В Программе КПСС, принятой XXII съездом партий, перед советским народом поставлена великая цель — в течение двух десятилетий в основном построить коммунистическое общество в нашей стране. Ленинская партия торжественно провозгласила: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. А коммунизм создается только самоотверженным высокопроизводительным трудом миллионов.

Высокие требования морального кодекса строителя коммунизма — добросовестный труд на благо общества, забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния, сознание общественного долга, коллективизм и товарищеская взаимопомощь — стали нормой поведения многих советских людей и, прежде всего, ударников и членов коллективов коммунистического труда. «Каждый за всех, все за одного», «Человек человеку — друг, товарищ и брат» — эти замечательные принципы нашей морали выкристаллизовываются у разведчиков будущего в незыблемые жизненные правила.

Именно о таких людях и рассказывается в этом сборнике. Магнитогорский сталевар Павел Федяев и инженер Саткинского завода «Магнезит» Тамара Борисова, бригадир карабашских горняков Кадым Шайхлисламов и челябинский строитель Федор Валявин, загрузчик Уфалейского никелевого завода Степан Марков и златоустовский железнодорожник Василий Чермышенцев — все, о ком написаны помещенные здесь очерки, по праву зовутся на Южном Урале маяками. И глубокое уважение земляков они снискали не только своим мастерством, золотыми руками, технический сметкой. Главное богатство каждого из них — коммунистическая сознательность, духовная красота, возвышающая человека. Умелые производственники, они вместе с тем заботливые воспитатели. Свои знания, навыки, опыт эти люди изо дня в день передают товарищам по работе. Душевная щедрость, чуткость, скромность — вот то общее, что сближает разных по складу ума и характеру умельцев-новаторов.

Предлагаемые читателю очерки повествуют о немногих. Но эти немногие — представители большой армии пионеров будущего, которая продолжает расти день ото дня. Только в нашей Челябинской области насчитывается более 483 тысяч участников соревнования за коммунистический труд. 30 тысяч человек завоевали почетное звание ударника, а 4100 бригадам, участкам, цехам и предприятиям присвоено звание коллективов коммунистического труда.

Состоявшийся весной 1962 года в Челябинске третий областной слет разведчиков будущего обратился к комсомольцам и молодежи, ко всем трудящимся области с горячим призывом — вовлекать в это движение все новые сотни страстных борцов за коммунизм, развернуть боевое соревнование за неуклонный рост производительности труда, за досрочное выполнение плана 1962 года, за создание материально-технической базы коммунизма.

Сборник рассказывает о тех, по кому надо равняться в этом соревновании.

За окном — февральская мгла. Через толстое стекло неяркие огни едва проступают, очертания трехэтажных домов лишь угадываются. Все уже давно сделано. Танюшка сладко посапывает в соседней комнате, угомонилась и Оленька, а Володи все нет. Галка напряженно всматривается в темную вечернюю улицу, прислушивается к звукам на лестнице. Кажется, скрипнула дверь. Точно — по лестнице кто-то поднимается. Шаги тяжелые. Так может идти только очень усталый человек. Володя! Она срывается с места и, прежде чем успевает добежать до порога, останавливается. Хлопнула дверь. Нет, это не Володя…

Третьи сутки Володя ночует в котельной. Галка снова у окна, снова всматривается в пустынную улицу. В ту самую улицу, на месте которой они когда-то разбили палатки.

…Давно это было. Жили в кубанской станице, где весной дурманит голову буйное цветение садов. Летом по воскресеньям ездили купаться — море плескалось недалеко, километров за сорок. Володя тогда работал в колхозе, она кончала десятый. А вечерами собирались большой компанией и спорили, спорили, спорили. Словно со стороны она видит сейчас тонкую, высокую девчонку с длинной пшеничной косой, горячо утверждавшую:

— Жизнь надо начинать сначала — не в отцовской хате. Только так можно найти счастье!

На восток собирались ехать многие. Но как-то так случилось, что из класса она отправилась одна. Впрочем, нет: вместе с ней комсомольскую путевку вручили Володе Шквыре. Шла осень пятьдесят шестого года. Володе исполнилось восемнадцать лет, Гале — двадцать.

Нет, они не застали, как мечталось, открытой ветрам степи или необжитого уральского леса. Правда, парней поселили в палатки, но девчатам дали вполне благоустроенные комнаты. Все здесь восхищало, все казалось замечательным: и то, что окруженная веселыми березками станция называлась Клубника, и то, что их встречали с оркестром.

К этому времени были уже заложены фундаменты, шел монтаж первой и второй печей.

Володя попал на монтажный участок, Галя — в бригаду каменщиков.

Жилье, полигон, труба, шиферный завод… Разве вспомнишь, что сделано, и разве забудешь все это! И усталость, когда стонет каждая косточка, и презрение, нет, скорее жалость к тем, кто не выдержал и уехал домой, и заполняющую все существо радость: первый эшелон с завода отправлен! И тот вечер, когда решили с Володей пожениться…

…Комитет комсомола создавали зимой, когда за окном слегка вьюжило. Володя прибегал домой очень поздно и, блестя глазами, кричал с порога:

— Собирайся — пойдем по общежитиям. Слышал: тикать ребята собираются.

И они шли. Все знали, что не к теще на блины едут, но все-таки кое-кто не выдерживал. Володя косился на чемоданы в углу комнаты и возмущался:

— Ты что, на гастроли сюда ехал? В туристическую поездку?

Чаще всего чемоданы тихо водворялись на законное место — под кровать. Он был комсоргом к тому времени, ее неугомонный Володька. Неистово собирал металлолом, как будто каждая железяка, валявшаяся на дороге, — его личный враг. Сажал деревья: «Увидишь, здесь скоро не хуже будет, чем в вашей станице!».

…Галя смотрит на часы. Минуло двенадцать: больше ждать нет смысла. Сегодня он не придет домой, как не пришел вчера и позавчера. Во сне что-то забормотала, зачмокала губами Оленька, милая тараторка с крохотными торчащими косичками.

Не первый раз им приходится ждать папу. Ждать из Темир-Тау, со стана «2700» в Ново-Троицке. Ждать на воскресенье из Челябинска, где он монтировал пятую комсомольскую домну. Первая очередь цементного завода в Еманжелинске была сдана, и Володю, к тому времени бригадира, командировали на другие стройки. Подчас Гале начинало казаться, что все грандиозные стройки в стране стремятся попасть в Володину биографию. Ездить с ним не могла: слишком мала была Ольга.

Галя в последний раз подходит к окну — сплошная, густая тьма.

…В котельной — яркий свет прожектора. Монтаж не прекращается ни на минуту: через несколько часов первый котел нужно опробовать. Если потечет — тогда все. Сорвется срок опробования. Два дня назад, двадцать четвертого февраля, Николай Клинк собрал бригаду и сказал:

— В конце месяца первый котел будет принимать «Котлонадзор». Кто желает, останется после работы.

В котле 240 стыков. Попробуй — завальцуй, если ты этим никогда не занимался! Первая попытка — неудача. Пустили воду, потекли трубы… Яша Марченко, Игнат Скрыпник, Алексей Гаврилов снова и снова подгоняли трубы. По двенадцать-четырнадцать часов не выходили из котельной. Теперь, кажется, порядок. Шквыря тыльной стороной руки проводит по глазам. Такое ощущение, что в них полно песку: третья бессонная ночь.

— Вода пошла!

Голос моментально вывел из задумчивости. Вода на стройке — проблема: ее подают не так-то часто. И когда она идет, заполняют все имеющиеся под рукой емкости. Чтобы опробовать котел, нужно много воды.

Володя дает, команду: «Набирать!» Сейчас он за бригадира — Николай Клинк прикорнул на каком-то ящике. В поселке грипп, у Николая температура, но он никак не хочет уходить домой. Замечательный парень этот Клинк! Если бы монтажникам присваивали ученые звания, Клинк был бы профессором. Володя с радостью вспоминает час, когда принял решение перейти к нему в бригаду.

Кажется, все. Кто-то из ребят спускается с десятиметровой высоты. На этот раз трубы не «плачут». «Котлонадзор» примет котел точно в срок. Назавтра можно будет приниматься за второй.

Лишь теперь он почувствовал, как сильно устал. Ребята тоже. Добродушное, с неяркими голубыми глазами и легкой повителью белокурых волос лицо Славы Жданова сделалось жестче, суровей, волосы стали тяжелыми и темными. Он тоже не уходил домой, когда кончалась смена. Славка, пожалуй, единственный в бригаде, для кого эти дни битвы за сроки, за пуск сложнейших агрегатов — просто завершение четырехлетней учебы в техникуме. Славка мечтает поступить на литературный факультет. Что ж, у всякого свой путь.

Домой! Галка, наверное, заждалась. На душе — какая-то необыкновенная ясность. Нет, для ребят решение соревноваться за звание бригады коммунистического труда не пустой звук.

…С Володей Шквырей я познакомилась в конце февраля прошлого года. На фермах, железобетонных конструкциях — всюду лежали огромные шапки снега. Редко-редко сверкал огонь электросварки да слышался слабый перезвон металла. Не верилось, что это одна из крупнейших в Союзе строек, что через полгода с небольшим она должна быть закончена. Шквырю, в то время одного из лучших бригадиров «Востокметаллургмонтажа», я нашла на дне огромного котлована. Закладывался остов одной из крупнейших составных частей пятой технологической нитки цементного завода — шламмбассейна.

Плечистый, черноглазый, он чем-то напоминал шолоховского Григория Мелехова. Дело спорится вокруг него, все идет без суеты и нервозности.

Разговор шел о самом главном — о положении на стройке. Бригада самого Шквыри по тем временам работала отлично. 120 процентов плана при плохом обеспечении — это, конечно, здорово. И все-таки Шквыря, Слава Жданов, да и другие парни были недовольны. Не затем, черт возьми, ехали они за тридевять земель, чтобы устраивать бесконечные перекуры. Простои, плохое снабжение материалами, нерасторопность снабженцев — все говорило о том, что срок сдачи — пятое декабря — будет сорван, это заставляло волноваться. Хотелось настоящей большой работы. Хотелось таких будней, которые были бы ярче, чем праздник. Хотелось своей Ангары, о которой мечталось у белых казачьих мазанок.

…На стройке — огромные перемены. На месте котлована, где когда-то вела монтаж бригада Шквыри, высится огромное, похожее на цирк, сооружение. На нем плакатик: «Привет бригаде Важенина, на два дня раньше срока смонтировавшей вантовое покрытие шламмбассейна!» Это оригинальное покрытие (железобетонные плиты крепятся на стальных тросах) применяется в стране впервые. В феврале бригада Николая Клинка — нет, никогда не забудутся эти ночи! — дала 147 процентов. В марте, апреле — около этого. Коллективов, значительно перевыполняющих план, теперь много. У руководства объектом — новые энергичные люди. Стройка набирает темпы.

Перемены произошли и в жизни Владимира Шквыри. Сейчас он не бригадир — сам попросился к Николаю Клинку. Монтаж котельной требует очень высокой квалификации. А у Клинка металл в руках поет. Кажется, он с закрытыми глазами может смонтировать котел. Двадцать второй год кочует Николай со стройки на стройку — такая уж судьба у монтажника. Эта котельная — шестая на его веку. Это если иметь в виду большие, маленьких Клинк и не считал. Работать с ним — все равно, что окончить университет монтажника. Тем более, что каждый день приносит сюрпризы: то обнаружится в барабане котла брак, то деталей каких-нибудь не хватит. Белгородский завод-поставщик «прохладно» отнесся к заказу, здесь оборудование вовремя не просмотрели, а теперь бригадир мозгуй — ищи выхода.

Ну, а как же Галя? Вспоминаю рослую, необыкновенно ладную женщину, тяжелый узел кос и милый, слегка налегающий на «г» украинский говорок:

— Скорей расти, дочка, скорее, маленькая! — И обращенное ко мне:

— Не могу дома сидеть! Тоска…

Танюшка «постаралась»: подросла и не болеет. Теперь ей больше года, и она, как и все в этой дружной семье, ходит «на работу» — в детские ясли. Это дало возможность пойти на работу и Гале. Она стропальщица на цементном заводе.

Темп жизни — самый напряженный.

— Мы с Галей дома в две смены трудимся, — шутит Володя. — Я бегу со стройки прямо за детишками — Галя спешит на курсы крановщиц.

Володя мечтает поступить в вечерний техникум, который недавно открыли в поселке. И специальность перспективную выбрал — электрификацию промышленных предприятий. Ну, а пока по кусочкам урывает время для книжек.

Книг в этом доме много. Рядом с классиками скромно притулились захватанные книжки по монтажу. Особняком стоят те, что посвящены романтикам, — «Продолжение легенды» А. Кузнецова, «Ангара» Ф. Таурина и другие.

— У каждого в жизни должна быть своя Ангара, иначе это прозябание, — эта фраза, сказанная Володей как-то мимоходом, в дни, когда на стройке многое не ладилось, крепко осела в моей памяти.

Ангара для Володи — это палатки в березовом перелеске, это горячие ссадины на ладонях, это чувство неудовлетворенности, когда общее дело делается не так, как требует время, это февральские ночи в котельной.

Это борьба за право шагать в шеренге коммунистических бригад. Это — счастье быть коммунистом.

И он нашел ее, свою Ангару.

Рольганг остановили. Рабочие спустились в канаву, под рольганг, и стали лопатами счищать окалину, сгребать, складывать ее в ведра, вытаскивать наверх. Окалина тяжелая, еще не остыла, дышит иссушающим жаром. А в канаве тесно, люди работают, согнувшись в три погибели.

Алексей Павлович Косовец — круглолицый, седеющий человек — долго стоял молча, смотрел, как потели люди в этой тесной канаве. Потом ушел, но вскоре снова вернулся и, озабоченно наморщив лоб, опять стоял и смотрел. Жалость к людям, досада от сознания своего бессилия точили его душу. «Какая дедовщина!.. Неужели конструкторы ничего не могут придумать? Всюду — механизмы, автоматика, а тут… Конструкторы, — тут же начал упрекать себя, — а сам? Ведь руковожу бригадой слесарей».

И когда шагал домой, думал все о том же — о рольганге, об окалине. Конечно, он и раньше не раз об этом размышлял, но заканчивали очистку канавы, пускали в ход рольганги, впечатления стушевывались. А вот сегодня… Особенно явственно виделся ему молодой парень, который работал под длинным роликовым транспортером, а потом вылез, швырнул лопату и сурово, осуждающе глянул прямо в глаза ему, Косовцу…

Этот взгляд резанул по сердцу. Ведь Косовец сам, еще 30 лет назад, вот такой же лопатой копал землю, выбрасывал ее на высокую бровку котлована. А грунт был глинистый, будто засвинцованный. Память воскресила все это, заставила снова перечувствовать пережитое в молодости. Неужели нет никакого выхода?

Дома сел к столу и стал размышлять уже с карандашом в руках. Набросал черновой эскиз: канава, ролики, окалина… Все перечеркнул. Снова — канава, ролики… «Ленточный транспортер не годится — сгорит. Пластинчатый, металлический тоже не подойдет: через него окалина будет сыпаться, да и сооружение громоздкое».

В комнату, неслышно ступая в домашних туфлях, вошла Мария Кузьминична. Посмотрела на мужа, покачала головой: опять мучится! А он даже не шевельнулся. Склонился над столом и будто окаменел. Подошла к нему, теплой ладонью поворошила волосы:

— Хватит уж, Алеша, иди спать.

— Спать? Да, верно, пора уж. Иди, я сейчас.

И снова голова склонилась над бумагой, и снова карандаш выводит силуэты, контуры, схемы, то чуть намечая их, то жирно выводя, то опять перечеркивая. А решения все нет и нет. «Что я могу? Инженеры, ученые не придумали; а я… С такой грамотой… Но кто виноват? Никто. Просто — не до учебы было. Жил в бараке, рыл котлованы, возводил стены, а потом — монтаж блюминга. Помогал специалистам, старался. Денно и нощно там. Пустили эту махину, осваивали. И снова старался. Дня не хватало — вечера прихватывал. Да еще общественные дела».

Вспоминалось и радостное, и грустное. Однажды они, молодые парни, долго боролись в котловане с водой. Здорово шла! И все же победили — подоспевшая машина помогла. Она погнала воду с такой силой, что и песок, и галька летели.

«Летели, летели!» — Алексей Павлович вдруг оживился, его будто встряхнуло. Воспоминание натолкнуло на новую мысль. «Вода, вода! Сила струи. А что, если?..» — И он схватил новый лист бумаги. «Если сделать желоб? Вот сюда, так, потом сюда… Но где взять воду?»

Утром по-молодому вбежал в цех и высказал свою мысль: пусть вода уносит из-под рольгангов окалину! Нет, он точно еще не представляет, как все это будет происходить, не может подробно объяснить, но принцип… Некоторые слесари, да и командиры производства, выслушав его, отмахивались. Стальная окалина — не березовая стружка. Выдумал тоже!

Он заколебался. «В самом деле! Может быть, я в азарте зафантазировался?» И опять пошел к рольгангу, заглядывал под него, прикидывал, значителен ли уклон. И убеждался — можно сделать, получится! Воды нет? А если под крышу поставить бак?

Прошло много трудных дней и ночей. Предложение рационализатора постепенно вызрело. Под рольгангом, по всей длине канавы — металлический желоб. К нему подведена труба. Под крышей — бак. Накопилась в нем вода, создался напор, хлестнула струя, смыла, унесла всю окалину в отстойник, и снова накапливается вода, и снова хлещет струя…

Установили нового «уборщика» на стане «500» — дело пошло, люди обрадовались. Потом осуществили это новшество на станах «300-1», «300-2», смонтировали такую установку на стане «450». Теперь-то все убедились — решение верное. Мучительные раздумья, поиски рационализатора окупились сторицей. Производство сделало еще один шаг вперед, покончено с тяжелым физическим трудом — вода заменила человека.

Это — одно из крупных предложений Алексея Косовца. Одно, но далеко не единственное. Ведь изменение способа изготовления граблей — новшество тоже немаловажное. В цехе так и говорят: грабли Косовца…

Да, в этом цехе есть грабли. Трехзубые. Каждый зуб весит 80 килограммов. И не прямые они, а изогнутые, в виде огромной буквы П, положенной горизонтально. Крепятся они к мостовому крану. Лежит, скажем, пачка квадратных стальных заготовок, крановщик поддевает металл граблями и — понес.

Раньше эти зубья кузнецы делали из стальных болванок. Это — громоздко, тяжело, трудно. За смену кузнец успевал сделать один зуб. Но главная беда в том, что они часто ломались, разгибались. Из-за них было немало простоев, крановщиков частенько критиковали за то, что они не берегут зубья.

Однажды Алексей Павлович отправился в кузнечный цех, посмотрел, как изготовляют зубья, и подумал: «Обязательно ли надо ковать? Сколько тратится человеческих сил! А металл, гляди, как пережигают, он же слабеет. Дорого и плохо, не по-хозяйски. А что, если делать совсем по-иному?»

Новая искра запала в душу рационализатора. Он вернулся в свой цех и стал искать новый метод изготовления граблей. Шли дни, а он все думал, искал: как делать, из какого металла?

Как-то осматривая различные профили металла, он подумал, что все эти «квадраты» не годятся, из них легкого и прочного зуба не сделаешь, вот если бы на ребро!.. Алексей Павлович не раз видел, как строители прикрепляли к стойке доску на ребро и она выдерживала огромную нагрузку. Его как бы осенило: «На ребро! Найти плоскую штуку и — на ребро!»

Закончив смену, Косовец отправился в листопрокатный цех, на толстолистовой стан. Обшарил все углы, и среди забракованного металла нашел нужную полосу. Понравилась. Зашел к знакомому мастеру, расспросил, что это за сталь, какова ее структура, прочность, гибкость… Мастер рассказал. И жизненный опыт, изобретательский талант, которым щедро наградила Косовца природа, подсказали: годится, бери!

Назавтра Алексей Павлович по 80-килограммовой букве «П» сделал шаблон в натуральную величину, а по этому шаблону из стальной полосы вырезал автогеном новые зубья.

Все это он делал на свой страх и риск, не докладывая начальству.

Смонтировали новые зубья, зацепили многотонную пачку металла, зубья начали разгибаться. У Алексея Павловича дрогнуло сердце. «Конец, все пропало!» Дал сигнал, крановщик приспустил груз, положил на пол и… зубья снова выпрямились. Сердце заколотилось от радости. Выпрямились! Выстояли! Они как бы спружинили. Значит, их нельзя чрезмерно перегружать, но ими можно смело грузить. А потом ведь можно же эту «букву» вырезать пошире, и тогда прочность ее возрастет. Но именно эта технология изготовления зубьев — простая, легкая, всем доступная, — нужна производству.

Он с радостью принялся за дело. Постепенно переоборудовал все грабли. Но начальству ничего не говорил.

Краны стали работать без перебоев. Прекратились простои оборудования, возросла производительность, исчезли акты о поломках. Если раньше кузнец за смену отковывал один зуб, то теперь один автогенщик может изготовлять по 12—15! Да их и требуется теперь мало: они стоят не днями, а месяцами.

— Теперь меняем их не по излому, а по износу, — говорит рационализатор.

Если вы придете в обжимной цех Магнитогорского комбината и спросите об Алексее Павловиче, то вас обязательно пригласят в цеховой БРИЗ и покажут плакат, на котором красиво выведено: «Лучший рационализатор комбината А. П. Косовец», а ниже — его фотография. В цехе вы увидите, как вода уносит окалину, как ловко и надежно грабли Косовца подхватывают металл. У рольганга вам расскажут, что ролики этого огромного транспортера раньше часто ломались под тяжестью раскаленных заготовок. Косовец предложил охлаждать их водой, и теперь они куда лучше служат прокатчикам; затем поведают о том, как просто и здорово Косовец реконструировал посадочные столы; тут же объяснят, что раньше смазка в подшипниках рольганга выгорала через полтора-два часа, а при новой системе охлаждения, созданной умом и руками Алексея Павловича, держится по 8—12 часов. А слесари адъюстажа будут говорить, как они в недавнем прошлом перетаскивали тяжелые детали и как все тот же Косовец придумал маленький кран. Он уже сделан, бегает по рельсам, таскает детали, и слесари не нарадуются нововведению.

Вы долго еще будете ходить, слушать объяснения и восхищаться сметкой, умом, упорством рационализатора-самородка. Но всего вам не покажут: не смогут. Ведь в какой уголок этого огромного здания ни заглянешь, всюду есть что-то доброе, новое, более совершенное, предложенное, сделанное неутомимым новатором.

Уже более 150 его рационализаторских предложений внедрено в производство. Недавно Алексей Павлович принес в цеховой БРИЗ сверток:

— Вот, новую мыслишку изложил, посмотрите.

Руководитель бюро по рационализации и изобретательству Ю. И. Бережной с интересом развернул бумаги, прочитал: «Механическая уборка окалины из-под посадочных столов» (это, разумеется, не обычные столы, а своеобразные погрузочные эстакады). Автор дал описание своего новшества, приложил эскизы.

Предложение принято. Скоро эскизы будут направлены в проектный отдел, а потом — в производство.

Убедившись, что последнему предложению дан ход, Алексей Павлович задумался над новым… Он, кажется, готов все перекроить. В этом, между прочим, есть свой резон. Ведь цех построен в 1933 году. В его оборудовании кое-что устарело, а кое-что вообще несовершенно. Надо обновлять, улучшать. Коммунист Косовец это хорошо понимает. И он, как истинный творец, полон замыслов. Пожалуй, самое драгоценнее качество в этом человеке — то, что он не только сам занимается рационализацией, но и втягивает в это дело других. Вот его короткий рассказ:

— В моей бригаде пятнадцать рабочих. Все до единого рационализаторы. Это не сразу далось. Вначале многие отмахивались — не хотели думать, не верили, что будет толк. Теперь этого нет. Слесарь Александр Пономарев изменил, например, конструкцию крепления граблей. Подсказывал ему, помог оформить предложение. Одобрили, внедрили. Это подбодрило парня. Гляжу — премию получил. Подходит ко мне и говорит: «Вот это ваша половина». Я на него: «Ты что!..»

Или — Одинцов Василий. Раньше, бывало, только и слышишь от него: какой я вам рационализатор! Потом помаленьку вовлекли. Теперь по его предложению все бракованные валы перетачивают на другие детали. Значит, каждый отработанный вал уже не металлолом, а заготовка. Вот как! Тоже получил премию.

Народ хороший у нас, — улыбаясь, заканчивает Алексей Павлович, — дружный, творческий. Каждый что-нибудь да придумывает. В этом, понятно, не только моя заслуга, не подумайте. У нас теперь в цехе дела хорошо пошли. Партбюро заботится о рационализации, организует это дело. Руководители цеха тоже поддерживают нас. В БРИЗЕ работает комсомолец Юрий Бережной, парень заботливый. Это много значит. В общем — все условия есть, только думай, изобретай.

У нас уже зародились бригады, в которых каждый рабочий — новатор. Скоро появятся такие отделения, смены, коллективы цехов, заводов. Это обязательно придет! Недалеко уже то время, когда творчество будет обыденным делом каждого и всех. Это будет время новых гигантских преобразований, это будет коммунизм.

Когда Кадыму Шайхлисламову, забойщику Центральной шахты в Карабаше, присвоили звание Героя Социалистического Труда, все, кто знает его, искренне, от души поздравили рабочего с наградой. А иные, кто не знает, глядя на худощавого горняка, отнюдь не похожего на былинного богатыря Добрыню Никитича, думали: «Вот человек, которому повезло». Некоторые высказывали это вслух.

Кадым Абрарович не обижался. Наоборот. С ясной и простодушной улыбкой, обезоруживающей собеседника, подтверждал:

— Мне, действительно, везет. Во всем. Я даже мотоцикл в лотерее выиграл.

И только начальник шахты Михаил Дмитриевич Брагин в таких случаях по-настоящему сердился:

— Повезло, говорите? — переспрашивал он. — Ну, что ж, спускайтесь завтра на 18-й горизонт, поработайте там 14 лет, как наш Кадым, добудьте, как он, 12 тысяч тонн медной руды сверх плана, попутно воспитайте десятка два мастеров горного дела — и вас, наверняка, представят к званию Героя.

…Кадым очень торопился. На Красной горке, новой улице, выросшей среди березового подлеска, его со всех сторон окружили ребятишки.

— Салям, Кадым-ага! — кричали одни.

— А мы на Луну летали, — информировали другие.

— На мотоцикле покатаешь, дядя Кадым? — тормошили третьи.

— И меня! И меня!

В другой раз Кадым Абрарович непременно остановился бы поговорить с детьми. Расспросил бы, как прошло приземление «космонавтов». Не ушиблись ли при посадке? Кто из храбрецов сегодня купался в ледяной воде ручья? Как успехи маленьких рыбаков, что отправились утром с удочками на Синее море?

Но сегодня все мысли его были о доме. Как там Фая? Утром ей было совсем плохо. За все годы их жизни впервые она не встала рано утром, чтобы проводить мужа на смену. Проснулись малыши — Фарид и Фанис. Мать пыталась подняться и снова уронила голову. Длинные косы соскользнули с подушки на пол, лихорадочно блестели глаза.

— Не беспокойся, Кадым, — сказала она. — Это скоро пройдет…

Как он мог не беспокоиться! Всю смену перед глазами стояло пылающее жаром лицо жены, ее упавшие на пол косы.

Он не мог ни о чем больше думать. Поэтому и не обратил внимания на низкорослого белобрысого парня, встретившегося у душевой, и не придал никакого значения его просьбе — принять в бригаду. Пустельга этот Скардин, перелетная птица… Летает с места на место, больше месяца-двух нигде не задерживается.

— Ненадежный человек ты, Николай, — сказал ему Кадым. — Нам такие не нужны.

И тут же мелькнула мысль: «А кому вообще такой нужен? На Центральную шахту раза четыре уже поступал. Все начальники участков от него, как от чумы, сторонятся».

Дома Кадыма ждала радость: Фая, как ни в чем не бывало, с заложенными короной косами, хлопотала у обеденного стола. В квартире было чисто, хоть гостей принимай, ребятишки — умытые и переодетые — играли во дворе.

— Садись обедать скорей, — торопила жена.

Кадым смотрел на ее побледневшее и сразу похудевшее лицо, и волна горячей нежности охватывала его.

— Ты совсем не бережешь себя, Фая, — мягко укорял он жену.

— С тебя пример беру. Утром без завтрака ушел. Разве можно так?

— Аппетита не было.

— Ну, а сейчас он у тебя, наверняка, появится. Письмо тебе из Москвы пришло.

Кадым торопливо вскрыл конверт.

ЦК профсоюза работников цветной металлургии приглашал его, члена ЦК профсоюза, на очередной пленум. На пленуме должен был обсуждаться вопрос о ходе всесоюзного социалистического соревнования. Сообщите нам, говорилось в письме, как работает ваш коллектив, бригада.

«Надо посоветоваться об этом с бригадой, поговорить с начальником участка, с секретарем партбюро», — думал Кадым.

И тут почему-то опять, совсем некстати, в памяти всплыло широкоскулое лицо Скардина.

— Нам не нужны такие, как ты, — сказал он ему.

Правильно сказал или неправильно? А что ответил бы парню Саша Торгонин или Тимирхан?

С товарищами по труду у Кадыма неразрывно связана вся судьба, все производственные успехи, все заботы и радости. За 14 лет работать пришлось со многими. Сегодня с ним в одной комплексной бригаде забойщиков — семеро: Александр Торгонин, Тимирхан Сабитов, Галихан Хайдаров, Иван Рязанов, Владимир Минаев, Геннадий Абакшин, Николай Глазков. Люди из разных мест, разные по возрасту, характеру, привычкам и склонностям. К тому же — разных национальностей. Торгонин — русский, коренной сибиряк из-под Иркутска. Шайхлисламов и Сабитов — татары. Рязанов — молдаванин… Это не мешает им крепко дружить. Не той «дружбой», что завязывается за праздничным столом, за рюмкой водки и забывается вскоре после похмелья. Нет, дружбой смелых и сильных людей, связанных общим нелегким трудом, большой мечтой, единой целью. Наверное, так дружили разведчики на фронте, не раз ходившие в опасный поиск. Там для выполнения задачи было мало личного мужества одиночек. И локоть товарища был так же необходим, как оружие.

Это постоянное «чувство локтя» для разведчиков будущего не менее необходимо, чем для воинов. Иначе легко можно сбиться с пути, потерять правильную ориентировку и вместо авангарда оказаться в обозе…

На Центральной удивляются: в иных бригадах, как замер — так и споры. Забойщики — на бригадира: неправильно подсчитано, бригадир — на забойщиков… У Шайхлисламова никогда ни конфликтов, ни недоразумений. Почему? Доверие к бригадиру. Откуда оно? Проверено не раз; для него интересы каждого из членов бригады дороже собственных интересов. Шайхлисламов не допустит несправедливости, не даст в обиду товарища.

Человеку, который впервые приходит в бригаду Шайхлисламова, непривычно и другое. Например, услышать в день получки от Кадыма:

— Что ты думаешь на эти деньги купить? По-моему, тебе нужен новый костюм. Хочешь, сходим в магазин?

Или в неурочное время увидеть бригадира на наряде, перед спуском в шахту почувствовать его руку на плече, услышать по-отцовски заботливое:

— Будь осторожен! Следи за кровлей. Внимательно следи…

— Не в первый раз, — смеется забойщик. — Сколько лет уже на шахте работаю.

— Вот-вот, потому и советую: будь осторожен.

Бригадир знает по опыту: новичок правил техники безопасности не нарушит. Скорее это сделает бывалый горняк. Он сам в свое время чуть жизнью не поплатился за неосторожность и ненужное молодечество, попав под отпалку. Но и тогда Кадыму повезло. Пролежал недели две в больнице, отделался шрамом на лице. Легко отделался. Могло быть хуже: шахта любит смелых, но не терпит, когда с ней переходят на «ты».

Шахта Центральная в Карабаше — одна из самых глубоких меднорудных шахт страны. Первый горизонт ее — ровесник Кадыму Шайхлисламову. Руда с него впервые выдана на-гора в 1928 году. Сегодня работы ведутся на восемнадцатом горизонте, на глубине семисот метров. Но неисчерпаемы богатства недр. Хватит здесь работы не только нашему поколению, но и грядущему.

Взять руду с восемнадцатого горизонта — не то, что в открытых выработках: подъехал, установил экскаватор, и черпай ковш за ковшом… Здесь каждую тонну приходится отвоевывать у природы с боем. Форсировать и отводить в другие русла подземные потоки воды. Бороться с подземными пожарами. Пробиваться сквозь топи и скалы. Прокладывать «улицы» и «переулки» в твердых или вязких породах земной толщи. И столько этих «улиц» и «переулков» со стрелками-указателями и названиями на фанерных листах, вроде «Восстающей № 12», «Штрек 21-го подэтажа»! Даже сам начальник шахты Михаил Дмитриевич Брагин, хороший спортсмен, не успевает обойти их за смену. Надо заметить, что понятие «обойти» — весьма условное. Идти можно только в горизонтальных выработках. А в других приходится подниматься по отвесным лестницам, вползать по-пластунски в забой или спускаться, подсвечивая себе лампочкой и нащупывая ногой скользкие ступеньки в «колодце» глубиной в 100—150 метров.

Людям помогает техника. На вооружении горняка сегодня — мощные телескопные перфораторы, электролебедки, скреперы, электровозы, погрузочные машины, хорошо организованное воздушное хозяйство. Давным-давно прошло то время, когда при бурении в забое стояла пыль столбом. Сегодня вода по трубам и шлангам подается в выработки, к перфораторам, поступает прямо в шпур, увлажняя пыль, не допуская ее проникновения в забой. Влажное бурение сохраняет здоровье бурильщика, и тысячи горняков говорят сегодня спасибо конструкторам и рабочим Кыштымского механического завода, которые вместе с шахтерами Карабаша создали и усовершенствовали отличный, надежный в эксплуатации инструмент.

Но техника сильна лишь в умелых руках. Да и это не все. Разные бывают и умелые руки. Одни — лишь бы себе загрести побольше. Другие — не знают устали, чтобы лучше и светлее была жизнь товарищей, земляков, всей страны.

Восемь лет назад Кадым Шайхлисламов написал в заявлении, поданном в первичную партийную организацию рудоуправления:

И за все эти годы коммунист-горняк ни разу не изменил своему слову — идти в авангарде, вести за собой других личным примером. Он шел туда, где труднее, выполнял поручения партийной организации, как истинный боец партии — с полной отдачей душевных и физических сил.

…На шахте создается скоростная бригада по проходке восстающих. Партийная организация решает: поручить возглавить бригаду Кадыму Шайхлисламову. В то время он уже неплохо зарекомендовал себя в роли руководителя смены. Но коммунисту Шайхлисламову и в голову не пришло отказаться пойти на «понижение». Наоборот. С радостью согласился на ответственное задание, от которого зависела работа большого коллектива.

Вводится в действие новая эффективная система отработки рудного месторождения — магазинирование руды с отбойкой глубокими скважинами. Подготовка и освоение новой системы — чрезвычайно трудны и ответственны. И снова одним из первых берется за освоение новой системы Кадым Шайхлисламов со своей бригадой. Результат: производительность труда бригады в 1960 году, по сравнению с 1958 годом, возросла почти на 50 процентов!

Почетные грамоты, медали «За трудовое отличие» и «За трудовую доблесть» — свидетельство того, что слово, данное горняком при вступлении в ряды партии, — нерушимое слово.

Поэтому никто из карабашских горняков не удивился, узнав, что именно бригада Шайхлисламова первой вступила в соревнование разведчиков будущего и завоевала звание коллектива коммунистического труда. Бригадир — член горкома партии, депутат городского Совета. «Ему, Кадыму Шайхлисламову, и карты в руки», — рассуждали шахтеры.

Пример передовиков увлек за собой сначала весь коллектив пятого участка, а впоследствии — всей шахты. Сегодня за звание коллектива коммунистического труда соревнуются все.

Борьба идет упорная. Не только с косностью в технических вопросах, не только с пережитками в сознании, которые, к сожалению, еще встречаются нередко и подчас каменными глыбами лежат на пути разведчиков будущего. Обойти эти «глыбы» нельзя. И взорвать административными мерами не всегда целесообразно. Чаще всего приходится терпеливо возиться, чтобы убрать эти препятствия с дороги…

Не менее упорная борьба идет против стихийных сил природы.

Где-то в старых выработках внезапно вспыхнул пожар. Пришлось отвлечь немало сил от производительного труда.

Чтобы обезопасить труд людей, временно пришлось отказаться от наиболее эффективных методов отработки рудных месторождений. Под угрозой оказалось выполнение обязательств, взятых коллективом в честь XXII съезда партии.

В ненастье свет маяка особенно нужен людям. Именно таким маяком для забойщиков Центральной шахты стала в те дни комплексная бригада коммунистического труда забойщиков Кадыма Шайхлисламова.

Она, как всегда, на самом ответственном участке — подготовке новых блоков. Ни одна минута рабочего времени не пропадает даром у Кадыма и его товарищей.

— Мы должны личным примером доказать горнякам, что обязательства, взятые в честь съезда партии, могут и должны быть выполнены, — говорил бригадир.

Будни забойщиков наполнены самоотверженным трудом, в котором воспитывается чувство товарищества, на деле осуществляется принцип: все за одного, один за всех.

…Обурив дучку — вертикальную выработку для перепуска руды, — бригадир решил проведать своего напарника Торгонина. Не от недоверия к товарищу: Александр — опытный горняк, коммунист. Дела бригады он принимает к сердцу так же близко, как Кадым. Такого нет нужды понукать, ему не надо напоминать о необходимости производительно использовать рабочее время. Просто захотелось узнать, как дела у товарища.

Придя в забой, где работал Торгонин, Кадым не нашел его там. Рядом зиял люк — старый восстающий, заваленный лесом. «Вот бы использовать его для спуска руды, — подумал бригадир. — Только пройдет ли?»

Торгонин появился внезапно, как будто вырос из-под земли, сказал:

— Руду спускать можно. Только нужно очистить люк от леса. Без взрывчатки тут не обойтись. Я уже предупредил запальщика.

— Все-таки надо проверить… — Кадым поднялся, готовый сейчас же спуститься в люк.

— Я уже проверил, — сказал Торгонин.

— Как это — проверил? — удивился бригадир.

— Очень просто: обвязал себя веревкой, закрепил ее и спустился вниз.

Опуститься в заброшенную выработку на глубину двадцать метров — не просто. И бригадир отчитал Торгонина за нарушение техники безопасности. Но не в этом дело. В бригаде коммунистического труда не делят обязанности, не перекладывают их на плечи товарищей, а стараются каждый взять ношу побольше на свои собственные плечи.

Недавно был такой случай. Забойщик Владимир Минаев и его напарник Геннадий Абакшин должны были работать в одну смену с бригадиром.

По привычке брать себе работу потруднее Кадым Абрарович распорядился:

— Я иду бурить дучку на 18-м горизонте, а вам, друзья, — убирать руду в четвертом блоке.

И тут впервые Владимир Минаев — человек с твердой привычкой к дисциплине, воспитанной в рядах Советской Армии, откуда он пришел на шахту после демобилизации, — ослушался командира.

— Дучку пойдет бурить Геннадий, — сказал он и пояснил: — У него и плечи пошире, и спецовку никакой ливень не пробьет. А вы недавно болели, вам в мокром забое нельзя. Правда, Гена?

— Какой может быть разговор? — согласился с другом Абакшин. — Мне вообще бурить больше нравится. Честное слово!

И бригадир невольно подумал: «Какие славные у нас в бригаде ребята! Настоящие товарищи».

…В другой раз, на проходке подэтажного штрека, бригада встретила непредвиденное препятствие: при отпалке обнаружилась старая выработка, в кровле забоя образовались «заколы». Не разобрав их, нельзя было взять руду. Целую смену потратили бригадир и его напарник Торгонин на разборку кровли, а работы — конца-краю не видно. И каково же было их удивление, когда, придя на очередную смену, они узнали, что Абакшин и Минаев уже начали крепление.

— Как же это вы убрать руду сумели? — удивился бригадир.

— А это не мы, — ответил за себя и за товарища Владимир. — Хайдаров с Рязановым постарались.

Галихан Хайдаров, которого все зовут просто Гришей, коренастый крепыш, первый силач в бригаде, и его напарник — высокий темноглазый красавец Иван Рязанов довольно посмеиваются: сам же бригадир не раз учил, что к работе надо подходить творчески. Вот они и натворили… Что сделали? Да ничего особенного. Поставили в удобное и безопасное место машину, под заколами протянули канат и начали скрепером убирать руду. А когда убрали — фронт работы крепильщикам был готов.

— Ох, и хитер ты, Гриша! — сказал ему Торгонин.

Галихан за словом в карман не полез.

— Думать надо, — ответил он любимой поговоркой Торгонина.

Рассказ о буднях бригады будет не полон, если не сказать еще об одном замечательном человеке — Тимирхане Сабитове, общем любимце коллектива. Любят его за ровный спокойный нрав, за неизменную доброжелательность, с которой он относится к каждому товарищу, за высокое горняцкое мастерство, которым в совершенстве владеет Тимирхан. Недаром ему присвоено высокое звание «Почетный шахтер». С бригадиром Тимирхана связывает долголетняя дружба: вместе поступили в школу ФЗО, вместе окончили ее и пришли на шахту. Правда, работали на разных участках, но жили в одном общежитии, одними радостями, а когда обзавелись семьями — поселились рядом на Красной горке — маленькой окраинной улице, одна сторона которой совсем не застроена и поросла нежно-зеленым веселым березняком. И стоят сегодня на этой улице два одинаковых новых дома с голубыми наличниками, похожие друг на друга, как братья-близнецы. Живут в этих домах хорошие трудолюбивые люди, растут у них крепыши-ребята: у Кадыма — двое сыновей, у Тимирхана — дочь и сын.

А если придет в дом соседа беда, ее общими усилиями легче одолеть. Впрочем, одной беды, что случилась недавно с Тимирханом, Кадым до сих пор простить себе не может.

…Кадым и Тимирхан вместе крепили забой на 18-м горизонте. Пилили лес. Вдруг Тимирхан выпустил из рук пилу и тяжело опустился на землю.

— Что с тобой? — бросился к нему бригадир.

— Сам не знаю. Как ножом в живот полоснуло…

Но от предложения бригадира — немедленно идти к стволу и подняться наверх — Тимирхан решительно отказался.

— Сорвать смену? Ни за что. Пройдет…

Кадым знал, что уговаривать друга бесполезно. Он не бросит работу. А приступы боли повторялись. Тимирхан, пересиливая себя, упрямо ставил стойку за стойкой. Вот уже поставлены два, три станка, пять…

Когда они вышли из клети, над шахтой была глубокая ночь. С первого же телефона бригадир вызвал «Скорую помощь».

Хирург городской больницы не на шутку рассердился.

— Приступ аппендицита начался часов 12 назад. Где же вы были все это время?

Тимирхан молчал. Сказать врачу, что добрую половину этого времени он провел в шахте, что они с бригадиром сегодня почти в полтора раза перевыполнили норму, он не решался.

Случай с Тимирханом был суровым уроком для бригадира. Надолго запомнился разговор с секретарем партийного бюро Николаем Михайловичем Чуличковым.

— Ненужное геройство, — сказал он Кадыму, когда тот рассказал, как вел себя Тимирхан в шахте. — При коммунизме, наверное, за это судить будут, как за растрату. А нам строить коммунизм. Что же ты не бережешь людей, бригадир? — упрекнул он Кадыма.

Кадым сознавал, что проявил слабоволие, допустив к работе больного товарища. Только ни о каком геройстве Тимирхан не думал. Просто не хотел подвести товарищей, боялся, что сорванная смена отразится на общих показателях бригады. Ее, бригаду, зовут маяком на шахте. А какой же это будет маяк, если перестанет светить?

И маяк светит! Бригада Шайхлисламова с самого начала семилетки работает с большим опережением плана. Она поставила перед собой цель — планы добычи руды выполнять досрочно.

Бригада Шайхлисламова работает на участке Николая Евдокимовича Климова, внешне очень спокойного, чуть медлительного человека, награжденного недавно за долгий и безупречный труд на шахте орденом Трудового Красного Знамени.

Спросите его, что особенно отличает этот небольшой коллектив коммунистического труда от других бригад, и он ответит:

— Коллективизм и общая забота о повышении производительности труда.

Забота о повышении производительности труда! Она возникает в коллективном труде, воспитывается в нем, становится привычкой, чертой характера. Процесс этот длительный и порой совершенно незаметный.

В бригаде, как в семье: растет на твоих глазах сын — ты не замечаешь его роста, пока какой-нибудь случай, поступок не откроет тебе глаза: «Да он совсем взрослый! И похож на отца, как две капли воды».

Разве не так было с Иваном Рязановым? Приехал парень из молдавского села на Урал. До этого шахты в глаза не видел. Слышал только, что заработки у горняков хорошие. Прилежанием особым не отличался, смиренным поведением тоже. В анкете вместо перечня наград и поощрений — запись: «Судим за хулиганство».

Иван ни от кого и не скрывал, что на шахте он — временный человек: «Вот подзаработаю деньжат и уеду обратно в Молдавию». И рассказывал товарищам о своем солнечном крае, о виноградниках, о деревенском домике, окруженном зеленым садом, где он родился и вырос.

Когда же, каким образом изменилось сознание этого человека, его психология, отношение к труду? Нет, в политшколе Рязанов не учился. Коммунистическим университетом для него была работа в бригаде вместе с членами партии Шайхлисламовым и Торгониным, с такими передовыми рабочими, как Тимирхан Сабитов. Постепенно, незаметно для себя Иван стал другим человеком. И дело вовсе не в том, что он перенял у своих учителей и товарищей профессиональные навыки, научился работать, как они. Важнее другое: он научился ценить достоинство советского рабочего, понял, что труд — не только источник заработка. В прошлом воин, Александр Торгонин по-своему оценил и выразил перемены, происшедшие в молодом рабочем: «Человек нашел свое место в строю», — сказал он об Иване.

И все-таки, уезжая недавно в отпуск в Молдавию, Рязанов честно предупредил товарищей:

— Наверное, останусь там.

В бригаде знали, что мать у Ивана умерла. Братья и сестры звали его: «Что тебя привязало так к Уралу? — писали они. — Приезжай скорей — будь хозяином своего дома. Пустует он. И сад зарастает».

Товарищи не осуждали Рязанова и не отговаривали. Пусть решает сам.

Но расчета на шахте Иван Рязанов не взял. И когда кончился отпуск, снова появился в Карабаше.

— Ты же хотел виноградарем стать? — добродушно подшучивал над ним Галихан. — Не вышло?

— Не вышло, Гриша, — не принимая шутки, отвечал другу Рязанов. — Горняк я. Ну, рассказывай скорей, как дела на нашей шахте?

О поездке в Москву на пленум ЦК профсоюза Кадым Абрарович рассказал секретарю партбюро Н. М. Чуличкову. Сообщил и о новых обязательствах бригады. Тот одобрил, но посоветовал:

— Надо обсудить на участке.

И вот в семь часов утра бригада собралась в комнате начальника участка, чтобы детально обсудить новые обязательства. Среди них такие: закончить раньше срока план добычи руды; всем членам бригады овладеть еще одной горняцкой профессией — запальщика, Минаеву, кроме того, поступить в горный техникум, а Ивану Рязанову — в 6-й класс вечерней школы, собрать не менее трех тонн металлолома…

Начальник участка Николай Евдокимович слушал обязательства и согласно кивал головой.

— И еще мы решили, — продолжал Кадым, — взять к себе в бригаду Николая Скардина и сделать из него человека.

— Ни за что! — возмутился Климов. — На свой участок летуна не приму. Да и работать он не будет…

— Будет! — сказал Торгонин. — Я с ним уже разговаривал.

— Только бригаду опозорит, — продолжал начальник участка.

— Позорить не позволим. Работать вместе будем. Учить будем.

Хайдаров так выразительно повел широкими плечами, что все рассмеялись.

— Наконец, здесь не все члены бригады сегодня присутствуют, — упорствовал Климов. — Нет Сабитова, нет Рязанова.

Бригадир сказал:

— С ними я советовался. Они одобряют.

Климов продолжал стоять на своем:

— Не нужен нам летун и прогульщик.

— Я тоже так вначале думал, Николай Евдокимович, — тихо сказал Кадым. — А поговорил с товарищами и понял, что был неправ. Плохие мы будем разведчики будущего, если оставим у себя за спиной летунов и прогульщиков.

— Ну, смотрите, — сдался, наконец, начальник участка. — Уж если берете такого человека, так и отвечайте за него сами.

Это предупреждение никого из присутствующих не обескуражило. Они не боялись ответственности и крепко верили в силу своего коллектива.

…Скардин ждал их за дверью. Должно быть, он краем уха слышал разговор в кабинете начальника участка и был настроен далеко не оптимистически.

— Иди получай спецовку, — сказал ему бригадир, — сегодня пойдешь в шахту.

Он оглядел товарищей и остановил взгляд на своем напарнике.

— Да, пойдешь вместе со мной, — подтвердил Александр Торгонин. — Понятно?

Много лет назад, на заре Советского государства, великий Ленин увидел в первых субботниках ростки новых отношений, в заботе рядовых тружеников о повышении производительности труда — начало коммунизма.

Ростки стали могучими всходами. И коммунизм уже не мечта. Он властно входит в жизнь и быт людей. И, окрыленные близкой и высокой целью, рядовые советские люди — такие, как Кадым Шайхлисламов и его товарищи, — становятся сегодня настоящими богатырями. Они не только сами хорошо трудятся. Они хотят, чтобы каждый человек шагал в ногу со временем, и готовы щедро и бескорыстно помочь любому застрявшему где-то на обочине дороги…

Когда встречаешься с такими людьми, то невольно думаешь:

— В какое замечательное время мы живем! Нам всем действительно здорово повезло!

Несколько месяцев спустя мы вновь встретились с начальником Центральной шахты М. Д. Брагиным. Разговорились о делах и, конечно, спросили о Шайхлисламове и его бригаде.

— Кадым — молодец! — ответил Брагин. — По-прежнему его бригада первая среди богатырей 18-го горизонта. Его опыт изучают специалисты из совнархоза. Намерены написать книгу. Она очень пригодится горнякам.

Что касается обязательств, за выполнение которых боролись Шайхлисламов и его товарищи, они полностью выполнены, бригада продолжает замечательно работать и сегодня.

Мы спросили о Скардине.

— Тут, пожалуй, одержана самая трудная победа. Парень до сих пор работает на шахте, никуда не «улетел». Правда, груз пережитков еще нет-нет да и тянет его в сторону. Но за него борется весь коллектив. А коллектив всегда сильнее одного человека.

Если бы Тамару выдвигали кандидатом в депутаты не в цехе, а на семейном совете, Валентина Константиновна, наверное, дала бы ей отвод:

— Рано еще! Пусть подрастет, поработает.

Вероятно, старшая дочь Галина, у которой на все свое особое мнение, возразила бы:

— Она давно уже выросла, мама, шесть лет инженером работает.

— А я говорю — рано!..

Тут уж и Галина не решилась бы спорить. Перечить матери в доме Борисовых не принято. На заводе или в тресте можете командовать сменами и даже цехами, а дома глава семьи — мать, Валентина Константиновна, и ее слово — решающее.

Но младшую дочь Борисовых — Тамару Николаевну кандидатом в депутаты Верховного Совета назвали не на семейном совете, а на многолюдном собрании рабочих, служащих, инженерно-технических работников завода «Магнезит». Участники собрания единодушно поддержали кандидатуру инженера Борисовой. За ее выдвижение голосовали на своих предвыборных собраниях металлурги Сатки, горняки Бакала, железнодорожники станции Бердяуш…

Валентина Константиновна думает: «Неужели эти люди лучше знают Тамару, чем она, ее родная мать? Не ошибаются ли они, выдвигая молодую женщину в высший орган государственной власти?».

Тревоги и опасения матери можно понять. Для нее Тамара — просто младшая дочурка — добрая, уважительная, послушная. Собираясь на смену, до сих пор спрашивает:

— Можно, мама, я пойду сегодня пораньше? Надо зайти в завком профсоюза, похлопотать насчет квартиры для Вали…

Тоненькая, большеглазая, в синем ватнике и тяжелых ботинках, Тамара всегда о чем-то хлопочет. Не для себя — для людей.

Мать вздыхает:

— Другие в шелках на службу ходят, а ты…

— Скоро и у нас на работу люди будут ходить в лучшей одежде, мама…

На заводе, где работает Тамара, Валентина Константиновна не была ни разу. Все некогда. Мало ли хлопот по дому! Внука собрать в школу, внучке новое платьице сшить, прибрать, постирать, обед на всех приготовить.

Вот и на этот раз, оставшись одна, мать ни на минуту не присела. Едва убрала в комнате — тесто подошло. Федор, муж Галины, возвращается после каникул в Киев, где учится в Высшей партийной школе. Надо подорожники испечь…

Но что бы ни делала Валентина Константиновна, все мысли ее сегодня о детях и, конечно, прежде всего о ней, о Тамаре. За что такая честь от людей младшей дочери?

Тамара Николаевна Борисова с дочерью.

В вагонном депо выдвигали кандидатов в общественные ревизоры по безопасности движения. Выбор пал и на Василия Петровича Чермышенцева.

Товарищи говорили о нем:

— У Василия Петровича острый глаз и золотые руки: все видит и все умеет делать. Таких и надо выдвигать на общественную должность… Чермышенцев и пожурит и научит.

Казалось бы, нехитрое дело — осмотр вагонов. И все-таки поезда осматриваются по-разному. Один с первого взгляда все замечает, а у другого вроде бы поле зрения сужено. И старается человек, а уйдет поезд — с линии тревожные вести поступают.

Как-то после одного из таких случаев среди автоматчиков смены старшего осмотрщика т. Пашутова зашел разговор о причинах брака. Откуда он берется, этот брак?

Брак — это подчас итог негодной, несерьезной, безответственной работы. На заводе сделали бракованную деталь и тем самым нанесли ущерб государству. А на транспорте? Здесь речь идет о здоровье, спокойствии, иногда о жизни людей. На транспорте не должно быть и сотой доли процента брака.

Но как этого добиться?

Вот об этом-то и шел горячий разговор.

Идешь, дескать, по одной стороне состава, а что делается на другой — не видишь.

— А что, если по-другому начать осматривать, — предложил Василий Петрович, и тут же пояснил свою мысль: — Прибывший состав осматривают два автоматчика с одной стороны. Идут к середине, один с головной части, другой — с хвостовой. Встретившись, тем же путем возвращаются обратно. А если каждому из них переходить на другую сторону состава и осматривать его заново?

«Двухсторонним осмотром поезда» назвали это новшество в пункте технического осмотра. Как будто ничего особенного не сделали, а польза бесспорная. Две пары глаз вместо одной — стало быть браку будет меньше.

У Чермышенцева свой «почерк», свой метод осмотра. Поезда он встречает сходу. Пока состав не остановился, можно заметить и услышать многое. Услышать? Да, конечно, чуткое ухо многое может услышать. Например, по стуку колес определить, нет ли на них выбоин. Состав проходит перед глазами, и опытный, зоркий глаз сразу заметит, что неладно.

Но вот состав замер. Чермышенцев приступает к обстоятельному осмотру каждого вагона. И тут у него свой порядок, свой метод.

Наверное, каждый внимательный человек замечал, что опытный кассир до тех пор, пока не выбьет чек и не рассчитается с покупателем, не положит деньги в кассу. Иначе кассир может спутаться, ошибиться. Так и Чермышенцев. У него — строгая система при осмотре вагонов. Шаг за шагом, одно за другим. Предохранительные устройства… Рычажная передача… Опробование тормозов…

Конечно, дело каждого — с чего начинать осмотр вагона. У Василия Петровича свои, годами проверенные и испытанные приемы. У других, может быть, они и не совсем такие — не в этом суть. Важно все увидеть, ничего не пропустить.

У Василия Петровича спрашивают: как это он все замечает? Чермышенцев, в свою очередь, удивляется: как это можно пропустить, скажем, тонкомерную колодку или валик без шплинта?

— Смотреть можно по-разному, — говорит он. — Один смотрит на вагон и думает бог весть о чем. А другой ведет осмотр и думает: ведь этот поезд везет людей, грузы, а тебе поручено заметить малейшую неисправность. Ты — часовой на посту, на боевом посту. Смотри внимательно! Смотри и слушай, все замечай…

Прошло несколько дней с тех пор, как Чермышенцева избрали общественным ревизором по безопасности.

— Сегодня, Василий Петрович, пойдешь с проверкой. Ну, ни пуха ни пера, как говорится, — сказали ему в пункте технического осмотра.

— Сегодня, так сегодня. Иду, — ответил он.

…Осмотрщица вагонов Зоя Корнеева подготовила очередной состав к дальнему рейсу. Она уже собралась было доложить диспетчеру о технической готовности поезда, когда к ней подошел Василий Петрович.

— Посмотри-ка, Зоя, на эту колодку, — предложил он осмотрщице.

— А что? Нормальная… Я же проверяла.

— Посмотри лучше… Износилась она, заменить надо.

— По-моему, не надо, — заспорила работница, — сойдет.

— Не сойдет, Зоя! В нашем деле нельзя на авось. У нас должна быть спокойная душа за все, что мы делаем, чистая совесть.

И общественный ревизор настоял на своем.

Окончилась смена. Снятую с вагона колодку принесли в технический кабинет. Пустили в дело кронциркуль и миллиметровую линейку, и спор разрешился. Глазомер у Чермышенцева оказался куда точнее, чем у Зои. Колодку обязательно нужно было сменить.

— Спасибо, Василий Петрович, за науку, — смущенно сказала Корнеева. — В другой раз внимательней буду.

Понял человек свою ошибку. Хорошо, что понял. А бывает, что кое-кто не хочет понимать, и с такими приходится воевать.

С осмотрщиком вагонов Федоровым получилась совсем некрасивая история. Чермышенцев после него проверял вагоны и обнаружил тонкомерные тормозные колодки, забитый в одну проушину шплинт и другие неисправности. Как всегда, спокойно потребовал исправить все это. Федоров обиделся, раскричался:

— И чего ты все ходишь, все ищешь! Что ты за начальник такой, кто тебе власть дал — требовать, указывать!

Чермышенцев ответил спокойно:

— Кто я — ты знаешь: общественный ревизор по безопасности. А требую я от имени людей, избравших меня, оказавших мне доверие. Я — друг твой, товарищ, раз я тебе помогаю сделать лучше. Понял?

Но Федоров не хотел понять того, что говорил ему Чермышенцев.

Василий Петрович рассказал об инциденте с Федоровым секретарю партийной организации и руководителям пункта технического осмотра. Этот случай обсудили. Федорова строго предупредили.

— Это мне Чермышенцев подстроил, — заводил Федоров разговоры среди товарищей. — Подумаешь, ревизор нашелся!

«Ничего не понял, оказывается, человек, — думал Чермышенцев. — Надо с ним еще раз поговорить, и покрепче. Пропускать такое нельзя». Он настоял на том, чтобы поведение Федорова было обсуждено в коллективе пункта технического осмотра. Пришлось Федорову держать ответ перед товарищами.

Этот случай Чермышенцев вынес на общественный суд потому, что Федоров пытался опорочить доброе, полезное дело общественных ревизоров, которые стоят на страже безопасности движения. И отповедь тем, кто не хотел этого понять, нужно было дать.

Руководители депо приняли решение назначить Василия Петровича Чермышенцева старшим осмотрщиком вагонов. Раньше эта комсомольско-молодежная смена была не на плохом счету, не раз завоевывала первенство в соревновании. Но потом дела пошли из рук вон плохо. Пошел брак, выбивались из графика поезда…

Первые дни Чермышенцев присматривался к людям. Ничего, народ дельный, знающий. Только кое-кто развинтился.

Вот Дорохов, например, — добросовестный парень, любую неисправность заметит. С этой стороны на него положиться можно. Только уж очень медлителен. Василию Петровичу приходилось часто беседовать с ним по этому поводу. По-дружески, доброжелательно, как отец с сыном.

— Смотри, — говорил он Дорохову, — ты здесь на полминуты задержался, там постоял, и график уже нарушен. Надо быстрей. Можешь?

— Могу, — отвечал Дорохов. — Но так я лучше все замечу, осечки не дам.

— Ты, Дорохов, все равно что иной стрелок-мазила, который бьет мимо мишени да еще и оправдывается: времени на стрельбу мало дали, если бы полчаса — все пули уложил бы в «десятку». Нельзя так. Тебе дано время — укладывайся. У поезда — график, и потому надо все делать отлично и быстро.

Смеется Дорохов. Нет, не будет он стрелком-мазилой, пусть Василий Петрович не беспокоится, будет бить точно «в десятку», укладываться в график.

У осмотрщика Ледяева — другое. Работает он быстро, но нет-нет да и допустит брак. Приходилось учить его внимательности, показывать, как можно по мельчайшим признакам обнаружить ту или иную неисправность.

И парни, приглядываясь к своему командиру, подтянулись. Почти совсем не допускают брака, поезда осматривают строго по графику.

— Глядишь, так и снова мы в передовые выйдем.

— А что? И выйдем. С дядей Васей можно, — заговорили в смене.

Василий Петрович Чермышенцев, более тридцати лет своей жизни отдавший транспорту, настойчиво добивается, чтобы на самом ответственном участке Транссибирской магистрали — на Уральском перевале — поезда шли на высоких скоростях и точно по графику. Его трудовые заслуги высоко оценила Родина. Он награжден орденом Трудового Красного Знамени. И вполне заслуженно прозвучали слова в Обращении железнодорожников: равняйтесь на Василия Чермышенцева!

Повестка дня рабочего собрания была необычной. «О тех, кто трудится рядом», — так сформулировало ее партийное бюро.

На ком остановить свой выбор? Мнение членов бюро было единодушным: самый достойный — это Александр Григорьевич Новиков, машинист завалочной машины. Было также решено, что Александр Григорьевич сам выступит на собрании и расскажет о себе.

И вот он стоит перед рабочими цеха, товарищами, и рассказывает о своем жизненном пути. И хотя сидящие в зале хорошо знают его (ведь он много лет работает с ними рядом), они слушают не отрываясь. Да, Новикову есть о чем рассказать.

…Боевые, кипучие годы первой пятилетки. Кто из нашего поколения не помнит их! Первые страницы газет пестрели непривычными названиями: Магнитострой, Кузнецкстрой… Романтика социалистического труда, созидания с необыкновенной силой влекла советскую молодежь. Десятки тысяч юношей и девушек поднялись с насиженных мест.

Тронулся в город и крестьянский сын Саша Новиков. Из газет он знал, что на Златоустовском металлургическом заводе строились третий советский блюминг и новый электросталеплавильный цех.

Саша, конечно, мечтал попасть на новостройку, но мечте этой не суждено было сбыться.

Новикова привели на угольный склад и сказали:

— Вот твое место работы. Нагребай уголь в вагонетки и отправляй на домну.

В первые же дни молодой парень удивил всех своим трудолюбием и незаурядной силой. Он стал нагребать в смену по 54 вагонетки.

— Ну, и здоров ты работать! — восхищенно говорили опытные нагребальщики.

Так было и на литейном дворе, куда его перевели из угольного склада, и во время работы помощником машиниста на подъемнике, а затем машинистом клещевого крана на блюминге.

Тридцать лет прошло с тех пор, как Новиков впервые вошел в ворота Златоустовского металлургического завода. Его биография слилась с биографией этого предприятия качественной металлургии. Рос завод, а вместе с ним рос и молодой рабочий. На всю жизнь связал он свою судьбу с этим заводом.

…Мартеновский цех. Гудят печи, бушует пламя, вырываясь из завалочных окон. Мартеновцы стремятся дать Родине как можно больше металла. Конкретными делами отвечают они на решения XXII съезда партии.

На шестой печи готовятся к очередной плавке. Вот на площадку подан состав с мульдами, груженными металлическим ломом.

Александр Григорьевич ставит машину напротив открытого завалочного окна. Начинается завалка шихты в печь. Длинный металлический хобот подхватывает мульду, приподнимает ее над вагоном и направляет в печь. Машинист делает движение рукой, и мульда опрокидывается. Порожнюю мульду ставит на вагон и, пододвинув состав, берет вторую, затем третью…

Александр Григорьевич Новиков.

Это был незабываемый день. В Москве, в Кремлевском Дворце вручали золотые звезды Героям Социалистического Труда, лучшим из лучших, передовикам соревнования бригад и ударников коммунистического труда. Магнитогорский сталевар Павел Федяев, находившийся там, волновался.

— Федяев Павел Иванович, — раздался голос.

Он поднялся с места и вышел вперед.

Когда Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев вручил ему высшую правительственную награду, волнение охватило с неодолимой силой. Хотелось что-то сказать, громко, чтобы было слышно всем, но что скажешь в такие минуты, какими словами выразить полноту чувств, переполнивших сердце!

— На нас, магнитогорцев, можете положиться, мы будем, как и прежде, высоко держать честь советских металлургов, — как бы из самой глубины души вырвалось у Федяева. — Мы свой долг выполним до конца…

— Я знаю Магнитку, — улыбаясь, сказал Л. И. Брежнев. — Уверен, что ее люди были и всегда будут на передовых рубежах борьбы за коммунизм. Желаю вам новых успехов.

Эти минуты крепко запали в память Павлу Ивановичу. Там, в Кремле, он сказал слова от имени тысяч простых советских людей, взращенных партией, поднятых ею на большую высоту творчества и созидания.

В словах Федяев точно такой, какой в жизни, в работе, в своих устремлениях.

Со многими людьми довелось беседовать в цехе — и с инженерами, и с руководителями производства, и с рабочими. Что они говорят о Павле Федяеве?

Ю. А. Седач, начальник цеха:

— Ничего необычного в нем нет. Павел Иванович Федяев — простой рабочий человек. И лучше всяких слов за него говорит одна цифра: 26 тысяч тонн стали. Вот такое количество металла выдал он вместе со своими напарниками сверх плана за три года семилетки. Федяев — это человек, до тонкостей знающий сталеплавильное производство и умело ориентирующийся в производственной обстановке.

И. Я. Костенко, секретарь партбюро:

— Есть рабочие внешне неприметные, работают такие люди как-то тихо, скромно, даже иной раз удивишься, откуда приходят к ним успехи. И когда таких людей хвалят, отмечают их заслуги, они пожимают плечами и как бы говорят: что мы особенного сделали? Так каждый может.

Именно таким человеком и является Павел Иванович Федяев. Звезда Героя, широкая известность его, как умельца-сталеплавильщика, высокое доверие — он депутат Верховного Совета СССР, член партийного комитета комбината — не вскружили ему голову. Павел Иванович остался таким, каким и был, — простым, скромным человеком. Можно сказать, что испытание славой Федяев выдержал.

Александр Феоктистов, сталевар:

— Павел Федяев — сердечный человек, искренний товарищ. Мы с ним несколько лет на печи работаем. И вот что особенно характерно: Федяев способен высечь искру даже у самого, казалось бы, равнодушного. Иногда человека ничем не проймешь, ничем не раскачаешь, а вот попадет к Павлу Ивановичу, и загорится. Для этого Федяеву не надо произносить звонких фраз, читать нравоучения, да Павел и не мастер красиво говорить. Он зажигает людей своим примером, своим неуемным трудолюбием. Дар у него такой природный есть, а может быть, талант.

Так говорят люди об этом рабочем человеке, коммунисте, товарище. Такой он на самом деле.

…Только что выпустили плавку, и печь, освободившись от металла, словно отдыхала, набиралась сил. У мартена уже стоял состав с материалами, и трое в суконных тужурках, с синими стеклами очков на козырьках внимательно осматривали ванну, придирчиво, пядь за пядью, исследовали подину. Проглядишь «прореху», «козелок» какой на ванне — считай, что плавку загубил.

Среди троих выделялся молодой широкоплечий парень. Белокурый, с красивыми, правильными чертами лица, он по-хозяйски всматривался в подину, делал какие-то замечания, энергично жестикулируя большими рабочими руками. Потом дал команду машинисту, и началась завалка.

— А где же Федяев? Ведь его смена…

— Занемог Павел Иванович, — ответил белокурый парень, — часа два тому назад отпросился сходить в поликлинику. А за него — я.

Это был первый подручный Федяева Анатолий Курашев.

Анатолий только третий месяц работал первым подручным. Совсем еще недавно он был в другой бригаде вторым подручным. Человек скромный, спокойный по натуре, Анатолий все время как-то оставался в тени, не выделялся в бригаде. Мастер считал, что настоящего сталевара из него, пожалуй, и не выйдет, не тот, мол, характер, не та хватка. Несколько лет держали Анатолия вторым подручным. Когда мастеру говорили, что надо выдвигать парня, он отвечал:

— Не созрел.

Павел Федяев знал об этом. Знал он и то, что Анатолий Курашев учится в горнометаллургическом институте на пятом курсе. «Как же так, — рассуждал сталевар, — институт без отрыва от производства почти одолел, и вдруг не справится. Не может этого быть!»

И Павел Иванович решил взять Курашева в свою бригаду.

— Ничего, что Анатолий тихий с виду, — говорил Федяев. — Парень, как говорят, без пяти минут инженер — в самый раз ему двигаться вперед. Часто так бывает: когда человеку негде развернуться, он не растет, закисает, да иной раз начинает и веру в свои силы терять.

Так Курашев перешел в новую бригаду, под начало Павла Федяева. И тут словно крылья обрел, словно свежей струей повеяло на него. Главное — и Федяев, и мастер Костенко, в смену которого он попал, доверяли Анатолию, верили в его способности.

Раньше Курашеву говорили: «Не ту дорогу в жизни избрал, не для мартена создан». Обидится Анатолий, сцепит зубы и молчит.

А Павел Федяев совсем другое ему говорил:

— Глупости все это, сказки. Образование у тебя вон какое. Парень ты крепкий, за дело душой болеешь. Такие становятся сталеварами всесоюзного масштаба.

Молчит Анатолий, а в душе загорается огонь. Кажется, снова пошел бы к печи и вторую смену без отдыха варил бы сталь.

— Иные мастера не той меркой мерят человека, ищут в сталеваре лихость, силу, а не ум и сметку.

Ум и сметка! Вот как понимает Павел Федяев качества, которыми прежде всего должен обладать сталевар. И он прав. В наши дни быть хорошим сталеваром — значит глубоко понимать технологию производства, быть в дружбе с современной техникой. На лихости далеко не уедешь.

Анатолий благодарен своим старшим товарищам, которые помогли ему подняться выше по лестнице мастерства, повели за собой. Раскрылся у него талант сталевара в полную силу. Теперь Курашев сам руководит бригадой.

А сколько таких вот парней выросло, возмужало рядом с Федяевым! Скольким он передал свой опыт, знания, скольких поддержал и научил мастерству!

Федяев помнит тот день, когда сам пришел на завод безусым юнцом, помнит своих первых учителей, первых наставников. Было это без малого тридцать лет назад.

Отец его работал кузнецом в чугунолитейном цехе комбината и часто рассказывал о том, как из железа получаются детали машин, как искусные рабочие руки превращают бесформенные куски металла в нужные людям вещи.

— Помни, сынок, — не раз говаривал отец, — рабочие руки создают все богатства на земле; все, что окружает тебя, сделано руками рабочего человека. Вот и гляди, какую тебе дорогу в жизни выбирать. А по мне — нет выше должности, чем рабочая должность.

И когда встал вопрос, какой путь выбрать, куда идти, Павел Федяев долго не размышлял. Он подал заявление в школу ФЗО, взялся за овладение профессией сталевара.

Но вот окончено учение, Федяев переступил порог мартеновского цеха…

Через четыре года Павел становится первым подручным сталевара. И вот тогда ему стало ясно: это на всю жизнь, дорога выбрана верно, профессия пришлась по душе. Было лишь одно желание: быстрее самостоятельно провести плавку. И может быть, еще тогда пошла бы слава о молодом сталеваре. Но пришлось оставить цех. Плечистого, рослого парня призвали во флот.

Через три года, когда служба уже близилась к концу, началась война.

Храбро сражался старшина первой статьи Федяев за Советскую Родину. С первых и до последних дней войны он — участник боев. У него сохранился любопытный документ: боевая характеристика. Пожелтевший от времени лист бумаги воскрешает в памяти ратные дела храброго воина. В этой характеристике есть такое место:

Отгремели военные грозы. Федяев снова в Магнитке. Руки соскучились по работе, хотелось быстрей стать к огнедышащему мартену, окунуться в родную рабочую среду.

В отделе кадров демобилизованного матроса встретили радушно.

— Нужны нам сейчас до зарезу контролеры в ОТК для мартеновских цехов. Вы сами варили сталь, вам, как говорится, и карты в руки, — сказали ему.

Он не стал возражать, промолчал, но подумал: «Начну с контролера, а там посмотрим…»

Работал Павел Иванович старательно, но чего-то ему не хватало, сердце звало к печи. А тут случилось так, что Федяева выдвинули на должность контрольного мастера. И все же он не утерпел, пошел опять в отдел кадров.

— Видно, каждому свое, — говорил Федяев. — А мне по душе сталь варить — иного ничего не желаю, к другому душа не лежит.

Павел Иванович добился своего, он вновь начал варить сталь.

Четырнадцать лет минуло с тех пор. Для Федяева это были годы упорной и кропотливой работы над совершенствованием мастерства.

…Вот он стоит на рабочей площадке печи, крепко сбитый человек, и отсветы пламени играют на его лице. Спросите, как дела на печи, и вы получите ответ:

— Нормально.

— Говорят так: «Без хозяина и хата в слезах», — рассказывает Павел Иванович Федяев. — Метко сказано, не правда ли? Вот так и в нашем деле. Самое главное — это уход за печью. Иногда станет молодой человек к агрегату, видит — хорошо идет печь, и не удержится от соблазна — еще чуть-чуть «поднажмет». И невдомек ему, что это «чуть-чуть» в конце концов оборачивается бедой: печь преждевременно «стареет», срок «жизни» ее сокращается.

Хороший хозяин не будет «дергать» печь, он бережно, рачительно ведет ее, и эта забота об агрегате окупается сторицей.

Павел Федяев — бережливый, заботливый хозяин на печи. И когда слушаешь его рассказ, думаешь о делах этого простого труженика, проникаешься глубоким уважением к нему и воочию видишь, как рождаются коммунистические начала в труде.

Как-то до Федяева дошел такой разговор: «Да как не быть 22-й печи первой, ведь ей дорогу дают…»

Неприятный осадок оставила на душе у Павла Ивановича Федяева эта кем-то оброненная фраза.

Как только окончилась смена, Федяев направился в партбюро. Секретарь партбюро И. Я. Костенко сразу заметил: Федяев расстроен.

— Ты чем озабочен? — спросил он, не дожидаясь, пока Федяев заговорит. — Может, случилось что?

— Нельзя, Илья Яковлевич, молчать. — И он поведал о том, что его взволновало.

— Так ты вот о чем. Слышал я такие речи, разбирался. А знаешь, кто слух пустил? Тот, кто сам в хвосте плетется, тянет цех назад. А когда его прижали, вывели на чистую воду, крыть стало нечем, он и сказал такое. Извинился потом: погорячился, говорит. Ты, Павел Иванович, не переживай, всякое бывает.

— А я переживаю. И не за себя, не за свою печь. Может быть, кто-то не в меру ретивый нет-нет да и постарается ради нас. Так этого же терпеть нельзя, это же ни в какие ворота не лезет. Надо проверить и дать таким по рукам. Нам не надо особых условий, не надо, понимаете. И никому этого не надо. Это не по-партийному, не по-государственному. Верно я говорю?

— Верно, — перебил его Костенко. — Но только давай обратимся к документам. Тут все регистрируется. — Он пригласил плановика. Секретарь партбюро вместе со сталеваром склонился над бумагами.

— Вот, пожалуйста, гляди, — сказал Костенко. — Тут же ясно видно. Где тут «особые условия»? Нет их и в помине.

Но и это не успокоило Федяева.

— Цифры — упрямая вещь, — сказал он, — а все же не лишне будет сделать официальное предупреждение кому следует. Мы свое имя сумеем сами поддержать.

Иной сталевар бегает по цеху, как говорят, «на горло наступает»: дай, мол, и все тут, ничего не знаю. Скажут ему: не только тебя обеспечить надо, а и товарищей твоих с других печей. А он в ответ: «Я за печь отвечаю, за план, мое дело требовать». Можно подумать: болеет человек за дело, печется за план. А на поверку оказывается: любит на виду быть — вот, мол, я какой!

Павел Иванович, действительно, болеет за свою печь, но видит он не только ее, а думает всегда о цехе в целом, ибо понимает, что один мартен, как бы он много стали ни дал, не делает еще погоды.

Неистощимая забота о производстве, о лучшем использовании техники — вот черта характера сталевара Павла Федяева. Эта забота и рождает инициативу. Федяев вместе со своими напарниками выступил инициатором социалистического соревнования за увеличение плавок. Это был добрый почин. Дело в том, что многие сталевары теряют на весе плавок немало металла. Почему это происходит? Опять же многое зависит от ухода за печью. Ванна мартена рассчитана на определенное количество стали. Сначала, когда ванна новая, она способна принять расчетное количество металла, потом «зарастает», искажается ее первоначальный профиль, — смотришь, в одной плавке не хватает тонны-другой стали, в другой, третьей… И вот эти тонны в масштабах цеха вырастают в крупные величины, в большие неоправданные потери.

Может ли Федяев мириться с этими потерями? Сердце коммуниста подсказывало Федяеву, что так дальше продолжаться не может. И он решительно выступил вместе со своими товарищами по печи против потерь.

Четверка сталеваров во главе со своим старшим товарищем заявила:

— Будем плавить только полновесные плавки — ни тонны, ни грамма потерь!

Сталевары еще внимательней, еще настойчивей стали ухаживать за своим агрегатом, изучать его «характер», «придирчивей» оценивать возможности ванны. Они пришли к выводу, что можно без риска увеличить вес плавки против нормы на 2—2,5 тонны.

Федяев и его напарники смело пошли на этот шаг. И новая норма отлично прижилась. А что это дало? Более 1700 тонн стали дополнительно!

Вот уже несколько лет подряд коллектив 22-й печи идет впереди. Как уже говорилось выше, за три года семилетки Федяев и его напарники выплавили 26 тысяч тонн стали сверх плана. А что такое 26 тысяч тонн? Это 25 шагающих экскаваторов или 2000 мощных гусеничных тракторов. Весомый вклад в семилетку!

Делать сегодня больше — это значит завтра иметь больше, — так сказал Никита Сергеевич Хрущев на Всесоюзном совещании железнодорожников. Эти слова крепко запали в душу сталевара-героя.

И сейчас мартеновцы Магнитки равняются на 22-й мартен, он стал маяком, освещающим путь к новым высотам, к новым успехам в борьбе за сталь.

Добрые взаимоотношения установились в коллективе печи. Принцип «один за всех, все за одного» стал здесь неотступным. Дружба, товарищество, взаимовыручка — отличные помощники в труде, жизни, учебе. Потому и носит коллектив печи гордое имя коллектива коммунистического труда.

На первомайской демонстрации магнитогорцев Павел Федяев шел во главе колонны металлургов. Он крепко сжимал древко знамени Совета Министров СССР и ВЦСПС, завоеванного коллективом комбината в социалистическом соревновании. И это было символично. Павел Иванович Федяев и его товарищи — знаменосцы борьбы металлургов Магнитки за металл.

Весна была необычной. Солнце рано для наших мест сняло с земли снежное одеяло. Уже в апреле люди оделись в летние платья. А деревья поспешили открыть животворным лучам набухшие почки. И хотя потом на нежные светло-зеленые лепестки обрушились и снег, и ветер — побеги росли, развивались. Не было силы, способной остановить шествие весны.

Так было в природе.

Но так бывает и в жизни людей: молодая поросль выдерживает единоборство с ветром старого, отживающего и побеждает.

В трубоэлектросварочном цехе Челябинского трубопрокатного завода работает коллектив коммунистического труда.

Беседую с начальником цеха Игорем Михайловичем Усачевым о том новом, что властно вошло в жизнь людей и о самих людях — героях наших дней.

— Ищем иной раз героев нашего времени, — сказал Игорь Михайлович. — А чего их искать — они рядом с нами. Вот мастер Гибадуллин или мастер Андросенко — чем не герои. Клеймовщица Тамара Скибо. Разве не герой? Двое ребятишек, а она и работает отлично, и техникум заканчивает, сейчас дипломный проект готовит: тема механизация своего участка.

Усачев взял со стола свежий номер «Известий» и показал отчеркнутые красным карандашом строки из письма коллектива коммунистического труда депо Москва-Сортировочная.

— Вот… Читайте!

В письме были очерчены следующие слова:

«Если ты инженер, конструктор, технолог, проектировщик, — действуй решительно и смело, дерзай, твори, внедряй новую, прогрессивную технику. Не отступай перед трудностями, будь принципиален. Закладывай сегодня в проекты только самое совершенное, только такое, что быстро даст большой технический и экономический эффект стране!».

— Такого народу, — сказал Усачев, — у нас немало. Умницы, светлые головы. Вы знакомы с бригадиром сварщиков инженером Коганом? Познакомьтесь обязательно. Смею уверить: герой наших дней. Рабочий-инженер. Острый инженерный ум и рабочая хватка, расчет и практический опыт. Да, это человек наших дней…

Наше знакомство с Львом Коганом началось с тетради.

У нее длинная история. Первая запись сделана в ней несколько лет назад, когда инженер-прокатчик Лев Коган был еще студентом Уральского политехнического института. Теперь тетрадь исписана почти до конца. Ее некогда добротная обложка изрядно потерлась: знать, хозяин частенько листает страницы, возвращается к старым записям. Особенно интересовала его одна мысль, робко записанная где-то в середине тетради. Бригадир сварщиков Л. Коган не мог согласиться с конструкцией стана внутренней сварки труб.

В самом деле, качество внутреннего шва оставляло желать лучшего, особенно на третьей очереди. Но как отойти от привычного, от того, что каждый день видишь и принимаешь за должное? Ведь самое трудное — преодолеть силу привычки.

И вот Л. Коган вместе с заместителем начальника цеха А. Вавилиным и старшим технологом Б. Буксбаумом решил дерзнуть.

— Пришлось заставить себя, как говорится, взглянуть на все свежими глазами, — рассказывает Лев Коган. — Мы поняли, что нужно изменить движение трубы в стане. Обычно она в наклонном состоянии движется горизонтально, а при этом угол между трубой и штангой, на которой закреплена сварочная головка, изменяется. Следовательно, меняется и режим сварки. А чтобы этого не было, нужно заставить трубу двигаться параллельно штанге, то есть под наклоном к горизонту. Вот и все решение. Как и все известное ранее, кажется оно очень простым.

Что это дало? Все преимущества перечислить трудно. Скорость сварки повысилась сразу на 10 процентов. Стало возможным применять приварку технологических планок с обоих торцов трубы, а это — большой резерв экономии металла. И самое главное — повысилось качество газопроводных труб. На третьей очереди выход газопроводных труб увеличился после реконструкции более чем на 20 процентов. Условный годовой экономический эффект уже исчисляется сотнями тысяч рублей. По-новому работают сейчас десять станов.

Слева направо: Л. Коган, подручный сварщика Л. Медведев и сварщик В. Аниченков следят за работой станов внутренней сварки труб.

Примерно с высоты 3200 метров начинался вечный снеговой пояс. Отряд поднимался совсем медленно. Несколько шагов — и очередной отдых. Скалы становились все круче и круче. Приходилось менять направление, обходя трудные места. Потом взору открылась величественная картина сверкающих под лучами сентябрьского солнца ледников. Где-то внизу стояла жара, а здесь, на пути к Эльбрусу, дул обжигающий холодом ветер.

Степан Марков и его друзья уже потеряли счет времени. Поход на величайшую вершину Кавказа начинали более 140 человек, а теперь, на последнем этапе восхождения, их осталось всего пятеро. Этой пятерке отважных юношей — допризывников 1936 года — была оказана честь водрузить на Эльбрусе вымпел похода. Степан поднимался к вершине, опоясанный кумачовым полотнищем. Остается не больше ста метров. Друзья останавливаются возле уступа скалы. Дышится тяжело. Но Степан думает об одном: «Надо добраться». Рука опять берется за выступ скалы. Тело подтягивается на полметра выше. Затем нога ищет опору, и вот еще один шаг вперед. Выше, выше…

Никто не заставлял Степана Маркова, парня из колхозной станицы Рождественской, так испытывать свою волю. Просто он увлекался спортом горячо, от всего сердца. В те годы у товарищей Степана в почете был альпинизм. И вот Марков, после соответствующей подготовки, должен был доказать самому себе, что он сильный и волевой человек.

Он готовился к службе в армии. Поход был первым серьезным испытанием. Ведь альпинизм — не только борьба с природой. Это еще и закалка воли, воспитание мужества.

И Степан выдержал испытание: вымпел был водружен на Эльбрусе 6 сентября 1936 года. Дело не обошлось без серьезных осложнений. Лицо и руки смельчака почернели, кожа была обожжена солнцем и поморожена. Распухли и потрескались губы. После спуска Степана сразу направили в один из санаториев Нальчика.

В родную станицу Марков вернулся с Почетной грамотой Президиума Верховного Совета СССР, которая была подписана Михаилом Ивановичем Калининым. Степану тогда шел двадцать второй год. А вскоре станичники с песнями и плясками провожали своего земляка в Ставропольскую казачью полковую школу.

— Будь, сынок, добрым казаком, — говорила мать, целуя на прощание Степана. — Служи верой и правдой, береги наше счастье.

1941 год. Второй день войны с немецко-фашистскими захватчиками. С вещевым мешком за плечами двигается старшина запаса Степан Марков в сторону Волгограда. Во время военной службы Степан окончил школу механиков-водителей танков, был уже коммунистом.

Прибыл в Волгоград под вечер, вручил в штабе дивизии пакет райвоенкомата. Решения ждал недолго.

— Старшина Марков, вы направляетесь в распоряжение командира двадцать первого танкового батальона, — сказал дежурный офицер штаба. — Явка немедленная.

Здесь так же быстро было определено его место среди защитников Родины. На Волгоградском тракторном заводе ему предстояло стать испытателем танков. Наступили и бессонные ночи, и дни, заполненные напряженным трудом. Фронт требовал: больше танков! И в этом теперь был весь смысл жизни воина-коммуниста. Он хорошо знал: чем безотказней действует танк на испытаниях, тем сильнее машина будет в бою. Степан чувствовал себя активным участником великой битвы, в которой ковалась победа над фашизмом.

В середине сентября 1942 началось великое сражение на Волге. Волгоград не сдался. Не сдался потому, что у его ворот насмерть стояли сыны Советской Отчизны, такие, как Степан Марков, безгранично преданные партии и народу.

В короткие часы отдыха на фронте Степан часто вспоминал родные места. Оккупанты хозяйничали в его станице. Как-то там? Рвалось туда солдатское сердце.

Нет, никогда не представлял он себе, что после победы над фашистской Германией окажется в небольшом городке на Урале. Но судьба забросила его именно в этот край. Здесь Степан и расстался со своими старшинскими погонами. Шел 1946-й год.

Надо было начинать новую жизнь. С чего начать? Этот вопрос всегда сложный, если человеку перевалило за тридцать, а в запасе только военная подготовка, солдатский опыт. Руки рвались к жаркой работе. Решил пойти посоветоваться в Уфалейский горком партии.

— Есть у нас по-настоящему горячая работа, — задумчиво сказал секретарь горкома. — Она огонька, требует. Но дело нелегкое…

И стал Степан Ильич загрузчиком плавильного цеха Уфалейского никелевого завода.

Не счесть, как много руды проплавлено с тех пор, как Степан Ильич заступил на первую трудовую вахту. Немало произошло за это время изменений и в самой работе загрузчиков, и в организации производства. И всегда он был застрельщиком нового, передового. По его предложениям или при его активном участии в действие вводились механизмы, позволяющие резко увеличивать проплав руды на тех же печах.

— А работали как? — вспоминает Степан Ильич. — Вагонетки с шихтой толкали вручную, набирали шихту из бункеров лопатой, газы, дым, языки пламени вырывались прямо на колошниковую площадку. Тогда загрузчики, мастера и инженеры цеха много думали о том, как облегчить труд, как увеличить выпуск продукции. И многое придумали, внедрили…

Теперь в этом цехе шахтных печей больше, а обслуживают их бригады загрузчиков в том же составе, что и прежде.

— Во многом помог Марков, — рассказывает начальник плавильного цеха Дмитрий Сергеевич Силенко. — Мы его посылали с делегациями на родственные заводы изучать опыт, приглядываться к полезным вещам. А потом то же делали у себя.

Степан Ильич Марков.

Федора Кузьмича Валявина, сказали мне в парткоме треста «Челябметаллургстрой», можно найти в доме № 4, на 22-м квартале.

— Там сейчас идут последние работы: покраска, побелка. Дом вот-вот будет сдан в эксплуатацию.

С утра я отправилась на поиски. Они оказались недолгими. На Проектной улице сразу увидела нужный мне дом. Из белого силикатного кирпича с отделкой в виде ярко-красных квадратов и с зелеными балконами, он привлекал внимание своим нарядным видом.

Две девушки, весело переговариваясь, красили наружную дверь подъезда.

— Федора Кузьмича нет, — ответили они на мой вопрос. — Уехал на 8-й дом, а может быть, на 18-й. Там наши штукатуры и плотники работают. А здесь только маляры остались. Да вы проходите, — гостеприимно распахнули они передо мной дверь.

Через несколько минут мы уже сидим в одной из комнат прямо на полу. В широкое окно льется солнечный свет. Пахнет краской, свежеструганным деревом, известью. Обеденный перерыв. В столовую девчата не пошли, закусывают домашним.

Знакомимся. Вот две подруги — Вера Маркина и Галя Назарова. С первого класса они учились вместе, сидели за одной партой в 29-й школе. В бригаде обе девушки «старожилы». Еще когда учились в девятом классе, приходили сюда на производственную практику. А закончив одиннадцать, определились в бригаду Валявина на работу. Вера и Галя учатся на подготовительных курсах, хотят поступить в педагогический институт: одна — на географический, другая — на исторический факультет.

Заговорили о любви к профессии. В беседу вступила Тамара Коваль, полная темноглазая девушка:

— Мы свою работу любим, да и привыкли к ней. Нас со стройки палкой не выгонишь!

Спокойно прислушивается к разговору подруг золотоволосая Люба Виге. У нее есть малышка — дочка Светлана. И все же, как я узнала позже, она учится в девятом классе вечерней школы.

С шумом врывается в комнату Надя Адищева. На ней забрызганный краской комбинезон. Надя учится в десятом классе и намерена во время перерыва позаниматься. У нее под мышкой толстый том — «Материалы XXII съезда партии».

Свое слово в общую беседу вставляет и Лида Хмырова. Лиду в бригаде любят за прямоту, за открытый характер. Лида — страховой делегат. Хлопотливые у нее обязанности. Не забыть поздравить товарищей с днем рождения — раз. (У Федора Кузьмича записано, кто и когда родился, и они вместе следят, чтобы знаменательная дата не прошла незамеченной). Навестить больного — два. Сейчас в больнице лечится Алексей Епимахов. Его навещали уже несколько раз. Но выпишется он еще не скоро. И товарищи считают своим долгом помочь его семье обработать сад.

Незаметно прошел час. Пора за работу. Девчата поднялись со своих мест.

— А вот и наш Федя идет, — добродушно заметила Лида Хмырова.

Федей по-дружески зовут между собой члены бригады Валявина.

Еще минута-другая, и он сам уже на пороге — в сапогах, в сером, видавшем виды брезентовом плаще, маленькой кепке над загорелым лицом. Брови у Федора Кузьмича вытянуты в одну строгую линию.

Через минуту комната опустела. Каждый занялся тем, что было поручено бригадиром.

Теперь у Федора Кузьмича есть время побеседовать.

Мы стоим у окна, видим просторный двор, окруженный многоэтажными домами.

— Вон там, на первом этаже с торца, — окно моей бывшей комнаты, — говорит Федор Кузьмич. — Несколько лет тут прожил с семьей. Теперь у нас другая квартира, возле березовой рощи. Место там замечательное. Тихо, воздух свежий, слышно, как птицы в роще поют…

Стоит передо мной строгий, суровый на вид человек, и мысли его уносятся в этот миг далеко к тем годам, когда он деревенским мальчишкой вместе со своими сверстниками бегал в окрестностях оренбургской деревушки Ново-Симбирки. Места там красивы скромной, неброской красотой. Чуть всхолмленная степь перемежается веселыми лесами из березы, дуба, осины… Кто сам не видел, тот не поймет очарования раннего утра, когда тускло блестят покрытые росой травы, когда край неба начинает светлеть, постепенно наливается красками и, наконец, вспыхивает вместе с первыми лучами выплывшего из-за леса солнца. И где-то в прозрачной вышине — жаворонок).

Надолго оторвался от родных мест Федор. Из колхоза с красивым названием «Всемирное пламя» 14-летним парнишкой ушел в ремесленное училище. Было это в военном сорок третьем году. После училища работал термистом на заводе в Медногорске, потом вернулся в колхоз. Через год закончил ФЗО в Магнитогорске и стал штукатуром. Там, в Магнитке, началась, в сущности, его биография строителя, именно в ту пору он почувствовал, что выбрал верную дорогу в жизни.

Непередаваемое чувство — видеть многоэтажную громаду, которую ты своими руками возвел на пустыре! Это — и гордость, и радость, и волнение.

Уже много позже пришлось Федору Кузьмичу снова быть в Магнитке. Ходил по улицам города, узнавая знакомые места: «В этом доме работал, и в том тоже, и тут есть мой труд». В общем, будто родню повстречал…

В Челябинске Федор Валявин работает десять лет, из них шесть лет в «Жилстрое» № 2. Шесть лет — срок не очень большой, а сколько за это время появилось новых домов! И многие, многие челябинцы живут в квартирах, где трудились штукатуры, столяры, плотники, маляры из бригады Федора Валявина. В его бригаде работают люди разных профессий — бригада комплексная.

Сейчас-то это ни у кого не вызывает удивления. Не то было пять лет назад, когда комплексные бригады только пробивали себе дорогу, причем пробивали с трудом.

Федору Валявину предложили возглавить одну из таких бригад. Он тогда работал бригадиром штукатуров.

— Конечно, нелегко будет, но разве ты легкого пути ищешь в жизни? Ведь ты готовишься вступать в партию, — резонно напомнили в парткоме.

Попросил, чтобы дали подумать.

Пришел домой поздно. По тому, как вошел, тяжело ступая, жена поняла: чем-то взволнован. Мельком взглянул в ее сторону. Вот она стоит, тоненькая, словно девочка, с тугим, тяжелым узлом волос на затылке. Увидел тревогу в обычно спокойных Татьяниных глазах. Жена ждала, когда он заговорит.

И его словно прорвало.

— Не хотят меня видеть в бригаде, понимаешь?

— Как так — не хотят, кто не хочет? — не поняла она.

— Люди не хотят. Не надо нам комплексную бригаду, говорят. Пусть будут отдельно штукатуры, маляры, плотники…

— Может быть, тогда лучше не соглашаться? — предложила она, наперед зная, что он уже решил дать согласие.

Да, он так решил. Начались трудные, полные напряжения и волнений дни. Ему не хватало восьми рабочих часов. В круговороте будничных дел не приходил иногда обедать, забывал даже о папиросах. Теперь уже не сомнения «быть или не быть» комплексной бригаде одолевали его, а заботы, повседневные заботы ложились на плечи: как лучше расставить людей, как укрепить дисциплину, как поднять качество работы, как сплотить коллектив, как развернуть соревнование. Тогда-то и привык он делать заметки в своей «хитрой книжке», как Федор Кузьмич называет записную книжечку, с которой никогда не расстается. В нее записывается план на месяц. В ней делаются расчеты, как должна ежедневно трудиться бригада, чтобы были выполнены взятые обязательства. Валявин решил разбить бригаду на три звена, закрепить каждый этаж за определенными людьми: два штукатура и два маляра. Исчезла обезличка. Когда человек знает, что за брак с него спросят его же товарищи, он постарается работать так, чтобы брака не было.

Дела пошли в гору, бригаду ставили в пример, а в 1959 году ей присвоили звание коллектива коммунистического труда.

О многих членах бригады я уже сказала. В числе лучших также Зина Барышева — депутат районного Совета, Галя Кутылова — комсорг бригады. Столяра коммуниста Сергея Трушкина выдвинули на ответственную работу — мастером, штукатур Виктор Стекольщиков сам возглавляет теперь бригаду. Старательно работают Алексей Алпатов, Тоня Кирпичева. Да разве всех перечислишь!

Год спустя Федору Кузьмичу посчастливилось присутствовать на совещании ударников и членов бригад коммунистического труда в Москве. Вернулся окрыленный, с новыми мыслями и планами.

Много полезного родилось в бригаде Ф. Валявина. Это она первой стала бороться за отличное качество работ, она первой выступила с призывом — крепить содружество, взаимопомощь бригад, она вслед за бригадой Спирина перешла на метод строительства с гарантийным паспортом. Словом, своей дружной работой, стремлением к новому, спаянностью бригада отвечает тому высокому имени, которое носит, — имени XXII съезда партии.

Главное обязательство бригады: выполнить семилетку за пять лет. Производительность труда здесь устойчивая. Два месяца бригада работает уже в счет 1964 года.

И как-то повелось в «Жилстрое» № 2: если принят на работу человек, свернувший с правильного пути, его лучше всего отправить «на воспитание» в бригаду Валявина. Во всех таких случаях коллектив бригады оказывал положительное влияние, человек избавлялся от недостатков, становился вровень с другими. Во всех случаях, за исключением, пожалуй, одного. Произошел он совсем недавно.

Случай этот заставил переживать и бригадира, и профорга, и комсомольцев. С год назад приняли в бригаду плотника. В прошлом имел судимость за воровство, особой дисциплиной не отличался. Отнеслись к парню лучше не надо, и он вроде бы вел себя прилично, правда, иногда выпивал. Однажды, напившись, повредил позвоночник. Ходили к нему в больницу, заботились. А он только вышел на работу — совершил хулиганский поступок, да еще оклеветал бригаду — написал руководству «Жилстроя» письмо, в котором обвинял членов бригады в семи смертных грехах.

Упала тень на бригаду, только она от этого хуже не стала. И воспитателем бригада может быть в полном смысле этого слова. Вот и сейчас весь коллектив чувствует ответственность за Колю Токарева. Как он появился в бригаде? А вот как.

Работает на участке сторожем пожилая женщина — «тетя Надя», как здесь ее все зовут. Как-то пожаловалась она табельщице Анне Петровне Воронкиной.

— Ума не приложу, что делать с сыном. Бездельничает, нас с отцом не слушает. 17 лет парню, а работать не заставишь.

«К кому обратиться? — подумала Анна Петровна. — Попрошу-ка Федора взять парня в свою бригаду».

Конечно, Валявин не отказал. На другой же день вместе с Анной Петровной поехали к Токаревым домой. Было часов 10 утра. Дверь открыла мать. Николай, оказывается, еще не вставал. Сначала и разговаривать не хотел — только бурчал что-то. Подняли его с постели: оделся, вышел, понемногу разговорился. Федор Кузьмич не стыдил, нет! Он рассказал о себе, как сам начинал работать. Говорил просто, задушевно.

— Нет, друг, без труда у нас не проживешь. Ты и сам это поймешь, как только втянешься в работу… Кем бы ты хотел быть? — как о чем-то решенном спросил он вдруг.

— Плотником бы, пожалуй, — неуверенно отозвался Николай.

На том и договорились. Прикрепили к хорошему плотнику Саше Юрьеву. Недавно Николай принес домой первую получку. Работать старается, исполнительный, расторопный.

Мне надо писать о Федоре Валявине, а рассказ все время идет о бригаде. Впрочем, иначе о Валявине и не расскажешь. И все, что происходит в бригаде, происходит при его участии, он всегда и во всем впереди. И просто, по-человечески у него можно перенять много хорошего, его советом, его мнением здесь дорожат, идет ли речь о работе или о семейных, житейских делах.

К сухому, нелюдимому человеку не придет девушка с просьбой «посмотреть» ее жениха.

— Знаю-то я его давно, да все-таки хочу, чтобы вы свое мнение сказали, Федор Кузьмич, — смущаясь, говорит молодая работница.

В такой просьбе не откажешь, хотя можно ли быть советчиком в таком деликатном деле. И все-таки договорились сходить все вместе в кино. Мнение сложилось в пользу жениха. Вскоре и свадьбу сыграли.

Купил парень новое пальто — идет домой к Федору Кузьмичу спросить, ладную ли сделал покупку.

Муж начал выпивать, грубо обошелся с женой, — она за помощью к Федору Кузьмичу. Тот беседует с супругами, разбирается. И жизнь у них, глядишь, налаживается…

Обо всем этом я узнала, конечно, не от самого Федора Кузьмича (он своих заслуг в этом не видит), а от членов бригады.

Вот, скажут, какая бригада идеальная… А ведь в действительности не все у них без сучка, без задоринки, есть свои недостатки.

Да, есть.

Недавно Федор Кузьмич уехал в Москву на съезд научно-технического общества — он член президиума. Возвращался переполненный впечатлениями. На съезде узнал много интересного. Побывал во Дворце съездов. Для каждого советского человека побывать там — счастье, а строителю интересно и с профессиональной точки зрения посмотреть, как построено. Построено — на совесть, современно, красиво, на века. Дорогой, о чем бы ни думал, возвращался мыслями к качеству строительства. Валявин — член созданной при парткоме треста комиссии контроля за качеством строительства, и его эти вопросы особенно волнуют. В своей бригаде он все время следит, чтобы работы велись добротно. Но по возвращении Федора Кузьмича ждало огорчение: без него были допущены кое-какие недоделки, не делающие чести бригаде.

— Конечно, сами виноваты, без бригадира «слабинку» почувствовали, — признают маляры.

Для Валявина это было настоящим «ЧП», он поднял на ноги всю бригаду, брак предотвратили. Всем коллективом решили: подобных случаев впредь не допускать.

Отделочные работы — последние, по ним жилец судит о качестве жилья. А ведь оно зависит не только от маляров. Особенно возмущает Валявина качество столярных изделий, выполненных деревообделочным комбинатом треста. Недавно ему тесно пришлось соприкоснуться с работой комбината. Готовилось партийное собрание, и Валявину поручили проверить качество столярных изделий.

В одном из цехов видит Валявин — направляется к контролеру парень с оконным переплетом. Поравнялись, Федор Кузьмич возьми да и останови парня. Решил посмотреть, как переплет сделан. И оказалось — очень плохо.

— Да я еще не доделал, — пытался оправдаться рабочий.

— Какое там не доделал, коль нес сдавать готовое изделие в ОТК!

Собрание было бурным, Валявин, конечно, тоже выступал, приняли хорошее решение.

— Дело за тем, чтобы выполнить его, — озабоченно говорит Федор Кузьмич.

…И вот сдан еще один новый дом. Скоро начнут сновать у подъездов грузовики с мебелью, распахнутся двери, на окнах появятся занавески и цветы. Люди отпразднуют новоселье. И пусть радует их жилье, которое возводили и украшали для людей строители из бригады Федора Валявина. Пусть на долгие годы останется след их труда на земле.

В старых ценах.