образец фисташкового шифона, трёт между пальцами, подносит к лампе. У Майи всегда такой вид, будто она принимает ткань на склад, а не обсуждает коллекцию. Она из семьи обувщиков, знает цену каждому стежку и терпеть не может, когда «дизайнеры витают в облаках». — Лер, это красиво, — говорит она медленно, — но шифон у тебя шесть миллиметров? Где брать будешь? — В «Ткани-люкс» заказывала, итальянский. Чистый шёлк, между прочим. — Чистый шёлк, чистый шёлк... — Майя хмурится. — Ты в курсе, что этот шифон сыплется как сумасшедший? У тебя вон открытый срез на талии и воланы по подолу. Ты чем край обрабатывать планируешь? — Ручным ролевым, — Лера вскидывает подбородок. — Это же вечерняя коллекция, Май. Там нужна ручная работа. — Ручной ролевой на шестимиллиметровом шифоне, — Майя закатывает глаза. — Девочки, запишите: Лера поселится в мастерской и выйдет оттуда с седыми волосами. У тебя на одно платье уйдёт неделя только на подгибку края! — Ну так найми кого-нибудь, — Лера пожимает плечами. — Ага, и стоимость платья взлетит до небес. Ты позиционируешься в премиум? — Конечно! — Тогда ладно, — нехотя соглашается Майя. — Но я бы на твоём месте хотя бы воланы из более плотного файя сделала. Фай держит край, у него рубчик, он ещё и свет интереснее ловит. — Фай — это не воздух, — встревает Алиса, не поднимая головы от блокнота. — Фай — это структура. Если вся коллекция про «дыхание», фай утяжелит низ. Алиса у нас молчунья. Сидит вечно в углу, рисует что-то своё, говорит редко, но если уж открывает рот, то по делу. Она из Питера, перевелась к нам на третьем курсе, и по ней до сих пор видно северную сдержанность. Блондинка с короткой стрижкой, одевается только в чёрное и серое, а коллекцию шьёт изо льна, что меня лично восхищает. Лён — это смело. — А ты что думаешь? — Лера поворачивается ко мне. — Корсакова, ты уже полчаса молчишь, это подозрительно. Я откидываюсь на стуле. У меня на коленях мой скетчбук, закрытый, но я чувствую каждую линию сквозь обложку. Коллекция у меня сложная, и показывать её страшновато, но сейчас речь не обо мне. — Я думаю, что вы обе правы, — говорю осторожно. — Шифон — это красиво, но адски трудоёмко. Если хочешь оставить воздух, можно скомбинировать: основа крепдешин, он пластичный и почти не сыплется, а верхний слой — шифон, только не по косой, а по прямой, с припусками, заделанными французским швом. — Французским? — переспрашивает Лера. — Это который бельевой? — Он самый. Шов запечатан внутрь, край не махрится вообще. Делаешь первую строчку на лицо, срезаешь припуск до трёх миллиметров, выворачиваешь и даёшь вторую. Получается чисто, как на подкладке, и никакой обмётки. Но это если ткань позволяет — шифон позволяет, он тонкий. Майя качает головой и улыбается: — Корсакова, ну ты как выдашь — будто учебник по технологии вслух читаешь. — Инженер от иглы, — фыркает Лера беззлобно. — Ладно, проехали. Алиса, давай теперь ты. Что у тебя со льном? Алиса наконец отрывается от блокнота. У неё красивые эскизы — скупые, точные, без лишних линий. Она пододвигает к нам листы и серо-голубой образец ткани. — Коллекция называется «Утро». Льняные костюмы, свободный крой, минимум швов. Жакет без подкладки, с открытой проймой, брюки с защипами у пояса. Никаких молний — только пуговицы, деревянные или костяные. Цвета — вот этот серо-голубой, плюс небелёный лён и тёмный индиго. — Ого, — вырывается у меня. — Лён на диплом? Алис, это круто, но ты знаешь, какой он в работе? — Знаю, — кивает она. — Жёсткий, сыплется, мнётся моментально. — И садится после первой же стирки, — добавляет Майя. — У меня мама как-то льняные шторы постирала — они стали короче на пятнадцать сантиметров. — Поэтому я беру уже декатированный, — говорит Алиса. — Фабрика в Иваново делает, я договорилась о тестовой партии. Ткань прошла влажно-тепловую обработку до раскроя, так что усадка минимальная. — А подкладка? — спрашиваю я. — Жакет без подкладки... — Я знаю, он будет задираться и терять форму, — перебивает Алиса. — Поэтому швы — французские, низ — шёлковая косая бейка в цвет, а плечевой пояс я усиливаю дублерином на трикотажной основе. Он лёгкий, не дубеет, но форму держит. Мы переглядываемся. Майя поднимает бровь: — Так, девочки. У нас в группе завелась вторая Корсакова. Лера хохочет: — Алиса, признавайся, ты списывала? — Я просто слушала, — Алиса чуть улыбается. — Когда Аня рассказывала про вытачки в прошлом семестре. И решила, что попробую. Внутри у меня разливается тепло. Не то чтобы я тщеславная, но когда твои идеи кто-то применяет — это приятно. — Тогда у меня вопрос, — говорю. — Лён и защипы на брюках — ты их как фиксировать будешь? Они же разойдутся в носке, если просто застрочить. — Мелкой расстрочкой по лицу, на два миллиметра от шва, — отвечает Алиса без запинки. — И закрепки в начале и в конце каждого защипа. — Умница. — Ладно, хватит! — Лера хлопает ладонью по столу. — Корсакова, давай теперь ты. Показывай, не отсидишься. Я медлю. Пальцы гладят обложку скетчбука. Потом вздыхаю и раскрываю его на середине, где лежат мои наброски. На стол ложатся шесть листов: геометрия, чёткие линии, схемы узлов и разъёмов. Девчонки склоняются ближе. — Это что? — спрашивает Лера. — Платье-трансформер. Три в одном. Утром — офисный футляр. Днём — сарафан со съёмными рукавами. Вечером — коктейльное с накидкой. — И все эти части... — Майя щурится, разглядывая схему, — они крепятся на чём? — На потайных молниях и неодимовых магнитах. Вот тут, в плечевом шве, магнитные фиксаторы — защёлкиваются сами, расстёгиваются одним движением. Рукава на молнии по пройме. Накидка на поясе — тоже на магнитах. — Ткани? — деловито спрашивает Алиса. — Основа — шерстяной креп с шёлком. Матовый, пластичный, не мнётся. Рукава — трикотаж-милано. Накидка — тафта. — Тафта шуршит, — замечает Лера с сомнением. — И это её главное достоинство, — улыбаюсь я. — Тафта — жёсткая, переливчатая, она держит форму и ловит свет. Если вечером женщина заходит в зал в шуршащей накидке из тафты цвета мокрого асфальта — все оборачиваются. Это магия, девочки. — И сколько стоит твоя магия? — Майя уже прикидывает смету. — Креп, тафта, милано, магниты японские... — Для диплома — неважно. Главное показать идею. Если дойдёт до мелкой серии, можно удешевить: убрать накидку, оставить только съёмные рукава. Получится офисно-вечернее, себестоимость упадёт процентов на сорок. Майя кивает, что-то прикидывая в уме. Лера молча разглядывает эскизы, и я вижу, что она впечатлена, но не хочет признавать. — Сложно, — наконец говорит она. — Очень сложно. Ты уверена, что сошьёшь это к дедлайну? — Уверена, — говорю я. И почему-то правда уверена. — Ладно, девчонки, — Майя встаёт и выключает утюг. — Я домой. У меня завтра подработка в ателье с восьми утра. — А я ещё посижу, — говорю. — Хочу дорисовать воротник. Мы прощаемся. Девчонки собирают вещи и выходят в коридор, а я остаюсь одна в пустой аудитории. За окном уже темнеет. Смотрю на эскизы, и вдруг чувствую странное: линии на бумаге кажутся слишком знакомыми. Как будто я их уже видела где-то. Не в журналах, не в учебниках. В голове? Во сне? Ладно, неважно. Собираю скетчбук, выключаю свет, спускаюсь по лестнице. На улице пахнет дождём и прелой листвой. Решаю не ехать на метро сразу, а пройтись — проветрить голову. — Я сворачиваю с шумного проспекта в переулок — и вдруг становится тихо. Старые дома, жёлтые фонари, брусчатка под ногами. И витрина. Она светится мягким, почти свечным светом, и я замедляю шаг. Магазинчик называется «Три нити», и выглядит так, будто его забыли в девятнадцатом веке. Деревянная рама, медная ручка, стекло чуть запотевшее. А за стеклом — целое сокровище: старые деревянные катушки, банки с пуговицами, мотки тесьмы, швейная машинка «Зингер» с витиеватой надписью на боку. И бархатная коробочка, раскрытая, как раковина с жемчужиной. В ней — напёрсток. Серебряный. Потемневший от времени, с тонкой гравировкой — спирали, точки, штрихи. Узор похож на схему лекала. Или на карту звёздного неба. Я стою и смотрю на него, и в груди теплеет, словно я нашла что-то давно потерянное. Глупость, конечно. Я даже не знаю, что это за вещь и сколько ей лет. Но отойти от витрины не могу. Колокольчик звякает, когда я открываю дверь. Внутри пахнет воском, старым деревом и чуть-чуть лавандой — как в бабушкином комоде, который я смутно помню из детства. Стеллажи забиты рулонами тканей: бархат, парча, шёлк-сырец, что-то вышитое гладью, музейное на вид. За прилавком сидит старичок — седые волосы собраны в хвост, очки в роговой оправе, руки тонкие, с узловатыми пальцами. Он поднимает глаза и улыбается. — Добрый вечер, — говорит он просто. Без удивления, но и без странных намёков. Просто приветствие. — Здравствуйте. Можно посмотреть напёрсток? Тот, что на витрине, в бархатной коробочке. — Конечно, — он неспешно встаёт, достаёт коробочку и ставит передо мной на прилавок. Теперь, вблизи, напёрсток ещё красивее. Серебро не блестит, а мягко светится, впитывая свет лампы. Гравировка — тончайшая, будто нанесённая иглой. Я беру его в пальцы, и металл оказывается неожиданно тёплым. Или это мои руки тёплые? Но он лежит в ладони так, будто его делали по моей мерке. Я надеваю его на указательный палец — идеально. — Сколько он стоит? — спрашиваю, заранее боясь услышать цену. Старик поправляет очки, смотрит на меня, потом на напёрсток. — Пятьсот рублей, — говорит он. Я чуть не переспрашиваю. Пятьсот? За старинное серебро? Но старик уже заворачивает коробочку в тонкую папиросную бумагу и протягивает мне. — Спасибо, — говорю я, всё ещё не веря. — Пожалуйста, — он кивает. — Удачи вам. Хороших стежков. — Спасибо, — повторяю я и выхожу в переулок. За спиной снова звякает колокольчик. Я прохожу несколько шагов и оборачиваюсь — просто чтобы запомнить место. Но витрины нет. Только глухая стена с граффити «МСК не спит» и облупившаяся штукатурка. Я стою и смотрю на стену. Потом на свёрток в руках. Потом снова на стену. Сердце стучит быстро-быстро, но разум говорит: тебе показалось. Свернула не туда, задумалась, не заметила, как вышла на другую улицу. Так бывает. Спрячь напёрсток и иди домой. Я прячу свёрток в карман ветровки и иду к метро. Но на полпути вспоминаю, что в это время там пробки даже в подземке, и решаю всё-таки дворами дойти до дома пешком. Тут недалеко, минут двадцать. Во дворе моего дома, на скамейке у детской площадки, сидит Сашка. Я замечаю его издалека: широкая спина, знакомый разворот плеч, потёртая косуха, которая ему мала в плечах, но он её носит третий год из принципа. Перед ним на лавке — раскрытый ноутбук, он что-то печатает, хмурясь на экран. Мы выросли в одном дворе. Наши мамы дружили, наши окна выходили на одну детскую площадку, мы вместе ходили в школу, вместе убегали с физры, вместе ели мороженое на этой же скамейке. Сашка Сомов — рыжий, веснушчатый, с вечно ободранными коленками — тогда был моим лучшим другом. А потом мы выросли, и он решил, что я выйду за него замуж. Нет, он не делал предложения. Просто однажды, классе в десятом, когда мы сидели на крыше гаража и смотрели на закат, Сашка сказал: «Мы с тобой поженимся, когда институты закончим. Ты не думай, я серьёзно». Я тогда засмеялась и сказала, что он дурак. А он не засмеялся. С тех пор прошло шесть лет. Он учится на айтишника в Бауманке, я — на дизайнера в текстильном. Он всё так же сидит на нашей лавке с ноутбуком, ждёт, когда я вернусь домой, и говорит всем, что мы «почти семья». А я... я не знаю. Сашка — родной. С ним тепло, как с пледом, в который кутаешься в детстве. Но «невеста» — это слишком серьёзно. И слишком не про меня сейчас. — Привет, — говорю я, подходя к скамейке. Он поднимает голову, и лицо у него сразу светлеет. Он вообще светлеет, когда меня видит, это заметно. У него глаза серые, как грозовое небо, и улыбка открытая, с ямочкой слева. — Анька! — он захлопывает ноутбук, отодвигает его на край скамейки. — Ты сегодня поздно. Я уж думал, ты там до ночи с девчонками сидишь. Как диплом? — Нормально, — я плюхаюсь рядом. — Обсуждали коллекции. Лера опять хочет шифон и воздух, Майя с ней спорит, Алиса шьёт лён. Всё как обычно. — А ты? Ты что им показала? — Трансформер. Платье три в одном. — Ого, — он присвистывает. — Это ты мощно. Слушай, ты же мне так и не показала эскизы. Я тут подумал... — Саш, — я кладу руку ему на плечо, — ты в коде разбираешься, а в вытачках — нет. Давай не будем. — А я могу научиться, — он улыбается. — Ради тебя — хоть кройке и шитью. — Ты даже пуговицу пришить не можешь, вечно мне таскаешь. — Ну так я специально, — он пихает меня плечом. — Чтобы повод был к тебе зайти. Я закатываю глаза, но улыбаюсь. В этом весь Сашка: он не давит, он просто всегда рядом. И это удобно. Иногда я думаю — может, я просто привыкла? А иногда — что такие, как он, надёжнее всех прочих. Но решать надо. Только не сегодня. — Слушай, со мной сейчас странная история приключилась, — говорю я. — Какая? Я достаю из кармана свёрток, разворачиваю папиросную бумагу. На ладони лежит серебряный напёрсток. Сашка наклоняется, разглядывает. — Красивый. Это ты где взяла? — Купила. В магазинчике. — И что странного? — А то, что магазина, в котором я его купила, больше нет. Я вышла, обернулась — стена. Глухая стена с граффити. Саш, я точно не сумасшедшая. Я специально проверила: переулок тот же, дома те же, а витрины нет. Он берёт напёрсток, крутит в пальцах. У него руки большие, с длинными пальцами — программистские, хотя сам он скорее похож на боксёра. Подносит к глазам, щурится. — Гравировка интересная. Похоже на какой-то шифр. Или схему. Слушай, Ань, а может, тебе показалось? Ну, задумалась, свернула не туда... — Я тоже так сначала подумала, — перебиваю. — Но я не задумывалась. Я специально запомнила: «Три нити». Деревянная витрина, медная ручка. Продавец — старичок с седым хвостом. Он мне его за пятьсот рублей продал. За старинное серебро, Саш. — Пятьсот рублей? — он удивлённо присвистывает. — Да за такие деньги сейчас и бижутерию не купишь, не то что антикварное серебро. Может, он просто... ну, добрый был? — Может, — вздыхаю я. — Но магазина нет. Сашка молчит, вертит напёрсток в пальцах. Потом возвращает мне: — Ну, мало ли. В Москве всякое бывает. Может, у них там часы работы странные, закрылись и свет погасили. А ты в темноте не заметила. — Может. — А может, это судьба, — он вдруг улыбается. — Ты же шьёшь. Вот тебе инструмент. Магический. — Ты же в магию не веришь. — В магию не верю, а в тебя — верю, — говорит он, и смотрит так пристально, что мне становится неловко. — Может, с этим напёрстком ты такое сошьёшь, что всех порвёшь. — Сашка... — Что? Я серьёзно. У тебя талант, Ань. Я всегда это знал. Он берёт мою ладонь в свою — тёплую, шершавую. Смотрит серьёзно: — Ань, если что — ты мне сразу говори. Если будут неприятности. Или если этот магазин опять появится, и ты туда полезешь. Я с тобой пойду, поняла? — Поняла, — я киваю. — Только никаких неприятностей. Просто напёрсток. Просто покупка. — Ну да, — он улыбается с облегчением. — А я уже представил, как ты находишь портал в другой мир через швейную машинку. Я смеюсь. Сашка убирает ноутбук в рюкзак, встаёт: — Пойдём, провожу. Ты, наверное, голодная? У меня дома мама борщ варила, просила тебя занести. — Саш, — я качаю головой, — спасибо, но я устала. И у меня завтра куча дел: нужно найти итальянский креп, договориться с поставщиком тафты, ещё макет воротника не сходится. Давай в другой раз? Он кивает, не обижается. Вообще Сашка редко обижается — тоже его качество, которое я ценю. Он берёт меня под руку, и мы идём к моему подъезду. У двери он останавливается: — Спокойной ночи. И напёрсток этот... ты всё-таки аккуратнее. Странный он какой-то. — Хорошо, мамочка, — улыбаюсь я. — Спокойной ночи. Он уходит, а я поднимаюсь в квартиру, снимаю ветровку, ставлю чайник. Достаю напёрсток из кармана и кладу на стол перед собой. Серебро чуть мерцает в свете кухонной лампы. Странная штука. И магазин странный. И этот старик с «хороших стежков». И Сашка со своим «может, судьба». Я надеваю напёрсток на указательный палец. Тёплый. И вдруг — спокойно. Завтра будет трудный день, но сейчас, в тишине моей маленькой кухни, всё кажется решаемым. Словно в моих руках появился инструмент, которого не хватало. Я допиваю чай и иду спать. Наперсток остаётся на тумбочке, поблёскивая в темноте. То ли фонарь за окном, то ли... Засыпаю я быстро и без снов. А утро обещает быть интересным. Поняла, убрала дурацкую шутку и исправила про квартиру — теперь она живёт отдельно в съёмной и сама себя обеспечивает. Вот исправленная вторая глава.

Просыпаюсь от того, что в глаз светит октябрьское солнце — редкое, будто извиняющееся за вчерашний дождь. Шторы я опять забыла задёрнуть, и теперь комната залита бледным золотом, от которого пляшут пылинки в воздухе. Первым делом смотрю на тумбочку. Наперсток лежит там, где я его оставила. В утреннем свете он не светится — обычное старое серебро с потемневшей гравировкой. Может, вчерашнее мерцание мне правда примерещилось? Устала после обсуждения коллекций, зашла в случайный антикварный, купила красивую безделушку, а исчезновение витрины списала на осеннюю хмарь и собственную рассеянность. Сашка, кстати, тоже склонялся к этой версии. Телефон на подушке мигает непрочитанным сообщением. От Сашки, разумеется. «Доброе утро. Как спалось? Магазин за ночь не появился под кроватью?» Улыбаюсь и пишу в ответ: «Не дождёшься. Всё на месте, кроме завтрака. Бегу на пары.» Тут же прилетает: «Мама передаёт, что борщ всё ещё актуален. Забегай вечером, если успеваешь.» Ничего не отвечаю. Про борщ — это святое, тётя Света готовит как богиня, но влезать в семейные ужины Сомовых, когда Сашка смотрит на меня щенячьими глазами поверх тарелки, — то ещё испытание. С кухни тянет кофе. Мама сегодня у меня в гостях — заехала с утра, чтобы вместе позавтракать перед работой. Родители живут в другом районе, я снимаю эту квартиру уже третий год, с тех пор как поступила на четвёртый курс и поняла, что совмещать учёбу, подработку и жизнь под родительским крылом больше не получается. Папа — инженер-конструктор в оборонке, мама — ведущий программист в банке. Они привыкли к чётким алгоритмам, а я со своим дипломом модельера — вечный сбой в их хорошо отлаженном коде. Меня любят, просто не всегда понимают. — Ань, ты встала? — мамин голос из кухни. — Встала, — я натягиваю домашние штаны и выползаю в коридор. Мама сидит за столом с ноутбуком, перед ней чашка эспрессо и раскрытая таблица. Утро для неё — священное время, когда можно разобрать почту до того, как банк взорвётся дедлайнами. — Как вчера обсуждение? — мама отрывается от экрана. — Вы там не переругались? — Нет, — я плюхаюсь на стул и наливаю себе кофе. — Всё мирно. Лера, как обычно, хочет невесомость из шифона, Майя спорит про бюджет, Алиса шьёт лён. — А ты что показывала? — Трансформер. Мама кивает, вспоминая мои прошлые рассказы про эту идею. Она не всегда понимает мою страсть к модульным конструкциям, но поддерживает ровно так, как надо, — молча и без лишних вопросов. — Кстати, о деньгах, — она лезет в сумку. — Мы тут с папой подумали... — Мам, не надо, — я выставляю ладонь. — Я на подработке заработала, на ткани хватит. Вы и так мне с переездом помогли, спасибо. — Ань, — мама смотрит серьёзно, — диплом — это важно. Если нужна помощь, ты скажи. Это не стыдно. — Я знаю. Но я хочу сама. Это же моя коллекция. Мама вздыхает и убирает кошелёк обратно. Я знаю этот взгляд — «вся в бабушку». Бабушка Лида, папина мама, была портнихой. Не просто швеёй в ателье, а настоящим мастером — про неё говорили, что она может сшить платье, глядя на женщину, без единой примерки. От неё мне достались только смутные воспоминания: запах лаванды, серебряный напёрсток на её пальце, коробка с нитками, которую я перебирала в детстве. Мама говорит, что я унаследовала бабушкины руки, хотя сама я в это не очень верю. — Ладно, — мама захлопывает ноутбук. — Мне пора. Вечером созвонимся? — Да, конечно. Она целует меня в макушку, забирает сумку и уходит. За ней тихо щёлкает замок входной двери. Я остаюсь одна — допивать кофе и смотреть на напёрсток, который лежит на краю стола. После завтрака собираюсь в институт. Джинсы, свитер, рюкзак. Наперсток снова кладу в карман — сама не знаю зачем. Тёплый. Или кажется. Главное сегодня — тубус. Я достаю из-за двери длинный чёрный тубус на ремне, проверяю содержимое: выкройки основы, калька с модульными схемами, эскизы на миллиметровке. Всё на месте. Без тубуса я как без рук — мы с девчонками шутим, что это наш «меч джедая». Кто придёт на пары без выкроек, тому нечего делать за раскроечным столом. В институт приезжаю к десяти. В коридорах уже шумно: кто-то тащит манекен, кто-то — рулон подкладочной ткани, из аудитории доносится стрекот швейной машинки. Наша кафедральная аудитория встречает всё тем же запахом мела, утюга и кофе. Майя уже здесь — сидит за столом и обводит что-то на кальке, высунув язык. — Привет, — я ставлю тубус в угол и плюхаюсь рядом. — Лера с Алисой где? — Лера побежала за кофе, Алиса в библиотеке, — Майя поднимает голову и кивает на мой тубус. — Выкройки принесла? — А как же. Сегодня хочу доработать узел крепления рукавов. — Слушай, — Майя откладывает карандаш и хитро щурится, — а ты вчера нормально домой дошла? А то у тебя лицо было странное, когда ты уходила. Будто приведение увидела. Я пожимаю плечами. Рассказывать про магазин-призрак и исчезающую витрину не хочется. Ещё решат, что у меня крыша едет от недосыпа. — Нормально, — говорю. — Просто зашла в один антикварный, купила напёрсток. — Напёрсток? — Майя удивлённо поднимает бровь. — Ты? Ты же вечно без напёрстка шьёшь, говоришь, что он мешает чувствовать ткань. — Ну... этот особенный. Я достаю его из кармана. Майя берёт напёрсток, вертит в пальцах, присвистывает. — Красивый. Серебро? — Вроде да. — Гравировка интересная, — она подносит его к глазам. — Какой-то узор, будто схема лекала. Ань, ты уверена, что это просто безделушка? Выглядит дорого. — Мне его за пятьсот рублей продали. — Пятьсот? За старинное серебро? — Майя недоверчиво качает головой. — Тебе либо повезло, либо продавец не знал, что продаёт. Ладно, спрячь подальше. Потом покажешь поближе, когда Лера с Алисой подтянутся. Я убираю напёрсток обратно в карман. Странное чувство: когда он лежит при мне, спокойнее. Как будто бабушка незримо стоит за плечом. Весь день уходит на доработку лекал. Я сижу над модульной схемой рукава, бьюсь над узлом крепления и параллельно консультирую Алису по поводу французских швов для льна. Лера приносит кофе и возмущается, что ей опять не хватает шифона для воланов, — мы считаем метраж вместе. К концу пар голова гудит, а в глазах плывут линии кроя. После звонка я собираю вещи, закидываю тубус на плечо и выхожу на улицу. Пора за тканями. Ехать нужно в «Текстиль-Парк» — огромный магазин на окраине, где можно найти всё, от итальянского крепа до японских магнитов. В метро я прижимаю тубус к себе и думаю о том, что до защиты осталось всего ничего, а у меня ещё конь не валялся. Вернее, валялся, но не тот и не в ту сторону. В магазине первым делом иду в отдел шерстяных тканей. Креп мне нужен особый: шерсть с шёлком, плотный, но пластичный, чтобы держал форму футляра и не стоял колом. Перебираю рулоны, щупаю срезы, прикладываю к руке — как лежит, как драпируется, как ловит свет. Продавщица, полная женщина с сантиметром на шее, смотрит на меня сочувственно: видно, такие придирчивые студентки у неё каждый день. Потом — тафта. Вот тут сложнее. Тафта бывает разная: натуральная шёлковая — шуршит благородно, переливается глубоко, но цена кусается; синтетическая — блестит дёшево и электризуется; смесовая — компромисс. Я беру в руки рулон тёмно-серой, почти чёрной тафты с переливом в холодный синий. Разворачиваю край, мну в пальцах. Хорошая. Не синтетика — шёлк с вискозой, судя по фактуре. Держу на отлёте, смотрю, как ложится свет. Да, это она. Заодно прихватываю японские неодимовые магниты в отделе фурнитуры — крошечные, но держат намертво. И катушку полиэстеровых ниток для тенсела: Майя просила купить, у них в ателье закончились. У кассы расплачиваюсь, забираю пакет с тканями и чувствую привычное удовлетворение. Ткань, фурнитура, выкройки — всё при мне. Осталось сшить. Но это уже завтра. Домой возвращаюсь затемно. Во дворе на лавке никого — Сашка сегодня, видимо, задержался в своём Бауманском. Поднимаюсь в квартиру, снимаю тубус, ставлю пакет с тканями в угол мастерской (роль которой играет переоборудованная кладовка), вешаю ветровку. Наперсток перекладываю из кармана джинсов на стол. В квартире тихо. Мама давно уехала, только чашка из-под кофе стоит в раковине. Я мою её, наливаю себе чай и сажусь к столу. Телефон снова мигает — Сашка. «Ну как ты там? Не заблудилась в порталах?» Пишу в ответ: «Порталов не обнаружено. Только ткани и магниты.» Он присылает смеющийся смайлик. Я убираю телефон и смотрю на напёрсток. Он лежит на столе, и в свете кухонной лампы мне снова кажется, что внутри серебра что-то мерцает. Но, наверное, это просто отражение. Или нет?

Суббота. Моё законное право не вылезать из пижамы до полудня, но внутренний зуд поднял меня в восемь. Сегодня я начинаю кроить. Настоящий, чистовой крой, а не пробники из бязи. Руки чешутся, и я счастлива — тем тихим, сосредоточенным счастьем, какое бывает только перед началом большой работы. Завтракаю быстро, почти не чувствуя вкуса: кофе, бутерброд, яблоко. Мыслями я уже в кладовке, с мелком в руке и тяжёлым рулоном крепа на столе. Мастерская встречает меня привычным запахом ткани и утюга. На манекене висит прошлогодний макет — безжалостно снимаю его и убираю в шкаф. Сегодня начинается новая жизнь. Достаю креп — кремовый, матовый, благородный. Он пахнет шерстью и шёлком, и я на минуту просто стою, прижав ладони к ткани, закрыв глаза. Люблю этот момент. Момент, когда ткань ещё не знает, чем станет, а я уже знаю. Декатировка, утюжка, раскладка лекал — всё как обычно, но сегодня каждое движение даётся легче. Будто кто-то подкрутил резкость в моих руках. Я обвожу лекала мелом, беру ножницы, вырезаю детали — спинка, полочки, бочок, рукава. Линии ровные, чёткие, нигде не дрогнула. Потом смётка. Беру иглу с шёлковой ниткой и вдруг вспоминаю про напёрсток. Он лежит на подоконнике. Беру в руки — тёплый. Я обычно шью без напёрстка, но сейчас почему-то хочется его надеть. Надеваю на указательный палец. Игла входит в ткань — и я чуть не вскрикиваю. Она скользит, будто прошивает воздух. Никакого сопротивления. Стежки ложатся ровные, с одинаковым натяжением — так у меня не получалось никогда. — Что ты такое? — шепчу я. И делаю ещё стежок. Воздух передо мной уплотняется. В ушах — лёгкий звон, нарастающий, как перед грозой. Я хочу отдёрнуть руку, но игла уже вошла глубже, чем должна была, — и вдруг меня дёргает вперёд, с силой, как если бы кто-то потянул за нитку, продетую сквозь меня саму. Я вскрикиваю. Мир сворачивается, как лист бумаги, и раскрывается заново. Меня шатает, я хватаюсь за край стеллажа, перед глазами всё плывёт, сердце колотится в горле, в ушах звенит. — Тише, тише. Сейчас всё пройдёт. Знакомый голос. Я пытаюсь сфокусировать зрение — и вижу его. Эразм. Старичок из антикварного, в клетчатой жилетке, с седым хвостом. Он уже подходит ко мне, берёт под локоть — бережно, но крепко. — Вот сюда. Садись. Головокружение — это нормально, в первый раз всегда так. Сейчас отпустит. Я опускаюсь на стул, как мешок. Ноги ватные, руки дрожат. Оглядываюсь — это тот самый магазин. Запах воска, лаванды, старого дерева. Но теперь я вижу то, чего не замечала в прошлый раз: зал уходит вглубь гораздо дальше, и за аркой открывается второе помещение, залитое зеленоватым светом. Там манекены, целый ряд, в платьях из тканей, каких не бывает на Земле. Они переливаются, ловят свет и будто дышат. — Где я? — голос сиплый. — Что это? Как я... — Тише. — Эразм пододвигает ко мне чашку. — Сначала чай. С лавандой, успокаивает. Пей давай. Я беру чашку обеими руками, чтобы не расплескать. Пальцы всё ещё трясутся, но тепло фарфора немного приводит в чувство. Делаю глоток — чай пахнет лавандой и чем-то ещё, пряным, незнакомым. Он разливается теплом по груди, и сердце перестаёт колотиться где-то у горла. Второй глоток. Третий. Дрожь понемногу отпускает. — Это магазин, — говорит Эразм, садясь напротив. — Мой магазин. Вернее, теперь уже твой. — Мой? — я поднимаю глаза. — Как это мой? Он не торопится. Ждёт, пока я допью чай, наливает ещё. И только когда я ставлю чашку на блюдце уже почти спокойными руками, начинает говорить. — По порядку. Спрашивай. Я вижу, у тебя в голове сейчас сто вопросов. Задавай по одному, я отвечу. Я делаю глубокий вдох. И выпаливаю первое, что крутится в голове: — Как я сюда попала?! — Через стежок. Ты начала шить Напёрстком Пути, и он открыл проход. — Напёрсток Пути? — я смотрю на свою руку. Серебряный колпачок сидит на пальце, тёплый и будто живой. Гравировка на нём мерцает, и линии кажутся движущимися. — Это он меня... перенёс? — Да. Это древний артефакт. Он открывает двери между мирами. Их три. Твой человеческий — первый. Эльсвейр — мир эльфов — второй. И Драгония — мир зверо-людей — третий. — Зверо-людей? — я моргаю. — Это кто? — Люди с животными чертами. Хвосты, уши, иногда когти. Милые ребята, если не злить. Мех у них отменный — лучший материал для зимней одежды. Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё дрожит. Эльфы. Люди с хвостами. Другие миры. Это звучит как бред. Но я только что прошла сквозь ткань реальности. Я видела это зеленоватое небо. Я дышала этим воздухом. Это правда. И от этого захватывает дух. — Почему я? — вырывается шёпотом. — Я никто. Я просто студентка. Я даже диплом ещё не защитила. Эразм мягко улыбается. Смотрит на меня долго, словно что-то высматривает. — Напёрсток сам выбирает хозяина. Не ты его купила — он тебя позвал. Магазин присматривался к тебе давно. Ты его видела во сне. В детстве. Я замираю. Сны. Те самые сны, которые я никому не могла объяснить: огромная мастерская, залитая странным светом, ткани, которые текут сквозь пальцы как вода, платья, которые сияют изнутри. Мама говорила — фантазия. А это было не фантазией. — Я думала, это просто сны, — шепчу я, и на глазах почему-то вскипает влага. — Магазин проверял тебя. А теперь явился снова и привёл. Эразм наливает мне ещё чаю. Я обхватываю чашку ладонями и пью, уже не трясясь. Просто слушаю. Просто пытаюсь вместить в голову всё сразу. — А почему вы сказали, что магазин теперь мой? Старик вздыхает. Смотрит куда-то в сторону, на свои стеллажи, на рулоны тканей, и на лице у него появляется что-то похожее на усталую нежность. — Мне пора на пенсию, Аня. Я держал этот магазин больше двухсот лет. Может, больше — я сбился со счёта. Магазин сам находит нового хозяина, когда прежний устаёт. Он присматривается, ждёт, выбирает. А когда новый хозяин надевает напёрсток и делает первый стежок — всё. Передача прав. — Двести лет? — я чуть не роняю чашку. — Вы шутите. — Нисколько. И знаешь что? — он кивает на напёрсток, и в глазах его мелькает лукавый огонёк. — Ты тоже будешь жить долго. Очень долго. Пока ты связана с магазином, время тебя почти не трогает. Ты будешь жить во всех трёх мирах сразу, и старость к тебе придёт очень не скоро. Я молчу. Просто сижу, открыв рот, и чувствую, как внутри всё взрывается — не страхом, а чистым, жадным восторгом. Долгая жизнь. Я увижу всё. Я успею всё. Я смогу сшить столько, сколько целой фабрике не снилось. Я смогу... — Но и это не всё, — добавляет Эразм, и голос его становится серьёзнее. — Ты понимаешь, что такое жить в трёх мирах одновременно? Учёба, диплом, ателье здесь, заказы от эльфов, мех от заеро. Тройная нагрузка. Обычный человек выгорит за месяц. Я сглатываю. Об этом я ещё не думала. — Напёрсток Пути даёт не только проход. Он даёт силы. Ты будешь уставать меньше, чем обычные люди. Голова — яснее, руки — твёрже. Ты сможешь работать дольше, а восстанавливаться быстрее. Это не бессмертие и не боевые сверхспособности, — он хмыкает, — но энергии у тебя будет столько, сколько нужно для жизни во всех трёх мирах. Иначе никак. — То есть... я смогу шить и там, и тут? И диплом, и магазин? — Успеешь всё. И даже выспаться успеешь. Я выдыхаю. Даже не заметила, что всё это время сидела, затаив дыхание. Тройная нагрузка — но и тройной запас сил. Это... честно. Это справедливо. — А кроме сил? — я смотрю на напёрсток. — Там, дома, когда я шила... игла скользила как бешеная. Платье село без единой примерки. Это тоже он? — Бытовая магия, — кивает Эразм. — Всё, что ты сошьёшь Напёрстком Пути, будет не просто одеждой. Оно будет помогать. Защищать. Придавать сил. Внушать уверенность. Ты шьёшь не просто платье — ты вкладываешь в него часть магии, которая в тебе теперь есть. И это работает во всех трёх мирах, заметь. Я вспоминаю золотистую искру в структуре крепа. Так и знала. Это было не воображение. — Но как же... — я запинаюсь. — А дома? Моя учёба? Если я буду здесь, они заметят, что я пропала? Эразм качает головой — А ты не будешь пропадать. Когда ты здесь, в твоём мире не проходит ни одной миллисекунды. Ты вернёшься в то же место, в то же время. Никто ничего не заметит. Ты будешь жить сразу везде. — Это... — у меня нет слов. — Это же... это как параллельные жизни? — Почти. Только ты одна, а миров три. Я откидываюсь на спинку стула. В голове каша, но уже не паническая. Скорее восторженная каша. Эльфы. Зверолюди. Магия. Собственное ателье между мирами. Силы, которых хватит на всё. Я смогу. Я правда смогу. Эразм тем временем достаёт из-под прилавка тонкую серебряную цепочку с крошечным синим камнем. — Это сигнал. Придёт клиент — камень засветится. Надеваешь напёрсток, делаешь стежок — и ты здесь. — Правила, — говорю я внезапно охрипшим голосом. — Какие правила? — Всего два. Первое: сюда приходят только клиенты и наёмные помощники. Никаких гостей, никаких друзей. Магазин — не музей. — А второе? — Ты не можешь никому рассказывать. Ни родителям, ни подругам, ни своему рыжему парню со скамейки. Для них это будет звучать как безумие. А для магазина — как предательство. У меня внутри всё сжимается. Сашка. Мама. Девчонки. Я не смогу им рассказать. Никому. Никогда. Это самое трудное правило из всех. Но я смотрю на зеленоватый свет за окнами, на манекены в платьях из нездешних тканей, на свои руки, которые только что прошили реальность насквозь, — и понимаю: оно того стоит. — Я согласна. Эразм достаёт свиток. Я читаю — медленно, вдумчиво, хотя внутри всё поёт. Всё честно. Процент на поддержание портала. Права. Правила. Подписываю. Он застёгивает браслет на моём запястье. Камень вспыхивает синим — и гаснет. Я смотрю на него и чувствую, как в груди разливается тепло. Не просто восторг — что-то глубже. Как будто пазл, который я собирала всю жизнь, щёлкнул и сложился. — Спасибо за чай, — говорю я. Эразм улыбается: — Приходи, когда камень засветится. И удачи тебе. Хороших стежков. Я беру иглу, делаю стежок в воздухе — и мир сворачивается обратно в мою кладовку. За окном всё тот же серый октябрь. На столе — детали футляра. На запястье — браслет с тёмным камнем. На пальце — тёплый напёрсток. Я стою посреди комнаты и прислушиваюсь к себе. Странно: я только что пережила, кажется, самый большой шок в своей жизни. Меня выдернуло в другое измерение, мне рассказали про эльфов и людей с хвостами, мне вручили ключи от межмирового ателье. Я должна валяться без сил. У меня должна болеть голова. Я должна хотеть спать или хотя бы полежать в тишине. Ничего. Ни-че-го. Я чувствую себя так, будто проспала десять часов, выпила лучший кофе в своей жизни и вышла на прогулку в солнечный день. В голове — ясность, какой не было никогда. Руки спокойные, тёплые, готовые работать. Даже плечи, которые обычно ноют после долгого сидения за машинкой, расслаблены. Тройная нагрузка, значит. Тройной запас энергии. Ты это серьёзно, да? — я смотрю на напёрсток и вдруг смеюсь. Просто так, от переизбытка всего сразу. Бытовая магия, которая работает везде. Не только в одежде — во мне самой. Я подхожу к манекену. Кремовый футляр висит на нём как обещание. И теперь, когда я смотрю на ткань, я вижу золотистую искру внутри нитей. Отчётливо. Это не игра света. Это магия, которая уже есть. И она будет расти. Телефон мигает сообщением от Сашки: «Ты там живая? Весь день молчишь.» Я улыбаюсь. Живая. Ещё какая живая. Пишу: «Живая. Шью. Всё хорошо.» Убираю телефон и допиваю остывший чай — уже земной, из моей кружки. Смотрю в окно. Там, за серым октябрьским небом, теперь ещё два мира. Эльсвейр и Драгония.

Воскресенье началось с того, что я проснулась с наперстком в руке. Я так и заснула, сжимая его, как талисман, после вчерашнего возвращения из магазина. За окном — серый октябрь, морось, лужи во дворе. В квартире тихо, но из кухни тянет кофе и слышны голоса. Родители дома. Точно, воскресенье же. Я потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки после вчерашнего сидения над раскроем, и вдруг замерла. Я выспалась. Я — человек, который последние четыре года не высыпается по определению. Пары, подработка, ночные пошивы, дедлайны, кофе литрами. А тут — легла в двенадцать, проснулась в восемь и чувствую себя так, будто меня заново собрали. Ни тяжести в голове, ни песка в глазах. Тело лёгкое, мысли ясные. — Тройная нагрузка, говоришь? — я посмотрела на напёрсток, который лежал на тумбочке. — Ну-ну. Посмотрим. Напёрсток молчал. Он вообще был мастером молчаливых ответов. Я накинула халат и поплелась на кухню. Мама сидела за столом с ноутбуком — даже в воскресенье у неё было открыто что-то рабочее. Папа стоял у плиты в старом растянутом свитере и колдовал над омлетом. На сковородке шипело, пахло зеленью и сыром. У папы было всего три коронных блюда — омлет, пельмени и шашлык на даче, — но омлет он делал гениально. Всё-таки инженер: точные пропорции, строгий тайминг, никакой отсебятины. — Доброе утро! — папа обернулся с лопаткой в руке. — А я уж думал, ты до обеда дрыхнуть будешь. Ты вообще спать умеешь? — Представь себе, умею, — я налила себе кофе из турки и плюхнулась на стул. — Сегодня вот выспалась. Сама в шоке. — Чудеса, — хмыкнула мама, не поднимая глаз от экрана. — Обычно ты из кладовки выползаешь с красными глазами и говоришь, что вытачка не сошлась. — Вытачка сошлась. Вообще всё сошлось. Живу как в сказке. Мама подняла голову и внимательно на меня посмотрела. У неё был тот самый взгляд — сканирующий, который я унаследовала в полной мере. — Ань, у тебя всё в порядке? — В полном. А что? — Вид у тебя... — она замялась, подбирая слово. — Светишься, что ли. Или мне кажется? — Мам, ну какое «светишься»? — я закатила глаза и сделала глоток кофе. — Просто выспалась. Омлет хочу. — Омлет — это святое, — папа водрузил передо мной тарелку. — Ешь давай, а то остынет. Я набросилась на завтрак. Омлет был идеальный — пышный, с укропом и расплавленным сыром. Папа сидел напротив, подперев щёку рукой, и смотрел на меня с той особенной отцовской нежностью, которую он никогда не выражал словами, но всегда показывал. — У тебя бабушкин характер, — вдруг сказал он. — Та тоже всё время шила. Бывало, засидится до ночи, а утром уже с иголкой. Говорила: «Ткань ждать не любит». — Правда? — я оторвалась от омлета. — Правда. Мама Лида вообще была... особенная. Иногда казалось, что она с тканью разговаривает. — Кто с тканью разговаривает? — я нервно хихикнула. — Я с тканью не разговариваю. — Ага, а я вчера слышал, как ты из кладовки что-то бубнила, — папа прищурился. — «Давай, ложись ровно, не выпендривайся». Это что, по-твоему? — Это производственная необходимость! — я ткнула в него вилкой. — Ткань сложная, её уговаривать надо. — Ну вот, я же говорю — бабушкин характер. Мама тихо засмеялась. Я фыркнула и вернулась к омлету, но внутри потеплело. Бабушкин характер — это, наверное, лучший комплимент из всех, что я слышала. После завтрака я вызвалась мыть посуду, хотя обычно отлынивала. Хотелось сделать что-то полезное для родителей — они и так редко бывали дома вместе. — Ого, ты и посуду моешь? — папа театрально схватился за сердце. — Мать, вызывай врача. Наша дочь сошла с ума. — Иди ты, — я брызнула в него водой из-под крана. — Эй! Это нечестно! — Всё честно. Не стой над душой. Он ушёл в комнату, а мама осталась за столом, допивая кофе. — Ань, а что за браслет? — спросила она вдруг. — Новый? Я чуть не выронила тарелку. Вот чёрт. Совсем забыла, что браслет видно под закатанными рукавами халата.

— А, это... — я лихорадочно придумывала версию. — Купила вчера. В том же антикварном, где напёрсток. Недорого. — Красивый. Серебро? — Вроде да. Камешек синтетический, наверное. — Дай посмотрю. Я нехотя протянула руку. Мама потрогала браслет, провела пальцем по синему камню. — Странный. Холодный, хотя на руке уже сколько времени. — Ну, металл, — я пожала плечами и отдёрнула руку. — Ты же знаешь, серебро всегда холодное. — Не всегда, — мама задумчиво посмотрела на меня. — У бабушки Лиды был серебряный напёрсток, так он всегда тёплый был. Мы с папой ещё удивлялись. Я снова сделала вид, что занята посудой, но внутри всё сжалось. Мама слишком наблюдательная. Слишком. — Ладно, пойду работать, — она встала и потянулась. — У меня дедлайн во вторник, а я ещё половину не сделала. Ты сегодня планируешь из кладовки вылезать? — Планирую. Рукава буду вмётывать. — Удачи. Если что — мы с папой на связи. В смысле, на кухне. Принести тебе чай через час? — Мам, ты чудо. — Я знаю, — она улыбнулась и ушла в свою комнату. Я домыла посуду и отправилась в кладовку. В кладовке пахло тканью и утюгом. Платье-футляр висело на манекене, дожидаясь рукавов. Я подошла ближе и провела ладонью по крепу. Ткань была чуть тёплой, и внутри, в переплетении шерсти и шёлка, пульсировала золотистая искра — уже отчётливее, чем вчера. — Доброе утро, — сказала я платью. — Как спалось? Платье не ответило, но мне показалось, что искра на секунду стала ярче. Или это солнце выглянуло из-за туч и отразилось в нитях. Или нет. Я надела напёрсток. Он привычно потеплел на пальце, и я вдруг поняла, что без него уже как-то... пусто. Неправильно. Будто часть меня отсутствует. — Ты смотри, привязываюсь, — сказала я напёрстку. — Это тревожный звоночек. Он, как всегда, промолчал. Я взяла иглу и принялась за работу. Трикотаж-милано — ткань капризная, но напёрсток творил чудеса. Игла скользила как по маслу, стежки ложились ровные, с одинаковым натяжением. Я поймала ритм и ушла в работу с головой. Сначала правый рукав — раскрой, смётка, первая примерка на манекене. Сидит. Левый — то же самое. Магнитные фиксаторы спрятала в подгибку, чтобы не топорщились. К обеду оба рукава были готовы. Я отошла на шаг и придирчиво осмотрела манекен. Платье сидело идеально. Плечевой шов — ровный, окат — круглый, без единой морщинки. Я не могла поверить, что это сшила я. Нет, правда — четыре года учёбы, и ни разу у меня не получалось так с первого раза. — Ты кто? — спросила я у платья. — И что ты сделал с моими руками? — Ань, ты с кем разговариваешь? — раздался папин голос из коридора. — С манекеном! — крикнула я. — Он лучше слушает, чем вы! Папин смех было слышно даже через закрытую дверь. Я сняла платье с манекена и надела на себя — просто чтобы проверить, как ткань лежит на живом теле. Застегнула молнию, поправила плечи и подошла к зеркалу в коридоре. Из зеркала на меня смотрела другая я. Та же самая — и другая. Плечи расправлены, подбородок поднят, в глазах — спокойная уверенность, которой у меня отродясь не было. Я стояла в платье, которое ещё даже не закончено, и чувствовала себя так, будто могу всё. Защитить диплом. Открыть бизнес. Управлять межмировым ателье. Не спать трое суток и всё равно выглядеть свежей. Это был баф. Теперь я знала точно. Платье давало уверенность — ту самую, которой мне вечно не хватало перед показами, перед комиссией, перед Сашкой, перед жизнью. Спокойную, ровную, без эйфории и дрожи. Я — есть, я — на своём месте, я — справлюсь. Я сняла платье осторожно, как музейный экспонат, и повесила обратно на манекен. Руки чуть подрагивали, но не от страха — от восторга. — Работает, — прошептала я. — Реально работает. Из кухни донёсся папин голос: — Ань, ты там живая? Обедать будешь? — Иду! — крикнула я. За обедом мама снова покосилась на меня: — У тебя глаза горят. Ты там не переутомилась? — Нет, — я честно улыбнулась. — Просто всё получается. Даже лучше, чем я думала. — Это хорошо, — папа подлил мне супа. — А то я помню, как ты на третьем курсе рыдала над перекошенной юбкой. — Па-ап! — А что? Было дело. Вся в слезах, с булавками в руках, кричала, что ткань тебя ненавидит. — Ткань правда меня ненавидела, — я рассмеялась. — Это был полиэстер. Он всех ненавидит. — А сейчас что за ткань? — спросила мама. — Шерстяной креп с шёлком. Благородная, слушается. — Дорогая, наверное? — Я накопила. И вообще, для диплома можно. Мама кивнула, но я видела, что она всё ещё присматривается ко мне. Слишком заметная перемена. Слишком быстрая. «Светишься». Может, и правда. Я допила чай и поспешила обратно в кладовку, пока не начались новые расспросы. До вечера я возилась с накидкой из тафты. Это была самая эффектная часть коллекции — переливчатая, шуршащая, с драматичным подолом. Тафта — ткань сложная: кроить только по долевой, швы заглаживать через проутюжильник, иначе будет блестеть некрасиво. Но напёрсток справлялся. Я даже не удивилась, когда строчка легла идеально с первого раза. В семь вечера позвонил Сашка. — Ты живая? — спросил он. — Целый день дома просидела? — Ага. Шила. — В воскресенье? Ты вообще отдыхаешь когда-нибудь? — А что такое «отдыхать»? — Забыл, с кем разговариваю, — он хмыкнул. — Может, выйдешь? Дождь кончился, воздух офигенный. Я глянула в окно. Вечернее небо очистилось, фонари отражались в мокром асфальте. Воздух и правда должен быть хорошим — осенний, свежий, с запахом листвы и бензина. — Давай. Только быстро, завтра пары. — Как скажешь. У подъезда через пять минут. Я натянула джинсы, свитер, замотала шарф. Сняла напёрсток и оставила на тумбочке — палец приятно ныл после целого дня работы. Браслет оставила на запястье. Сашка заметит. Придётся врать. — Я гулять! — крикнула я в коридор. — Сашка? — отозвалась мама. — Он. — Привет ему. Долго не гуляйте, завтра пары. — Хорошо, мамочка. Я выскочила за дверь и сбежала по лестнице. Сашка ждал у подъезда в своей неизменной косухе. Увидел меня — улыбнулся широко, с ямочкой на левой щеке. — Ну привет, затворница. Как там твоё платье? — Платья, — поправила я. — Их три в одном. Рукава готовы, накидка в процессе. — Три в одном? Это как швейцарский нож, только для моды? — Примерно. Утром офис, днём ланч, вечером коктейль. И всё одно платье. — Круто, — он присвистнул. — Я бы такое купил. Ну, если бы был девушкой. — Ты бы в нём был неотразим, — я пихнула его плечом. — Ой, да ладно. У меня и так всё отлично с чувством стиля, — он продемонстрировал свою косуху, которая третий год трещала в плечах. — Видишь? Классика. — Вижу. Классика «я не могу расстаться с этой курткой, потому что мы вместе пережили сессию». — Две сессии! — он поднял палец. — Не недооценивай наши отношения. Я засмеялась. Мы пошли по аллее, мимо мокрых скамеек и голых деревьев. Под ногами хрустели листья — жёлтые, красные, бурые. Осень в Москве была поздней, холодной, но сейчас, после дождя, воздух казался чистым и прозрачным, как стекло. Сашка болтал про свой проект — они писали какой-то сложный код для умного дома, и он всю неделю воевал с багом, который прятался в трёх строчках. Я слушала и смеялась в нужных местах, и это было так... нормально. Так по-человечески. А потом он заметил браслет. — О, обновка? — он кивнул на моё запястье. — Не видел раньше. — Ага. Купила в том же антикварном, где напёрсток. — Красивый. Серебро? — Вроде да. — Можно глянуть? Я протянула руку. Он осторожно взял моё запястье, повертел браслет, потрогал камень. — Прикольный. Камень холодный, хотя ты его носишь. Странно. — Ну, металл, — я повторила мамину версию. — Серебро всегда холодное. — Может, и так. Идёт тебе. Загадочная такая штучка. — Я теперь вообще загадочная, — я убрала руку и улыбнулась. — Сначала напёрсток, теперь браслет. Скоро буду ходить вся в серебре и говорить загадками. — Буду ждать, — он усмехнулся. — Когда начнёшь говорить загадками, я запишу. Для истории. Мы прошли ещё немного и остановились у фонаря. Сашка вдруг замолчал и посмотрел на меня — серьёзно, без обычной улыбки. — Ань, у тебя правда всё нормально? — Ты сегодня какая-то... не знаю. Бодрая. Очень бодрая. Обычно ты после выходных выползаешь уставшая, а тут — сияешь. — Может, я просто выспалась? — я пожала плечами. — Может, — он кивнул, но по глазам было видно: не поверил. Мы постояли молча. Ветер качал голые ветки, где-то вдалеке лаяла собака. Сашка взял мою руку и сжал — тепло, надёжно. — Если что — ты знаешь, я рядом, — сказал он тихо. — Знаю, Саш. — Вот и хорошо. Он проводил меня до подъезда, и мы попрощались. Я поднялась в квартиру, тихо закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре. Из гостиной слышался телевизор — родители смотрели какой-то фильм. Мама тихо смеялась, папа комментировал сюжет. Всё было как обычно. И в то же время — совсем по-другому. Я зашла в кладовку. Платье висело на манекене, и золотистая искра в нём горела ровно, как ночник. Я подошла ближе и провела ладонью по ткани. Тепло. Спокойствие. Уверенность. — Ты будешь первым, — сказала я платью. — Первым платьем с бафом. И ты поможешь мне на защите. Я знаю. Искра мигнула — или мне показалось. Я легла спать. Камень на браслете был тёмным, но я знала: скоро он засветится. А пока — можно просто выдохнуть. Просто порадоваться, что воскресенье было тихим. Просто быть Аней Корсаковой, которая любит шить.

Будильник прозвенел в семь. Я накрыла его подушкой и перевернулась на другой бок. Через пятнадцать минут он зазвонил снова, уже настойчивее — тот самый противный сигнал, который я специально поставила на крайний случай. Крайний случай, видимо, наступил. Я села на кровати, пытаясь разлепить глаза, и посмотрела на часы. Семь пятнадцать. Первая пара в девять. Казалось бы, куча времени. Но мне ещё нужно было собрать тубус с выкройками, проверить макет, найти чистые джинсы (они, как всегда, оказались в стирке) и хоть что-то съесть, потому что вчерашний омлет остался в воскресенье. Родители уже уехали. На кухонном столе сиротливо стояла записка от мамы: «Завтрак в холодильнике. Не голодай. Целую, мама». Я сунулась в холодильник — там меня ждали сыр, масло и хлеб. Никакого готового завтрака, потому что мама под «завтраком» всегда имела в виду ингредиенты, а не еду. Святое программистское «собери сам». — Ладно, — сказала я вслух. — Кофе и тост с сыром. Успеваю. Не успевала. Я металась по кухне, пытаясь одновременно заварить кофе, нарезать сыр и найти чистую кружку. Кофеварка, как назло, решила, что сегодня её выходной, и пришлось ставить турку. Хлеб застрял в тостере. Сыр оказался твёрдым, как совесть декана на пересдаче, и крошился под ножом в мелкую пыль. Я глянула на часы — семь сорок пять. — Да как так-то?! — я в сердцах хлопнула ладонью по столу. И тут случилось странное. Хлеб сам выпрыгнул из тостера — поджаристый, золотистый, именно такой, как я люблю. Кусок сыра, который я безуспешно пыталась нарезать, вдруг аккуратно расслоился на ровные пластинки. Турка на плите весело забулькала, и кофе поднялся шапкой, но не убежал — как будто кто-то невидимый вовремя снял её с огня. Я замерла с ножом в одной руке и кружкой в другой. На столе передо мной стоял идеальный завтрак: тост с расплавленным сыром и дымящийся кофе. Как в рекламе. Только без рекламной команды из десяти человек. — Что это было? — прошептала я. Наперсток на тумбочке в кладовке был далеко. Браслет на запястье молчал. Но бытовая магия — та самая, про которую говорил Эразм, — кажется, работала и без них. Или это я с перепугу научилась телекинезу? Времени разбираться не было. Я схватила тост, сделала глоток кофе (идеальный, между прочим) и побежала одеваться. Джинсы нашлись на батарее — ещё влажные, но выбирать не приходилось. Свитер, шарф, тубус с выкройками, рюкзак. Наперсток сунула в карман — на всякий случай, потому что после выходных мне уже казалось, что я без него как без рук. В прямом смысле. В маршрутку я заскочила в последнюю секунду — двери закрылись прямо перед носом следующего пассажира. Свободных мест не было, пришлось стоять, прижимая тубус к груди и пытаясь не упасть на поворотах. Маршрутка была набита битком, пахло бензином и чьими-то духами, водитель слушал шансон, а рядом со мной какой-то парень в наушниках ритмично кивал головой, задевая мой рюкзак. Обычное московское утро. Только теперь я смотрела на него другими глазами. Потому что знала: где-то там, за тонкой плёнкой реальности, есть ещё два мира. И эльфы, которые шьют из светящегося шёлка. И зверолюди с их мехом. И Эразм, который ждёт. И как только я об этом подумала — камень на браслете вспыхнул. Синий огонёк мигнул, потом ещё раз, и загорелся ровным, спокойным светом. Я уставилась на него, как на ядовитую змею. В маршрутке. Сейчас. В час пик. С тубусом и рюкзаком, в компании двадцати невыспавшихся пассажиров. — Ты издеваешься? — прошептала я браслету. Браслет, разумеется, не ответил. Просто светился. Клиент пришёл. Я судорожно огляделась. Люди вокруг занимались своими делами — кто-то спал, кто-то листал ленту в телефоне, парень в наушниках всё так же кивал. До института ещё минут десять. Если я надену напёрсток сейчас, я исчезну прямо из маршрутки. А если не надену — пропущу клиента. Эразм говорил: «Когда камень светится, не тяни». — Ладно, — выдохнула я. — Будем надеяться, что никто не заметит. Я сунула руку в карман, нащупала тёплое серебро и надела напёрсток на указательный палец. Сделала вид, что поправляю перчатку. А потом большим пальцем, почти незаметно, нажала на напёрсток и прошептала: — Давай. Мир свернулся. На этот раз переход был мягче. Меня не дёрнуло, не закружило — просто воздух уплотнился, как будто я шагнула сквозь занавеску из плотного шёлка, и через секунду я стояла посреди магазина. В руке — тубус, за спиной — рюкзак, на пальце — напёрсток. Я перевела дух. — Доброе утро, Аня, — Эразм сидел за прилавком с чашкой чая. Вид у него был совершенно невозмутимый, как будто он каждое утро встречает студенток, материализующихся из маршруток. — Ты сегодня с багажом. — Это тубус, — сказала я, всё ещё приходя в себя. — С выкройками. Я вообще-то на пары еду. — Похвально. Но клиент ждёт. Я огляделась. В зале, у стеллажа с эльфийскими тканями, стояла женщина. То есть не совсем женщина — эльфийка. Высокая, с длинными серебристыми волосами, заплетёнными в сложную косу вокруг головы. Уши чуть заострённые, выглядывали из-под прядей. Одета она была в переливающийся плащ — не то серый, не то голубой, в зависимости от угла зрения. Ткань струилась, как вода. Я таких ещё не видела. Эльфийка повернулась ко мне и улыбнулась — вежливо, сдержанно, но с искренним интересом. — Доброе утро, — сказала она. Голос у неё был мелодичный, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. — Вы новая хозяйка? — Я... — я сглотнула и попыталась принять деловой вид, хотя сердце всё ещё колотилось после перехода. — Да. Меня зовут Аня. Анна Корсакова. Я... ну, я теперь здесь главная. Эразм тихо фыркнул, но ничего не сказал. — Очень приятно. Моё имя — Линэль из дома Серебряной Ветви, — эльфийка слегка поклонилась. — Я ищу платье для Праздника Первого Света. Это важное событие в Эльсвейре. Мне нужно что-то... особенное. Она провела рукой по рулону ткани на стеллаже — тот самый переливающийся шёлк, который я заметила ещё в первый раз. — У вас есть такая ткань? — спросила она. — В Эльсвейре её ткут только в моей провинции. Но я не знала, что она бывает здесь. Я подошла ближе и потрогала ткань. Она была прохладной и гладкой, как вода в ручье, и действительно переливалась — от серого к голубому, от голубого к серебристому. Настоящая эльфийская работа. — Эта ткань — одна из последних поставок, — сказал Эразм, подходя к нам. — Её привёз торговец из Эльсвейра около месяца назад. Отличное качество. Держит форму, но при этом струится. Хорошо ложится в драпировки. Я кивнула, делая вид, что разбираюсь. На самом деле я просто чувствовала — ткань была живой. Как креп моего платья, но по-другому: не тёплая, а прохладная, спокойная, как лунный свет. — Что за праздник? — спросила я, чтобы потянуть время. — Какой стиль нужен? — Праздник Первого Света — это день, когда в Эльсвейре заканчивается долгая ночь и восходит первое солнце нового года, — Линэль говорила медленно, подбирая слова. — Это радостный день. Все надевают светлые одежды. Но я хочу что-то... другое. Не просто светлое. Что-то, что покажет: ночь позади, но она была важна. Понимаете? Я понимала. Она хотела платье, которое сочетало бы тьму и свет. Прощание с ночью и встречу рассвета. Глубокий синий, переходящий в серебро. Или тёмно-серый с лунным отливом. — У меня есть идея, — сказала я, и удивилась тому, как уверенно это прозвучало. — Можно сделать платье из этой ткани — она сама по себе даёт переход от серого к светлому. Добавить вышивку серебряной нитью по подолу — как звёзды, которые гаснут на рассвете. И рукава прозрачные, чтобы пропускать свет. Линэль выслушала, склонив голову набок. Потом улыбнулась — на этот раз теплее, почти по-человечески. — Мне нравится, — сказала она. — Вы чувствуете ткань. Это редкий дар. — Сколько времени уйдёт? Я прикинула. У меня диплом. У меня пары. У меня Сашка. У меня вообще нет времени. — Три дня, — сказала я. — Приходите в четверг. — Отлично. — Она протянула мне маленький мешочек. — Здесь оплата. Эразм сказал, вы принимаете золото? Я посмотрела на мешочек. Потом на Эразма. Тот кивнул. — Принимаем, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Линэль поклонилась и вышла за дверь — ту самую, за которой был зеленоватый свет Эльсвейра. Я осталась стоять с мешочком золота в одной руке и тубусом в другой. — Ну вот, — сказал Эразм, потягивая чай. — Первый клиент. Поздравляю. — Я только что приняла заказ от эльфийки, — сказала я. — За золото. — Да. — Я ехала в институт, а теперь я в другом измерении. С золотом. — Тоже да. Я опустилась на стул и положила тубус на колени. Меня трясло — но не от страха. От восторга. Первый заказ. Настоящий. От настоящей эльфийки. Которая сказала: «Вы чувствуете ткань». Я — Аня Корсакова, которая ещё в пятницу спорила с Лерой про шифон. — Эразм, — сказала я, поднимая голову. — А можно я тут осмотрюсь? А то я уже была здесь два раза, но так толком ничего и не видела. Всё время то в шоке, то с клиентом. А ведь теперь это мой магазин. Мне надо знать, что тут есть. Эразм отставил чашку и улыбнулся. — Конечно. Иди, смотри. Это теперь твоё. А я пока заварю свежего чаю. Когда вернёшься, расскажу, что непонятно. Я оставила тубус у прилавка и пошла вглубь зала. Магазин был гораздо больше, чем казалось снаружи. За основным залом открывался второй, тот самый, с высокими окнами и зеленоватым светом. Там стояли манекены — штук десять, не меньше, — одетые в готовые платья. Я подошла ближе и ахнула. Каждое платье было произведением искусства. Вот это — из золотистой парчи, с вышивкой, которая переливалась при движении. Вот это — из плотного бархата цвета индиго, с капюшоном и серебряными застёжками. А вот это — лёгкое, воздушное, из десятков слоёв прозрачной ткани, похожей на крылья стрекозы. Я не знала, что это за ткань, но мне отчаянно захотелось её потрогать. — Эразм! — крикнула я. — А это что за материал? Как крылья? Эразм подошёл, шаркая, и прищурился: — Это файлинь. Эльфийский шёлк особой выделки. Очень тонкий, но прочный. Хорошо держит вышивку, не сыплется. Дорогой, правда. За этот рулон я отдал три золотых. — А это? — я показала на плотную ткань с ворсом, которая переливалась на стеллаже всеми оттенками зелёного. — Драгонийский мех. Точнее, не мех — подшёрсток. Его собирают зверолюди, вручную. Очень тёплый, но лёгкий. Из него получаются отличные зимние накидки. Но кроить сложно — ворс надо укладывать в одном направлении, иначе будет путаться. Я прошлась вдоль стеллажей, трогая ткани одну за другой. Шёлк, парча, бархат, шерсть, тафта — всё это было мне знакомо. Но попадались и такие, о которых я никогда не слышала. — А это? — я указала на рулон странной ткани, которая выглядела как кожа, но была мягкой и почти прозрачной. — Мембрана ночного мотылька. Из мира зверолюдей. Водонепроницаемая, дышащая, очень прочная. Из неё шьют дорожные плащи. — А это? — Лунный шёлк. Ткут только в полнолуние, поэтому редкий. — А это? — Огнеупорный лён. Из человеческого мира, между прочим. Ты, наверное, о таком не слышала — его в шестнадцатом веке делали, сейчас секрет утерян. Но у меня осталось два рулона. Я вертела головой, как ребёнок в кондитерской. Каждая ткань, каждая фурнитура на полках вызывала у меня вопросы: «А это откуда? А это для чего? А с чем это сочетается?» Эразм терпеливо отвечал, и я видела, что ему это в радость — передавать знания. — Слушай, — сказала я, когда мы дошли до дальнего стеллажа с нитками, — а вот ты говорил про бытовую магию. Она работает только когда я шью? Или вообще? — Вообще, — Эразм усмехнулся. — Ты разве не заметила? Сегодня утром что-нибудь странное случалось? Я вспомнила хлеб, выпрыгнувший из тостера, и сыр, нарезавшийся сам собой. — Заметила, — призналась я. — То-то же. Магия — она не только в напёрстке. Она теперь в тебе. Будет проявляться понемногу в быту. Если ты голодна — еда окажется быстрее. Если торопишься — транспорт подвернётся удачнее. Мелочи. Но приятно. — Это удобно, — сказала я. — А то я вечно всё роняю и забываю. — Вот теперь ронять будешь реже. Я ещё немного побродила по магазину, открывая для себя новые уголки. За стеллажом с тканями обнаружилась целая стена с фурнитурой: пуговицы из кости, дерева, металла и какого-то светящегося камня; крючки и застёжки всех размеров; тесьма, ленты, кружева — настоящие, ручной работы, а не машинная штамповка. Отдельно висели мотки ниток — шёлковые, шерстяные, льняные и какие-то совсем незнакомые, переливающиеся как жидкий металл. — Это для вышивки, — пояснил Эразм. — Эльфийская нить. С ней твои бафы будут держаться дольше. Пригодится для платья Линэль. Я взяла моток и осторожно размотала несколько сантиметров. Нить была тонкой, почти невидимой, но на свету вспыхивала серебром. Идеально для звёздной вышивки. — Я возьму, — сказала я. — Сколько с меня? — Нисколько, — Эразм махнул рукой. — Ты теперь хозяйка. Бери что нужно для работы. Только записывай в книгу учёта. — Какую книгу? — Вон, на прилавке лежит. Амбарная книга в кожаном переплёте. Открой, сама увидишь. Я подошла к прилавку. Книга лежала раскрытой на чистой странице. Рядом — перо в чернильнице. Я взяла перо, чтобы сделать запись, но не успела — перо вдруг выскользнуло из пальцев и встало вертикально над страницей. — Эразм! — я отшатнулась. — Оно... оно само! — Не бойся, — Эразм даже не обернулся. — Это магия магазина. Она записывает все сделки. Ты приняла заказ — книга его зафиксирует. Не надо ничего писать рукой, если не хочешь. Я заворожённо смотрела, как перо выводит на бумаге ровные строчки. Дата, имя клиента, описание заказа, сумма. Всё чётко, без единой помарки. Дописав, перо аккуратно легло обратно в чернильницу. — Вот это да, — выдохнула я. — Привыкай, — хмыкнул Эразм. — Тут многое работает само. Ты — хозяйка, магазин тебе помогает. А теперь иди работай. Заказ ждёт. Я кивнула и направилась в рабочую зону — туда, где стоял большой раскроечный стол и несколько манекенов. Лунный шёлк лежал на столе, отливая серебром. Файлинь для рукавов — рядом. Эльфийская нить ждала на катушке. Я взяла ножницы — и они вдруг сами скользнули в мою ладонь, ложась идеально по руке. — Ладно, — сказала я. — Посмотрим, что ты умеешь. Я хотела начать раскрой, но не успела даже приложить лекало — ткань сама развернулась на столе, разгладилась и легла ровно, без единой складки. Мел сам подпрыгнул ко мне и прочертил линии кроя — тонкие, точные, без ошибок. Ножницы скользнули по шёлку, и детали отделились сами, будто их не резали, а просто освободили от лишнего. — Потрясающе, — прошептала я. Дальше — больше. Детали сами потянулись к манекену, обернулись вокруг него и замерли в ожидании. Я поднесла иглу с серебряной нитью — и она начала вышивать. Без моей руки! Просто висела в воздухе и порхала по подолу, оставляя за собой звёздный узор. Мелкие стежки, ровные, как бисер, складывались в созвездия, которых я никогда не видела, но которые казались мне почему-то знакомыми. — Эразм, — позвала я, не отрывая глаз от иглы. — Она сама вышивает. — Знаю, — отозвался он из-за прилавка. — Не мешай ей, она лучше тебя знает узор. Я хотела возмутиться — в конце концов, дизайнер здесь я, — но не смогла. Потому что узор действительно был прекрасен. Звёзды перетекали одна в другую, сплетались в серебряную паутину, а у самого края подола вспыхивали крошечными искрами, как будто гасли на рассвете. Я смотрела и не могла оторваться. Время летело незаметно. Я не знаю, сколько прошло — час или три. В магическом шитье нет усталости, нет рутины, нет «ой, строчка поехала». Есть только поток. Ткань слушалась, игла порхала, а я просто стояла рядом и направляла — не столько руками, сколько мыслями. Захотела сделать глубже вырез горловины — шёлк послушно разошёлся. Решила добавить складку на талии — манекен сам повернулся, и ткань легла волной. Это было... как танец. Как музыка. Как всё лучшее в моей работе, только умноженное на сто. Я даже не заметила, как платье было готово. Я отступила на шаг и замерла. Платье висело на манекене и переливалось в зеленоватом свете из окон. Лунный шёлк мерцал, звёздная вышивка по подолу сияла серебром, а прозрачные рукава из файлиня казались крыльями, готовыми раскрыться. — Ох, — только и смогла вымолвить я. Эразм подошёл и встал рядом: — Магия. Шитьё с Напёрстком Пути — это не труд. Это сотворчество. Я протянула руку и коснулась ткани. Она была прохладной, как ночной воздух перед рассветом. И внутри неё пульсировал баф — я почувствовала его сразу, даже не прислушиваясь. — Какой? — спросила я. — Какой у него баф? — Сама не чувствуешь? — Эразм прищурился. Я закрыла глаза и сосредоточилась. От платья исходило что-то глубокое. Ожидание. Предвкушение. Та самая дрожь, которая бывает перед чем-то хорошим. Перед первой чашкой кофе утром. Перед звонком любимого человека. Перед рассветом, когда небо уже светлеет, но солнце ещё не взошло. — Надежда, — сказала я. — Оно даёт надежду. И ощущение, что всё будет хорошо. Что ночь закончилась. — Верно, — Эразм кивнул. — Платье взяло из тебя именно это. Ты сама этого хотела, когда шила. Чтобы ночь закончилась. Чтобы рассвет наступил. Я смотрела на платье и чувствовала, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Я ведь правда этого хотела. Последние дни — магазин, тайна, невозможность рассказать, тройная нагрузка — давили на меня. Но когда я шила, всё это ушло. Осталось только предвкушение. Что всё получится. Что я справлюсь. — Линэль придёт в четверг, — сказала я. — Придёт. И будет счастлива. А теперь иди. У тебя пары. Я аккуратно сняла платье с манекена, повесила его на плечики и убрала в шкаф для готовых заказов. Потом взяла тубус, надела напёрсток и сделала шаг назад. — До встречи, — сказал Эразм. — До встречи. Мир свернулся обратно. Маршрутка тряслась по Садовому. Парень в наушниках всё так же кивал головой. Водитель крутил руль. Я стояла на том же месте, прижимая тубус к груди. В кармане лежал мешочек с золотом и моток эльфийской нити. А в шкафу магазина, в другом измерении, висело готовое платье — лунный шёлк с серебряными звёздами и бафом надежды. Моя первая работа. Я улыбнулась, глядя в окно на серый московский проспект.

Понедельник в институте — это всегда хаос. Но понедельник перед промежуточным просмотром — хаос в квадрате. Я влетела в аудиторию с тубусом наперевес и влажными после утренней мороси волосами. Девчонки уже были здесь: Лера металась вокруг манекена с шифоновым воланом, который никак не хотел ложиться ровно; Майя, сдвинув брови, перекраивала спинку жакета, и у неё явно что-то не получалось; Алиса сидела в углу, склонившись над льняным рукавом, и вышивала — так тихо и сосредоточенно, что казалось, будто её вообще нет в комнате. — Корсакова! — Лера подскочила ко мне, как только я переступила порог. — Скажи мне, умоляю, как ты обрабатываешь край шифона? У меня французский шов, но он всё равно сыплется! Вот смотри! Она ткнула мне в руки злополучный волан. Я провела пальцами по краю — действительно, нитки лезли. Но вместо того чтобы давать советы про иглы и натяжение нити, я вдруг почувствовала странный импульс. Наперсток в кармане потеплел. — Дай мне на минутку, — сказала я. — Я просто посмотрю. Лера отошла к другому манекену — поправить драпировку на талии. Я быстро огляделась: Майя стояла спиной, Алиса не поднимала головы. Я надела напёрсток на указательный палец и легонько провела им по краю шифонового волана — раз, другой. Под пальцами пробежало тепло, тонкая золотистая искра скользнула по нитям и погасла. Края ткани послушно поджались, нитки втянулись обратно в шов. Готово. — Лер, — я сняла напёрсток и убрала в карман. — Глянь теперь. Она подошла, взяла волан и уставилась на него с таким видом, будто увидела чудо. — Он... он перестал сыпаться! Аня, что ты сделала? — Ничего, — я пожала плечами. — Просто пальцами разгладила. Может, у тебя там нитки просто перекрутились, а я их расправила. — Пальцами? — Лера недоверчиво покачала головой. — Ладно, неважно. Ты моя спасительница. Если что — я тебе должна кофе. — Должна, — согласилась я. — И не кофе, а капучино с сиропом. — Идёт! Лера убежала к своему манекену, а я подошла к Майе. У неё была проблема посерьёзнее: спинка жакета пузырилась между лопаток, и Майя уже третий раз перепарывала средний шов. — Не получается? — спросила я. — Не получается, — она с досадой отбросила иглу. — Я уже всё перепробовала. Ткань плотная, не слушается. Если я ещё раз перепорю, дырку сделаю. — Дай я посмотрю. Она отошла налить себе кофе, а я снова надела напёрсток. Провела пальцем по спинке жакета, нащупала место, где ткань напряглась. Золотистая искра пробежала от напёрстка в шерсть, и я буквально почувствовала, как волокна расслабляются, перераспределяются, ложатся ровно. Складка между лопаток исчезла, будто её и не было. — Ого, — Майя вернулась с чашкой и замерла. — Ты что сделала? — Да просто разгладила, — сказала я. — У тебя там залом был. Погладь теперь утюгом, и будет идеально. — Разгладила, — повторила Майя и подозрительно на меня посмотрела. — Ладно. Спасибо. Если честно, я уже хотела эту спинку в мусорку отправить. — Рано. Она хорошая. Просто нервничала. Майя хмыкнула и пошла к утюгу, а я подошла к Алисе. Она тихо вышивала узор на льняном рукаве и, кажется, не нуждалась в помощи. Но когда я приблизилась, увидела, что у неё дрожит рука, и стежки выходят неровными. — Устала? — спросила я. — Палец занемел, — призналась она. — Хочу закончить этот узор, а рука не слушается. Я села рядом и взяла у неё иглу, незаметно коснувшись её пальцев напёрстком. Тепло пробежало от моей руки к её — Алиса вздрогнула, но ничего не сказала. Я сделала вид, что рассматриваю вышивку, а сама направила крошечную искру магии в её пальцы. Они порозовели, дрожь ушла. — Ой, — сказала Алиса. — Отпустило. — Вот и хорошо. Давай теперь аккуратно. У тебя тут последний цветок остался. Я вернула ей иглу, и она закончила вышивку — на этот раз ровно и красиво. — Спасибо, — тихо сказала Алиса. — Не знаю, что ты сделала, но спасибо. — Я просто посидела рядом, — улыбнулась я. К обеду напряжение в аудитории немного спало: Лера закончила свой волан и теперь радостно крутилась перед зеркалом с ним в руках, Майя отпарила спинку и довольно кивала, глядя на результат, а Алиса допила кофе и тихо улыбалась, глядя на свою ровную строчку. Я сидела у своего манекена и думала о том, что скрытая магия — это, оказывается, очень приятно. Не показушно, не громко. Просто маленькая помощь. Как тёплый ветер. — Девочки, я больше не могу! — Лера драматично упала на стул. — Ещё один стежок — и я закричу. Пойдёмте обедать. — Я за, — подала голос Алиса. — У меня от льна уже пальцы онемели. Ну, то есть раньше немели, а сейчас прошло. — Тогда идём, — я воткнула иглу в подушечку и потянулась. — Только быстро. У меня ещё накидка не готова. Мы собрались и вышли в серый октябрьский день. Кафе «У Нины» было тем самым местом, куда ходили все студенты текстильного, — дёшево, вкусно и кофе наливали без ограничений. Мы заняли угловой столик у окна и заказали по бизнес-ланчу. — Итак, — Лера отхлебнула кофе и хитро прищурилась, — давайте отвлечёмся от дипломов. У меня есть важный вопрос. — Если про шифон, то я тебя ударю, — предупредила Майя. — Не про шифон. Про мужчин. Мы переглянулись. Лера была нашей главной специалисткой по романтическим вопросам. — Ну? — Алиса отложила вилку. — У меня вопрос к Корсаковой, — Лера ткнула пальцем в мою сторону. — Аня, что у тебя с Сашкой? Вы вместе или как? Он уже который год вокруг тебя ходит, а ты до сих пор говоришь «мы просто друзья». Я не верю. Я чуть не поперхнулась супом. — Мы... сложно. — Что сложного-то? Парень тебя обожает. Это видно невооружённым глазом. Мама его тебе борщ передаёт. Он на лавке тебя ждёт, как верный пёс. Ты чего резину тянешь? — Мне сейчас не до отношений, — сказала я. — Диплом. Потом, может быть, своё дело. Сашка — он хороший, но я не готова. — Не готова к чему? — мягко спросила Алиса. Я задумалась. К чему именно я не готова? К тому, чтобы делить с кем-то свою жизнь? Или к тому, чтобы врать каждый день? — К тому, чтобы быть чьей-то невестой, — сказала я наконец. — Сашка с детства решил, что мы поженимся. А я ещё не решила. — Понимаю, — Майя кивнула. — Ты хочешь сама строить свою жизнь. Это нормально. Сашка подождёт, если любит. — Он любит, — тихо сказала я. — Тогда подождёт, — подвела итог Лера и тут же переключилась: — А у меня вот другая проблема. Помните Мишу с четвёртого курса? Который графический дизайн? — Это тот, который похож на оленёнка? — уточнила Майя. — Он не похож на оленёнка! У него красивые глаза! — Оленёнок, — подтвердила Алиса, и мы засмеялись. Остаток обеда прошёл за обсуждением Мишиных достоинств и недостатков, попутно — всех симпатичных парней с других факультетов, новой коллекции одного известного бренда и того, можно ли считать шорты офисной одеждой (мы сошлись на том, что нет). Я слушала, смеялась и думала о том, как странно теперь устроена моя жизнь. Девчонки обсуждают парней, а у меня в кармане лежит напёрсток, который открывает порталы в другие миры. И никто об этом не знает. Никто. После обеда мы вернулись в аудиторию, но долго работать не смогли. К четырём часам все начали собираться домой. — Завтра продолжаем, — сказала Майя, застёгивая сумку. — До завтра, — я закинула тубус на плечо и пошла к выходу. Дома я скинула ветровку, бросила тубус в угол и заварила себе чай. Квартира была пустой и тихой. Я сидела на кухне, смотрела в окно на серое небо и думала о том, что сегодня впервые применила магию не для себя — для других. И это было... тепло. Как будто я сделала что-то настоящее. Камень на браслете засветился. Я улыбнулась, надела напёрсток и шагнула в портал. В магазине пахло чаем и лавандой. Эразм раскладывал на прилавке новые образцы — кажется, кружево. Увидел меня и кивнул: — Добрый вечер. У нас клиентка. У стеллажа с отделкой стояла женщина — обычный человек, судя по отсутствию заострённых ушей и хвоста. Лет сорок, в строгом пальто, с цепким взглядом. — Вы хозяйка? Мне нужно кружево. Особенное. Для свадебного платья. Мне сказали, что только здесь можно найти такое, что приносит удачу. Я переглянулась с Эразмом. Тот чуть заметно кивнул в сторону стеллажа. Я подошла и взяла коробку с кружевом — тонким, как паутинка, с узором из крошечных цветов. В нём чувствовался лёгкий баф: покой и радость. — Вот это, — я развернула край. — Ручная работа, из мира зверолюдей. Приносит то, что вы ищете. Женщина потрогала кружево, и глаза у неё загорелись. — Беру. Сколько? Я назвала цену. Клиентка расплатилась и ушла, прижимая коробку к груди. — Неплохо, — сказал Эразм. — Кружево — ходовой товар. — Это был человек? — Да. Обычный. Магазин иногда показывается и им — если им очень нужно. Я кивнула и вдруг поняла, что хочу закончить начатое. Дипломный проект ждал. — Эразм, — сказала я. — Я хочу сегодня дошить своё платье. — Прямо здесь? — Да. Здесь время не идёт. Я успею всё за один вечер. А дома на это ушла бы ещё неделя. — Хорошо, — он улыбнулся. — Неси свои выкройки. Я шагнула обратно в свой мир, схватила тубус и вернулась. В рабочей зоне разложила ткань, фурнитуру, надела напёрсток. И началось. Я кроила, сметывала, строчила — и всё это в потоке. Игла порхала сама, нитка не путалась, ткань ложилась ровно. Накидка из тафты, которая никак не давалась мне дома, здесь легла идеально. Магнитные фиксаторы на рукавах встали на место с первого раза. Я даже не заметила, как прошло несколько часов — и вот уже манекен стоял передо мной, одетый в готовое платье-трансформер. Кремовый футляр сидел безупречно. Рукава из милано отстёгивались и крепились легко, без усилий. Накидка из тафты — тёмно-серая, с холодным синим отливом — лежала на плечах и шуршала при каждом движении. Я обошла манекен кругом. Ни одного изъяна. Я прикоснулась к ткани. Платье давало спокойствие. И уверенность. Когда женщина наденет его, она будет чувствовать себя на своём месте. Будет знать, что справится. — Готово, — сказала я. — Молодец, — Эразм подошёл и оглядел работу. — Защита у тебя когда? — Через три месяца. — Успела. Я смотрела на платье и чувствовала гордость. Дипломный проект был закончен. Я сделала это. С напёрстком, с магией, но — сама. — Спасибо, — сказала я. — За что? Это ты сама. — За то, что веришь в меня. Он усмехнулся. Я упаковала платье и шагнула обратно в свой мир. За окном темнело. Я была дома. С готовым дипломным платьем. Я повесила его на манекен в кладовке и провела ладонью по крепу.

Утро началось с того, что я проснулась раньше будильника. Это было настолько необычно, что я несколько минут просто лежала и смотрела в потолок, пытаясь понять, что не так. За окном моросил дождь — ранняя весна в Москве, март, серое небо, слякоть под ногами. В такую погоду нормальные люди хотят спать до полудня, а я — вот пожалуйста. Бодрая, свежая и готовая к подвигам. Наперсток лежал на тумбочке и поблёскивал в тусклом утреннем свете. Я потянулась, взяла его в руку и привычно ощутила тепло. — Ты когда-нибудь спишь? — спросила я его шёпотом. — Или так и лежишь, ждёшь, когда я проснусь? Наперсток молчал. Но я могла поклясться, что он чуть потеплел в ответ. — Ладно, — я села на кровати. — Раз уж мы оба не спим, пойдём пить кофе. На кухне папа жарил яичницу. Это было его коронное блюдо — не омлет, как в воскресенье, а именно яичница, с хрустящими краешками и жидким желтком. Он стоял у плиты в своём старом свитере и напевал что-то из «Машины времени». Мама сидела за столом с ноутбуком и недовольно хмурилась. — Доброе утро, — я плюхнулась на стул и потянулась за кофе. — Доброе, — мама оторвалась от экрана. — Ань, у меня к тебе разговор. — О, началось, — папа обернулся с лопаткой в руке. — Я так и знал, что ты не просто так встала пораньше. — Помолчи, — мама махнула на него рукой. — Ань, помнишь бабушкину квартиру на Большой Садовой? Ну, твою вообще-то. Бабушка на тебя её оформила. — Помню. — Мы с папой подумали: чего ей пустовать? Давай сдадим её сейчас. По весне арендаторы как раз ищут жильё. А на эти деньги летом — море. Ты диплом получишь, и сразу все вместе поедем отмечать. Я задумалась, размешивая сахар в чашке. Сдать квартиру. Мою квартиру. Звучало разумно — она правда пустовала пятнадцать лет. Но внутри что-то ёкнуло. — А если я потом сама туда захочу переехать? — Ну, это же не навсегда сдать, — мама пожала плечами. — На год, например. Арендаторы поживут, деньги получим, на море съездим. А потом решишь — переедешь. — Или не переедешь, — папа поставил передо мной тарелку с яичницей. — Может, ты замуж выйдешь к тому времени. — Па-ап! — А что? Сашка твой вон который год вокруг ходит. Я уж думал, он мне внуков подарит. — Папа, мне двадцать два! Какие внуки? Я ещё диплом не защитила! — Вот видишь, — он подмигнул маме. — Даже не отрицает, что Сашка вокруг ходит. Я закатила глаза, но губы сами растянулись в улыбке. С родителями спорить бесполезно — проверено годами. Лучше перевести тему. — Ладно, с квартирой я поняла. Надо прибраться, да? — Да, — мама снова стала деловой. — Там пятнадцать лет никто не убирал. Пыль, паутина, старые вещи. Я хотела сама, но у меня работа. Ты не могла бы начать потихоньку? За несколько дней, не спеша. Просто разобрать, проветрить. Ключи на тумбочке. Съездишь после пар? — Съезжу, — пообещала я. — Начну потихоньку. — Вот и умница. Лето не за горами. Я доела яичницу, чмокнула родителей и убежала в институт. В аудитории пахло кофе, утюгом и весенней сыростью, которую мы принесли на обуви. Девчонки уже собрались вокруг раскроечного стола, и каждая была занята своим. — Корсакова! — Лера подлетела ко мне с шифоновым воланом. — Смотри, что у меня с краем! Опять сыплется! — Дай сюда, — я взяла волан, незаметно надела напёрсток и провела пальцем по краю. Ткань послушно поджалась, нитки втянулись обратно. — Готово. — Как?! — Лера уставилась на волан. — Ты что с ним сделала? — Погладила, — я пожала плечами. — Может, у тебя нитки перекрутились. — Ты меня пугаешь, — Лера прищурилась. — У тебя руки волшебные, что ли? — Ага, — я подмигнула. — И игла заколдованная. Будешь приставать — превращу твой шифон в мешковину. — Не надо в мешковину! — Лера расхохоталась и убежала к манекену. Майя, которая утюжила подкладку, хмыкнула: — Ань, а ты правда изменилась. Раньше ты тоже хорошо шила, но сейчас — как по волшебству. У тебя там фея-крёстная завелась? — Две феи, — сказала я. — И один хомяк. Работают посменно. — Хомяк? — Ну да. Он нитки перебирает. Очень полезный. Майя фыркнула и вернулась к утюгу. Алиса, которая тихо вышивала в углу, подняла голову: — Ань, а можно тебя на минутку? У меня узелок на строчке затянулся, не могу распутать. Я подошла к ней. Узелок был крошечный, в три нитки, и сидел глубоко в ткани. Я наклонилась, сделала вид, что ковыряю его иглой, а сама коснулась напёрстком. Нитки дрогнули, расслабились и послушно разошлись. — Ой, — Алиса моргнула. — Спасибо. Я с ним полчаса мучилась. — Обращайся. Я сегодня добрая. Алиса улыбнулась и снова склонилась над вышивкой. Я вернулась к своему манекену и подумала, что помогать вот так, по мелочам, — это даже приятнее, чем шить самой. После пар я попрощалась и поехала на Большую Садовую. Дом был старый, с лепниной на фасаде и широкой парадной лестницей. Я поднялась на второй этаж, вставила ключ в замочную скважину, повернула — и дверь со скрипом открылась. В нос ударил запах пыли, старого дерева и лаванды. Я замерла на пороге и вдохнула поглубже. — Здравствуй, — прошептала я. Квартира молчала, но в этой тишине было что-то приветственное. Как будто она ждала меня все эти пятнадцать лет. Я вошла и огляделась. Гостиная, она же мастерская: огромный раскроечный стол у окна, манекен в углу, стеллажи с тканями. Всё покрыто слоем серой пыли, но под этой пылью — жизнь. Бабушкина жизнь. И теперь — моя. — Мама сказала: за несколько дней, — сказала я вслух. — Потихоньку. Но мы с тобой знаем, что можно быстрее. Наперсток в кармане потеплел. Я достала телефон, нашла плейлист с классикой и выбрала вальс. Первые аккорды поплыли по комнате — и воздух дрогнул. Пыль на подоконнике зашевелилась, словно проснулась от долгого сна. Она закружилась тонкими струйками, складываясь в маленькие вихри, и вдруг — легко, как вздох, — вся разом потянулась к окну, вытекла в форточку и растворилась в сером мартовском небе. Подоконник засиял чистотой. — Ох ты, — прошептала я. Швабра, дремавшая в углу, мягко качнулась и выплыла на середину комнаты. Она не шла — плыла, как лодка по тихой воде. Тряпка спорхнула с ведра и закружилась вокруг неё, окунаясь в воду, которая сама набралась в ведре до краёв — чистая, прозрачная, пахнущая лавандой. Они закружились в паре — швабра и тряпка, — как старые знакомые, которые наконец встретились. Каждое их движение оставляло за собой полосу блестящего паркета. Я опустилась в кресло и смотрела, как танцует моя квартира. Это было красиво. По-настоящему красиво. — А теперь марш! — я переключила трек. Загремели медные трубы, и вещи отозвались мгновенно. Коробки с тканями, притопывая, замаршировали к стене и выстроились ровной шеренгой, как солдаты на параде. Старые журналы мод подпрыгнули, сложились в аккуратную стопку и замерли по стойке смирно. Даже пауки в углах — и те построились гуськом и чинно прошествовали в форточку. Я смеялась в голос. — А теперь давай что-нибудь повеселее! Заиграл ритмичный поп — и началось настоящее веселье. Манекен сорвался с места и закружился, стряхивая с себя пыль, как танцовщица на дискотеке. Шторы сдёрнулись с карниза и, извиваясь, как дельфины, уплыли в ванную. Старые газеты свернулись в трубочки и одна за другой запрыгали в мусорный пакет. Люстра засияла, паркет заблестел, и даже воздух стал другим — свежим, тёплым, с лёгкой ноткой лаванды. Я поставила финальный вальс — медленный, тягучий. Швабра и тряпка сделали последний круг, поклонились друг другу и замерли в углу. Манекен плавно опустил руки и застыл в изящной позе. Всё стихло. Квартира была чистой. И живой. Я перевела дух и тут заметила коробку. Она стояла в углу, за манекеном, и раньше её скрывали другие вещи. Я открыла её и нашла старые катушки, обрезки кружев, выкройки — и визитку. «Эразм. Ателье "Три нити"». На обороте — бабушкиным почерком: «Для Лиды. Если понадоблюсь — ты знаешь, где меня найти. Э.» Я опустилась в кресло, сжимая визитку. Бабушка знала Эразма. Бывала в магазине. Камень на браслете засветился. Я надела напёрсток и шагнула в портал. В магазине, как всегда, пахло чаем и лавандой. Сегодня здесь было двое посетителей. У прилавка, прижимая к груди свёрток, стояла Линэль. А чуть поодаль, у стеллажа с тканями, переминался с ноги на ногу мужчина в дорогом тёмно-синем костюме — лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Из тех, кто привык получать то, что хочет, и желательно сразу. — О, Аня! — Линэль просияла. — А я как раз говорила Эразму, что не могу дождаться праздника. Платье готово? — Готово, — я прошла в рабочую зону и достала из шкафа лунный шёлк. Платье переливалось в зеленоватом свете, звёздная вышивка мерцала, а прозрачные рукава струились, как вода. — Держите. Линэль ахнула и прижала платье к груди. — Оно ещё прекраснее, чем я представляла! Можно примерить? — Конечно. Она скрылась за ширмой. Мужчина у стеллажа вежливо кашлянул: — Я подожду. — Спасибо, — я кивнула. Линэль вышла из-за ширмы, и я на секунду забыла, как дышать. Платье сидело на ней так, будто его создавали специально для неё. Лунный шёлк подчёркивал серебристые волосы, звёздная вышивка переливалась при каждом движении, а рукава из файлиня казались крыльями. И главное — баф. От Линэль исходило тихое, светлое ожидание. Надежда. — Это волшебство, — прошептала она. — Я буду самой счастливой на Празднике Первого Света. — Я рада, — сказала я искренне. Линэль бережно сняла платье, упаковала его в свой свёрток и протянула мне доплату — мешочек с золотом. — Спасибо, Аня. Я к вам ещё вернусь. Она упорхнула за дверь. Я проводила её взглядом и повернулась к мужчине. — Прошу прощения за ожидание. Что вы хотели заказать? — Галстук, — он шагнул к прилавку. — Не обычный. С особыми свойствами. У меня важные переговоры через два дня. Очень важные. Нужна уверенность. И чтобы собеседник чувствовал: со мной лучше согласиться. Я кивнула, подошла к стеллажу и нашла тёмно-бордовый шёлк — матовый, благородный. Провела ладонью — ткань была послушной и уже теплилась искрой. — Я сделаю сейчас, — сказала я. — Подождите немного. Он поднял бровь, но промолчал. Я прошла в рабочую зону, разложила шёлк и надела напёрсток. Игла порхнула сама. Я думала об уверенности — той, что давало моё дипломное платье, — и вкладывала это чувство в стежки. Уверенность без наглости. Спокойная сила. Чтобы мужчина в этом галстуке чувствовал себя хозяином положения — и чтобы его собеседник это тоже чувствовал. Через двадцать минут галстук был готов. Я вышла к клиенту и протянула его. — Готово. Примерьте. Он взял галстук, повертел в руках: — Быстро. Красиво. Но главное — работает? — Проверите. Он надел галстук и завязал его быстрым, привычным движением. И замер. Плечи расправились, подбородок поднялся, взгляд стал твёрже. По лицу пробежала тень удивления. — Ого, — сказал он. — Я чувствую... что-то. Как будто я только что выпил хорошего кофе. Или пробежал пару километров. Только без одышки. — Это баф, — сказала я. — Уверенность. Ваш собеседник будет чувствовать, что с вами стоит иметь дело. Он отсчитал золотые монеты, положил на прилавок и вдруг усмехнулся: — Запомню ваш магазин. Удачи, Анна. — И вам удачных переговоров. Он ушёл. Я убрала золото в кассу, посмотрела, как перо в книге дописало обе сделки, и повернулась к Эразму. — Два заказа за одно посещение. Я становлюсь популярной. — Это хорошо, — он кивнул. — Но ты хотела о чём-то спросить? Я достала из кармана визитку и положила на прилавок. Эразм взял её, прочитал — и лицо его вдруг смягчилось, стало каким-то далёким, словно он увидел что-то из прошлого. — Где ты это нашла? — В бабушкиной квартире. Вообще-то это теперь моя квартира. Родители хотят сдать её сейчас, а на эти деньги летом поехать на море. После моего диплома. Он кивнул, всё ещё глядя на визитку. — Лида, — сказал он наконец. — Твоя бабушка была здесь помощницей. Лучшей из всех. — Помощницей? — я моргнула. — Не хозяйкой? — Нет. Хозяйкой был я. Но Лида... — он улыбнулся. — Она была моими руками в вашем мире. Принимала заказы от людей, передавала ткани, находила клиентов. Без неё магазин бы не продержался. Я выдохнула. Помощница. Бабушка была частью этого мира. — Почему вы не сказали мне сразу? — А я не знал, что она твоя бабушка, — он поднял бровь.

Разговор с Эразмом затянулся. Мы сидели в магазине уже, наверное, час. Чай давно остыл, но я не замечала — я слушала. Эразм рассказывал о бабушке, и каждое его слово ложилось в моей голове, как кусочек пазла. — Лида пришла ко мне примерно тогда же, когда ты сейчас, — говорил он, поглаживая край чашки. — Молодая, талантливая, с горящими глазами. Она шила с детства, но магию в себе не чувствовала. Вернее, чувствовала, но не понимала. Как и ты поначалу. — А как вы её нашли? — Не я. Магазин. Он всегда находит тех, кто ему нужен. Лида зашла сюда случайно — как и ты. Увидела витрину, заинтересовалась, зашла. Я сразу понял: вот она, моя будущая помощница. И не ошибся. Он замолчал, глядя куда-то вдаль, в зеленоватый свет за окнами. Я не торопила. — Она работала со мной почти двадцать лет. Принимала заказы от людей, вела учёт, иногда сама шила — у неё был дар. Не такой сильный, как у тебя, но настоящий. Она знала всех постоянных клиентов, всех эльфийских торговцев, всех зверолюдей, которые приносили мех. — Почему она перестала приходить? — спросила я тихо. Эразм вздохнул. — Она заболела. Это случилось быстро, слишком быстро для магии магазина. Лида перестала появляться. Я ждал, посылал весточки через клиентов, но она не отвечала. А потом... — он осёкся. — Потом я узнал, что её не стало. Магазин осиротел. Я остался один. Я сглотнула ком в горле. Бабушка была здесь. В этих стенах. Она трогала эти же ткани, записывала заказы в ту же книгу, пила чай с Эразмом, наверное, из той же чашки, из которой сейчас пила я. — Она была счастлива здесь? — спросила я. — Очень, — Эразм улыбнулся. — Она говорила, что магазин — это её второе сердце. Первое — семья. Но второе — здесь. Я молча допила остывший чай. В горле стоял ком, но на душе было светло. Бабушка знала. Всё это время она знала про магию, про напёрсток, про портал. И теперь я продолжала её дело. Не как наследница — как ученица. — Спасибо, — сказала я. — За рассказ. И за то, что были рядом с ней. — Спасибо тебе, что пришла, — ответил Эразм. — Магазин ждал тебя, Аня. Камень на браслете засветился. Я усмехнулась: — Кажется, у нас клиент. Эразм кивнул на дверь. Я повернулась — и увидела мужчину в дорогом тёмно-синем костюме. Тот самый, что заказывал галстук. Виктор. — Добрый вечер, — сказал он. — Я снова к вам. — Галстук помог? — спросила я. — Переговоры прошли блестяще, — он улыбнулся уголком губ. — Теперь мне нужен костюм. Полностью. С бафом. Таким же, как галстук. — Уверенность? — И ещё кое-что. Чтобы меня слушали. Не боялись — именно слушали. С уважением. Сможете? Я задумалась. Костюм — это серьёзно. Не галстук за двадцать минут. Здесь нужен крой, примерка, вышивка, многослойный баф. Но я уже чувствовала азарт. — Смогу. Но это займёт время. Приходите через неделю. Снимем мерки сегодня. Мы провели примерку. Виктор оказался идеальным клиентом: стоял ровно, не дёргался, давал себя измерить и не задавал лишних вопросов. Когда он ушёл, я записала заказ в книгу — перо послушно вывело строчки — и повернулась к Эразму. — Пойду я. Дома дела. — Иди. И помни: Лида гордилась бы тобой. Я улыбнулась, надела напёрсток и вернулась в квартиру. На следующий день после пар я снова поехала на Большую Садовую. Мама предупредила, что придёт женщина — потенциальная квартирантка. — Её зовут Маргарита, — сказала мама по телефону. — Приятная женщина, интеллигентная. Ты ей всё покажи, а я потом договор составлю. — Хорошо. Маргарита пришла ровно в три. Высокая, худая, в тёмном пальто и с гладко зачёсанными волосами. Улыбалась она вежливо, но улыбка была какая-то застывшая. — Добрый день, — я открыла дверь. — Проходите, пожалуйста. — Благодарю, — она шагнула в квартиру и сразу начала осматриваться. Сначала всё было обычно: она прошлась по гостиной, оценила высоту потолков, посмотрела на паркет. Но потом её внимание стало слишком... пристальным. — Какая интересная мебель, — сказала она, проводя пальцем по комоду. — Старинная? — Бабушкина, — сказала я. — Осталась от неё. — Ах, бабушкина... — она задержала взгляд на комоде. — А можно открыть? Посмотреть, сколько места внутри? — Э... да, конечно. Она выдвинула ящик. Заглянула. Закрыла. Потом открыла второй. Третий. Перебрала пальцами старые выкройки, которые я ещё не успела разобрать. — Мило, — сказала она. — Очень мило. И двинулась дальше. — А это что за шкаф? — она указала на встроенный шкаф в коридоре. — Там полки. Для белья. — Можно взглянуть? Я открыла. Она заглянула, провела ладонью по задней стенке — как будто искала что-то. — Хороший шкаф. Добротный. А это куда дверь? — В спальню. — Можно? — Да, проходите. В спальне она первым делом подошла к тумбочке. Там лежала старая бабушкина шкатулка — та самая, с пуговицами, которую я перебирала в детстве. Пустая уже, но всё равно красивая. — А это что? — она указала на шкатулку. — Шкатулка. Бабушкина. — Какая прелесть. Можно открыть? Я кивнула, хотя внутри нарастало напряжение. Она открыла шкатулку, заглянула внутрь — пусто. Закрыла. Поставила на место. Разочарования на лице не было, но что-то в её взгляде мелькнуло. Потом она попросила открыть кухонные шкафы. Заглянула в кладовку. Даже попросила разрешения осмотреть антресоли — я встала на табуретку и открыла, а она, привстав на цыпочки, вглядывалась в тёмное пространство. — Что вы ищете? — не выдержала я. — Я? — она обернулась, и её улыбка снова стала вежливой. — Ничего конкретного. Просто хочу понять, поместятся ли мои вещи. У меня их довольно много. Я не поверила. Но промолчала. Она ещё покрутилась по квартире, заглянула в ванную, провела пальцем по плитке — как будто проверяла, не отходит ли. Потом вдруг засобиралась. — Я подумаю, — сказала она. — Квартира хорошая, но мне нужно сравнить с другими вариантами. Я вам позвоню. — Конечно. Она ушла. А я стояла в прихожей и чувствовала, как внутри разрастается холодок. Эта женщина что-то искала. Она не квартиру смотрела — она осматривала бабушкины вещи, углы, ящики, антресоли. И особенно — шкатулку. Я достала телефон. Пока она ходила по комнатам, я успела сделать несколько снимков — тихо, незаметно, делая вид, что листаю ленту. Маргарита у комода. Маргарита у шкафа. Маргарита тянется к антресолям. Я отправила фотографии маме: «Мам, эта женщина тебе знакома? Кто она? Откуда ты её знаешь?» Мама ответила через несколько минут: «Позвонила по объявлению. А что? Что-то не так?» Я набрала: «Она странная. Везде лазала, все шкафы открывала. Мне она не понравилась. Давай не будем ей сдавать». Мама: «Хорошо, как скажешь. Ты же хозяйка. Я убрала телефон и ещё раз обвела взглядом квартиру. Всё было на месте. Но ощущение чужого присутствия не проходило. Кто ты, Маргарита? И что ты искала в моём доме? Я проверила, хорошо ли заперта дверь, и поехала домой. Вечером позвонил Сашка. — Ты сегодня гуляешь или опять в своей кладовке сидишь? — Гуляю, — сказала я. — Давай через полчаса у подъезда. — Ура! А то я уж думал, ты меня на диплом променяла. — Диплом тоже важный. Но ты тоже ничего. — О, комплимент! Записываю в анналы. Мы гуляли по мокрым улицам, дышали сырым мартовским воздухом. Сашка рассказывал про свой проект — он наконец победил тот самый баг. Я слушала и улыбалась, но мысли всё время возвращались к Маргарите. Её цепкий взгляд. Её пальцы, перебирающие старые выкройки. Что она искала? — Ань, ты где? — Сашка помахал рукой перед моим лицом. — Ты меня вообще слушаешь? — Слушаю. Что-то случилось? Я хотела сказать «нет». Но вместо этого сказала: — Просто день странный. Приходила женщина, квартиру смотреть. Она... не знаю. Не понравилась она мне. — Воровка? — Непохоже. Скорее искательница. Что-то конкретное искала. — Странно. Ты её сфоткала? — Да. — Ну вот. Будет фото. Если что — у тебя есть доказательства. А пока просто забудь. Может, она правда просто придирчивая квартирантка. Я кивнула, но внутри знала: нет. Не просто. Мы попрощались у подъезда. Я поднялась в квартиру и ещё раз посмотрела на фотографию Маргариты. Кто ты? И что тебе нужно от моей семьи?

Следующая неделя выдалась суматошной. Во-первых, учёба. До защиты диплома оставалось всё меньше времени, и преподаватели словно сговорились: каждый день — консультации, просмотры, правки. Лера рыдала над шифоном, который никак не хотел драпироваться, Майя перекраивала спинку жакета в пятый раз, даже Алиса, обычно невозмутимая, начала огрызаться. Я носилась между институтом и магазином, и только магия напёрстка спасала меня от полного выгорания. Во-вторых, заказы. Виктор пришёл на вторую примерку — костюм сидел идеально, тёмно-серый, с тонкой серебряной нитью в лацканах. Я вложила в него двойной баф — уверенность и уважение, — и когда Виктор надел пиджак, он сам на секунду замер, прислушиваясь к ощущениям. — Это... мощно, — сказал он наконец. — Я чувствую себя так, будто могу провести переговоры с кем угодно. Хоть с эльфами, хоть с драконами. — С драконами не пробовала, — честно сказала я. — Но если попробуете — расскажите, как прошло. Он хмыкнул, расплатился золотом и ушёл, а я записала сделку в книгу. А потом пришла она. Камень на браслете засветился около семи вечера. Я как раз вернулась с пар и собиралась наконец поесть. Пришлось отложить ужин и шагнуть в портал. В магазине, у стеллажа с тканями, стояла... кошка. То есть не кошка, конечно. Девушка — невысокая, изящная, с огромными янтарными глазами и пушистыми серыми ушами на макушке. Хвост — длинный, полосатый — нервно подрагивал из-под плаща. Зверолюди. Первая клиентка из мира Драгонии. — Ой, — сказала она, увидев меня. — Вы хозяйка? Я не опоздала? Мне сказали, магазин открывается только когда сам захочет. Я боялась, что не попаду. — Вы попали, — я улыбнулась. — Меня зовут Аня. А вас? — Мята, — она чуть покраснела. — Ну, это имя такое. Родители были... творческие. — Красивое имя, — я искренне улыбнулась. — Что вы хотели заказать? — Платье! — её глаза загорелись. — Я иду на Праздник Лунного Цветка. Это в Драгонии, знаете? Самый красивый праздник в году. Все надевают что-то особенное, с бафами. А мне нужно... — она замялась. — Мне нужно быть смелой. Понимаете? — Понимаю. Смелость — это хороший баф. — Правда? — Мята просияла, ушки встали торчком. — А то я ужасно стеснительная. Даже сюда шла и тряслась. — Ничего. Сошьём платье — трястись перестанете. Рассказывайте, какое хотите. Мята задумалась, нервно помахивая хвостом. — Мне нужно что-то... воздушное. Лёгкое. Чтобы кружиться можно было! — она покрутилась на месте, и хвост описал дугу. — И обязательно юбка-солнце. У нас, зверолюдей, это важно — хвосту нужно пространство. А то некоторые портнихи шьют узкие юбки, а потом хвост некуда девать. Приходится дырку прорезать. Это ужасно неудобно! Я засмеялась: — Никаких дырок. Юбка-солнце — идеально. А что насчёт верха? — Открытые плечи, — она порозовела. — Я стесняюсь, но на празднике хочется быть красивой. И рукава длинные, прозрачные. И рюши! — Рюши? — Да! Много рюшей! — она всплеснула руками. — По подолу, по рукавам, по вырезу. И чтоб они были как ромашки. Ну, не настоящие ромашки, а такие... оборки с лепестками. Понимаете? Я понимала. Рюши в форме ромашек — это было что-то новенькое, но я уже представляла, как это сделать. Тонкий шёлк, многослойные оборки, каждый слой — как лепесток. — Белое с золотом, — сказала Мята, будто прочитав мои мысли. — Как ромашка. И чтобы баф был... ну, смелость. И ещё радость. Чтобы я улыбалась и не боялась. — Будет и смелость, и радость, — пообещала я. — Давайте сниму мерки. Мерки снимать было непросто. Хвост Мяты то и дело дёргался, уши подрагивали, и она хихикала, когда сантиметр касался талии. — Щекотно! — она зажимала рот ладошкой. — Ой, простите, я не могу устоять на месте. — Ничего, — я улыбалась. — Вы моя первая клиентка с хвостом. Будем привыкать друг к другу. — А правда, что вы шьёте для всех трёх миров? — Правда. Для людей, для эльфов, для зверолюдей. — Ой, как интересно! А эльфы они какие? Высокие? Заносчивые? — Разные, — я засмеялась. — Но ткани у них волшебные. — А у нас мех! — Мята гордо взмахнула хвостом. — Если хотите, я могу принести образцы. У нас в Драгонии лучший мех во всех трёх мирах. — Договорились. Принесёте — я куплю. Мы закончили с мерками, и я записала заказ в книгу: «Платье для Мяты. Юбка-солнце, рюши-ромашки, открытые плечи, прозрачные рукава. Баф: смелость и радость. Ткань — хамелеон бело-золотой. Срок — три дня». Мята упорхнула, а я проводила её взглядом и улыбнулась. Кошкодевочка с хвостом и мечтой о смелости. Мой первый заказ из Драгонии. Потом я вспомнила про фотографию Маргариты. Достала телефон и показала Эразму. — Вы знаете эту женщину? Эразм взял телефон, прищурился. — Знаю. Она приходила лет пятнадцать назад. Заказывала свадебное платье. Молодая была, красивая. Очень нервничала. — Свадебное? — Да. Лида тогда ещё работала — это она платье шила. Хорошее платье получилось, с бафом семейного счастья. Но после свадьбы она больше не приходила. И магазин её не пускал. — Как это — не пускал? — Магазин сам решает, кого впускать, — Эразм пожал плечами. — Если человек пришёл с дурными намерениями — портал не откроется. Видимо, у этой Маргариты были какие-то планы, которые магазину не понравились. Я задумалась. Пятнадцать лет назад. Бабушка шила ей платье. А теперь она пришла в мою квартиру и рылась в шкафах. Что ей нужно? — Ладно, — сказала я. — Если она снова появится — я сразу к вам. — Будь осторожна, — Эразм кивнул. — И помни: магазин тебя защитит. Но вне его стен ты сама по себе. Я вернулась домой, но мысли о Маргарите не отпускали. К концу недели я нашла квартирантов. Это были студенты из нашего института — третьекурсники, пара, Соня и Дима. Весёлые, ответственные, с кучей рекомендаций от преподавателей. Соня училась на текстильном дизайне, Дима — на графическом. Когда я показала им квартиру, они ахнули. — Боже, какой простор! — Соня крутилась в гостиной, раскинув руки. — А свет! А паркет! Аня, это просто сказка! — Мы будем лучшими квартирантами в мире, — пообещал Дима, разглядывая кухню. — Никаких вечеринок, никакого шума. Только учёба и порядок. — Ну, одна вечеринка всё-таки будет, — сказала я. — Новоселье. В субботу. Я приду. — Конечно, приходи! — Соня просияла. — Это же твоя квартира, ты должна быть на новоселье! В субботу вечером я приехала на Большую Садовую. Квартира преобразилась: Соня и Дима уже перевезли вещи, развесили плакаты с графическими работами, расставили книги. На столе дымились пироги, играла лёгкая музыка. Новоселье было в самом разгаре, когда я поднялась на второй этаж и позвонила в дверь. — Аня! — Соня открыла дверь, раскрасневшаяся и счастливая. — Проходи! Уже почти все собрались! В гостиной было шумно и весело. Я огляделась и чуть не рассмеялась: бабушкина квартира, которую я знала тихой и пыльной, теперь гудела от молодых голосов. Третьекурсники оккупировали кухню, кто-то играл на гитаре, кто-то спорил о тканях у раскроечного стола. — Корсакова! — Лера помахала мне из угла. — Ты пришла! А мы тут как раз обсуждаем, что Соньке нужно платье на весенний бал. Может, поможешь? — Обязательно, — я села рядом. Через полчаса подтянулись Майя и Алиса. Майя принесла фирменный яблочный пирог, Алиса — коробку конфет. Девчонки сразу включились в обсуждение: спорили о фасонах, тканях, о том, можно ли сочетать лён с шифоном (Майя говорила «нет», Лера — «да, если аккуратно», а Алиса молча рисовала эскиз на салфетке). Сашка пришёл чуть позже, с пакетом. — Это что? — спросила я. — Торт, — он улыбнулся. — Мама испекла. Сказала — новоселье без торта не новоселье. И там ещё банка варенья, но это вам. — Твоя мама — святая женщина, — сказала я. — Я знаю, — он гордо кивнул. Вечеринка катилась своим чередом. Соня и Дима оказались душой компании: они рассказывали смешные истории про общагу, про преподавателей, про то, как Дима однажды перепутал клей и закрепитель для ткани — испортил куртку, зато открыл новый способ состаривания кожи. Все хохотали. В какой-то момент я вышла на балкон подышать. Весенний воздух был сырым и прохладным. За спиной гремела музыка, а здесь, на высоте второго этажа, было тихо. — Сбежала? — Сашка вышел следом и встал рядом. — Просто воздухом подышать. Хорошо тут. — Да, — он облокотился на перила. — Квартира классная. Я рад, что ты её не продала. — И я рада. Мы помолчали. — Слушай, — Сашка вдруг повернулся ко мне, — а та женщина, которая приходила... Маргарита. Она больше не появлялась? — Нет. Я маме сказала, чтобы ей отказали. — Правильно. Она мне тоже не понравилась. — Ты же её не видел. — По твоему лицу видел, — он серьёзно посмотрел на меня. — Когда ты о ней рассказывала, у тебя глаза были испуганные. А ты редко пугаешься. Я не нашлась, что ответить. Сашка иногда замечал слишком много. — Если что — звони, — сказал он. — В любое время. — Позвоню. Мы вернулись в квартиру. Вечеринка продолжалась до полуночи. Потом гости начали расходиться: Майя вызвала такси, Алиса поехала с ней, Лера упорхнула, пообещав «завтра всех построить на парах». Я попрощалась с Соней и Димой, взяла Сашку под руку и вышла на улицу. — Проводить? — спросил он. — До метро. Мы шли по мокрой весенней улице, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад эта квартира стояла пустая и пыльная. А теперь в ней живут студенты, смеются, спорят о тканях, пекут пироги. И это правильно. Квартира снова стала живой. — О чём думаешь? — спросил Сашка. — О том, что бабушка была бы рада. Она любила, когда в доме много людей. — Значит, ты всё сделала правильно. У метро мы остановились. — Спасибо за торт, — сказала я. — И за компанию. — Обращайся, — он улыбнулся. — До завтра? — До завтра. Я спустилась в метро и поехала домой. Камень на браслете молчал. Вечер был тихим и спокойным.

Месяц пролетел как один день. Я не шучу — реально как один день. Учёба, заказы, магазин, примерки, консультации, ночные пошивы — всё смешалось в один бесконечный поток. Если бы не магия напёрстка, я бы, наверное, рухнула ещё в середине апреля. Но я держалась. Даже больше — я чувствовала себя отлично. Девчонки тоже готовились. Лера наконец допила свой шифоновый кошмар и теперь сияла. Майя сдала предзащиту на отлично. Алиса, как всегда, молчала, но её льняной костюм уже висел на манекене и выглядел как музейный экспонат. Моё платье-трансформер было готово. Я отгладила каждую складку, проверила каждый магнит. Баф работал идеально — я проверяла на себе. Спокойствие и уверенность. То, что нужно. Экзамен был назначен на пятницу. Утро началось с того, что я никак не могла найти второй носок. Потом пролила кофе на скатерть. Потом поняла, что забыла конспект на столе, и вернулась с полдороги. К тому моменту, когда я влетела в аудиторию, Лера уже сидела у стены и тряслась, как осиновый лист. — Корсакова! — она вцепилась в мой локоть. — У тебя конспект с собой? Дай посмотреть раздел про драпировки, у меня там всё в кашу! — Держи, — я сунула ей тетрадь. — Только аккуратно, там страницы выпадают. — Ничего, — она судорожно листала. — Я умру. Я точно сегодня умру. Мне приснилось, что я вышла на подиум голая. Это знак! — Это просто сон, — сказала я, хотя у самой внутри всё дрожало. — Ага, сон, — Майя подошла к нам с идеально ровным конспектом в руках. — А мне приснилось, что я забыла утюг включённым и подожгла аудиторию. Так что у нас тут целый букет предсказаний. — А мне ничего не снилось, — тихо сказала Алиса. — И это меня пугает. Мы нервно рассмеялись. Смех получился сдавленный, как перед прыжком в холодную воду. Комиссия уже заняла свои места за длинным столом. Маргарита Павловна — строгая, в сером костюме, с неизменным пучком на затылке. Декан — грузный мужчина с добрыми глазами и привычкой покусывать дужку очков. И два приглашённых эксперта из Дома моды: дама в красном шарфе и молодой человек с блокнотом, который смотрел на нас так, будто мы уже провалились. — Начинаем, — объявила Маргарита Павловна. — Первая — Корсакова. Лера сжала мою руку. — Ни пуха. — К чёрту. Я встала и подошла к столу. Конспект держала в руках, но он почему-то стал влажным — ладони вспотели. — Анна, расскажите нам о влиянии состава ткани на драпируемость при косом крое. Я открыла рот — и замерла. В голове было пусто. Совершенно, идеально пусто. Как будто кто-то выключил свет. Я стояла и смотрела на комиссию, а в голове крутилась только одна мысль: «Драпируемость при косом крое зависит от... зависит от...» — Анна? — Маргарита Павловна подняла бровь. — Мы слушаем. — Да, я... И тут камень на браслете засветился. Прямо сейчас. Прямо во время экзамена. Синий огонёк мигнул и загорелся ровным светом. Я замерла. Комиссия ждала, а у меня перед глазами плыли строчки. — Прошу прощения, — я натянуто улыбнулась. — Одну секунду, я соберусь с мыслями. Я опустила руку в карман пиджака, нащупала напёрсток и надела его на палец. Быстро, незаметно, как будто просто поправила складку. Никто не обратил внимания — все смотрели в свои бумаги. Я сжала напёрсток и прошептала одними губами: «Давай». Мир свернулся. В магазине было тихо. У прилавка стоял... барсук. То есть не барсук, конечно. Мужчина-зверочеловек, коренастый, широкоплечий, с коротким седым мехом на висках и чёрно-белыми полосами на щеках. Одет в добротную кожаную куртку, за спиной — объёмный рюкзак. — Добрый день, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. — Вы хозяйка? — Да. Меня зовут Аня. — Барни, — он протянул широкую ладонь. — Я барсук. Ну, в смысле, зверочеловек-барсук. Вы не пугайтесь, я мирный. Мне тут Мята про вас рассказала — ну, кошкодевочка, вы ей платье шили. Говорит, лучше вас никто не делает. — Мята? — я улыбнулась. — Как у неё дела? Платье понравилось? — Ой, она его месяц не снимает! — Барни засмеялся, и его смех был похож на довольное ворчание. — На Празднике Лунного Цветка всем хвасталась. Смелая стала — жуть. Раньше от собственного хвоста шарахалась, а теперь вон — заказы разносит. Я рассмеялась. Значит, баф сработал. Смелость и радость — то, что нужно. — Что вы хотели заказать? Барни снял рюкзак и вытащил набор инструментов — молоточки, стамески, резцы. — Я краснодеревщик. Мебель делаю. Инструменты — моё всё. Но старый чехол прохудился. А мне нужен такой, чтобы не промокал, чтобы всё по карманам было разложено и чтобы... ну, вы понимаете. — Чтобы инструменты были в порядке и под рукой? — Именно! — он просиял. — И ещё защита. Чтобы не ржавели, не тупились. У нас в Драгонии сыро бывает. — Сделаю. Приходите через три часа. Я быстро раскроила мембранную ткань, разложила карманы — глубокие для резцов, помельче для стамесок, с усиленными швами и магнитными клапанами. Вложила двойной баф: защиту от сырости и порядок. Игла порхала сама. Через два часа всё было готово. Барни вернулся, проверил чехол и расплылся в довольной улыбке. — Ну, это... это ж как вторая кожа. Всё на своих местах. Спасибо, Аня! Мята была права — вы волшебница. Он расплатился и ушёл. А я вдруг поняла: у меня есть время. Экзамен стоит на паузе. Конспект — вот он, в руке, я так и держала его всё это время. Я села прямо на пол в магазине, скрестив ноги, и открыла конспект. Раздел о драпируемости при косом крое. Состав ткани. Крутка нити. Пластичность. Шифон, крепдешин. Я читала — раз, другой, третий. В тишине, под зеленоватым светом из окон, материал укладывался в голове идеально ровно, как стежки на хорошей ткани. — Готова, — сказала я вслух. — Что? — отозвался Эразм из-за прилавка. — К экзамену готова. Спасибо! Я надела напёрсток и вернулась в аудиторию. Никто ничего не заметил. Лера всё так же тряслась над конспектом. Майя грызла ручку. Алиса смотрела в окно. Комиссия ждала. — Анна, — Маргарита Павловна строго посмотрела на меня, — вы будете отвечать? — Да, прошу прощения. Я выпрямилась и заговорила. Чётко, спокойно, слово в слово — всё, что только что прочитала. О влиянии крутки нити на пластичность ткани. О том, почему шифон по косой драпируется иначе, чем крепдешин. О роли состава ткани в поведении материала при раскрое. Маргарита Павловна слушала, и я видела, как её брови медленно ползут вверх. Декан перестал грызть дужку очков. Дама в красном шарфе что-то быстро записала в блокнот. —...именно поэтому, — закончила я, — выбор ткани для косого кроя должен учитывать не только плотность, но и направление крутки нити, а также процент содержания натуральных волокон. — Достаточно, — сказала Маргарита Павловна. И вдруг улыбнулась — впервые за всё время. — Отлично, Корсакова. Очень глубокий ответ. Садитесь. Практическую часть покажете после перерыва. Я села на место. Лера смотрела на меня круглыми глазами. — Ты как это сделала? — прошептала она. — У тебя такой вид, будто ты только что диссертацию защитила. Я думала, ты провалишься, а ты вон как выдала! — Сама не знаю, — соврала я. — Просто собралась. — Научи меня так собираться. Мне через два человека отвечать. Я вообще ничего не помню. — Помнишь, — я сжала её руку. — Ты про шифон всё знаешь. Просто дыши. Лера выдохнула и уткнулась в конспект. А я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Теория сдана. Чехол для барсука готов. А впереди — подиум. После перерыва начался показ. Актовый зал преобразился: софиты заливали подиум тёплым светом, по краям стояли мольберты с эскизами, в воздухе пахло тканью, утюгом и лёгким волнением. Мы столпились за кулисами — я, Лера, Майя, Алиса и ещё несколько однокурсников, — и каждая инструктировала свою модель. Я выбрала для показа Катю — третьекурсницу примерно моей комплекции, с хорошей осанкой и спокойным лицом. Именно такая модель и нужна для трансформера. — Значит, смотри, — я поправила на ней кремовый футляр, и пальцы чуть дрожали. — Сначала идёшь в этом. Обычный деловой шаг, плечи ровно. Чувствуешь ткань? — Тёплая, — Катя провела ладонью по крепу. — И спокойная. Странно. — Это ба... — я осеклась. — Это хорошая ткань. Когда дойдёшь до середины подиума — отстёгиваешь рукава. Вот здесь магниты. Тянешь вниз, они снимаются легко. Остаёшься в сарафане. Проходишь круг. Потом возвращаешься ко мне, я накидываю накидку, и третий выход — вечерний. — А рукава куда? — В руке неси, как клатч. Это часть образа. — Поняла, — она улыбнулась. — Интересная штука. Ни у кого такого нет. — Знаю. Не волнуйся, платье поможет. — В смысле — поможет? — Оно... успокаивает. Сама почувствуешь. Первой на подиум вышла Лерина модель — высокая блондинка в облаке шифона. Платье струилось, переливалось всеми оттенками фисташки и серого перламутра. Зал встретил его одобрительным гулом. Лера стояла рядом со мной и дышала так, будто пробежала стометровку. — Смотри, — прошептала она, — вон тот эксперт в шарфе улыбается. Это хорошо? Это же хорошо? — Отлично, — сказала я. — А мне кажется, у модели край волана провис! — Не провис. Всё ровно. — Ты уверена? — Лера, дыши. Модель сделала круг, развернулась — и волан красиво взметнулся, поймав свет софитов. Зал зааплодировал. Лера выдохнула и чуть не села на пол. Потом пошла Майя. У неё была самая практичная коллекция: жакеты, юбки-карандаши, строгие брюки. Комиссия оживилась. Дама в красном шарфе что-то быстро записывала, декан кивал. Но я заметила, что на одном жакете чуть заметно топорщился лацкан. Майя тоже это заметила и закусила губу. — Ничего, — сказала я ей тихо. — Это мелочь. Жюри не заметит. — Заметит, — прошептала она. — У них глаз намётанный. — Тогда пусть видят, что ты ручную работу делала. Это не дефект, это авторский штрих. Майя слабо улыбнулась. Алиса вышла третьей. Её льняной костюм — серо-голубой, с защипами на брюках и открытой проймой жакета — смотрелся сдержанно и благородно. Модель, невысокая девушка с короткой стрижкой, шагала спокойно, без лишних движений. Когда она поравнялась с комиссией, декан что-то тихо сказал Маргарите Павловне, и та одобрительно кивнула. — Слышала? — я повернулась к Алисе. — Нет, — у неё дрожал голос. — Он сказал «очень достойно». Я видела по губам. — Ты умеешь читать по губам? — Теперь да. Алиса тихо рассмеялась, и это был первый раз за весь день, когда я видела её смеющейся. Потом настала моя очередь. — Готова? — спросила я Катю. В горле пересохло, сердце колотилось где-то у горла. Я поправила на ней пояс — хотя он и так сидел идеально, — просто чтобы чем-то занять руки. — Готова, — она улыбнулась. — Не волнуйся, прорвёмся. Она вышла на подиум, и я замерла у края кулис, вцепившись в занавеску. Катя шла спокойно, спина прямая, шаг уверенный. Кремовый футляр сидел идеально. Когда она дошла до середины подиума, остановилась, повернулась к залу — и отстегнула рукава. Магниты разомкнулись бесшумно, рукава скользнули вниз и остались в её левой руке, как изящный аксессуар. По залу пробежал шёпот. Кто-то ахнул. Декан подался вперёд. Теперь Катя была в сарафане с американской проймой. Она прошла круг — легко, свободно, — развернулась и вернулась ко мне за кулисы. — Супер, — выдохнула я, накидывая ей на плечи тафту. — Просто супер. Ты молодец. — Это платье, — прошептала она. — Оно правда успокаивает. Я вообще не волнуюсь. Как так? — Потом объясню. Давай, третий выход. Она вышла в третий раз — и зал ахнул. Тёмно-серая тафта переливалась под софитами, ловя свет и отбрасывая холодные синие блики. Катя шла — нет, плыла, — и зал молчал. Не потому что было скучно — потому что смотрели, затаив дыхание. Я видела, как дама в красном шарфе отложила ручку. Как декан снял очки и протёр их. Как Маргарита Павловна чуть заметно кивнула. Когда Катя вернулась, мы обнялись. — Это было... — она покачала головой. — Я не знаю, что это было, но я чувствовала себя королевой. — Спасибо, — сказала я. — Ты спасла меня. — Это ты меня спасла. Платье — просто бомба. После показа комиссия удалилась на совещание. Мы сидели в зале и ждали. Лера грызла ногти, Майя нервно листала конспект, хотя это было уже бесполезно. Алиса сидела с закрытыми глазами. А я просто смотрела на пустой подиум и пыталась унять дрожь в коленях. — Долго они там, — прошептала Лера. — Я сейчас умру. Честное слово. — Не умирай, — сказала Майя. — У меня пирог с яблоками, я его одна не съем. — Ты принесла пирог? — Нет, но если ты умрёшь, я испеку. В твою честь. — Какая же ты добрая. — Я знаю. Они нервно рассмеялись. Я сжала руки в замок. Через полчаса Маргарита Павловна вышла с листом бумаги. Зал затих мгновенно, как будто кто-то выключил звук. — Комиссия приняла решение, — сказала она. — Работы были очень сильные, и выбрать победителя было непросто. Лера вцепилась в мой локоть. У неё были ледяные пальцы. — Первое место и рекомендация на стажировку в Дом моды... — Маргарита Павловна выдержала паузу. Я затаила дыхание. —...присуждается Анне Корсаковой за коллекцию «Трансформер». На секунду я перестала слышать. Звук пропал, как будто меня накрыли ватным одеялом. Потом — взорвался. Лера завизжала мне в ухо, Майя захлопала в ладоши, Алиса вскочила и обняла меня. А я сидела и глупо улыбалась. — Корсакова! — Лера трясла меня за плечи. — Ты первая! Первая! Ты понимаешь?! — Нет, — честно сказала я. — Ничего не понимаю. — Второе место — Алиса Ветрова, — продолжала Маргарита Павловна. — Льняной костюм — очень достойная работа. Алиса тихо ахнула и прижала ладони к щекам. — Третье место — Валерия Соколова за коллекцию «Дыхание». — Я третья! — Лера чуть не подпрыгнула до потолка. — Третья! Девочки, я думала, вообще провалюсь, а я третья! — Майя Семёнова, — Маргарита Павловна посмотрела на неё, — у вас отличная коммерческая коллекция. Жюри отметило качество кроя, но подача была слабее. Вы получаете «хорошо» и рекомендацию на доработку. Не расстраивайтесь, это сильная работа. Майя кивнула. Я видела, что она расстроена, но держится. — Зато у тебя самая практичная коллекция, — сказала я ей тихо. — Честно. Твои жакеты будут носить. — Думаешь? — Знаю. Я бы сама такой купила. Майя слабо улыбнулась. После церемонии мы собрались в кафе. Лера тараторила без остановки, пересказывая, как её модель чуть не споткнулась на повороте и как она сама чуть не упала в обморок. Майя делилась планами доработать коллекцию и подать её на городской конкурс. Алиса молча улыбалась и ела пирожное. А я сидела и смотрела на них, и чувствовала, как внутри разливается тепло. — Слушай, Ань, — Лера вдруг стала серьёзной. — Ну правда. Как ты это сделала? Трансформер — это же гениально. И рукава на магнитах, и тафта эта... Я помню, как ты месяц назад сидела и плакала над выкройками, а сейчас — первое место. — Магия, — сказала я и улыбнулась. — Шучу. Сама не знаю. Наверное, просто повезло. — Это не везение, — тихо сказала Алиса. — Это талант. — И труд, — добавила Майя. — Не прибедняйся. Я кивнула, но внутри знала: не только талант. И не только труд. Напёрсток. Эразм. Магазин. Без них ничего бы не вышло. Вечером мы разошлись по домам. Я ехала в метро и думала о том, что сегодня случилось. Теория. Показ. Первое место. Стажировка в Доме моды. Чехол для Барни. И всё это — в один день. Дома я сняла туфли, упала на диван и закрыла глаза. Камень на браслете молчал. Наперсток лежал на тумбочке и поблёскивал в свете лампы. — Спасибо, — сказала я ему. — Ты меня сегодня спас. Дважды. Он потеплел. Или это просто свет так падал. Я улыбнулась и заснула прямо на диване, даже не расстелив плед.

После экзамена жизнь понеслась вскачь. Я получила официальное приглашение на стажировку в Дом моды — нужно было явиться через две недели, с документами и эскизами. Лера прыгала от радости за меня, хотя сама собиралась на практику в ателье к своей тёте. Майя дорабатывала коллекцию для городского конкурса. Алиса неожиданно для всех объявила, что едет в Питер — открывать свою мастерскую. Но главное было не это. Главное происходило в магазине. Эразм позвал меня в среду вечером. Не через браслет — просто оставил записку на прилавке, когда я зашла за тканями для нового заказа. Записка была короткой: «Аня, задержись сегодня. Нужно поговорить». У меня внутри всё сжалось. Когда я закончила с заказами — пополнила запасы кружева, приняла новый заказ от эльфийской пары на парные плащи для путешествия, — магазин опустел. Мы остались вдвоём. Эразм заварил чай. Тот самый, с лавандой. Сел напротив и долго молчал, глядя в чашку. — Эразм, — не выдержала я. — Что случилось? — Ничего страшного, — он поднял глаза и улыбнулся. — Просто пришло время. — Какое время? — Мне пора уходить, Аня. Я говорил тебе с самого начала: я здесь временно. Пока ты не научишься. Теперь ты научилась. Я открыла рот — и закрыла. В горле встал ком. — Но... как же... я же ещё ничего не знаю! Я только начала! — Ты знаешь достаточно, — он говорил мягко, но твёрдо. — Ты принимаешь заказы, работаешь с тканями, вкладываешь бафы. Ты уже хозяйка. Я просто... был рядом. Теперь я пойду. — Куда? — У меня есть квартира. В вашем мире. — Он достал из кармана сложенный листок бумаги и протянул мне. — Вот адрес. Если что-то случится — серьёзное, с чем ты не сможешь справиться сама, — приходи. Я всегда помогу. Но магазин теперь полностью твой. Я взяла листок. На нём аккуратным почерком Эразма было написано: «Улица Покровка, дом 15, квартира 8». Я смотрела на адрес и чувствовала, как внутри разрастается пустота. — Это не прощание, — сказал Эразм. — Просто я перестаю быть наставником. Ты справишься. Лида бы гордилась. При упоминании бабушки у меня защипало в глазах. Я быстро заморгала. — А как же Маргарита? — вдруг вспомнила я. — Вы говорили, она заказывала свадебное платье у бабушки. А потом магазин её не пускал. Почему? Эразм нахмурился. — Это странная история. Я тогда не придал значения, а теперь, когда ты рассказала, что она приходила в квартиру... — он покачал головой. — Лида никогда не говорила мне напрямую, но один раз обмолвилась, что кто-то ищет магазин. Не как клиент — как охотник. — Охотник? — Тот, кто хочет не шить, а владеть. Магазин нельзя украсть, но можно попытаться подчинить. Для этого нужен ключ. Напёрсток Пути. Я сжала напёрсток в кармане. — Вы думаете, Маргарита — охотница? — Я не знаю. Но она приходила пятнадцать лет назад, твоя бабушка шила ей платье, а потом магазин перестал её пускать. Это не случайно. Магазин чувствует намерения. Если он закрылся от неё — значит, были причины. — И теперь она пришла в мою квартиру. Рылась в шкафах. Что она искала? — Возможно, следы Лиды. Возможно, сам напёрсток. Возможно, что-то, что твоя бабушка спрятала. Я задумалась. Бабушкина квартира. Шкатулка с пуговицами. Визитка Эразма. Что ещё она могла оставить? И где? — Я проверю квартиру ещё раз, — сказала я. — Там, наверное, есть что-то, что я пропустила. — Будь осторожна, — Эразм посмотрел на меня серьёзно. — Если Маргарита — охотница, она опасна. Не ходи одна. Возьми своего рыжего парня, он хоть и без магии, но надёжный. — Сашку? — Его. И запомни: напёрсток всегда держи при себе. Он тебя защитит. Я кивнула. Мы помолчали. — Значит, вы теперь просто... уйдёте? — спросила я тихо. — Не совсем. — Эразм встал и достал из-под прилавка старую книгу. — Это книга хозяйки. Здесь все записи, все контакты, все секреты магазина, которые я знаю. Теперь она твоя. Я взяла книгу. Она была тяжёлой, в потёртом кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами. Пахло старыми чернилами и лавандой. — И ещё одно, — Эразм протянул мне ключ. Старинный, с витой головкой. — Это ключ от магазина. Не от портала — от самого здания. Иногда, очень редко, тебе может понадобиться войти сюда не через стежок, а через дверь. Этот ключ открывает дверь мир. Только никому его не показывай. Я взяла ключ. Он был тёплым, как напёрсток. — Спасибо, — сказала я. — За всё. — Это тебе спасибо, — Эразм улыбнулся. — Ты вернула магазину жизнь. Я ухожу спокойно. Он надел пальто, взял свой старый саквояж и пошёл к двери — той самой, которая вела в человеческий мир. У порога обернулся: — Аня. Если встретишь Маргариту снова — не вступай с ней в разговоры. Просто уходи. И сразу ко мне. — Хорошо. — И помни: ты — хозяйка. Магазин тебя слушается. Он тебя выбрал. Он открыл дверь, и в проёме на секунду мелькнул серый московский переулок. Потом дверь закрылась. Я осталась одна. В магазине было тихо. Я стояла посреди зала, прижимая к груди книгу хозяйки, и слушала тишину. Она была другой — не пустой, а какой-то... внимательной. Как будто магазин смотрел на меня и ждал. — Ну вот, — сказала я вслух. — Теперь я здесь главная. Эхо прокатилось под высоким потолком и затихло. Наперсток в кармане потеплел. Я села за прилавок — на место Эразма, — открыла книгу и начала читать. Впереди было много работы. Заказы, клиенты, тайны. Маргарита. Бабушкино наследство. И где-то в глубине души — странное, щемящее чувство, что я только что перешагнула невидимую черту. Из ученицы — в хозяйки. Из Ани Корсаковой — в Хранительницу магазина. Я закрыла книгу и посмотрела на ключ, который лежал на прилавке. Старинный, с витой головкой. Ключ от двери, которая была не просто дверью. — Ладно, — сказала я. — Разберёмся. И магазин, казалось, одобрительно загудел в ответ.

Практика в Доме моды началась в понедельник. Я шла по коридору с высокими потолками и думала о том, что ещё полгода назад смотрела на это здание с другой стороны улицы. Дом моды «Лазурит» занимал целый особняк в центре Москвы: мраморные лестницы, хрустальные люстры, запах дорогой ткани и свежих цветов. Где-то на втором этаже работали дизайнеры, на третьем — швейные цеха, а на первом, в огромном зале с зеркалами, проходили примерки для клиентов. Директрису Дома моды звали Елена Станиславовна. Высокая, с идеальной укладкой и ледяным взглядом. Она прошла мимо меня в первый же день, даже не взглянув, и я сразу поняла: эта женщина не из тех, кто раздаёт комплименты. Моим непосредственным куратором была Вероника Андреевна — строгая, но справедливая. Она распределила практикантов по рабочим местам и раздала первые задания. — Рита, ты работаешь с эскизами вечерней коллекции. Женя, ты помогаешь в цехе с подбором тканей. Анна... — она замялась, просматривая какие-то бумаги. — Вы пока будете на общих поручениях. — Что значит — на общих? — спросила я. — Помощь сотрудникам. Кофе, распечатки, уборка рабочего места после примерок. Всё, что попросят. Рита и Женя переглянулись. Я почувствовала, как внутри закипает обида. Рита — моя ровесница, рыжая, веснушчатая, из Строгановки, — тут же нахмурилась. — Как это — на общих? — возмутилась она. — У Ани первое место на показе! У неё лучшая коллекция на курсе! А вы её — мусор собирать? — Рита, не надо, — я тронула её за рукав. — Нет, правда! Это несправедливо! Вероника Андреевна поджала губы. Видно было, что она и сама не в восторге от такого решения, но спорить с начальством не в её правилах. — Это не моё решение, — сказала она тихо. — Распоряжение сверху. — Сверху — это откуда? — спросила я. — От директрисы. Елена Станиславовна лично попросила... — она осеклась. — В общем, так. Анна, ваш стол — вон тот, у окна. Задания будете получать от администратора. Я кивнула и пошла к своему столу. Рита проводила меня возмущённым взглядом. Женя, который всё это время сидел в наушниках, снял один и спросил: — Что случилось? — Ничего, — сказала я. — Просто у меня теперь другая работа. — Какая? — Кофе носить. И мусор собирать. Он моргнул. Потом сказал: — Это глупо. — Согласна. Но спорить я не стала. Что-то подсказывало мне, что за этим решением стоит не просто прихоть директрисы. Что-то более серьёзное. Разгадка пришла на четвёртый день. Я несла поднос с кофе в кабинет директрисы — Елена Станиславовна лично попросила принести ей латте с корицей, — и уже подошла к двери, когда услышала голоса. Дверь была приоткрыта. —...ты уверена, что это та самая девочка? — голос Елены Станиславовны, холодный и деловой. — Абсолютно. Корсакова. Внучка Лиды, — второй голос я узнала не сразу. Женский, низкий, с вкрадчивыми нотками. Я заглянула в щель — и чуть не выронила поднос. Рядом с директрисой, на диване у окна, сидела Маргарита. Та самая. Которая приходила смотреть квартиру. Которая рылась в бабушкиных шкафах. Которая показалась мне странной с первого взгляда. — И что с того, что внучка? — директриса пожала плечами. — Мало ли чьи внучки здесь практику проходят. — Ты не понимаешь, — Маргарита подалась вперёд. — Лида была не просто портнихой. У неё был дар. Особый талант. И если девчонка его унаследовала, она может шить так, как никто другой. — Ну и пусть шьёт. Нам-то что? — А то, что она слишком хорошо шьёт для своего возраста. Ты видела её дипломную коллекцию? Трансформер с магнитными фиксаторами? Это не студенческая работа. Это работа мастера. Лида передала ей что-то. Может быть, знания. Может быть, свои старые инструменты. — Какие инструменты? — Елена Станиславовна нахмурилась. — Я не знаю точно, — Маргарита откинулась на спинку дивана. — Но знаю, где искать. В квартире Лиды я ничего не нашла — девчонка, видимо, всё уже вывезла. Значит, это где-то у неё. Дома. Или с собой. — Что ты предлагаешь? — Не подпускай её к тканям. Не давай ей шить. Если она здесь начнёт работать в полную силу, она быстро поймёт, на что способна. А нам это не нужно. — Я уже распорядилась, — директриса кивнула. — Она будет на общих поручениях до конца практики. Никаких лекал, никаких тканей. — Хорошо. И ещё — постарайся понаблюдать за ней. Может быть, она где-то хранит бабушкины вещи. Что-то маленькое. Шкатулку, коробочку... Я отступила от двери. Сердце колотилось где-то в горле. Маргарита и директриса Дома моды. Они знакомы. Они заодно. И они ищут то, что оставила бабушка. Но они не знают, что именно. Не знают про напёрсток. Пока не знают. Я быстро ушла, не став заходить с кофе. Весь оставшийся день я выполняла поручения механически, а в голове крутилось: «Кто вы? Что вам нужно? И откуда Маргарита знает бабушку?» Вечером я позвонила Сашке. — Привет. Как практика? — его голос звучал бодро, и я на секунду позавидовала его спокойствию. — Странно, — сказала я. — Очень странно. — Что-то случилось? — он сразу посерьёзнел. Сашка всегда чувствовал, когда со мной что-то не так. Я хотела рассказать. Правда хотела. Про Маргариту, про директрису, про то, что меня заставляют выносить мусор вместо того, чтобы дать шить. Но вместо этого сказала: — Просто устала. Давай встретимся? — Давай. У меня как раз борщ новый. Мама сварила. Приходи, пока горячий. — Сашка, ты меня за поедание борща любишь или за что-то ещё? — я невольно улыбнулась. — За всё, — он засмеялся. — Но борщ — это плюс. Я положила трубку и ещё долго сидела, глядя в стену. Сашка. Надёжный, родной. На следующий день я снова собирала обрезки в цехе. Снова носила кофе. Снова вытряхивала мусорные корзины. Рита пыталась возмущаться, но я останавливала её: «Не надо. Я разберусь». — Как ты можешь быть такой спокойной? — спросила она. — Я бы уже психанула и ушла. — У меня есть цель, — сказала я. — И эта практика — часть пути. — Какого пути? — Длинного, — я улыбнулась. — Очень длинного. Рита покачала головой, но больше не спрашивала. На второй неделе практики случилось то, чего я ждала и боялась одновременно. Камень на браслете засветился прямо во время уборки. Я собирала обрезки ткани в цехе и вдруг почувствовала знакомое тепло на запястье. Синий огонёк мигнул. Никто не заметил — Рита ушла за кофе, Женя сидел в наушниках, — но я знала: клиент ждёт. Я сунула руку в карман, нащупала напёрсток, надела его на палец. Сжала. Мир свернулся. В магазине было светло и тихо. Я уже привыкла к тому, что теперь здесь никого нет, кроме меня, — Эразм ушёл, и магазин стал по-настоящему моим. Но сегодня у прилавка кто-то стоял. Эльф. Высокий, светловолосый, в лёгком серебристом плаще. Он обернулся, и я на секунду забыла, как дышать. У него были глаза цвета вечернего неба — тёмно-синие, с золотыми искрами. — Добрый день, — сказал он. Голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Вы хозяйка? — Да, — я вдруг поняла, что стою перед эльфом в рабочем фартуке, с нитками на рукаве. — Анна. — Лориан, — он слегка поклонился. — Из дома Золотой Лозы. Мне нужен подарок. Для сестры. — Для сестры? — Да. Она принцесса, и у неё скоро день рождения. Я хочу заказать у вас накидку. Особенную. С бафом. Говорят, вы лучшая. — Кто говорит? — Линэль. И её сестра. Вы шили для них платья. Они в восторге. Я улыбнулась. Сарафанное радио работает даже в мире эльфов. — Что за принцесса? Что она любит? — Она... — Лориан задумался. — Она любит звёзды. И море. И ещё — танцевать. Она всё время танцует, даже когда грустит. Я посмотрела на него и вдруг поняла: он говорит о сестре с такой нежностью, что это не просто заказ. Это любовь. Братская, глубокая, настоящая. — Я сделаю накидку, которая будет как звёздное небо, — сказала я. — Ткань цвета ночи, с серебряной вышивкой. Баф — лёгкость. Чтобы она танцевала и не уставала. — Это именно то, что нужно, — Лориан просиял. — Когда будет готово? — Через три дня. Приходите. Он кивнул и вдруг спросил: — А вы... вы, кажется, из другого мира? Не из Эльсвейра? — Из человеческого. — Я так и подумал. У вас глаза такие... живые. Очень красивые. Я чуть не поперхнулась. Эльф делает комплименты. У меня фартук и нитки на рукаве, а он говорит «красивые». Соберись, Корсакова. — Спасибо, — сказала я, чувствуя, как горят щёки. — Приходите через три дня за накидкой. — Обязательно. Он ушёл, а я осталась стоять у прилавка. Сердце колотилось. Спокойно, Корсакова. У тебя Сашка. И магазин. И вообще — эльфы, люди, зверолюди. Не смешивай. Но чёрт возьми. Какие у него глаза. Через три дня я отдала Лориану накидку. Тёмно-синюю, с серебряными звёздами, лёгкую, как ночной ветер. Он развернул её, провёл пальцами по вышивке и замер. — Это... — он поднял глаза. — Это именно то, что я представлял. Даже лучше. — Примерьте. Или пусть принцесса примеряет. — Она будет в восторге, — он аккуратно сложил накидку и вдруг сказал: — Аня, можно задать вам вопрос? — Да. — Вы не хотели бы прогуляться? Не здесь. В Эльсвейре. Я мог бы показать вам наше море. Серебряное. В благодарность за накидку. Я замерла. Эльф приглашает меня на прогулку. В другой мир. Это было... неожиданно. И страшно. И заманчиво. — А это разрешено? — спросила я. — Ну, по правилам магазина? — Вы хозяйка, — он улыбнулся. — Вы устанавливаете правила. Я подумала о Сашке, который ждал меня в Москве. О том, что я вообще-то на практике. О том, что где-то в Доме моды директриса и Маргарита плетут интриги. — Хорошо, — сказала я. — Только ненадолго. Он протянул мне руку. Я взяла — и мы шагнули в зеленоватый свет за дверью. Эльсвейр был прекрасен. Море действительно оказалось серебряным — оно переливалось под двумя лунами, как жидкий металл. Берег был усыпан мелкими камешками, которые светились изнутри мягким, тёплым светом. Лориан шёл рядом и рассказывал о своём мире: о домах на деревьях, о праздниках света, о том, как эльфы ткут свой шёлк из лунных лучей. — Красиво, — сказала я. — У вас тут всё... как во сне. — Иногда мне кажется, что ваш мир интереснее, — он посмотрел на меня. — Там всё по-другому. Более... живое. — Живое? — Да. У нас всё слишком правильно. А у вас — хаос, и в нём есть что-то настоящее. Я засмеялась: — Никогда не думала о хаосе как о достоинстве. — Значит, вы просто не видели его со стороны. Мы гуляли, наверное, час. А может, больше — время в Эльсвейре текло иначе. Лориан рассказывал о своей сестре-принцессе, о том, как она любит танцевать босиком на серебряном берегу. Я — о Москве, об институте, о практике. О том, как меня заставляют собирать мусор вместо того, чтобы дать шить. — Это несправедливо, — он нахмурился. — Почему вы соглашаетесь? — Потому что иногда нужно играть по чужим правилам, чтобы выиграть время. — Время для чего? — Чтобы понять, кто твой враг. Он посмотрел на меня внимательно: — У вас есть враги? — Возможно, — сказала я. — Но я пока не уверена. Когда мы вернулись к порталу, он сказал: — Спасибо, Аня. За накидку и за прогулку. Я давно не встречал никого, с кем можно говорить... просто так. — Я тоже, — сказала я честно. — Приходите ещё. Как клиент. — Или как друг? — Или как друг. Он улыбнулся и исчез в сумерках Эльсвейра. А я вернулась в Дом моды, к своему столу с мусорным пакетом. Никто ничего не заметил. Я взяла веник и пошла подметать цех. Но мысли были далеко — на серебряном берегу, с эльфом по имени Лориан. У меня Сашка. У меня Сашка. У меня Сашка. Чёрт. Практика подходила к концу. Я сдала последние бумаги, получила от Вероники Андреевны скупое «удовлетворительно» (что на её языке означало «хорошо, но не ждите похвалы») и попрощалась с Ритой и Женей. Мы обменялись телефонами, и Рита заставила меня пообещать, что я приду на её выставку. Женя просто кивнул и сказал: «Ты крутая. Не давай им себя сломать». — Кому — им? — спросила я. — Тем, кто заставляет тебя мусор собирать. Я улыбнулась и пообещала, что не дам. Впереди было море. Родители уже купили билеты. Мы прилетели в Сочи ранним утром. Море встретило нас солнцем, криками чаек и запахом соли. Отель стоял прямо на берегу, и из моего номера было видно, как волны накатывают на песок. Первый день мы только и делали, что купались, ели фрукты и спали. Папа обгорел в первый же день и теперь ходил смешной, с красным носом и белыми полосками от очков. Мама читала детектив в тени зонтика и периодически зачитывала вслух особо удачные фразы. А я просто лежала на песке и чувствовала, как из меня уходит усталость последних месяцев. Никаких мусорных корзин. Никакого кофе. Никакой Маргариты. — Ань, ты какая-то слишком задумчивая, — сказала мама, откладывая книгу. — Всё хорошо? — Всё отлично, — я улыбнулась. — Просто думаю, какого цвета море. — Синее, — сказал папа. — Очень синее. Я проверил. — А вдруг завтра будет зелёное? — Тогда будем считать, что нам повезло с разнообразием. На третий день я позвонила Сашке. — Привет! Как ты там? — Море тёплое, — сказала я. — Фрукты вкусные. Папа сгорел. — Передай ему мои соболезнования. А ты как? — Нормально. Скучаю. — Я тоже, — он помолчал, и я услышала, как он улыбается в трубку. — Приезжай скорее. — Через четыре дня. — Жду. И борщ ждёт. — Сашка, ты неисправим. — Я знаю. Я повесила трубку и улыбнулась. Сашка. Надёжный, родной. Ради него стоило возвращаться. А потом случилась кража. Мы собрали чемоданы и приехали в аэропорт. Папа встал в очередь на регистрацию, мама пошла за водой в киоск, а я осталась с вещами. Сумка — моя любимая, через плечо, с документами, деньгами, телефоном — висела на спинке чемодана. Наперсток, как всегда, лежал в кармане джинсов. Я машинально похлопала по карману — там, на месте. Я отвернулась буквально на секунду. Посмотреть на табло с рейсами. Когда повернулась — сумки не было. — Мам! — я вскочила. — Ты не видела мою сумку? — Какую? — она обернулась с бутылкой воды в руке. — Мою! Через плечо! Она висела здесь! Я завертела головой. Зал был полон людей, все куда-то спешили, катили чемоданы, толкались. Сумка исчезла. Внутри были документы, кошелёк, телефон. Но напёрсток — напёрсток был в кармане, в безопасности. Сердце всё равно ухнуло в пятки. Паспорт! Как я полечу без паспорта? Я рванула с места. — Аня, ты куда?! — крикнул папа. — Я сейчас! Я бежала по залу, высматривая сумку. Кто мог взять? Когда? Я же отвернулась всего на секунду! Я свернула за угол, к ряду пустых скамеек у выхода на посадку, — и увидела её. Женщина в тёмном плаще сидела на скамейке и рылась в моей сумке. Она вытащила кошелёк, телефон, отложила в сторону. И тут я увидела, как она вдруг замерла и начала шарить по карманам сумки — видимо, искала то, чего там не было. Я подошла ближе. Женщина обернулась. Маргарита. — Отдайте сумку, — сказала я. Голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — А, — она улыбнулась, и улыбка была неприятной, как трещина на фарфоре. — Внучка Лиды. А я всё думала, заметишь ты или нет. — Отдайте сумку. Сейчас. — А то что? Полицию позовёшь? — она усмехнулась и нехотя протянула мне сумку. — Держи. Не очень-то и нужна мне твоя сумка. Я просто хотела убедиться. — В чём? — Что ты — это ты. Внучка Лиды. Та самая девочка, которая слишком хорошо шьёт для своего возраста. — Она склонила голову набок, разглядывая меня. — Твоя бабушка была отличной портнихой. Лучшей. И я слышала, у неё был свой маленький секрет. Инструмент, который помогал ей в работе. Маленький серебряный напёрсток. Говорят, он делает стежки ровными, а ткань — послушной. Простая безделушка, а помогает — чудеса. Я сжала напёрсток в кармане, но ничего не сказала. Она не знает. Она думает, что это просто инструмент для шитья. Пусть так и думает. — Ты так хорошо шьёшь, — продолжала Маргарита. — Твой трансформер, говорят, произвёл фурор. Наверное, бабушкин напёрсток тебе помогает? Или это просто талант? — Это просто талант, — сказала я. — И труд. Много труда. — Ну-ну, — она усмехнулась. — Лида тоже так говорила. «Труд и талант». А сама хранила свой серебряный секрет. Ладно, Аня. Мы ещё встретимся. У меня к тебе будет много вопросов. О твоей бабушке. О её секретах. О том, что она тебе оставила. Она встала, подхватила свой плащ и быстро пошла прочь, растворившись в толпе. Я осталась стоять, прижимая сумку к груди. Она не знает. Думает, что напёрсток — просто удобный инструмент. Что он просто помогает шить. Не знает про портал, про магазин, про три мира. Пока не знает. Но она что-то подозревает. И она знала бабушку. — Аня! — сзади подбежали родители. — Что случилось? Ты нашла сумку? — Нашла, — я сунула напёрсток поглубже в карман. — Всё хорошо. Просто упала, и кто-то подобрал. — Кто это была? Та женщина в плаще? — Никто. Просто прохожая. Она нашла сумку и вернула. Мама нахмурилась. По её глазам я видела: она не поверила. Но расспрашивать не стала — папа уже тянул нас на посадку. В самолёте я закрыла глаза и сжала напёрсток в кулаке. Он был тёплым, как всегда. Мой. Маргарита думает, что это просто инструмент для ровных стежков. Пусть. Правда ей не достанется. Но что ещё она знает? И что за вопросы у неё к бабушке?

В Москву я вернулась с загаром, ракушками в чемодане и странным, липким чувством, которое не отпускало меня уже третий день. Море, солнце, фрукты — всё это было прекрасно, но где-то на задворках сознания постоянно крутилась одна и та же картинка: Маргарита на скамейке в аэропорту, её пальцы, роющиеся в моей сумке, и её голос: «Я знаю, что у тебя есть кое-что». В первый же вечер после приезда я позвонила Сашке. — Привет. Я вернулась. — Ура! — он заорал в трубку так, что я отдёрнула телефон от уха. — Когда увидимся? У меня борщ! Новый! Мама третий день варит, ждёт тебя! — Сашка, борщу уже, наверное, неделя. Он не испортился? — Ты что! Борщ — он как вино, с каждым днём только лучше. Так когда? — Давай завтра. Погуляем. Мы встретились в нашем дворе, на той самой скамейке, где прошла добрая половина моего детства. Сашка уже ждал — в своей неизменной косухе, которая трещала в плечах, с пакетом, из которого торчала банка борща. — Ты пришёл с борщом на прогулку? — я рассмеялась. — А что? Вдруг ты голодная. После самолёта всегда хочется есть. — Я прилетела вчера. — Значит, ещё не наелась. Я обняла его. Сашка был тёплый, надёжный, родной. От него пахло чем-то домашним — не то пирогами, не то маминым кондиционером для белья. Мы сидели на скамейке, ели яблоки (борщ я обещала съесть дома), и он рассказывал про свой проект в Бауманке. Что-то про нейросети и умный дом. Я слушала и кивала, но мысли были далеко. — Ань, — он вдруг замолчал и посмотрел на меня серьёзно. — Что случилось? — Ничего. А что? — Ты какая-то... не здесь. Вот уже полчаса. Я тебе про архитектуру нейросетей рассказываю, а ты смотришь сквозь меня. Я вздохнула. Сашка всегда чувствовал, когда я вру. — В аэропорту, перед вылетом, у меня украли сумку. — Что?! — он подскочил. — Тихо, тихо. Нашлась. Почти сразу. Какая-то женщина подобрала и вернула. Но там было... странно. — Что странно? — Она знала бабушку. И спрашивала про неё. Про какую-то вещь, которую бабушка мне оставила. Сашка нахмурился. — Что за вещь? — Я не знаю точно, — соврала я. — Но она говорила так, будто это что-то важное. И мне стало не по себе. — Ты её запомнила? Внешность? — Да. Это была та же женщина которую я сфотографировала, когда она приходила смотреть квартиру. Она тогда показалась мне подозрительной. — Слушай, — Сашка взял меня за руку, — если что — я рядом. Я не знаю, что там за вещь и что за женщина, но если она попробует тебя тронуть — я её сам лично... — Сашка, она женщина. Ты не можешь драться с женщиной. — Я не буду драться. Я натравлю на неё маму. А мама у меня — ты знаешь. Я засмеялась. Тётя Света, Сашкина мама, была женщиной громкой, доброй и совершенно бесстрашной. Если она встанет на мою защиту, Маргарите точно не поздоровится. — Спасибо, — сказала я. — Но я справлюсь. — Я знаю, что справишься. Но если что — зови. Мы ещё погуляли по осеннему парку. Сашка рассказывал про свой проект — он наконец дописал код для умного дома, и тот теперь работал без сбоев. Я слушала, смеялась в нужных местах, но мысли всё время возвращались к Маргарите. Кто она? Откуда знает бабушку? Что ей нужно на самом деле? Дома я села на диван и достала телефон. Фотография Маргариты — та самая, сделанная в бабушкиной квартире, — всё ещё хранилась в галерее. Я долго смотрела на неё, будто надеялась, что изображение заговорит и всё объяснит. Но фотография молчала. И тогда я решила: хватит гадать. Нужно идти к тому, кто знает больше. На следующий день я поехала по адресу, который оставил Эразм. Улица Покровка, дом 15. Старый доходный дом с лепниной и широкой лестницей. Квартира номер восемь — на третьем этаже. Я поднялась, позвонила. Дверь открылась почти сразу, будто меня ждали. — Аня, — Эразм стоял на пороге в домашнем халате и с чашкой чая в руке. — Проходи. Я знал, что ты придёшь. — Откуда? — Ты — внучка Лиды. У вас в семье всё написано на лице. Квартира Эразма была похожа на него самого: стеллажи с книгами, старые гравюры на стенах, запах чая и лаванды. У окна стояло старое кресло с пледом, на подоконнике — горшки с какими-то травами. Мы сели на кухне, он налил мне чаю и подвинул вазочку с печеньем. — Рассказывай. Я рассказала. Всё. Про Маргариту, про аэропорт, про сумку, про то, что она искала. Про её слова: «Я знаю, что у тебя есть кое-что». Про то, как она упомянула бабушкин напёрсток. Эразм слушал, не перебивая, медленно помешивая чай. Когда я закончила, он долго молчал, глядя в свою чашку. — Она не знает, что именно ищет, — сказал он наконец. — Это хорошо. Но она знает достаточно, чтобы быть опасной. — Она думает, что напёрсток — это просто инструмент. Что он помогает шить. — Пусть так и думает. Правду она не узнает. Напёрсток хозяйки нельзя украсть, Аня. Он всегда возвращается к тому, кого выбрал. Он — твой. — Всегда? — Всегда. Пока ты жива. Напёрсток Пути сам выбирает себе хозяина. Если он пропадает — значит, пришло время нового. Но с тобой этого не случится. Ты — настоящая хозяйка. Я это вижу. Я выдохнула. Камень с души не упал, но стал чуть легче. — А у бабушки? У неё был напёрсток? — Был, — Эразм кивнул. — Но не такой. У Лиды был напёрсток помощника. Он слабее, но тоже даёт магию — ровные стежки, послушную ткань. С ним можно шить, но нельзя открывать портал. — А где он сейчас? — В магазине. Лежит в шкатулке на верхней полке, ждёт своего часа. Когда магазину понадобится помощник — напёрсток сам приведёт его. Так всегда было. Я задумалась. Значит, бабушкин напёрсток — всё ещё там. Ждёт того, кто придёт после. Или того, кому суждено стать моим помощником. — А по мирам можно гулять? — вдруг спросила я. — Ну, не только по делам, а просто... посмотреть? Как я с Лорианом гуляла по Эльсвейру, но сама? Эразм улыбнулся. — Можно. Ты — хозяйка. Магазин тебя пустит в любой мир, куда захочешь. Можешь даже жить там, если захочешь. Время в твоём мире всё равно будет стоять на месте, пока ты там. Удобно, правда? — Жить? — я моргнула. — Совсем? — Совсем. Но я бы не советовал. Твой мир — твой дом. А другие миры хороши для прогулок. Я улыбнулась. Значит, можно. Значит, я могу увидеть зверомир не только из-за прилавка. — Спасибо, — сказала я. — За чай и за разговор. Мне стало спокойнее. — Приходи, когда захочешь. Я всегда здесь. Я обняла его — впервые за всё время, — и он, кажется, немного смутился. Но ответил на объятие тепло, по-отечески. — Береги напёрсток, — сказал он на прощание. — И себя береги. Дома я сразу шагнула в магазин. Нужно было проверить заказы. За время моего отпуска их накопилось порядочно. На прилавке лежали записки: Мята просила ещё одно платье, на этот раз для подруги. Барни-барсук жаловался, что какой-то резец всё-таки проткнул подкладку чехла, и просил починить. Эльфийская пара, которой я шила плащи, заказала ещё два — на этот раз для друзей. А от Лориана пришла маленькая записка на тонкой бумаге: «Аня, сестра в восторге от накидки. Она танцевала в ней весь вечер и не устала. Спрашивает, не могли бы вы сделать ещё и туфельки? С бафом лёгкости?» Я улыбнулась и села за работу. Платье для подруги Мяты — на этот раз голубое с серебром, с такой же юбкой-солнце и рюшами-ромашками. Чехол для Барни — с дополнительным усиленным карманом и двойной прострочкой. Два бежевых плаща с бафом «попутный ветер» для эльфов. А Лориану я отправила ответную записку: «Туфельки — сложно, но можно. Приходите обсудить. Нужна мерка с ноги принцессы». Когда все заказы были готовы и клиенты разошлись, я вдруг поняла, что у меня есть свободное время. И желание. Я подошла к порталу. Три двери. Одна — в человеческий мир. Вторая — в Эльсвейр. Третья — в Драгонию. Зверомир. — Ну что, — сказала я себе, — погуляем? И шагнула в третью дверь. Зверомир встретил меня запахом трав и нагретой солнцем земли. Я вышла из портала на широкую лесную поляну. Вокруг росли огромные деревья с золотистой корой, в траве стрекотали насекомые, а вдалеке, за холмами, виднелись крыши небольшого городка. Небо здесь было не голубым, а зеленовато-золотистым, как в магазине, и висели на нём два солнца — большое белое и маленькое жёлтое. Я пошла по тропинке и вскоре оказалась на рыночной площади. И тут началось. — Хозяйка! Хозяйка пришла! — закричал кто-то звонким голосом, и я не сразу поняла, что это бельчонок-подросток, который торговал орехами с лотка. Он привстал на цыпочки и замахал мне рукой. — Ой, правда хозяйка! — к нему обернулась кошка-женщина с корзиной фруктов. У неё были большие зелёные глаза и пушистый рыжий хвост, который тут же радостно заходил из стороны в сторону. — Давно вас не было! Мы уж думали, вы забыли про нас! — Да нет, я... — я растерялась. — Я просто погулять пришла... — Хозяйка, попробуйте мои персики! — какой-то барсук, очень похожий на Барни, только постарше и с проседью в полосках на щеках, сунул мне в руки два пушистых золотистых плода. — Свежие, только сегодня собрал! Сладкие — мёд! — А у меня груши! — лисица с соседнего лотка уже накладывала фрукты в плетёную корзину. У неё был оранжевый мех, чёрные уши и очень быстрые ловкие лапки. — Берите, берите, не стесняйтесь! Вы ж у нас редко бываете, надо угостить! — Спасибо, но я же не могу столько унести... — Унесёте! — кошка засмеялась. — Вы же хозяйка, вам всё можно! Я огляделась. Вся площадь смотрела на меня — кто-то с любопытством, кто-то с радостью, кто-то с почтительным поклоном. Медведь-кузнец приподнял кожаную шляпу и прогудел: «Доброго дня, хозяйка!» Семья зайцев, торговавшая мёдом, дружно помахала лапками. Продавец сыров — толстый хомяк в фартуке — высунулся из-за прилавка и крикнул: «Заходите, у меня сегодня выдержанный, пять лет!» Даже трактирщик — огромный лис с пышными усами — вышел на крыльцо и поклонился. — Почему они меня все знают? — тихо спросила я у лисицы, которая всё ещё укладывала груши в корзину. — Так вы ж единственный человек, который сюда приходит! — она удивлённо подняла брови, и её пушистые ресницы дрогнули. — Магазин-то только вас пускает, хозяйка. Раньше ещё старый хозяин захаживал, Эразм, а теперь — только вы. Как же вас не знать? Я замерла. Точно. Других людей здесь не бывает. Магазин открывается только для клиентов из других миров, а просто так, погулять — никому нельзя. Кроме меня. Потому что я — хозяйка. — Держите, — лисица протянула мне корзину, полную фруктов: персики, груши, какие-то синие ягоды, похожие на голубику, но крупнее и слаще на вид, и гроздья мелкого винограда. — Это вам. Подарок от нашего рынка. Приходите ещё! — Спасибо, — я взяла корзину. — Обязательно приду. Я прошлась по площади. Все, мимо кого я проходила, здоровались. Бельчонок дал мне горсть орехов в придачу к фруктам. Медведь-кузнец подарил крошечный серебряный колокольчик — «чтобы магазин слышал, когда вы его зовёте». Трактирщик-лис налил мне кружку холодного травяного чая и отказался брать плату: «С хозяйки денег не берём. Вы нам и так помогаете — заказы шьёте, ткани продаёте. Это мы вам должны». Я сидела на скамейке у фонтана в центре площади, пила прохладный чай с мятой и смотрела на рыночную суету. Бельчонок продал орехи какой-то семье ежей. Лисица упаковывала груши в бумажные пакеты. Барсук спорил с медведем о чём-то, размахивая лапами, но, кажется, по-дружески. На душе было тепло и спокойно. Меня здесь знают. Меня здесь ждут. Я здесь — не чужая. Когда я вернулась в магазин, корзина с фруктами оттягивала руку. Я поставила её на прилавок и улыбнулась. Зверомир. Мой мир. Один из трёх. Я взяла персик, надкусила — и зажмурилась от удовольствия. Он действительно был сладким, как мёд. — Ну вот, — сказала я вслух. — Кажется, я начинаю понимать, зачем мне всё это.

Первая неделя после получения диплома была похожа на праздник. Я просыпалась с мыслью, что вот оно — начало. Я больше не студентка, я дипломированный специалист. С красной корочкой. С лучшей коллекцией на курсе. С портфолио, от которого у меня самой захватывало дух. Мне казалось, что работодатели будут драться за меня, стоит мне только разослать резюме. Я разослала. И тишина. Неделя прошла в ожидании. Я проверяла почту каждые полчаса. Телефон лежал на столе, как немой укор. Ни одного звонка. Ни одного письма, кроме автоматических ответов: «Ваше резюме получено. Мы свяжемся с вами». Никто не связался. — Ничего, — говорила я себе. — Просто нужно время. Я начала обзванивать сама. Крупные Дома моды: «Гардероб», «Стиль-Ателье», «Модный Дом Веры». Где-то со мной разговаривали вежливо, где-то сухо. «Пришлите портфолио». «Мы рассматриваем кандидатов». «Вакансий пока нет, но мы вам перезвоним». Я слышала эти фразы и представляла, как моё резюме летит в корзину, едва я кладу трубку. На вторую неделю я пошла пешком. Я составила список: двенадцать ателье в центре Москвы. Хорошие, известные места, куда требовались дизайнеры и портные. Я надела свой лучший костюм, собрала волосы в строгий пучок и отправилась в путь. Первое ателье находилось на Арбате, в старом особняке с кованой решёткой на окнах. Я вошла, чувствуя, как внутри всё дрожит. Директор — женщина лет пятидесяти, с гладкой причёской и острым взглядом, — пролистала моё портфолио. Я видела, как её брови ползут вверх. Она задержалась на фотографии трансформера. — Это ваша работа? — Да. — Интересно. Очень интересно. У меня внутри всё запело. Сейчас. Сейчас она скажет: «Приходите завтра». Но она вдруг закрыла папку и пододвинула её ко мне. — Простите. Вакансий нет. — Но вы же сказали, что интересно... — Интересно — это одно. А нанять дизайнера — совсем другое. Извините. Я вышла на улицу и долго стояла, глядя на витрину. «Интересно, но вакансий нет». Ладно. Бывает. Пойдём дальше. Второе ателье — на Тверской. Меня встретила администратор, даже не пригласила в кабинет. Взяла портфолио, ушла куда-то, вернулась через десять минут. «Извините, нет мест». Я спросила: «Можно хотя бы оставить резюме?» Она кивнула, но я видела, как моя папка легла в стопку таких же — наверное, пылиться навсегда. Третье ателье — свадебный салон в переулке. Хозяйка, полная женщина с добрым лицом, долго листала мои эскизы. Я видела, что ей нравится. Она гладила пальцами фотографии, как будто трогала ткань. А потом вдруг подняла глаза и сказала: «Девочка, у тебя талант. Но я не могу тебя взять. Извини». Я хотела спросить: «Почему?» — но не успела. Она уже встала и дала понять, что разговор окончен. Четвёртое, пятое, шестое ателье. Я уже не улыбалась. Я просто входила, показывала портфолио, выслушивала отказ и уходила. В седьмом месте мне сказали: «У нас очень маленький штат». В восьмом: «Мы ищем мастера с опытом от десяти лет». В девятом: «Вы слишком молоды». В десятом — вообще ничего не сказали, просто вернули папку. К концу недели у меня кончились ателье в центре. Я пошла по окраинам. Это были совсем другие места. Без вывесок, без кованых решёток. Маленькие мастерские, где шили на заказ школьную форму, подгоняли готовые платья и чинили молнии. Где пахло не дорогими духами, а утюгом и старым деревом. Где хозяева были простыми людьми с грубыми руками портных. В одном таком месте, в цокольном этаже старого дома, меня встретил мужчина в растянутом свитере. Он долго смотрел на моё портфолио, потом поднял глаза и сказал: «У меня есть место обмётчицы. Шить не дам, только обмётывать срезы. Зарплата — тридцать тысяч. Хотите?» Я смотрела на него и не верила. Обмётчица. С красным дипломом. С лучшей коллекцией курса. — А модельером? — спросила я тихо. — Модельеров у меня своих хватает. А обмётчица нужна. Ну так что? — Я подумаю. Я вышла и села на лавочку у подъезда. Руки дрожали. Я достала телефон и записала в заметки: «Ателье на Щербаковской. Обмётчица. 30 тысяч». Просто чтобы не забыть. Чтобы помнить, докуда я дошла. Следующее место было ещё лучше. Там мне предложили мотать нитки. «У нас шпульки кончаются, — сказала хозяйка, — а мотальщица в декрет ушла. Если хотите — прямо завтра выходите. Работа несложная: сидишь, мотаешь. Восемь часов в день». Я представила, как сижу в душном цехе и кручу катушки. Восемь часов. Каждый день. И, наверное, ничего не ответила — просто встала и вышла. Домой я ехала в метро и смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Красный диплом. Первое место. Лучшая коллекция. И нитки мотать. Что-то не сходилось. Что-то было не так. А потом я вспомнила. Директриса «Лазурита». Елена Станиславовна. И Маргарита, сидящая на диване в её кабинете. Их голоса, долетевшие сквозь приоткрытую дверь. «Она слишком хорошо шьёт для своего возраста. Не давайте ей работать». «Я уже распорядилась. Никаких лекал, никаких тканей». Они не просто обиделись на меня за что-то. Они обзвонили всех. Предупредили. Внесли меня в какой-то негласный чёрный список. И теперь каждое ателье, каждый салон, каждая мастерская знает: Корсакову брать нельзя. Она слишком хорошо шьёт. Она может быть опасна. Я сидела в метро и чувствовала, как внутри медленно закипает ярость. Не обида — нет. Обида была раньше. Теперь пришла злость. Чистая, холодная, отрезвляющая. Они думают, что сломали меня. Что я останусь без работы, отчаюсь и приползу к ним за помощью. Что я буду стоять на коленях перед директрисой и просить прощения за то, чего не делала. А на самом деле... Я выпрямилась. Посмотрела на своё отражение. Девушка в стекле улыбнулась мне уголками губ. У меня есть магазин. Есть напёрсток. Есть клиенты из трёх миров. Я зарабатываю золотом. И никакая Маргарита не заставит меня мотать нитки, когда я могу шить платья, которые меняют судьбы. Спасибо вам, Елена Станиславовна. Спасибо, Маргарита. Вы думали, что закрыли передо мной двери. А на самом деле — открыли ту, о которой вы даже не подозреваете. Но родителям этого не объяснишь. Я пришла домой и села на кухне. Мама и папа были там — ужинали, смотрели телевизор. Я взяла чашку чая, покрутила в руках и сказала — Мам, пап. Я хочу переехать. Они переглянулись. Мама отложила вилку: — Куда? — В бабушкину квартиру. На Большую Садовую. — Но там же Соня с Димой живут, — папа нахмурился. — Они съезжают, — сказала я. — Соня мне вчера звонила. Они поженились. Родители Димы взяли им ипотеку, они теперь свою квартиру покупают. Так что бабушкина освобождается. Мама ахнула: — Поженились? Вот молодцы! А я и не знала... — Я тоже только вчера узнала. Они заедут на неделе — вещи забрать и ключи вернуть. Квартира будет свободна. Я хочу туда переехать. — Зачем? — папа нахмурился. — Живи с нами. Места всем хватит. — Пап, я хочу сама быть хозяйкой. Готовить, убирать, планировать бюджет. Я взрослая. Мне двадцать два. Пора. — И откуда деньги на жизнь? — мама смотрела на меня внимательно. — Ты же говорила, что нигде не берут. — Есть одно место. Маленькое ателье. Частные заказы, свадебные платья, вечерние наряды. Хозяин — пожилой иностранец. Он берёт меня на испытательный срок. И от Большой Садовой до него ближе. — Что за ателье? Как называется? — Вы его не знаете. Оно очень маленькое. Специализируется на особых заказах. Мама снова переглянулась с папой. Я видела, что они не очень верят в эту историю, но спорить не хотят. — Ну, квартира твоя, — сказал папа. — Решай сама. Только ты это... ты будешь приезжать? — Каждую неделю. Обещаю. — И это... — он замялся, — ты про внуков-то не забывай. Сашка вон который год ходит. Я уж думал, он мне внуков подарит. — Папа! — А что? Я просто напоминаю. Мне внуки нужны. Маленькие. Чтобы с ними на рыбалку. — Пап, какие внуки? Мне двадцать два. Дай мне сначала с работой разобраться. — А потом внуки? — мама улыбнулась. — А потом посмотрим. Они рассмеялись, и я вместе с ними. Напряжение ушло. Родители были не против — просто волновались, как всегда. Вечером я сидела в своей комнате и смотрела на коробки с вещами. Переезд — это всегда немного грустно. Но сейчас грусть была светлой. Как будто я закрывала одну дверь и открывала другую. Соня с Димой съезжают. Квартира будет полностью моей. Я расставлю там бабушкину мебель по-своему, повешу новые шторы, поставлю манекен у окна. У меня будет своя мастерская. Свой дом. Своя жизнь. Я встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Девушка в отражении улыбалась — спокойно, уверенно, без страха. Маргарита думает, что сломала меня. А на самом деле она помогла мне стать свободной. — Ничего, — сказала я своему отражению. — Мы справимся.

Эльфийская свадьба — это вам не человеческая. Это я поняла в тот момент, когда в магазин вошла делегация из пяти эльфов, и каждый держал в руках свиток. Не список, не записку — свиток, перевязанный серебряной лентой, с вензелями и гербом дома Золотой Лозы. — Анна, — Лориан, возглавлявший делегацию, поклонился. — Моя сестра выходит замуж. Это будет самая большая свадьба в Эльсвейре за последние сто лет. И мы хотим, чтобы наряды для невесты, жениха и всей семьи шили вы. Я взяла свиток из его рук, развернула — и чуть не села мимо стула. Четырнадцать позиций. Четырнадцать! Платье невесты, костюм жениха, платья для подружек, костюмы для друзей, наряды для матерей, накидка для сестры жениха, перчатки, подвязка, платок для ритуального танца, шейный платок для отца невесты, пояс для матери жениха... Я читала и чувствовала, как глаза разбегаются. — Срок — месяц, — сказал Лориан. — Успеете? Я открыла рот, чтобы сказать «это невозможно», но вместо этого сказала: — Успею. Но мне нужно встретиться с невестой и женихом. Я не могу шить свадебное платье, не видя невесты. И костюм — без примерки никак. — Разумеется, — Лориан улыбнулся. — Лиэль и Торин ждут вас в Эльсвейре. Когда вам будет удобно? — Завтра. В полдень по времени магазина. На следующий день я шагнула в Эльсвейр. Лиэль, принцесса дома Золотой Лозы, ждала меня в беседке, увитой серебристыми цветами. Она оказалась совсем юной — на вид лет семнадцать, с огромными глазами цвета фиалок и длинными светлыми волосами, в которые были вплетены живые цветы. При виде меня она вскочила и захлопала в ладоши. — Вы та самая портниха из мира людей! Лориан мне всё про вас рассказал! Правда, что вы шьёте с магией? — Правда, — я улыбнулась. — Давайте придумывать платье. Мы сели на скамейку, и Лиэль вытащила из складок юбки целую кипу рисунков. Я ожидала увидеть что-то традиционное, но девочка, похоже, обожала всё необычное. — Я хочу, чтобы платье было как облако, — сказала она, раскладывая листки. — Но не такое, знаете, пушистое-белое, а как грозовое облако на закате. С переливами. Тёмно-синее снизу, а кверху — серебристое, с золотыми прожилками. Как молнии, только нежные. И чтобы оно светилось в темноте! — Светилось? — я задумалась. — Можно вшить люминесцентные нити в подкладку. Они заряжаются от света и отдают его в темноте. Получится, что платье мерцает, как звёздное небо. — Да! — она захлопала в ладоши. — И ещё — я хочу шлейф. Длинный-длинный, как хвост кометы. Но чтобы он не мешал танцевать. Можно его отстёгивать? — Можно. Магнитные фиксаторы, как на моём трансформере. Отстегнёте в один миг. — А корсет? Я не хочу жёсткий корсет, я хочу дышать. Но талия должна быть тонкой — это же свадьба! — Сделаем мягкий корсет на эластичных вставках. Он будет держать форму, но не сдавливать. Вы сможете и дышать, и танцевать, и даже съесть свадебный пирог без мучений. — Вы понимаете меня! — Лиэль просияла. — Только рукава... знаете, я хочу рукава как крылья. Прозрачные, многослойные. Чтобы когда я поднимала руки, они раскрывались, как у бабочки. Я быстро набросала эскиз. Платье получалось невероятным: грозовое облако на закате, с серебристыми молниями-прожилками, с крыльями-рукавами из файлиня и длинным шлейфом-кометой. Потом пришёл жених. Торин, наследник дома Серебряного Крыла, оказался высоким темноволосым эльфом с серьёзным взглядом и неожиданно тёплой улыбкой. Увидев Лиэль, он сразу переменился — из сурового воина превратился в смущённого юношу. — Я не очень разбираюсь в нарядах, — признался он. — Но костюм должен быть... ну, воинским. Но не как на битву — как на турнир. Парадным. Чтобы я мог стоять перед всеми и не стыдиться. — Цвет? — Тёмно-синий. Как ночное небо. И серебряная вышивка — наш герб, крыло. Вот здесь, — он показал на грудь. — А ткань? — Плотная, но лёгкая. Я не хочу потеть на собственной свадьбе. — Сделаем лунный шёлк с подкладкой из мембраны. Будет прохладно, даже если вы будете танцевать до утра. — И ещё, — он замялся, — у нас есть традиция. Жених и невеста обмениваются перчатками во время церемонии. Это символ того, что они отдают друг другу свои руки. У Лиэль будут кружевные, я знаю. А мне нужны... ну, тоже красивые. Но мужские. — Кожаные? — предложила я. — Тонкая лайка, с серебряной вышивкой и гербом на манжете. — Да! То, что нужно. Потом пришли подружки невесты — пять эльфиек, все разные. Они щебетали, перебивали друг друга и тянули руки к эскизам. — Мы хотим быть как звёзды! — заявила рыжая. — Невеста — луна, а мы — звёзды вокруг неё! — Тёмно-синие платья с серебряными блёстками? — уточнила я. — Да! Но не одинаковые. У нас разные фигуры, нам не пойдут одинаковые платья. Пусть у каждой будет свой фасон, но в одном цвете. Я набросала пять разных силуэтов: ампир, греческий, с открытыми плечами, с асимметричным подолом и с длинными рукавами. Подружки невесты ахнули и начали спорить, кому что достанется. Я оставила их и пошла к друзьям жениха. Эти четверо оказались ещё веселее. Они явно готовились к свадьбе как к военной операции — и одновременно как к вечеринке века. — Костюмы должны быть такими, чтобы мы не отставали от жениха! — заявил один, высокий блондин с серьгой в ухе. — Но не перещеголяли его, это важно. — И чтобы можно было танцевать до утра, — добавил второй. — И драться, если что. — Драться на свадьбе? — я подняла бровь. — У нас традиция: после третьего танца — дружеский турнир. Кто победит, тому достанется первый кусок свадебного пирога. Я засмеялась. Эльфы! — Сделаем костюмы из эластичного шёлка с усиленными швами. Дышат, тянутся, не рвутся. И карманы — для оружия. Турнирного, разумеется. — Вот это я понимаю! — блондин хлопнул меня по плечу. — Вы нам нравитесь, Анна! Потом я встретилась с матерями. Мать невесты, леди Элинор, оказалась величественной дамой с серебряными волосами и властным голосом. Ей нужно было платье, которое «подчеркнёт статус, но не затмит дочь». Я предложила глубокий бордовый бархат с серебряной вышивкой — строго, богато и элегантно. Мать жениха, леди Мириан, наоборот, была тихой и застенчивой. Она попросила платье, в котором «будет не страшно стоять перед всеми». Я выбрала для неё мягкий серо-голубой шёлк с бафом спокойствия. Отдельная история вышла с сестрой жениха. Её звали Лирана, и она была, кажется, ровесницей невесты. С первого взгляда я поняла: эта девушка хочет быть в центре внимания. — Накидка? — она фыркнула, когда я показала ей запрос Лориана. — Я не хочу просто накидку! Я хочу платье! Почему у Лиэль будет платье, а у меня — какая-то накидка? — Лирана, — Лориан попытался её урезонить, — ты сестра жениха, а не невеста. Твой наряд должен быть скромнее. — Не хочу скромнее! Я тоже хочу красивое! Я примирительно подняла руку: — Давайте сделаем компромисс. У вас будет платье — очень красивое, но чуть проще, чем у невесты. А сверху — та самая накидка, о которой просил Лориан. Прозрачная, со звёздной вышивкой. Она будет струиться за вами, как шлейф. И когда вы войдёте в зал, все обернутся — но на невесту, потому что она — главная, а вы — та, кто её сопровождает. Как почётная стража. Лирана задумалась. Потом улыбнулась: — Почётная стража. Это звучит гордо. Согласна! Когда все обмеры были сняты, а эскизы утверждены, я почувствовала, что голова идёт кругом. Двадцать три позиции в итоге — включая перчатки, подвязку, платок для ритуального танца, шейный платок для отца невесты, пояс для матери жениха, шарф для распорядителя пира и даже чехол для свадебного кубка. Торин попросил отдельно: кубок был древней реликвией, и он не хотел, чтобы тот поцарапался. Я как раз собиралась попрощаться и вернуться в магазин, когда Лориан тронул меня за плечо. — Аня, подождите. Вы так много работали сегодня. Позвольте мне угостить вас. — Угостить? — Да. У нас в саду есть маленький столик. И эль. Наш, эльфийский. Вы такого не пробовали. Я хотела отказаться — в конце концов, впереди двадцать три наряда и месяц работы. Но Лориан смотрел на меня так тепло, и сад так манил серебристой листвой, что я сдалась. — Хорошо. Только ненадолго. Столик стоял в глубине сада, под старым деревом, ветви которого спускались до самой земли, образуя живой шатёр. Лориан отодвинул для меня стул — настоящий эльфийский стул, с высокой резной спинкой, — и налил из глиняного кувшина в серебряный кубок золотистый напиток. Эльфийский эль. Он светился. Прямо в кубке — мягким, тёплым светом, как жидкое солнце. Я взяла кубок, вдохнула запах — мёд, травы, что-то цитрусовое, что-то неуловимо цветочное — и сделала глоток. Это было волшебство. Не магия — просто вкус. Напиток тёк по горлу, как тёплый свет, и разливался по телу спокойствием и радостью. Я зажмурилась от удовольствия. — Нравится? — Лориан улыбался. — Это... я не знаю, как описать. Как будто пьёшь солнечный свет. — Его варят только в нашем доме. Рецепту больше тысячи лет. Моя прабабушка придумала. — Передайте прабабушке, что она гений. — Обязательно, — он засмеялся. Мы сидели в саду, пили эль и болтали. Лориан рассказывал о свадебных традициях Эльсвейра: о том, как жених и невеста обмениваются перчатками, о ритуальном танце под двумя лунами, о турнире друзей, который иногда заканчивается полным разгромом пиршественного зала. — В прошлом году на свадьбе кузена друзья жениха устроили такой турнир, что снесли три стола и люстру. С тех пор турнир проводят на улице. Я смеялась, представляя эльфов, дерущихся из-за куска пирога. Лориан смотрел на меня с тёплой улыбкой, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне очень хорошо. Вот здесь, в эльфийском саду, с серебряным кубком в руке, с человеком, который смотрит на меня, как на чудо. — Аня, — сказал он вдруг, — я хочу пригласить вас. На свадьбу. Как гостью. Я чуть не поперхнулась элем. — Как гостью? Но я же... я портниха. Я буду шить наряды. Я не могу быть и портнихой, и гостьей одновременно. — Почему нет? Вы сошьёте наряды, сдадите их — и придёте на праздник. Как друг семьи. Как мой друг. Он смотрел на меня серьёзно, и я поняла, что это не просто вежливость. Он правда хочет, чтобы я была там. — Но мне нужно платье, — сказала я. — У меня нет ничего подходящего для эльфийской свадьбы. — Так сшейте, — он улыбнулся. — У вас ещё есть месяц. Я рассмеялась: — Вы правы. Я сошью. — Значит, договорились? — Договорились. Мы допили эль, и Лориан проводил меня до портала. У двери он взял мою руку и на секунду задержал в своей. — Спасибо, Аня. За всё. — Вам спасибо. За эль. И за приглашение. Я шагнула в магазин и ещё долго стояла у прилавка, глупо улыбаясь. Эльфийская свадьба. Как гостья. Мне нужно платье. Своё собственное платье для эльфийской свадьбы. Я задумалась. Каким оно должно быть? Не слишком пышным, чтобы не затмить невесту, но и не простым — всё-таки я хозяйка межмирового ателье. Может быть, серебристо-серое, с переливами? Или глубокое синее, как ночное небо? И обязательно с бафом — лёгкости или радости? Впереди был месяц работы. Двадцать три наряда, и мой собственный — двадцать четвёртый. И ещё нужно было разобраться с деньгами. Как мне получать зарплату в рублях, чтобы родителям показывать? Я надела пальто и поехала на Покровку. Эразм открыл дверь в своём неизменном домашнем халате. Увидев меня, он улыбнулся, но в глазах мелькнуло удивление. — Аня? Что-то случилось? Ты редко заходишь без предупреждения. — Случилось, — я прошла на кухню и села. — У меня вопрос. Про деньги. — Про деньги? — он поднял бровь и сел напротив. — А что с деньгами? — У меня их нет. То есть золото есть, но я не могу его показать родителям. Они спрашивают, где я работаю, сколько зарабатываю. А я не знаю, что им говорить. Эразм уставился на меня так, будто я сказала, что не знаю, как вдеть нитку в иголку. — Ты хочешь сказать, что до сих пор не брала зарплату? — Какую зарплату? — я моргнула. — Я думала, доход магазина — это золото от клиентов. — Золото — это доход магазина, — он покачал головой. — А у хозяйки есть зарплата. В рублях. Она начисляется автоматически, раз в две недели. Процент от прибыли. Ты что, ни разу не заглядывала в нижний шкафчик у прилавка? — Какой шкафчик? Эразм прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Так вздыхают учителя, когда ученик, способный решать сложные уравнения, забывает таблицу умножения. — В столе. В том самом, что стоит у прилавка. Нижняя дверца. Она не декоративная, Аня. Там сейф. Магический. Твоя зарплата копится там с первого дня работы. — И... сколько там? — тихо спросила я. — Не знаю точно. Но магазин работает полгода. Заказы у тебя были крупные: платье Линэль, накидка для принцессы, костюм для Виктора, постоянные заказы от Мяты и Барни, а теперь ещё и эльфийская свадьба на двадцать три позиции... — он задумался. — Думаю, около полутора миллионов рублей. Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Полтора... миллиона? — Плюс-минус. Сходи проверь. — Вы... вы не можете пойти со мной? В магазин? Эразм покачал головой. — Ты же знаешь, Аня. Я больше не могу туда попасть. Магазин закрылся для меня, когда передал тебе ключ. Я теперь просто старый друг, а не наставник. Я кивнула. Знала. Но всё равно было немного грустно. — Спасибо, — сказала я. — Я проверю. — Проверь. И не забудь про книгу поставок — она там же, в шкафчике. Когда тебе нужны ткани или фурнитура, просто отметь в книге, и поставщики придут сами. — Поставщики? Сами? — Сами. Магазин их вызывает. Ты когда-нибудь задумывалась, откуда берутся рулоны шёлка? Я молча покачала головой. Эразм усмехнулся. — Иди уже. Открывай свой шкафчик. Я вернулась в магазин, подошла к прилавку и опустилась на корточки. Нижняя дверца. Обычная деревянная дверца, которую я сто раз видела и ни разу не открывала. Потянула за ручку. Внутри был сейф. Небольшой, но явно магический — от него исходило тепло, как от напёрстка. Я открыла его и замерла. Внутри ровными стопками лежали купюры. Рубли. Настоящие российские рубли. Я взяла одну пачку, пролистала. Пять тысяч. Вторая. Третья. Десятая. Я сидела на полу и считала, и с каждой пачкой у меня всё больше кружилась голова. Полтора миллиона. Честно заработанных. Моих собственных денег, о которых я даже не подозревала. Рядом с деньгами лежала книга в потёртом переплёте. «Книга поставок». Я открыла её. Список тканей, фурнитуры, ниток — и напротив каждого пункта пометки: «заказать», «в пути», «доставлено». И приписка рукой Эразма: «Поставщики приходят сами, когда ты делаешь пометку в книге. Просто отметь, чего не хватает». Я сидела на полу у прилавка и смеялась. Полгода я жила на копейки, а у меня был сейф с зарплатой. Полгода я бегала по магазинам тканей, а поставщики могли приходить сами. Полгода я даже не заглядывала в эту дверцу. — Ну, Эразм, — сказала я вслух. — Мог бы и намекнуть. Но я знала: он намекал. Просто я не слышала. Я взяла немного денег — на первое время, — закрыла сейф и села за раскрой. Двадцать три наряда за месяц. И моё собственное платье — двадцать четвёртое. Серебристо-серое, с переливами, с бафом лёгкости. Чтобы танцевать под двумя лунами и не уставать. — Ну что, — сказала я себе, — работаем. Впереди была бессонная ночь. И много-много магии.

Месяц пролетел как один день. Я шила днём и ночью, в магазине и дома. Двадцать три наряда для эльфийской свадьбы — и мой собственный, двадцать четвёртый. Серебристо-серый, с переливами, с бафом лёгкости. Я ещё не закончила его — времени не хватало даже на себя, — но оно уже висело на манекене в углу и обещало быть прекрасным. Это был потрясающий месяц. Я впервые работала с таким количеством заказов одновременно, и магия напёрстка раскрылась для меня в полную силу. Я не просто шила — я дирижировала процессом. Ткани сами разворачивались на столе, иглы порхали в воздухе, вышивка ложилась ровными стежками, пока я работала над другой деталью. Я научилась управлять сразу несколькими процессами: пока на манекене собиралось платье невесты, на раскроечном столе сама собой сшивалась подкладка для костюма жениха, а в углу мастерской перчатки вышивались серебряной нитью, даже не требуя моего прикосновения. Это было похоже на оркестр. Я — дирижёр, а ткани, нитки, иглы и ножницы — музыканты. Я задавала ритм, направляла, вкладывала бафы — и всё получалось именно так, как я задумывала. Даже лучше. До свадьбы оставалось три дня. Я почти всё закончила — оставалась последняя примерка и финальная отделка. А в моём мире тем временем назревала гроза. Сашка позвонил в субботу утром. Голос у него был бодрый, даже слишком. — Ань, привет! У меня отличные новости! — Какие? — я как раз заваривала кофе на кухне и пыталась проснуться после очередной бессонной ночи. — Я поговорил с предками! Они не против! — Не против чего? — Чтобы мы съехались! Ну, в смысле — ты и я. У тебя же теперь своя квартира, а я всё равно у родителей живу. А тут — вместе. И удобно, и вообще. Я уже план составил! Я поставила чашку на стол. Кофе расплескался. — Саш, какой план? — Переезда! — он, кажется, не замечал моего тона. — Я вещи собрал уже почти. Диван у тебя есть, стол тоже, а мой компьютерный стул мы поставим в угол. Я посчитал: вдвоём дешевле, чем порознь. И мама рада — говорит, наконец-то. А потом и свадьбу можно планировать. Я уже и дату прикинул — следующий июнь, самое хорошее время... — Сашка, стоп. Стоп. Он замолчал. — Ты что... ты уже и свадьбу спланировал? — у меня сел голос. — Без меня? Ты меня вообще спросил? В трубке повисла пауза. — Ну... я думал, ты обрадуешься. Мы же с детства вместе. Я думал, это само собой разумеется. — Само собой?! — я вскочила со стула. — Сашка, ты сейчас серьёзно?! Ты всё решил: переезд, дату, мебель — а меня спросить забыл! — Ань, я хотел как лучше... — Как лучше — это спросить! Это обсудить! А не ставить перед фактом! Я ходила по кухне взад-вперёд, сжимая телефон. Внутри всё кипело. Я любила Сашку. Правда любила. Но он вёл себя так, будто наша совместная жизнь — уже решённый вопрос. Будто я — его невеста, и осталось только назначить дату и выбрать ресторан. А он даже не поинтересовался, хочу ли я этого. — Я не готова, Саш. Не готова к переезду. И уж тем более не готова к свадьбе. Мне нужно время. — Сколько времени? — его голос стал глухим. — Мы знакомы с детства, Ань. Я тебя люблю. Я думал, ты меня тоже. Сколько ещё ждать? — Я не знаю. Но когда ты решаешь всё за меня — мне хочется ждать ещё дольше. Он замолчал. Я слышала его дыхание в трубке. Потом он сказал тихо: — Понял. Значит, я поторопился. И с переездом, и... со всем. — Да, Саш. Поторопился. — Ладно. Я пока не буду перевозить вещи. Но ты подумай. Ладно? Просто... подумай. — Подумаю. Я повесила трубку и села на стул. Кофе остыл. На душе было паршиво. Я не хотела его обижать. Он правда хороший. Но я не могла сказать «да», когда моя жизнь была поделена между тремя мирами. Когда у меня была тайна, которую я не могла раскрыть. Когда я сама ещё не понимала, чего хочу. Весь день я просидела в магазине, доделывала заказы. Магия текла сквозь пальцы — напёрсток помогал, игла слушалась, ткани ложились ровно. Мысли то и дело возвращались к Сашке. И к Лориану. К его приглашению на свадьбу. К тому, как он смотрел на меня в саду. К вечеру я решила проветриться. Вышла из дома и просто пошла по улице, куда глаза глядят. Ранняя осень, желтеющие листья, холодный ветер. Я дошла до своего старого двора, где мы с Сашкой сидели на скамейке сто лет назад, села и задумалась. — Здравствуй, Анечка. Я вздрогнула. Рядом со скамейкой стояла старушка — маленькая, сухонькая, в сером платке и стареньком пальто. Лицо морщинистое, но глаза ясные, живые. Она смотрела на меня и улыбалась, будто узнала. — Здравствуйте, — сказала я осторожно. — Мы знакомы? — Не помнишь, — она кивнула, будто это было ожидаемо. — А я тебя помню. Маленькую. Ты тогда у Лиды в квартире пуговицы перебирала, а мы с ней чай пили. Я замерла. Лида. Бабушка. — Вы знали мою бабушку? — Знала. Дружили мы. Вместе в одном ателье работали, ещё до того, как она на особые заказы перешла. — Она присела на край скамейки. — Меня тётя Валя зовут. Валентина Петровна. Ты меня, наверное, и не помнишь — тебе года четыре было, когда мы виделись в последний раз. Я вгляделась в её лицо. Что-то смутно знакомое мелькнуло в памяти — запах чая, старая квартира, бабушкин смех и ещё чей-то голос, низкий, добрый. Точно. Тётя Валя. Она приходила к бабушке по воскресеньям. — Вы... вы знали бабушку. Близко? — Ближе некуда, — она вздохнула. — Двадцать лет дружили. Я её и похоронила, можно сказать. Твои родители тогда в другом городе были, не успели. А я успела. Я сглотнула ком в горле. Столько лет — и я ничего не знала. — Тётя Валя, — я достала телефон, — можно я вам кое-что покажу? Я открыла фотографию Маргариты. Ту самую, сделанную в бабушкиной квартире. — Вы знаете эту женщину? Тётя Валя взяла телефон, прищурилась. И вдруг лицо её изменилось — стало жёстким. — Марго, — сказала она. — Маргарита. Знаю. Это из-за неё Лида плакала последний год. — Что?! — я подалась вперёд. — Расскажите! Пожалуйста! Тётя Валя помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала — Давно это было. Ещё до твоего рождения. Марго пришла к твоей бабушке — молодая, красивая, глаза горят. Замуж выходила, платье свадебное заказать хотела. Лида ей сшила — такое платье, что все ахнули. Особенное платье. Я таких больше нигде не видела. Она посмотрела на меня как-то странно, будто проверяя, понимаю ли я, о чём речь. Я чуть заметно кивнула. Тётя Валя продолжила: — Свадьба была — загляденье. Марго сияла. Муж у неё был... — она запнулась, — ну, скажем так, не из простых. Бандит. Тогда девяностые были, многие в бандиты шли. Он её на руках носил, подарками заваливал. А потом его убили. Разборки, стрельба — обычное дело для тех лет. Я слушала, затаив дыхание. — Марго осталась одна. Без денег, без защиты. А у Лиды как раз дела в гору шли — заказы, клиенты, деньги. Страна тогда бедно жила, концы с концами сводили, а у Лиды всегда и стол накрыт, и одета с иголочки. Марго это видела. И пришла к ней. — Зачем? — Учиться. Сказала: «Научи меня шить, как ты. Я тоже хочу так зарабатывать». А Лида — добрая душа — согласилась. Только вот беда: у Марго руки были — крюки. Нитку в иголку вдеть не могла, строчку ровную дать — тем более. Лида с ней месяц мучилась, два, три. Никак. А Марго злилась. Тётя Валя покачала головой. — Однажды я пришла к Лиде в гости, а Марго уже там — кричит, посуду бьёт. «Ты, — говорит, — нарочно меня не учишь! Ты мне завидуешь! Ты свои секреты скрываешь!» Лида пыталась её успокоить, но Марго уже понесло. «Ведьма! — кричит. — Ты ведьма! Ты шьёшь с нечистой силой, я знаю! Ты с дьяволом знаешься!» Лида тогда побелела вся и сказала: «Уходи. И больше не приходи». — И она ушла? — Ушла. Но до этого ещё долго к порогу приходила, угрожала. Говорила: «Я узнаю твой секрет. Я всем расскажу, что ты ведьма». А потом пропала. Надолго. И вот — появилась снова. Я сидела, сжимая телефон. Теперь пазл сложился. Маргарита не просто знала бабушку. Она завидовала ей. Она считала, что бабушка владеет какой-то тёмной силой. Она назвала её ведьмой. И теперь, когда бабушки не стало, она пришла за мной. — Тётя Валя, — сказала я осторожно, — а вы... вы сказали про особенное платье. Вы что-то знаете о бабушкиной работе? Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась — тепло, по-домашнему: — А как же. Лида и мне платье шила. Свадебное. В одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. До сих пор храню. Оно у меня в шкафу висит — белое, с кружевом, и знаешь что? До сих пор светится. У меня перехватило дыхание. Клиентка. Она была клиенткой магазина. — Вы... вы знаете про... — Про особые заказы? — она подмигнула. — Знаю, Анечка. Лида была моей лучшей подругой. Она не всё мне рассказывала, но достаточно, чтобы понимать: твоя бабушка была не простой портнихой. И ты, похоже, пошла в неё. Я молчала, не зная, что сказать. Тётя Валя взяла меня за руку: — Не бойся. Я никому не скажу. Секреты подруг я храню до гроба. А теперь и твои буду хранить. — Спасибо, — прошептала я. — Вы мне очень помогли. — Берегись её, Анечка, — она кивнула в сторону телефона, где всё ещё светилась фотография Маргариты. — Она злая. И обидчивая. Если она что-то вбила себе в голову — не отступится. — Я знаю. Но я тоже не отступлюсь. Тётя Валя посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула. — Ты на Лиду похожа. Очень. Береги себя. Она поднялась со скамейки и медленно пошла по аллее. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Теперь я знала: тётя Валя — не просто старая знакомая. Она — часть тайны. И она на моей стороне. Я встала и пошла домой. Теперь я знала, с кем имею дело. Маргарита не просто охотница за напёрстком. Она обиженная женщина, которая считает, что у неё украли то, что должно было принадлежать ей. Которая назвала мою бабушку ведьмой и теперь хочет добраться до меня. Дома я подошла к манекену, на котором висело моё платье для свадьбы. Серебристо-серое, с переливами, с бафом лёгкости. Почти готовое. Я провела ладонью по ткани — она была тёплой, как всегда. — Ничего, — сказала я то ли платью, то ли себе. — Справимся. Впереди была эльфийская свадьба. И разговор с Сашкой, который теперь точно знал, что я не готова. И тень Маргариты, которая никуда не делась. Но у меня была магия. Был магазин. Был напёрсток. И были друзья — пусть даже они не знали всей правды. Я взяла иглу и села заканчивать платье. До свадьбы — три дня.

Эльфийская свадьба — это не просто праздник. Это целый мир, который раскрывается перед тобой, как цветок, и ты понимаешь, что ничего прекраснее в жизни не видела. Я шагнула в Эльсвейр через портал магазина и замерла. Вся церемония проходила на огромной поляне, окружённой серебристыми деревьями. Над поляной, переливаясь, висели сотни маленьких огоньков — не лампочек, а живых светлячков, которых эльфы специально выращивают для таких случаев. Они мерцали, как звёзды, спустившиеся на землю. Цветы. Цветы были повсюду. Гирлянды из белых и серебристых роз обвивали стволы деревьев. Венки из полевых цветов висели на спинках стульев. Лепестки устилали дорожку, по которой должны были пройти жених и невеста. А воздух... воздух пах мёдом, лавандой и чем-то неуловимо сладким, чему я не могла подобрать названия. — Нравится? — Лориан возник рядом, как всегда, неожиданно. — Это... — я обвела поляну взглядом. — У меня нет слов. Это как сон. — Тогда пусть сон будет приятным, — он улыбнулся и подал мне руку. — Позвольте проводить вас к вашему месту. Как гостье, вам полагается сидеть рядом с семьёй жениха. — Рядом с вами? — Рядом со мной. Я взяла его под руку, и мы пошли по лепестковой дорожке. На мне было то самое платье — серебристо-серое, с переливами, которое я закончила буквально вчера ночью. Баф лёгкости работал идеально: я шла, не чувствуя усталости, и ткань струилась за мной, как вода. Церемония была прекрасна. Лиэль вышла к алтарю в своём грозовом платье, и по толпе пробежал восхищённый шёпот. Ткань переливалась от тёмно-синего к серебристому, люминесцентные нити мягко светились, а шлейф-комета тянулся за ней на несколько метров. Торин стоял у алтаря в тёмно-синем костюме с серебряным крылом на груди, и я видела, как он смотрит на невесту — с таким обожанием, что у меня защипало в глазах. Они обменялись перчатками — теми самыми, которые я шила. Лиэль надела кружевные, Торин — кожаные с серебряной вышивкой. А потом был ещё один ритуал — обмен обручальными браслетами. Это была старая эльфийская традиция: жених и невеста надевали друг другу на запястья тонкие серебряные браслеты, сплетённые из трёх нитей — лунного серебра, солнечного золота и лесной лозы. Три нити символизировали три мира, которые отныне соединялись в их союзе. Браслеты сами застёгивались на руке и уже никогда не снимались — магия держала их крепче любого замка. — Красиво, — прошептала я. — У нас говорят: браслет сам знает, когда союз настоящий, — тихо ответил Лориан. — Если любовь ложная, он расстегнётся и упадёт. Но такого ещё ни разу не случалось на моей памяти. Я смотрела, как Лиэль и Торин поднимают руки с браслетами, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Это было не просто украшение. Это было обещание. Настоящее, магическое, нерушимое. Потом был ритуальный танец — они кружились под двумя лунами, и платье невесты мерцало в темноте, как настоящее звёздное небо. Браслеты на их запястьях мягко светились в такт музыке. А потом начался пир. Столы ломились от угощений: фрукты, которых я никогда не видела, мёд, истекающий золотом, эльфийский эль в серебряных кубках. Подружки невесты в тёмно-синих платьях с серебряными блёстками щебетали, как стайка птиц. Друзья жениха уже готовились к турниру, разминая плечи. Мать невесты, величественная в бордовом бархате, беседовала с матерью жениха, которая наконец перестала нервничать — баф спокойствия работал. Лориан сидел рядом со мной, подливал мне эль и рассказывал о традициях. — А сколько вам лет? — спросила я вдруг, когда мы разговорились о прошлых свадьбах. Он улыбнулся: — Двести семьдесят шесть. Я поперхнулась элем. — Сколько?! — Двести семьдесят шесть, — повторил он спокойно. — По эльфийским меркам я ещё молод. Примерно как ты — по человеческим. — Вы... вы старше моего прадедушки, — я помотала головой. — В несколько раз. — Вас это смущает? Я задумалась. Он смотрел на меня — высокий, светловолосый, с глазами цвета вечернего неба. Он видел двести семьдесят шесть эльфийских зим, двести семьдесят шесть праздников света, двести семьдесят шесть раз смотрел, как распускаются серебристые цветы. А я — обычная девушка из Москвы, которой двадцать два. Но сейчас, здесь, под двумя лунами, это не имело значения. — Нет, — сказала я честно. — Не смущает. Он улыбнулся, и в его глазах заплясали золотые искры. После пира начались танцы. Музыканты заиграли — арфы, флейты, какие-то инструменты, похожие на скрипки, но с более глубоким звуком. Пары кружились по поляне, и в воздухе вились не только светлячки, но и крошечные феи — настоящие, с прозрачными крыльями, которые прилетели на праздник. Они танцевали вместе с гостями, оставляя за собой серебристую пыльцу. Лориан пригласил меня на танец. Мы кружились под двумя лунами, и я чувствовала себя Золушкой, которая случайно попала на бал. Но в отличие от Золушки, моё платье не исчезнет в полночь. И я сама его сшила. А потом был турнир друзей жениха. Они сражались деревянными мечами — в тех самых костюмах, которые я шила, — и Торин, конечно, победил. Первый кусок свадебного пирога достался ему. Когда он поднял его над головой, браслет на его запястье сверкнул серебром, и Лиэль захлопала в ладоши. Я вернулась домой под утро, рухнула в кровать и проспала до обеда. Но уже на следующий день начался новый этап. Ремонт. Квартира на Большой Садовой была старой. Высокие потолки, лепнина, паркет — всё это было прекрасно, но требовало обновления. Обои выцвели, местами отошла штукатурка, а кухонная плита помнила ещё бабушкины пироги. Мне хотелось сделать всё по-своему. Денег теперь хватало. Я открыла шкафчик в магазине, взяла пару пачек купюр и поехала в строительный гипермаркет. Краска, обои, новая плитка для кухни, ламинат, смесители, светильники — я набрала полную тележку. Потом поехала в мебельный: диван, стол, стулья, шкаф для мастерской, удобный стеллаж для тканей. Потом — в салон бытовой техники: новая плита, стиральная машина, холодильник, посудомоечная машина, духовой шкаф. — Девушка, вы одна живёте? — спросил меня продавец, когда я заказала доставку. — Зачем вам такой большой холодильник? — Я люблю готовить, — соврала я. На самом деле холодильник был нужен, чтобы хранить фрукты из зверомира. Обычный холодильник они занимали целиком. Доставку назначили на следующий день. А вечером я начала ремонт. Я включила музыку — на этот раз что-то ритмичное, современное, — надела напёрсток и приступила. Это было похоже на танец. Стены сами очищались от старых обоев, штукатурка выравнивалась, краска ложилась ровными слоями. Кисти и валики порхали в воздухе, как дирижёрские палочки. Плитка на кухне выкладывалась сама — идеальными рядами, без перекосов. Ламинат щёлкал, защёлкиваясь на полу, как пазл. Я кружилась по квартире, подпевая музыке, и чувствовала себя волшебницей. В прямом смысле. Магия текла сквозь пальцы, напёрсток вёл меня, и всё получалось именно так, как я хотела. К утру ремонт был закончен. Я стояла посреди гостиной и не верила своим глазам. Свежие стены, новый пол, сияющая кухня. Квартира преобразилась. На следующий день привезли мебель и технику. А ещё через день пришли специалисты — подключать плиту, стиральную машину и посудомойку. Их было двое: мужчина постарше, с усталыми глазами и смешными усами, и молодой парень, явно стажёр, который всё время шутил. — Ого, какая техника! — присвистнул молодой, увидев мою новую плиту. — Девушка, а вам муж не нужен? Я готов! Стирать, готовить, посуду мыть — всё умею. — У меня уже есть посудомоечная машина, — я усмехнулась. — А я лучше! Я и сказку на ночь расскажу, и носки поглажу. — Носки гладить вредно, — я покачала головой. — Они теряют форму. — О! — он поднял палец. — Женщина, которая разбирается в носках! Это судьба! Точно говорю — судьба! Напарник хмыкнул и дёрнул его за рукав: — Хватит клиентку смущать. Работай давай. Молодой вздохнул и полез подключать плиту, но перед этим подмигнул мне: — Если что — я серьёзно. Звоните. — Непременно, — я рассмеялась. Когда они ушли, я налила чай, села на новый диван и огляделась. Всё было на своих местах. Новая мебель, новая техника, свежие стены. Теперь это действительно была моя квартира. Уютная, светлая и очень-очень моя. Я решила: нужно отпраздновать. Поехала в салон красоты. Впервые за долгое время — просто для себя. Маникюр, педикюр, новая стрижка. Я сидела в кресле, смотрела на себя в зеркало и думала: «Вот так, наверное, чувствуют себя обычные люди. Когда у них есть деньги, и они могут их тратить в своё удовольствие». После салона я пошла по магазинам. Новое пальто, пара платьев, туфли, сумка. Давно я не позволяла себе такого шопинга. И это было приятно. Очень приятно. Вечером я позвонила Сашке. Мы не разговаривали почти неделю — после той ссоры. — Привет, — сказала я. — Приходи в гости. У меня ремонт. Покажу. Он пришёл с банкой борща — как всегда. Постоял на пороге, огляделся. — Ничего себе. Ты сама всё сделала? — Почти, — я улыбнулась. — Помогли. — Кто? — Хорошие люди. Ты их не знаешь. И специалисты из сервиса. Очень смешные, кстати. — Что за специалисты? — Один меня замуж звал. Говорил, носки гладить умеет. Сашка нахмурился: — Носки гладить вредно. Они форму теряют. — Я так и сказала. — Умница. Мы рассмеялись. Он прошёлся по квартире, потрогал новые стены, заглянул на кухню. — Круто, — сказал он наконец. — Очень круто. Ань, я... я хотел извиниться. За тот разговор. Я правда поторопился. — Я знаю, — я села на диван. — Саш, я не говорю «нет». Я говорю «не сейчас». Понимаешь? — Понимаю, — он сел рядом. — Я подожду. Сколько нужно. — Спасибо. Мы просидели весь вечер, пили чай и болтали о чём-то неважном. На душе стало легче. Трещина в наших отношениях не исчезла, но затянулась. А я знала, что впереди ещё много дел. Магазин. Заказы. И тень Маргариты, которая никуда не делась. Но сегодня был хороший день.

После свадьбы и ремонта жизнь вошла в новое русло — спокойное, но наполненное. Я просыпалась в своей обновлённой квартире, варила кофе на новой плите, завтракала фруктами из зверомира и шла в магазин. Там меня ждали заказы, ткани, клиенты и тихий, уютный свет из окон, за которыми всегда было разное небо. В то утро я открыла книгу поставок и пробежалась по списку. Ткани-хамелеоны почти закончились — Мята с подругами заказывали платья одно за другим, эльфийский шёлк тоже подходил к концу, а серебряные нити для вышивки и вовсе иссякли. Я сделала пометки в книге и уже через час в дверь магазина постучали. Поставщики. Их было двое: знакомый уже эльф с рулонами шёлка и новый персонаж — зверочеловек-медведь, огромный, мохнатый, с корзинами, полными мотков шерсти и образцов меха. — Доброго дня, хозяйка, — прогудел медведь, протискиваясь в дверь. — Я Гром. Услышал, вам мех нужен. У меня лучший во всей Драгонии. Вот, смотрите: зимний подшёрсток, летний ворс, водоотталкивающая пропитка ручной работы. Жена делает. Он разложил на прилавке образцы. Я потрогала каждый — мех действительно был великолепный. Мягкий, тёплый, но при этом лёгкий. — Беру всё, — сказала я. — Сколько с меня? Гром назвал цену, мы поторговались (медведь оказался азартным спорщиком, но в итоге мы ударили по рукам), и он ушёл, довольный, пообещав принести ещё. Эльф-поставщик, молчаливый и стройный, как все его сородичи, оставил рулоны шёлка и исчез, едва кивнув. Не успела я разложить новые ткани, как в магазин вошла Мята. Кошкодевочка сияла. Хвост трубой, уши торчком. — Аня! Я снова к вам! Подружка моя, Лиса, замуж выходит. Нужно платье! Такое же, как у меня было, только другое! — Другое — это какое? — Ну, не с ромашками. С колокольчиками! Она колокольчики любит. Синие. И чтобы юбка-солнце — обязательно. У нас, зверолюдей, хвост должен свободно ходить, сами понимаете. Я понимала. Мы обсудили фасон, выбрали ткань — нежно-голубую с серебристым отливом, — и Мята убежала, пообещав привести невесту на примерку. А потом пришла эльфийка. Линэль. Та самая, которая заказывала платье для Праздника Первого Света. Она была в том самом платье — лунный шёлк всё так же переливался, а звёздная вышивка мерцала. — Аня, — она улыбнулась, — я пришла с новым заказом. На этот раз мне нужен дорожный плащ. Лёгкий, непромокаемый, с бафом «попутный ветер». Я собираюсь в путешествие. — Далеко? — Через всё Эльсвейр. К морю. Я сняла мерки, выбрала ткань — мембрану ночного мотылька, — и Линэль ушла, пообещав зайти через три дня. К обеду я управилась со всеми заказами и решила: пора навестить тётю Валю. Я давно хотела её отблагодарить. За рассказ о Маргарите, за то, что хранила бабушкины секреты, за то, что в моей жизни появился кто-то, кто знал Лиду близко и мог о ней рассказать. Я сшила для тёти Вали платок — тонкий, шерстяной, с бафом тепла и спокойствия. Пусть носит и вспоминает бабушку добрым словом. Тётя Валя жила в старом доме на Преображенке. Я поднялась на четвёртый этаж, позвонила. Она открыла сразу, будто ждала. — Анечка! Проходи, родная. В её квартире пахло сушёными травами и старыми книгами. На окнах — кружевные занавески, на полках — фарфоровые статуэтки. Мы сели на кухне, и тётя Валя поставила чайник. — Я вам подарок принесла, — я протянула свёрток. — Спасибо за тот разговор. Вы мне очень помогли. Она развернула платок и ахнула: — Какая красота! Аня, это же ручная работа! — Моя. — Вся в Лиду, — она прижала платок к груди. — У неё тоже был такой дар. Всё, что она шила, дышало. Помню, как она мне свадебное платье делала... Я тогда молодая была, двадцать лет. Волновалась ужасно. А Лида говорит: «Не бойся, Валя. Платье тебе поможет». И правда — надела я его, и страх как рукой сняло. Весь день как на крыльях летала. Я слушала, затаив дыхание. Тётя Валя продолжала: — А муж мой, покойный, всё удивлялся: «Ты чего такая спокойная? Свадьба же!» А я ему: «Платье волшебное». Он смеялся, не верил. А я знала. — Баф спокойствия? — спросила я. — Наверное, — она кивнула. — Лида тогда этих слов не знала, но суть та же. Она душу вкладывала в каждый стежок. И тебе, я смотрю, это передалось. Мы пили чай ещё часа два. Тётя Валя рассказывала о бабушке: как они работали вместе в ателье, как дружили, как бабушка познакомилась с дедушкой и как он её добивался — целый год ходил под окнами с цветами. Я слушала и смеялась, и на душе становилось тепло. — Ты заходи, Анечка, — сказала она на прощание. — Не забывай старуху. — Обязательно. На следующий день в магазин вошёл он. Я сидела за прилавком, перебирала новые мотки шерсти от Грома, когда дверь открылась и в магазин шагнул мужчина. Не эльф, не зверочеловек — обычный человек. Но какой. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и серыми глазами. Одет в простую куртку — не новую, но добротную, — и от него пахло ветром. Не духами, не городом — именно ветром, как будто он только что спустился с гор. — Добрый день, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Мне сказали, здесь можно заказать особую одежду. — Да, — я встала. — Меня зовут Аня. А вас? — Максим, — он огляделся, и на его лице мелькнуло удивление. — Интересное место. Я думал, это обычное ателье, а тут... как в сказке. — Вы недалеки от истины, — я улыбнулась. — Что вы хотели заказать? — Костюм. Для гор. Я альпинист. Хожу в экспедиции, бывает, по несколько недель в суровых условиях. Нужна одежда, которая выдержит всё: ветер, снег, дождь. И чтобы не сковывала движений. Я задумалась. Костюм для альпиниста — это серьёзно. Здесь нужны и защитные бафы, и правильная ткань, и усиленные швы. — Я могу сделать такой костюм. Ткань — мембрана ночного мотылька, она непромокаемая и дышащая. Баф — защита от непогоды и выносливость. Вас устроит? — Звучит фантастически, — он усмехнулся. — Если это правда работает, я буду вашим вечным клиентом. — Работает, — я достала сантиметр. — Давайте снимем мерки. Пока я обмеряла его плечи и спину, Максим рассказывал о своих экспедициях. Он побывал в Гималаях, на Камчатке, в Андах. Видел восходы на высоте пять тысяч метров и ночевал в палатке при минус сорока. — А вы не боитесь? — спросила я. — Боюсь, — он посмотрел на меня серьёзно. — Каждый раз боюсь. Но если боишься и всё равно идёшь — это не страх. Это смелость. Я записала мерки, и он ушёл. А я ещё долго стояла у прилавка и думала о том, какие разные люди приходят в магазин. И какие разные у них мечты. На следующий день мне доставили розы. Я открыла дверь и замерла. На пороге стоял курьер с огромным букетом — тридцать, нет, сорок тёмно-красных роз, перевязанных серебристой лентой. — Корсакова Анна? Распишитесь. — От кого? — Не указано, — курьер пожал плечами. — Только записка. Я взяла букет и нашла среди бутонов маленькую карточку. Открыла. Там было написано от руки, размашистым почерком: «Спасибо за горы. Теперь я к ним готов. М.» Максим. Я улыбнулась. Поставила розы в вазу и долго смотрела на них. Сорок тёмно-красных роз. За простой спортивный костюм. Кажется, у меня появился ещё один постоянный клиент.

Максим пришёл за костюмом через три дня. Я как раз заканчивала последнюю строчку — усиленный шов на плече, который должен выдерживать нагрузку в несколько сотен килограммов. Мембрана ночного мотылька легла идеально, баф защиты от непогоды пульсировал тёплой волной, а баф выносливости я вшила прямо в подкладку, чтобы он работал на всём протяжении экспедиции. — Добрый день, — он вошёл и сразу заполнил собой всё пространство. Высокий, плечистый, в своей неизменной куртке, от которой пахло ветром. — Готово? — Готово, — я протянула ему костюм. — Примерьте. Если что не так — подгоню. Он скрылся за ширмой, а я принялась убирать со стола обрезки ткани. Через несколько минут он вышел, и я замерла. Костюм сидел идеально. Тёмно-серый, почти чёрный, он облегал плечи и грудь, но не сковывал движений. Мембрана мягко мерцала в свете магических окон, а усиленные швы были почти незаметны. Максим повернулся, поднял руки, присел — ткань двигалась вместе с ним, как вторая кожа. — Это... — он покачал головой. — Это невероятно. Я чувствую себя так, будто могу подняться на Эверест без кислорода. — Баф выносливости, — сказала я. — Не злоупотребляйте. Он помогает, но не делает вас суперменом. — Я и без бафа неплохо справляюсь, — он усмехнулся. — Но с ним, кажется, стану легендой. Он переоделся, убрал костюм в рюкзак и вдруг замер у прилавка. — Аня, можно вопрос? — Да. — Вы сегодня вечером свободны? Я хотел бы пригласить вас в ресторан. В благодарность за костюм. Я открыла рот, чтобы сказать «я подумаю», но вместо этого сказала: — Да. Свободна. — Отлично, — он улыбнулся, и улыбка у него была открытая, искренняя, как всё, что он делал. — Я заеду за вами в семь. Адрес помню. Он ушёл, а я ещё долго стояла у прилавка и глупо улыбалась. Ресторан. С Максимом. С альпинистом, который пахнет ветром и дарит сорок роз за спортивный костюм. Остаток дня я провела в магазине: разобрала новые поставки, приняла заказ от Барни (ещё один чехол, на этот раз для шлифовальных инструментов), записала в книгу два новых заказа от эльфов. К пяти часам всё было готово, и я вернулась домой. Настроение было отличное. Я включила музыку, налила бокал вина и начала собираться. Новое платье — то самое, серебристо-серое, которое я надевала на эльфийскую свадьбу, — висело в шкафу. Я достала его, покрутилась перед зеркалом. Подошло идеально. Баф лёгкости работал — я чувствовала себя воздушной, невесомой. Телефон зазвонил. Мама. — Ань, привет! Как дела? — Отлично, мам. Собираюсь в ресторан. — Ого! С кем? С Сашкой? — Нет, — я чуть помедлила. — С новым знакомым. Хороший человек, альпинист. — Альпинист? — мама удивлённо замолчала. — Ну, раз хороший человек — ладно. А мы с папой хотели в выходные приехать. Посмотреть ремонт. Ты же говорила, всё обновила. — Приезжайте, конечно. Я как раз хотела вам показать. У меня теперь новая кухня, новая мебель, всё блестит. — Вот и отлично. В субботу утром будем. Целую. — Целую. Я повесила трубку и улыбнулась. Родители приедут, посмотрят квартиру, убедятся, что у меня всё хорошо. Может, даже с Максимом познакомятся — когда-нибудь потом. Ровно в семь во двор въехала машина. Я выглянула в окно и присвистнула. Спортивная, чёрная, с хищными обводами и тонированными стёклами. Максим вышел из неё — в тёмном костюме, который явно был сшит на заказ, но без магии, — и помахал мне рукой. — Ничего себе машина, — сказала я, спускаясь. — Люблю скорость, — он открыл для меня дверь. — Прошу. Мы ехали по вечерней Москве, и я чувствовала себя героиней фильма. Огни витрин, музыка из колонок, Максим за рулём — спокойный, уверенный. Он рассказывал о своих экспедициях, о том, как однажды попал под лавину и чудом выбрался. Я слушала и думала, что этот человек живёт так, как мне и не снилось. Риск, адреналин, вершины. Полная противоположность моей тихой магии. Ресторан оказался на крыше высотного здания. Панорамные окна, свечи на столах, живая музыка. Максим заказал вино, и мы сидели у окна, глядя на огни ночного города. — За успех вашей экспедиции, — я подняла бокал. — За вас, — он поднял свой. — За лучшую портниху трёх миров. Я чуть не поперхнулась вином. — Откуда вы... — Я много слышал, — он улыбнулся. — И неважно откуда. Главное — что вы талантливы. Очень. Я хотела ответить, но не успела. Потому что в этот момент дверь ресторана распахнулась, и в зал ворвалась Маргарита. За ней, растерянный, с красным лицом, шёл Сашка. — Вот она! — Маргарита ткнула в меня пальцем. Голос у неё был визгливый, истеричный. — Вот она, ведьма! Смотри, Саша, смотри! Твоя невеста! Сидит тут с чужим мужиком, пока ты дома ждёшь! Я вскочила. Сердце заколотилось где-то в горле. — Маргарита, что вы... — Молчи, дрянь! — она наступала, размахивая руками. — Я знаю, кто ты! Твоя бабка была ведьмой, и ты такая же! Шьёшь свои тряпки с нечистой силой! Людей обманываешь! Думаешь, никто не знает? А я знаю! Я всем расскажу! Посетители ресторана оборачивались. Кто-то достал телефон, кто-то испуганно пригнулся. Максим встал, заслоняя меня. — Женщина, успокойтесь, — сказал он твёрдо. — Не лезь! — рявкнула Маргарита. — Ты не знаешь, с кем связался! Она тебя приворожила! Она всех привораживает своей магией! Я перевела взгляд на Сашку. Он стоял в двух шагах, бледный, сжав кулаки. Молчал. Просто смотрел на меня. — Саш, — сказала я тихо. — Ты ей веришь? Он не ответил. В его глазах я видела растерянность и боль. Маргарита опять закричала что-то про ведьм, про бабушку, про «нечистую силу». Администратор ресторана уже спешил к нам с охраной. — Уходите, — сказала я Маргарите. — Немедленно. — Я ещё вернусь! — она ткнула в меня пальцем. — Ты у меня попляшешь, Корсакова! Я про тебя такое расскажу — никто у тебя заказывать не будет! Все узнают, кто ты такая! Охранники взяли её под руки и повели к выходу. Она вырывалась и кричала. Сашка пошёл за ней, но у двери обернулся. Посмотрел на меня. Я думала, он что-то скажет. Но он просто покачал головой и вышел. Я опустилась на стул. Руки дрожали. Максим сел напротив и взял мою ладонь в свою. — Аня, кто эта женщина? — Старая знакомая моей бабушки, — сказала я. — Она считает, что мы... что я владею какой-то тёмной силой. И она хочет меня уничтожить. — Это правда? Я посмотрела на него. В его серых глазах не было страха. Только участие. — Правда в том, что я шью, — сказала я. — И мои вещи действительно... помогают. Но это не тёмная сила. Это магия. И она не злая. Максим помолчал. Потом кивнул: — Я так и думал. Я же говорил — вы необычная. И я рад, что встретил вас. — Вы не испугались? — Я альпинист, — он улыбнулся. — Мы не боимся ведьм. Мы боимся лавин. Я рассмеялась нервно, но искренне. Напряжение немного отпустило. — Простите за испорченный вечер, — сказала я. — Я не думала, что так получится. — Ничего, — он сжал мою ладонь. — Давайте попробуем ещё раз. Когда всё уляжется. Вы не против? Я задумалась. Он был хороший. Настоящий. Смелый. Но сейчас, после этого скандала, после Сашкиного лица, после криков Маргариты, у меня в голове был полный хаос. — Можно я подумаю? — сказала я. — Мне нужно разобраться с этими людьми. С Маргаритой. С Сашкой. Понять, что делать дальше. — Конечно, — Максим кивнул. — Думайте. Я подожду. Я умею ждать. Альпинисты вообще терпеливые. Он отвёз меня домой. У подъезда вышел, открыл дверь, подал руку. — Спасибо за вечер, — сказала я. — И за то, что не испугались. — Я же говорил, — он улыбнулся. — Мы, альпинисты, не боимся ведьм. К тому же вы — самая красивая ведьма из всех, кого я встречал. Я засмеялась и поднялась в квартиру. Села на диван, не включая свет. В голове крутились обрывки: крик Маргариты, лицо Сашки, спокойный голос Максима. Сашка ничего не сказал. Просто ушёл. Может быть, это конец. А может быть — начало. Я пока не знала. Но одно я знала точно: Маргарита перешла черту. И теперь я должна её остановить.

Родители приехали в субботу утром. Я ждала их с самого рассвета — навела последний лоск в квартире, сварила кофе, достала из холодильника фрукты из зверомира. Когда в дверь позвонили, я на секунду замерла, глубоко вдохнула и пошла открывать. — Анечка! — мама обняла меня с порога. Папа стоял за ней с пакетом, из которого торчала банка варенья и что-то завёрнутое в фольгу. — Дай хоть посмотреть на тебя! Ты похудела? Выглядишь потрясающе! — Не похудела, — я улыбнулась. — Просто выспалась. Проходите. Они вошли и замерли в прихожей. Мама медленно обвела взглядом гостиную: свежие стены, новый ламинат, диван, стеллаж с тканями, манекен у окна. — О господи, — прошептала она. — Аня, это... это ты сама? — Ну, помогали, — я пожала плечами. — Специалисты. Хотите экскурсию? Я провела их по квартире. Кухня — новая плита, сверкающая посудомойка, большой холодильник. Ванная — свежая плитка, новые смесители, полотенца. Спальня — светлые обои, кровать с резным изголовьем, которое я нашла в антикварном. Мастерская — мой любимый угол с раскроечным столом и манекеном. Папа присвистнул, когда увидел кухню: — Да у тебя тут как в ресторане! А это что за плита? Индукционная? — Индукционная, — подтвердила я. — А холодильник зачем такой огромный? Ты же одна живёшь. — Я люблю готовить, — сказала я привычную версию. — И у меня бывают гости. Мама села на диван и сложила руки на коленях. Я знала этот жест — сейчас будет серьёзный разговор. — Аня, — сказала она, — это всё прекрасно. Очень прекрасно. Но скажи нам честно: откуда деньги? Я села напротив. Папа опустился в кресло, скрестив руки на груди. Оба смотрели на меня — не строго, но внимательно. С тревогой и любовью одновременно. — Я же говорила, — начала я осторожно. — Я работаю. В ателье. На особых заказах. — Свадебные платья, да? — мама кивнула. — Ты рассказывала. Но, Ань, даже свадебные платья не приносят столько денег за полгода. Ремонт, мебель, техника — это же миллионы. — Мы шьём на Европу, — сказала я. — Дорогие заказы, частные клиенты. Там очень хорошо платят. — На Европу? — папа поднял бровь. — А хозяин твой — иностранец? — Да. Пожилой. Очень опытный. У него связи по всему миру. Он меня учит. — И сколько же платят за одно платье? — мама не сдавалась. — По-разному, — я старалась говорить спокойно. — Но в евро это очень приличные суммы. Хватает и на жизнь, и на ремонт. Родители переглянулись. Я видела, что они не до конца верят, но цифры, которые я назвала, звучали убедительно. — Ладно, — сказал папа. — Работаешь — молодец. Только ты это... если что — ты скажи. Мы же твои родители. — Я знаю, — я улыбнулась. — Но правда всё хорошо. Честно. Мама вздохнула и огляделась ещё раз. — Квартира правда чудесная. Лида была бы счастлива. — Я тоже так думаю, — сказала я тихо. Мы пообедали все вместе. Я достала фрукты из зверомира, и родители нахваливали персики: «Никогда таких не пробовали! Где покупаешь?» Я сказала, что на рынке у знакомого продавца, и это было почти правдой. Папа рассказывал про работу, мама — про новую книгу, которую читала. Было тепло и уютно, как в детстве. Когда они ушли, я выдохнула с облегчением. Трудный разговор прошёл. Они поверили. Или сделали вид, что поверили. В любом случае — пока всё хорошо. После обеда я шагнула в магазин. Заказов накопилось много. Линэль забрала свой дорожный плащ и долго благодарила — баф «попутный ветер» работал идеально. Мята привела подругу-невесту, Лису — та оказалась милой, но ужасно стеснительной, и мы полчаса уговаривали её согласиться на открытые плечи. Барни прислал записку, что чехол служит отлично, и просил ещё один — для новых резцов. Я записала заказ в книгу, отложила ткань и вернулась домой. Дома я села на диван и наконец выдохнула. День был долгим. Родители, магазин, заказы — всё смешалось. Я включила тихую музыку и задремала. Проснулась от звонка в дверь. Я встала, накинула кофту и пошла открывать. На пороге стоял курьер — обычный парень с сумкой через плечо. — Корсакова Анна? Вам письмо. Я взяла конверт. Белый, простой, без обратного адреса. Но почерк я узнала сразу. Сашка. Открыла. Пробежала глазами — и замерла. «Аня, здравствуй. Я долго думал после того вечера в ресторане. Не мог уснуть, всё ходил и думал. И понял. Я всё понял, Ань. Ты добилась всего сама. У тебя квартира, работа, ты зарабатываешь такие деньги, что я даже представить не могу. Ты ездишь в рестораны с красивыми мужчинами на спортивных машинах. У тебя другая жизнь — взрослая, настоящая, твоя. А я... я просто Сашка из соседнего двора. Программист, который пишет код в старой косухе и носит тебе мамин борщ. Я привык думать, что мы с тобой — навсегда. Что ты просто ещё не решилась, но рано или поздно скажешь «да». А теперь я понял: ты любишь меня, но не так. Не как жениха. Как друга. Наверное, ты и сама это понимала. Просто не говорила вслух. Я не злюсь. Правда. Ты мой самый близкий человек. Но я должен отойти на расстояние. Понять, кто я без тебя. Чего я стою сам по себе. Мой друг открывает филиал в Сингапуре. Я улетаю завтра. На год. Может, на два. Не знаю. Когда вернусь — я уже не буду тем Сашкой, который ждал тебя на лавочке. Я стану кем-то. Может быть, тогда ты посмотришь на меня по-другому. А может быть, я вернусь и просто буду твоим другом. Самым лучшим другом, как всегда. Прости, что давил. Прости, что строил планы, не спрашивая. Я был дурак. Спасибо тебе за всё. Саша» Я дочитала и замерла. В груди что-то сжалось — не больно, но глубоко. Он всё понял. Понял раньше, чем я сама решилась это признать. Я любила Сашку. Правда любила. Но как друга. Как самого родного, самого близкого человека, с которым можно сидеть на лавочке и молчать, и это молчание будет дороже любых слов. Но не как жениха. Он понял это, глядя на меня в ресторане. Понял раньше, чем я сама. — Сашка, — прошептала я. — Ты не дурак. Ты самый умный из всех, кого я знаю. Я вскочила, накинула куртку и выбежала на улицу. Автобус, метро — я неслась через весь город к дому родителей. К Сашкиному дому. Может, ещё успею. Может, он ещё не уехал. Я взлетела по лестнице на пятый этаж и позвонила в дверь Сомовых. Открыла тётя Света. Глаза у неё были заплаканные. — Анечка... — Где Саша? — Уехал, — она всхлипнула. — Такси час назад забрало. В аэропорт. — В какой? — я вцепилась в косяк. — В Шереметьево. Но он уже, наверное, на посадке... Я прислонилась к стене. Опоздала. Час. Всего час. — Он передал тебе это, — тётя Света протянула мне свёрток. Я развернула. Там лежала его старая флешка — та самая, на которую он скидывал мне музыку, когда мы ещё в школе учились. И записка, всего несколько слов: «Если захочешь послушать. Сашка» Я сжала флешку в кулаке. Тётя Света смотрела на меня с сочувствием. — Он очень тебя любит, Аня. Просто... он понял, что тебе нужно другое. — Я тоже его люблю, — сказала я. — Как самого лучшего друга. Как брата, которого у меня никогда не было. — Он знает, — она погладила меня по плечу. — Поэтому и уехал. Чтобы стать сильнее. Чтобы найти себя. Я медленно спустилась по лестнице и вышла во двор. На лавочке, где мы столько раз сидели вместе, было пусто. Ветер гнал по асфальту жёлтые листья. Я села и достала телефон. Написала Сашке сообщение: «Ты всегда был самым умным из нас. Я люблю тебя. Возвращайся скорее. Мне будет тебя очень не хватать». Ответ не пришёл. Наверное, он уже был в самолёте. Я сидела на лавочке долго. Вспоминала, как мы ели мороженое на этой скамейке, как он рассказывал про свой код, как мы спорили о фильмах. Вспоминала, как он сказал в десятом классе: «Мы с тобой поженимся». И как я тогда засмеялась. Я всегда смеялась, а он не смеялся. Он ждал. Теперь он уехал. Но он не пропал. Он просто отправился в свой собственный путь. Я встала и пошла домой. Флешка лежала в кармане. Вечером я включу её и послушаю, что он мне оставил. Но сейчас нужно было просто дышать.

После отъезда Сашки я несколько дней ходила как в тумане. Флешку послушала — там была наша старая музыка, которую мы слушали в школе, и один новый трек, который он записал сам. Простая гитарная мелодия, без слов. Но я слышала в ней всё, что он хотел сказать. Я скучала по нему. Но понимала: он прав. Ему нужно было уехать. Найти себя. Перестать быть «Сашкой с соседнего двора» и стать кем-то. А мне нужно было разобраться с Маргаритой. Потому что после скандала в ресторане она не остановилась. Сначала были звонки. Молчаливые — в трубке дышали и бросали. Потом — записки в двери. «Ты ведьма». «Я всем расскажу». «Твоя бабка горела бы в аду, если бы не сдохла раньше». Последнюю я скомкала и выбросила, но руки дрожали. Она приходила к моему подъезду. Я видела её из окна — тёмная фигура на скамейке, которая сидела и смотрела на мои окна. Соседи начали коситься. Однажды баба Клава с третьего этажа спросила: «Ань, а что это за женщина тут ходит? Какая-то странная. Всё на твои окна смотрит». Нужно было что-то делать. Я поехала к Эразму. Он выслушал меня на своей кухне, помешивая чай. Я рассказала всё: про скандал в ресторане, про звонки, про записки, про то, как она стоит под окнами. — Она опасна? — спросила я. — По-настоящему? — Она зла и обижена, — Эразм покачал головой. — Но магии у неё нет. Если бы была — магазин бы её почувствовал. Она просто человек. Очень несчастный и очень упрямый. — Но она преследует меня. Она разрушила мой вечер. Она кричит на весь город, что я ведьма. Что моя бабушка была ведьмой. — Это клевета. И преследование. В твоём мире за такое наказывают. — Вы имеете в виду полицию? — Я имею в виду закон, — он спокойно посмотрел на меня. — Ты хозяйка межмирового ателье, но в своём мире ты гражданка. У тебя есть права. И ты можешь их защитить. Я задумалась. Полиция. Заявление. Свидетели — администратор ресторана, охрана, посетители. Записки с угрозами. Звонки. То, что она стоит под окнами, могут подтвердить соседи. — Но мне нужны доказательства, — сказала я. — Записки сохранила? — Да. — Камеры у подъезда есть? — Есть, но они не работают. Вечная история. — Тогда начни с того, что есть. Подай заявление. Пусть с ней поговорят. Иногда этого достаточно. Я кивнула. Эразм был прав. Я слишком привыкла рассчитывать только на магию и забыла, что у меня есть другие инструменты. На следующий день я пошла в полицию. Это было непросто. Я просидела в коридоре два часа, заполнила кучу бумаг, описала все случаи. Показала записки. Молодой участковый, который принимал заявление, хмурился и переспрашивал. — Значит, она называет вас ведьмой? В прямом смысле? — В прямом. — И вы хотите привлечь её за клевету и преследование? — Да. Она мешает мне жить. Она угрожает моей репутации. Он покачал головой, но заявление принял. Сказал: «Вызовем, побеседуем. Если повторится — будем принимать меры». Я вышла из участка и выдохнула. Первый шаг сделан. А на следующий день случилось чудо. Маргарита исчезла. Не в магическом смысле — просто перестала звонить, писать записки и стоять под окнами. Я узнала от участкового, что с ней провели беседу. А ещё — что у неё нашли старый долг по кредиту, и она срочно уехала из города. Не то к родственникам, не то в другой регион — участковый не уточнил. Но самое главное: она убралась из моей жизни. Я не знала, радоваться или грустить. Она была злой и мстительной, но она была несчастна. Её муж погиб, её жизнь не сложилась, и она нашла виноватого — мою бабушку. А потом и меня. Но теперь это кончилось. — Прощай, Марго, — сказала я в пустоту. — Пусть у тебя всё наладится. Где-нибудь далеко отсюда. И жизнь пошла дальше. Теперь, когда Маргарита исчезла, я почувствовала себя свободной. По-настоящему свободной. И решила: пора делать то, что давно откладывала. Права. Я хотела водить машину. Записалась в автошколу на следующей неделе. Это было странное ощущение — снова стать ученицей. Я, хозяйка межмирового ателье, которая управляет магией, тканями и целым штатом невидимых поставщиков, сидела за партой и учила правила дорожного движения. — Корсакова, вы какой знак сейчас проехали? — спрашивал инструктор, пожилой мужчина с усами и в кепке. — Главная дорога, — отвечала я, отрываясь от мыслей о новом заказе от эльфов. — А почему не уступили? — Потому что я на главной? — Вы на главной, а он на «кирпиче» висел! Вы что, знаков не видите? — Виновата, — вздыхала я. Теорию я сдала с первого раза. С практикой было сложнее. Инструктор попался строгий, но справедливый. Мы ездили по городу, и я училась чувствовать машину так же, как чувствую ткань. Это было похоже — только вместо иглы руль, а вместо нитей — дорожная разметка. Через полтора месяца я получила права. Розовая карточка с моей фотографией — я на ней получилась удивительно счастливой. А потом я купила машину. Это была не спортивная, как у Максима. Я выбрала небольшую, юркую, серебристого цвета. Компактную, чтобы парковаться во дворе, но с хорошим двигателем, чтобы выезжать на трассу. Продавец в салоне пытался предложить мне что-то подороже, но я упрямо покачала головой: — Мне нужно, чтобы ездила и чтобы музыка играла. Остальное неважно. — Девушка, вы не хотите кожаную отделку? — У меня у самой кожаная мастерская. Если что — перетяну. Он моргнул и замолчал. Я выехала из салона на своей новой машине и почувствовала себя совершенно взрослой. Квартира — есть. Работа — есть. Права — есть. Машина — есть. Жениха нет, но это пока не критично. Впереди была целая жизнь. И в ней больше не было места ни для Маргариты, ни для сомнений. Вечером я позвонила Максиму. — Привет. Я получила права. И купила машину. — Поздравляю! — его голос звучал искренне. — Отметим? — Отметим. Но ресторан выбираю я. И никаких скандалов. — Договорились. Я даже не буду звать с собой бывших конкуренток. Я засмеялась. Жизнь налаживалась.