Старшина Федор Максимов ехал в отпуск на Дон, в станицу Голубовскую. Он долго не был дома, отвык от родной станицы и дважды отказывался от положенного ему отпуска. Но в последнее время Федор заскучал; кавалерийский полк, в котором он служил, стоял в захудалом городке Германии, и старшине до смерти надоели чужие улицы, желтые и черные вывески, аккуратно прилизанные бульварчики с нумерованными деревьями.

«Тошно мне, братцы, от всего этого,— пожаловался Федор друзьям-однополчанам,— хочется хоть одним глазом на тихий Дон взглянуть».

Начальство уважило просьбу старшины. В июне Федору разрешили месячный отпуск, и он, накупив разных подарков и гостинцев, поехал на родину.

Пока поезд шел по белорусским и украинским землям, Федор не очень волновался, хотя и радовался тому, что города и села, по которым он проходил три года назад, почти восстановлены и жизнь идет своим чередом. Волнение пришло к нему в ту минуту, когда он вступил на палубу парохода, плывущего вверх по Дону. Вокруг лежали те знакомые с детства места, которые всякий раз приходили Федору на память, когда он думал о родине; каждая станица, каждый речной перекат, рыбацкие баркасы, коршуны над степью — все это показалось ему теперь особенно близким и дорогим.

Пароход был битком набит пассажирами. Возвращающиеся с городского рынка казачки с мешками и корзинами, едущие в лагеря пионеры с красными галстуками, командированные из области бухгалтеры, агрономы, разные инспектора с портфелями, степенные колхозники и эмтээсовские механики — вся эта разношерстная, неумолчно гудящая толпа, расположившись на палубе парохода, под огромным, туго натянутым тентом, стучала ящиками, корзинами, свертками, шумела, говорила на разные лады.

Присев на свои чемоданы и кинув на колени щегольскую шинель, Федор Максимов, улыбаясь, вслушивался в разговоры окружавших его людей, которые то и дело упоминали знакомые станицы: Аксайскую, Багаевскую, Мелеховскую, Раздорскую. Сидящие рядом с Федором пассажиры с любопытством осматривали его статную, коренастую фигуру, румяные, чисто выбритые щеки, лихо выпущенный из-под фуражки русый чуб.

— Должно быть, по демобилизации возвращаетесь? — обратился к старшине строгий старичок в клеенчатом дождевике.

— Нет, папаша, в отпуск еду,— блеснув белыми зубами, усмехнулся Федор,— дома уже давно не был.

— Далече?

— В Голубовскую.

— Сколько ж вы дома не были?

Федор похлопал рукой по планшету:

— Я ведь, как началась война, пошел в армию, добровольцем...

Чернобровая немолодая казачка, сидящая рядом со стариком, покосилась на соседей:

— Вот жене радость будет, хоть через столько лет, а дождалась все-таки...

— Нет, гражданка, жены у меня нет,— пояснил Федор,— не успел я жениться до войны: молод был. А семья, конечно, обрадуется — родители, сестренка, брат. Да и родичи у меня тут по всем хуторам раскиданы, и с ними хочется повидаться...

Всю ночь Федор не мог уснуть. Хотя капитан парохода разрешил ему расположиться в красном уголке, он, сняв сапоги, провалялся на широкой скамье не более часа, потом сел, закурил и так, куря папиросу за папиросой, просидел до самого рассвета. Как это обычно бывает с людьми, которые после долгой разлуки возвращаются домой, Федор думал об отце, о матери, о брате с сестрой, о девушке Кате, с которой у него перед окончанием войны завязалась переписка; и чем ближе к Голубовской подвигался пароход, тем более острым становилось волнение Федора.

«Как оно там у них? — думал он.— Может, отец уже так одряхлел, что у него и работать нет сил? А ведь до войны был вроде крепкий человек...»

Отец Федора, Тимофей Степанович Максимов, до войны и даже в годы войны действительно не жаловался на нездоровье. Сестра Федора писала о том, что Тимофей Степанович по-прежнему работает в колхозе, хотя и стал побаливать. Но в последние два года письма из Голубовской приходили редко, и Федор не знал, как живет сейчас его семья...

Утром, оставив чемоданы в красном уголке, Федор вышел на верхнюю палубу и сел на скамью, рядом с застекленной будкой рулевого.

Пароход, мерно подрагивая от толчков машины и гулко хлюпая колесом, плыл, пробираясь между потушенными бакенами. Слева, на красноватом суглинке холмов, неярко зеленела припаленная солнцем трава. На фоне чистого неба хорошо были видны островерхие метеорологические вышки. Ниже, окруженные яблоневыми садами и виноградниками, белели станичные дома. В слоистый срез песчаного берега уткнулись черные от смоляных подтеков баркасы и кайки.

Федор всей грудью вдыхал речной воздух — волнующие запахи утренней воды, рыбацких сетей, свежевыструганных столбов на недостроенных станичных пристанях. Он любовался полетом белокрылых чаек над Доном, густой зеленью левого берега, слушал зычные гудки встречных буксирных пароходов и думал радостно: «Вот оно то самое, что мне годами снилось,— родные места...»

Очнулся он от прикосновения чьей-то руки к плечу.

Сбоку стоял смуглый, как цыган, пожилой колхозник в накинутой на плечи стеганке. Дымя махорочной скруткой, он смотрел на Федора и усмехался:

— А я стою и думаю, чи Федька, чи не Федька? — сказал он густым басом.— Вроде, думаю, на Федьку скидывается, только дюже важный для Федьки...

Всматриваясь, Федор узнал Архипа Самсонова, колхозного кузнеца, который жил через три двора от Максимовых.

— Дядя Архип! — закричал Федор.— Живы-здоровы?

— Спасибочко, Федя, живем помаленьку. А ты ж это совсем, по чистой, или как?

— В отпуск еду, дядя Архип, на месяц. Думка у меня своих повидать да и на станичников на всех поглядеть.

Они долго пожимали друг другу руки, усмехались и похлопывали один другого по плечу.

— Ну, а как там мои старики? — спросил Федор.

Дядя Архип пожал плечами:

— А чего им сделается? Живут, хлеб жуют. Паня ваша, кажись, замуж идти собирается.

— За кого?

— Да за энтого самого, за Ваську, меньшего Марфиного сына.

— Это которому палец лобогрейкой отхватило? — удивился Федор.— Так ведь он же малец совсем, мешок зерна не поднимет.

Архип засмеялся:

— Какой же он малец? Парню двадцать четвертый год пошел. Он, брат, по силе еще тебя за пояс заткнет.

— Да, правда, времени порядочно прошло,— смутился Федор,— а я все по старой мерке меряю...

Он предложил Архипу папиросу и спросил:

— Ну, а батя как там?

Дядя Архип осторожно размял толстыми пальцами папиросу, прикурил, несколько раз пыхнул дымом и ответил уклончиво:

— Ничего, живет... Жалится все на правлении, что ему, мол, работать трудно.

— Может, заболел старик? — встревожился Федор.

— Какой там — заболел! — Архип пренебрежительно махнул рукой и взглянул на Федора диковатыми ястребиными глазами.— Приедешь до дому — сам во всем разберешься. А нам, грешным, не понять, чего твой батя соображает за плетнем.

— За каким плетнем? — спросил Федор.

— Плетень он себе соорудил из чернотала. Там, брат, такой плетень, что и черт не перескочит — на трехметровых кольях заплетен. Всю весну Тимофей Степанович энтим плетнем занимался, кажную лозину по цвету подбирал, чтоб красивше было. Вся станица про этот плетень говорит.

— Ну, и что же?

Дядя Архип развел руками:

— Да ничего. Приедешь — сам поглядишь.

Федор нахмурился:

— А в колхозе он состоит?

— Да состоит,— неопределенно протянул дядя Архип.

Потом, поглаживая колени, он перевел разговор на другое, стал рассказывать о станичных делах, о хлебе, который пора было убирать, о ловле рыбы, о смерти, болезнях и свадьбах станичников, обо всем, что Федор мог предполагать, но чего не знал, так как все это произошло без него и поэтому сейчас казалось интересным.

Но, вслушиваясь в то, что рассказывал Архип Самсонов, и поглядывая на зеленые донские берега, Федор уже не мог заглушить в себе острую тревогу: он понял, что дома случилось что-то такое, о чем сосед не хочет говорить.

В таком состоянии тревоги он простился с кузнецом, взяв чемоданы и шинель, сошел с парохода на голубовской пристани и зашагал по станичной улице к родному дому.

Усадьба Максимовых стояла на самом краю станицы, на берегу впадающей в Дон речушки, и ее не было видно за пышными вербами и тополями. Пока Федор шел по узенькой, заросшей лебедой улице, работающие на огородах казачки, защищаясь рукой от солнца, долго глядели ему вслед и переговаривались:

— Чей же это такой пришел?

— Никак, Гриша Гаврилов?

— Не, Гришка весной был, энто другой чей-то.

— Може, Варечки Стрюковой приймак?

— Не, тот пониже будет и чернявый...

Федор слышал все это, но шел, не оглядываясь, чтобы скорее увидеть свой дом. Повернув в переулок, он почти побежал по тропинке, вытоптанной над берегом тихой речки.

Но вот, наконец, и отцовская усадьба.

Первое, что Федору бросилось в глаза, был отличный, на диво сплетенный плетень, тот самый, о котором говорил на пароходе кузнец Архип Самсонов. Плетень этот был заплетен на высоченных, толстых, чисто оструганных кольях, вкопанных глубоко в землю и подобранных один к одному — ровных, как струна. Верхние концы кольев были затесаны, будто пики, и на каждом острие торчали гвозди, между которыми тянулась заржавленная колючая проволока.

Охватывающие колья чернотала лозины, одинаковые по толщине и по рыжевато-зеленому цвету, были так туго переплетены и так искусно подогнаны, что плетень получился ровный и глухой, как стена. В нем не было ни одного отверстия, ни один подсолнух не красовался за ним. Только ветви высоких яблонь и разлапистые листья тютины свешивались через плетень на улицу, где виднелась камышовая крыша старого отцовского куреня.

Федор подошел к деревянной калитке и, не выпуская из рук чемоданов, тронул ее носком сапога. Запертая изнутри, калитка не открылась. Федор сильнее постучал ногой. Раздался сиплый лай собаки, потом женский окрик. В калитке щелкнула щеколда, и Федор увидел мать. Маленькая, сухая, с подслеповатыми темными глазами, шаркая сбитыми чириками и покашливая, она подошла к сыну, всмотрелась в его лицо и, охнув, схватилась за сердце.

— Феденька, деточка моя! — закричала мать.— А я и не признала тебя, дура старая, будто в глазах у меня замстило.

— Здравствуйте, мама! — дрогнувшим голосом сказал Федор.

Выпустив из рук чемоданы, он прижался щекой к худому материнскому плечу и неловко поцеловал выбившиеся из-под платка седые волосы.

— Здравствуйте, маманя, здравствуйте,— забормотал он, глотая тяжелый комок в горле.— А где ж батя, Костик, Паня? Как же вы тут живете?

— Да ты иди в хату, Федюшка! — запричитала мать.— Чего ж ты стоишь под воротами, навроде чужой? Костик в Ростове, в ремесленном, Паня в поле, а батя тут, дома. Иди, погляди на него. Иди, сыночек, в саду он, батя-то. Год за годом тебя дожидался...

Федор вошел во двор поставил у крыльца чемоданы и, отмахиваясь от злющего серого кобеля, кинулся в сад.

Отца он увидел еще издали. Высокий, сухой, с сутулыми плечами, в длинной сорочке и полинялых синих подштанниках, отец прокапывал от колодца отводную канавку и не замечал сына. Нажимая загорелой босой ногой на лопату, старик сердито сплевывал и далеко отбрасывал влажную землю.

— Здравствуйте, батя! — негромко сказал Федор.

Старик опустил занесенную лопату и повернул к сыну скуластое, поросшее рыжевато-седой бородой, крепкое лицо. Его кустистые брови дрогнули.

— Кубыть, ты Федор? — глухо сказал он и, выпустив из рук лопату, раздвинул руки.

— Ну, иди, сынок, обниму тебя. Долго ж ты гостевал на чужбине. Я уже в могилу собрался, тебя дожидаючи.

Отец и сын обнялись. Федор почувствовал на своих губах соленые от пота, пропахшие махоркой, жесткие, как жесть, отцовские губы.

Мать стояла рядом и, перебирая руками фартук, всхлипывала, не решаясь снова броситься к Федору.

— Хватит, Федор,— мотнул головой Тимофей Степанович,— а то вон гляди стара зараз в голос заголосит.

Разговаривая с Тимофеем Степановичем, Федор успел заметить, что отцовская усадьба стала больше и что по всей усадьбе, из конца в конец, зеленеет высокая, густая рожь. Только небольшой участок, там, где высились яблони, между которыми стояли пчелиные ульи, оставался свободным от ржи. Но и среди деревьев зеленели грядки с луком, петрушкой, капустные лунки. Видно было, что отец и мать обрабатывают каждый клочок земли.

— Вам, батя, усадьбу прирезали? — спросил Федор.— Она, помнится, меньше была.

— А как же, уважили старика,— ответил, очищая лопату, Тимофей Степанович,— на тебя добавили двадцать сотых и на покойного Прошку двадцать. На колхозном собрании я заявил, что Прошка погиб за Родину, и извещение из военкомата показал. Ну, колхозники и порешили прирезать двадцать сотых, как семье погибшего...

— А разве Прохорова Клавдя с вами живет? — удивился Федор.

Старики переглянулись.

— Зачем с нами? Мы сами по себе, а она сама по себе. Клашка пособие за Прохора получает, а нам участок к усадьбе прирезали.

— Чего ты, Степаныч, зачал тут, на огороде, рассказывать Федюшке? — вмешалась старуха.— Он уморился с дороги, надо ему помыться, белье сменить, покушать. Пойдем, в комнатах доскажешь.

Они пошли к дому, и старик, цыкая на ворчащую собаку, рассказал, что у него на пасеке пять ульев, что он засолил весной бочку сельдей и возил в город раков.

Пока Федор раздевался, старуха поставила среди кухни деревянное корыто, налила в него из чугуна горячей воды, подала мыло и заставила Тимофея Степановича помочь сыну.

— Помой дитю голову да спину хорошо потри. Вот тут, на табурете, холщовая ветошка.

Отец и сын, пересмеиваясь, склонились над корытом, и Тимофей Степанович, держа в руке намыленную ветошку, докрасна натер Федору бока и спину, слил ему на голову из кувшина холодной воды и подал чистое, пахнущее мятой полотенце:

— Утирайся, сынок.

Через несколько минут, вздыхая и покряхтывая от удовольствия, Федор вошел в горницу, которую в доме именовали залом. В зале стояли накрытый вышитой скатертью старинный комод, окованные железом материнские сундуки, широкая деревянная кровать с красным одеялом. На подоконниках, за марлевыми занавесками, были разложены баночки, свечи, всякие квитанции, семена на пожелтевших от солнца бумажках.

Прямо над комодом, окруженные веночками из бумажных цветов, висели две увеличенные фотографии: на одной был изображен погибший под Бреслау танкист Прохор Максимов, на другой — Федор, верхом на коне, с вынутым из ножен клинком.

Заметив, что Федор смотрит на фотографии, мать сказала, сгоняя слезу со щеки:

— Хоть ты, слава богу, вернулся, а Прошенька и похоронен в чужой земле. Только награду его да извещение нам и прислали.

Постукивая пальцами по комоду, Федор смотрел на улыбающееся лицо старшего брата и вдруг подумал: «А что Прохор сказал бы, ежели бы узнал про эти самые двадцать сотых?»

— Какую награду прислали вам? — угрюмо спросил он.

Мать достала из сундука военкоматское извещение о смерти, к которому был пришпилен орден Отечественной войны II степени.

Федор осторожно погладил ладонью орден и, положив его на комод, под фотографию, сказал глухо:

— Нехай тут полежит, маманя...

Вечером семья Максимовых оказалась в сборе. Когда зашло солнце, вернулась с поля Паня, высокая девушка с белокурой косой, очень похожая на отца. Ждали только самого младшего, Костика, ученика ремесленного училища, но пароход опоздал, и Костик приехал в восьмом часу.

Вся семья села за стол в большом зале. Мать сварила вкусный, наваристый борщ, зажарила двух цыплят. Тимофей Степанович принес из погреба бутыль прошлогоднего ладанного вина и подмигнул Федору:

— Может, ты больше водочку уважаешь?

— А есть? — спросил Федор.

— Есть маленько, своего изделия. Из кукурузы гнал осенью.

— Давайте водки,— согласился Федор.

Они чинно выпили по полстакана водки и принялись за обед. Тимофей Степанович поглядывал на сына из-под насупленных бровей, словно выпытывал: чем Федор дышит? Но Федор молчал, изредка подшучивая над Костиком, который, примостившись рядом, не отрывал от брата глаз.

— Ну, как же оно там, в Германии? — спросил Тимофей Степанович.— Привыкли к вам немецкие жители?

— Любые люди к настоящему порядку быстро привыкают,— уклончиво ответил Федор.— Но, окромя немцев, там еще есть наши союзнички, которые, того и гляди, вцепятся нам в глотку.

Старик помрачнел и кинул сердито:

— Может, они обратно войны захотели?

— Власти они хотят,— угрюмо пояснил Федор,— такой власти, чтоб хозяйновать над всем светом и законы свои установить...

Поддерживая бутыль смуглой, жилистой рукой, старик разлил по стаканам вино.

— А чего у вас там говорят про атомную бомбу? Она взаправду такую силу имеет?

— На каждую силу есть другая сила, батя. Недаром говорят: волков бояться — в лес не ходить.

Мать вслушивалась в разговор, поглядывая на Федора испуганными глазами.

— Ох, сыночек, неужто война опять начнется? Не приведи, господи! — жалобно сказала она.— Сколько народу сгибло. Разве ж это можно?

— Войну им не так легко начать, маманя,— рассеянно отозвался Федор,— они не поднимут свой народ на войну, а пакостить нам будут...

Он поднялся из-за стола и, сунув руки в карманы, заходил по комнате. Радостное чувство умиления, свойственное человеку, вернувшемуся домой после долгой разлуки, волновало его. Люди, сидящие с ним в этой комнате, были самыми дорогими для него людьми, и каждый предмет был знаком с детства: и этот черный комод, и стол, у которого одна нога была доделана отцом из вербы и потому была гораздо светлее других, и вытканный матерью пестрый коврик, и лампада в виде летящего голубя, подвешенная под дедовской иконой, такой темной, что уже давно нельзя было различить, кто на ней изображен. И он, шагая по комнате и на ходу всматриваясь в эти предметы, вспоминал все, что было связано с ними, и горячее умиление не покидало его.

Но в то же время Федор испытывал что-то гнетущее. Это неприятное чувство возникло еще на пароходе, после разговора с кузнецом Архипом, и еще больше усилилось в саду, когда отец сказал, что колхозники в память Прохора прирезали дополнительный участок земли к отцовской усадьбе.

«Нет, отец стал другим,— с тревогой подумал Федор,— что-то в нем переменилось, и он, видно, не хочет говорить об этом».

Взглянув на сидящего у стола отца, Федор спросил осторожно:

— Ну, а в колхозе как дела, батя?

Тимофей Степанович усмехнулся:

— Дела идут, контора пишет. Колхоз наш работает не дюже добре...

— А сколько, к примеру, вы, батя, трудодней заработали в прошлом году? — поинтересовался Федор.

Тимофей Степанович вздохнул:

— Ты меня в пример не бери, сынок. Мне на спаса пятьдесят четыре года стукнет, и сила у меня уже не та. Надысь ходил до фершала, так он говорит, камень у меня в печенке образовался. Тебе, говорит, Тимофей Максимов, тяжелую работу нельзя работать...

— Бате прошлый год только двадцать шесть трудодней записали,— вмешался Костик,— а то они все болели.

Федор хотел было спросить о том, как отец, при его болезни, смог засеять рожью свой огород, наловить сельдей, возить в город масло, но, заметив умоляющий взгляд матери, замолчал.

— Шел бы ты, Федюшка, спать, тебе, чать, надо отдохнуть с дороги,— сказала мать.

— А где вы мне постелили, маманя? — спросил Федор.

— Да тут же у залику и постелю.

Федор остановился возле сидящей у края стола сестры, которая молчала весь вечер, и ласково тронул ее за плечо.

— Знаешь что, Паня? Постели-ка ты мне во дворе. Хочется мне в прохладе поспать.

— Что ты, сынок! — испугалась мать.— Там тебя комары заедят. Их, как солнце зайдет, тьма-тьмущая летит.

— Ничего, маманя, от комаров я как-нибудь уберегусь, это не смертельно,— пошутил Федор,— а мне уж дюже хочется свежим воздухом подышать.

Мать и сестра вынесли во двор кровать, положили на нее сена, покрыли чистым рядном, и Федор, захватив с собой папиросы и зажигалку, пошел спать. Хмель слегка кружил ему голову. Он неторопливо разделся, закурил и лег.

Ночь была тихая, душная. Внизу, за деревьями и кустами, чуть плескалась невидимая река. Где-то очень далеко, на другом краю станицы, лениво лаяла собака, и ее одинокий лай еще больше подчеркивал ночную тишину. Вокруг тоненько жужжали комары.

Федор видел, как мать погасила в зале лампу, как отец с Костиком прошли на сеновал. Потом он услышал легкие шаги. К его кровати подошла Паня. Она постояла рядом, прислушалась и спросила тихонько:

— Спишь, Федя?

Федор засмеялся:

— Собаку слушаю, здорово лает, черт.

Присев на край кровати, Паня стала расчесывать волосы, и Федор видел в темноте ее лицо и руки. Ему захотелось сказать сестре что-нибудь ласковое, почему-то — он сам еще не знал, почему — пожалеть ее, расспросить о том, как она живет.

Но Паня сама, как бы предупреждая желание брата, сказала, глубоко вздохнув:

— Трудно мне, Федя...

— Почему? — шепотом спросил Федор и подумал, что Паня сейчас обязательно заговорит об отце.

Сестра, закинув волосы за плечи, нагнулась к лицу Федора и заговорила быстро, глотая слова и оглядываясь, точно кто-то мог подслушать ее:

— Все через батю, Федя. Они последние два года вроде другим человеком стали, будто их подменил кто-то. В колхозе не хотят работать. Одно знают за справками до фершала ходят да на базар с бабами ездят... Вызывали их на правление, страмили на общем собрании, грозились исключить из колхоза...

— Ну и что? — хмуро спросил Федор.

— Да ничего. На собрании батя все жалились на свою хворость, обещание давали работать, а потом два дня вышли в поле, а на третий взяли соседского Гаврюшку и поехали на Кужное рыбу ловить...

Паня понизила голос до глухого шепота:

— Знаешь, Федя, за один год батя собрали денег тридцать девять тысяч...

Федор приподнялся на локте:

— Как собрали, чем?

— Масло и рыбу возили в город, мед продавали, жерделы и сливы сушили... А зимой, в декабре, как стали деньги обменивать, батя чуть не померли с досады. У них все деньги дома лежали, захороненные в рыбацких снастях. И когда они понесли свои тридцать девять тысяч на обменный пункт, то им там выдали три тысячи девятьсот рублей, и они сразу купили в городе сепаратор.

— Зачем? — не понял Федор.

— Я, говорят, корову держать не буду. На что, говорят, мы будем в навозе копаться, ежели сепаратор ни сена не просит, ни ухода не требует, а молоко дает получше коровы.

— Как это?

— Да у нас в станице сепараторов нема, только на мэтэфэ, а людям молоко перепускать надо. Вот они и несут до нашего бати за десятый литр. Девять себе, а десятый — бате. Батя за сутки литров триста перепустят — и у нас полон погреб молока...

— Легкий заработок! — со злостью сказал Федор.

— И не говори. Уж я сколько разов говорила с ними, просила — ничего не помогает. Мало того, что сами в бригаду не доходят, да еще, бывает, и меня задерживают. Сиди, говорят, доходма, и тут делов хватит... То на рыбалку с ними ехать заставляют, то свою бахчу подбивать, то с пчелами им нужно помогать, посылают... А мне, Федюшка, после этого по станице совестно пройти — смеются все: иди, гутарят, Панька, проси у аптекарши весы, мы тебе с вашим батей зерно за трудодни отвешивать будем.

Паня помолчала, нашла в темноте руку Федора, прижалась к ней щекой и заплакала.

— Даже жизнь мне устроить не дают,— глотая слезы, сказала она,— сватается за меня один парень, ты его, может, знаешь, Марфы-вдовы сын Вася... на конеферме у нас работает... Два раза засылал сватов к нам, и я с ним давно гуляю... Так батя, как ножом, мою дорогу перерезали. У Марфы, говорят, окромя твоего Васьки, шестеро детей, он, дескать и будет их кормить-поить. Пока я живой, не отдам тебя, говорит, за Ваську... А я, Федя, все одно уйду к Василию, не буду я с ними жить...

Федор слушал сестру, и тяжелая, гнетущая злость все больше одолевала его. Ему хотелось встать, разбудить отца и сейчас же спросить у него: что все это значит и зачем он позорит максимовскую семью, но что-то еще удерживало его, и он лежал молча.

«Может, все это не так выходит, как говорит сестра,— думал он,— все колхозники имеют свои личные усадьбы, и каждый, должно быть, и рыбу ловит и пчел держит. А отцу на самом деле много лет и сила у него, наверно, не та... Завтра увижусь с председателем колхоза, расспрошу его, как и что, а потом и с отцом поговорю...»

Он еще утешал себя тем, что отец не мог за эти годы перемениться и забыть все то, что делал в колхозе до войны.

«Нет, чего-то тут не так,— успокаивал он себя, вглядываясь в темноту,— должно быть, сестра обижена на отца, или с председателем он не поладил, или же здоровье у него плохое стало...»

— А кто у вас в колхозе председателем? — спросил он у сестры.

— Тихон Иванович, который жил на бугровском хуторе,— тихо ответила Паня,— он, как из армии пришел, переселился к нам в станицу, домик себе выстроил на яру.

— Хороший председатель?

— Колхозники не жалуются, в станице его все уважают. Он спокойный человек, и никто про него плохого не скажет...

«Поговорю с ним завтра,— подумал Федор,— схожу в правление и поговорю. Раз он такой рассудительный человек, он мне все объяснит».

Федору все время хотелось расспросить Паню о Кате Акентьевой, девушке, от которой он получил много писем и которую очень хотел повидать. Когда Федор в начале войны добровольцем ушел в армию, Кате было пятнадцать лет, и он хорошо помнил худенькую девочку с черной косой и постоянно смеющимся ртом. Помнил, что она ходила в короткой юбчонке и однажды, надев белые штаны, танцевала на школьном вечере матросский танец и пела вместе с Паней хорошую песню «Нелюдимо наше море». Потом, уйдя на фронт, Федор забыл эту девочку, и только в конце сорок четвертого года, когда он, раненный минным осколком в плечо, лежал на госпитальной койке в польском городе Познани, Катя напомнила о себе неожиданным письмом. Она писала Федору о станице, о работе колхоза, сообщала, что ее после окончания школы отправляли на курсы медсестер, но она не захотела идти туда и стала работать звеньевой в полеводческой бригаде. В конце письма Катя просила Федора прислать ей свою фотографию и подробно написать о фронтовых делах.

Так у них завязалась длительная переписка. А когда с пятым или шестым письмом Катя прислала Федору фотографическую карточку, он чуть не вскрикнул, увидя красавицу с веселыми глазами и такой пышной и длинной косой, что она дважды обвивала горделивую голову девушки. В тот день Федор, всматриваясь в Катину фотографию, отчаянно захотел увидеть ее и тотчас же написал ей об этом полушутливое письмо, в котором просил Катю дожидаться его возвращения и не выходить замуж. Катя ответила тоже шутливым письмом и просила приехать, хотя бы в отпуск, чтобы они могли встретиться и узнать друг друга. Вот об этой-то Кате Акентьевой и хотелось Федору расспросить сестру.

Заметив, что Паня собирается идти спать и в то же время стесняясь прямо спросить о Кате, Федор сказал небрежно:

— А эта девушка, которая работает бригадиром, тоже, должно быть, считает батю лодырем и драконит на колхозном собрании?

— Катя?! — удивилась сестра.— Нет, зачем же? Она сколько разов по-хорошему говорила с батей, просила их, обещалась доктора с больницы привезти, да батя только помалкивали...

Паня поднялась с кровати и добавила, пряча вздох в протяжной зевоте:

— Ты поживешь тут, Федя, сам все увидишь... Пойду спать, а то заказывали завтра в пять часов до комбайна идти за возильщицу.

Она пожелала брату покойной ночи и исчезла в темноте.

Долго еще лежал Федор, слушая неумолчный шум воды в плотине, утихающий лай собак, далекий гудок парохода на перекате. Он жадно вдыхал пряный запах зацветающего под деревьями табачка, острый аромат принявшей ночную влагу зреющей ржи и думал обо всем, что произошло за этот день, об отце с матерью, о сестре, о Кате...

Во сне он увидел убитого брата Прохора. Прохор шел по тропинке над Доном, держа в руках своего маленького сына Андрюшку, у которого волосы были похожи на пух. Увидев сидящего в лодке Федора, он протянул ему сына и хотел что-то сказать, но берег под ним расступился, высокий, поросший вербами яр пополз в воду, и Прохор исчез в шумной пучине взбаламученной реки.

Когда Федор проснулся, солнце уже стояло высоко, и дома никого, кроме матери, не было. Услышав, что сын проснулся и умывается, стоя у бочки с водой, мать прибежала с огорода, принесла ему полотенце и позвала в комнату завтракать.

— А где же батя? — спросил Федор, старательно вычерпывая из тарелки густую, холодную простоквашу.

— В лес пошел с Костиком,— сказала мать,— они вышли еще до света.

— Зачем?

— Сошки ему нужны для чего-то, так он боится, чтоб лесник его не захватил, потому и пошел пораньше. А то у нас тут лесники поймали Игнашку Косого, всего одну лесину срубил, а ему в суде дали год принудиловки, да еще и острамили на весь район.

— А что ж батя не могут попросить разрешение на сошки в колхозе или в сельсовете, чтоб не идти в лесхоз да не отвечать потом? — сердито спросил Федор.

— Я этого ничего не знаю, сынок,— махнула рукой старуха,— он вроде был в колхозном правлении, да председатель наш на него обижается и не дал ему ничего. Ты, говорит, Максимов, до работы незаметный, а когда просить чего, так тебя только и видно. Так и не дал...

После завтрака Федор надел тщательно разглаженную гимнастерку с белым подворотничком, приколол к ней новые орденские планки, начистил до блеска хромовые сапоги, выломал из плетня вербовую лозинку и пошел в колхозное правление.

Он шел по станичным улицам медленно, помахивая тонкой лозинкой и с любопытством посматривая по сторонам. С тех пор как он уехал из станицы, тут почти ничего не изменилось, но все же кое-какие перемены Федор заметил. На школе вместо старой железной белела этернитовая крыша; угловой дом бочара Андрона сгорел и на его разгороженной усадьбе зеленели высокие бурьяны; на перекрестке двух улиц появилась сбитая из жердей пожарная каланча; в том домике, где до войны жила дальняя родственница Максимовых, тетка Федосья (она умерла позапрошлой весной), теперь помещалась колхозная кладовая.

Обходя песчаные натеки, чтоб не запылить сапоги, Федор шел по улице, и его не покидало то чувство грустного умиления, которое он испытывал с первого часа своего приезда. Да, тут как будто все оставалось таким, как было, и он все это давно знал и любил; но вместе с тем появилось в станице и что-то новое, складывающееся из многих мелочей, которые сразу не окинешь взглядом. Это новое — и незнакомый председатель, и этернитовая крыша, и поведение отца, и судьба Пани — все это уже как-то отрывало Федора от станицы, заставляло его взглянуть на нее со стороны так, точно он был разведчиком, которому надлежало хорошо узнать это место и совершить тут нечто значительное, хотя он и не знал, что именно...

Шагая по станице, Федор мысленно говорил себе: «Нет, брат, шутишь. Мы так легко не сдаемся. Я здесь пробуду целый месяц. Месяц — немалый срок. За месяц мы по десять больших городов от врага освобождали. Надо только поглядеть на все и все понять, а уж потом принимать решение и начинать боевые действия».

С таким настроением он взошел на крыльцо и спросил у черномазой девчонки, сидящей на ступеньке с сортировочным решетом в руках:

— Ну-ка, штепсель, скажи мне, где председатель?

— Он возле амбара,— пропищала девчонка,— кудась собирается ехать, уже коней запрягает в линейку.

Председатель колхоза Тихон Иванович Плужников, высокий сутуловатый мужчина лет сорока, в серой косоворотке и черных галифе, стоял у линейки, разговаривая с женщиной, которую Федор не смог признать. Полинялая пехотная фуражка с выгоревшим на солнце околышем была велика для председателя: нависая на лоб, она слегка оттопыривала крупные уши Тихона Ивановича и придавала его загорелому, выбритому лицу выражение угрюмо-комической сосредоточенности.

— Я прошу вас ослобонить меня хоть на один день,— волнуясь, говорила ему толстая старуха в синем платке,— все люди уже посадили картошку на заливном, а я все на ферме да на ферме, одно знаю — за свиньями хожу. Надо же хоть чего-нибудь в землю повштрыкать, а то, вы знаете, у меня их дома четверо и кажен исть просит. Осень придет, чего я делать буду?

— Да у тебя сын-то заведует свинофермой? — спокойным, глуховатым голосом сказал председатель.— Чего ж ты не могла с сыном договориться, чтоб он тебя ослобонил на один день или заменил кем-нибудь?

— Говорила я с ним, идолякой! — слезливо закричала старуха.— Так он и слухать не хочет. Вы, говорит, маманя, будете с разным гуньем дома возиться, а у меня на ферме супоросные матки с ног валиться от голодухи будут. Не пущу, говорит, и все. Или же пообещает, а потом обратно на ферме задерживает.

— А разве Фенька Сидоркина не может подежурить за вас сутки? — сдерживая усмешку, спросил председатель.— Вы бы сказали сыну, чтоб он, пока вы огород посадите, Феньку на дежурство поставил.

Старуха замахала руками:

— Иди ты, Тихон Иванович, сам с ним поговори. Мы, говорит, Феньку обязаны до дохтура направить, бо она на седьмом месяце ходит, и ей надо правило поведения у дохтура разузнать. Я, вишь ты, его, анчутку, могла народить без правила и без поведения, а энтой барыне дохтура подавай.

— Нет, Артемовна, без заведующего свинофермой я не могу тебя ослобонить,— мягко сказал председатель,— иди и скажи ему: пущай вечером в правление забегит, мы с ним решим этот вопрос.

Заметив, что Федор терпеливо слушает затянувшийся разговор, председатель повернулся к нему:

— Вы, кажись, до меня, товарищ?

— Ежели у вас есть время, мне хотелось бы поговорить,— сказал Федор, понимая, что председатель сейчас не сможет с ним разговаривать,— но я вижу, что у вас времени нет, и приду, когда будет удобно... Я Федор Максимов, сын Тимофея Степановича... В отпуск приехал на месяц.

Председатель метнул на него из-под козырька фуражки быстрый, ощупывающий взгляд и протянул загорелую, натруженную руку:

— Здравствуйте, товарищ Максимов. Извиняйте за то, что не смогу сейчас поговорить с вами. В район меня вызывают на десять часов, надо ехать.

Он рассеянно посмотрел по сторонам, как бы прикидывая, когда ему удастся освободиться, и сказал:

— Должно быть, сегодня допоздна засидимся в райкоме. С уборочной у нас не все гладко получается, так секретарь райкома вызвал всех председателей. Может, вы завтра утречком сможете прийти?

Занося ногу на дрожки и еще не дав Федору ответить, Тихон Иванович добавил:

— А может, у вас не дюже долгий разговор, так можно сейчас.

Федор затеребил ремень портупеи.

— Да нет, товарищ Плужников, мне, знаете, хотелось бы по важному делу потревожить вас, так что лучше подождать.

— Тогда заходите завтра утречком, часов в девять, я буду в правлении.

Тронув ременные вожжи, Тихон Иванович уселся в дрожки и, понукая раздобревшего рыжего мерина, выехал со двора.

Федор постоял немного, мельком осмотрел стоящие под амбаром жестяные решета, кадушки с водой, сложенные горкой колеса и пошел побродить по станице.

Был десятый час утра, солнце уже стало припекать, но на улицах почти никого не было видно. Прошли две старухи с ведрами; рыбаки в полинялых синих комбинезонах провезли по переулку поставленный на раздвинутую повозку просмоленный баркас; белобрысый мальчишка, размахивая хворостиной, прогнал вниз стадо неуклюже ковыляющих утят. Больше никто не показывался. Ставни в домах были закрыты, и казалось, что люди еще спят, но Федор знал, что они все ушли на работу и вернутся только вечером.

Он походил по станице часа полтора, прошел мимо колхозных виноградников, осмотрел зеленые, тронутые купоросом листья, подсчитал количество гроздьев на одной ветке — их оказалось одиннадцать. «Урожай на виноград должен быть добрый»,— подумал Федор.

Пока он ходил, солнце поднялось выше, стало жарко. Расстегнув ворот гимнастерки, Федор пошел к Дону, с наслаждением стащил сапоги, снял брюки, гимнастерку и в трусах и майке растянулся на песке.

Берег был пуст. Слева шумела окутанная белой пеленой плотина, справа, очень далеко, чуть виднелся выкрашенный красноватой охрой деревянный домик на пристани. На берегу, у самой воды, поблизости от того места, где расположился Федор, стояли две огромные плетеные корзины и сушились растянутые на песке рыбацкие сети с деревянными поплавками и каменными грузилами. Как видно, рыбаки закончили притонение совсем недавно и только сейчас увезли улов: то здесь, то там на притоптанном песке сверкала чуть подсушенная солнцем мелкая рыбешка, а под корзинами копошились расползающиеся во все стороны, усыпанные песчинками раки. Крепко пахло рыбой, смолой, влажными сетями, и Федор, дыша всей грудью и радостно раздувая ноздри, снял трусы и майку, покряхтывая, растер крепкое, еще не тронутое загаром тело, потоптавшись на песке, по-бычьи нагнул голову и кинулся в воду.

Холодная речная вода резнула его по груди, бокам и спине, раздалась под ним со звонким хлюпаньем, и он, перекинувшись головой вниз, нырнул глубоко под воду, сразу потерял ощущение утомляющей его тяжести тела и, плавно раздвигая руки и ноги, поплыл над гладким песчаным дном.

Он долго нырял, барахтался в воде, ложился на бок и, наконец, посапывая носом и сплевывая воду, поплыл к берегу, легко закидывая сильные руки и почти незаметно отталкиваясь ногами.

Подплыв ближе, Федор заметил, что под вербой, рядом с тем местом, где оставалась его одежда, стоят здоровенные красные быки, а за ними, на телеге, высится бочка, у которой хлопочут, позванивая ведрами, две закутанные белыми платками девушки.

— Вы, бабоньки, мои штаны не уволоките,— разбрызгивая воду и отфыркиваясь, закричал Федор,— не то мне придется нагишом через всю станицу шагать!

Девушки засмеялись. Одна из них, та, что стояла в воде, подняв выше колен захлюстанную, мокрую юбку, легко взмахнув рукой, подала подруге наполненное водой ведро и смешливо крикнула Федору:

— А ты, товарищ, не раздевайся догола — рыбы заклюют.

— У нас рыбы городских любят! — добавила вторая.

Федор подплыл ближе, достал ногами дно и, потирая ладонями зарозовевшую грудь, остановился в десяти шагах.

— Ну, что ж? — ухмыльнулся он.— Так и прикажете мне тут стоять, пока вы будете наливать свою стоведерную бочку?

Стоявшая в воде девушка блеснула озорными лукавыми глазами:

— Мы еще нарочно будем помалу наливать, чтоб ты другой раз не раздевался, где не положено.

Любуясь стройными, загорелыми ногами девушки и удивляясь тому, как легко она подает наверх тяжелое ведро, Федор с веселой угрозой подвинулся ближе:

— А вот я выскочу сейчас и полезу в бочку купаться!

— Лезай, лезай! — захохотала курносая девушка, стоящая в телеге.— Мы тебя аж до полевого стана в бочке провезем.

В это время вторая девушка, которая стояла внизу, зачем-то полезла наверх — должно быть, подвинуть сползающую вперед бочку. Прежде чем повесить ведро на люшню, она выплеснула остаток воды прямо на Федора и засмеялась:

— Это тебе в наказание, чтоб не был такой хитрый!

— Ах, так!

Поддавшись вдруг проснувшемуся в нем мальчишескому буйству, Федор схватил стоящих по брюхо в воде быков за налыгач, пронзительно свистнул и закричал:

— Гей, ге-эй!

Мотая тупыми мордами, поскрипывая ярмом, быки двинулись за ним в воду. Бочка качнулась вправо. Девушки схватились за нее руками и завизжали:

— Покинь быков, скаженный!

Но быки, подчиняясь умелой руке Федора, шли все глубже и глубже, и уже вода, затопив колеса, хлынула в тележный ящик.

— Катька! Ей-богу, утопит, окаянный! — запричитала курносая.— Скажи ему, Катечка!

Услышав знакомое имя, Федор остановился как вкопанный. Стоя между бычьими головами и положив на ярмо руки, он всмотрелся в закрытое платком лицо девушки и спросил, робея:

— Так ты, может... Катя Акентьева?

— А то чья ж? — откликнулась курносая.— Акентьева она и есть.

Придерживая в коленях мокрую юбку, Катя развязала платок, и Федор увидел ее смущенное, покрытое румянцем лицо.

— Я не признала тебя,— забормотала она,— волосы у тебя взмокли, разве ж можно признать? Как же ты не написал, что приедешь?

Курносая, с любопытством смотревшая на Федора, всплеснула руками:

— Ой, Катенька, дак это ж Максимовых Федор, гляди!

Взмахнув руками, Федор неожиданно шлепнул быков по мордам, повернул их к берегу и, пряча в воде взволнованное лицо, быстро поплыл на середину реки.

Он видел, как девушки набрали воды, вывели быков на дорогу и остановили за песчаным бугром.

Федор подплыл к берегу, быстро оделся и, думая, что Катя дожидается его, пошел к телеге, но девушки, заметив его, стали кричать на быков, и вскоре телега скрылась за поворотом улицы.

«Чего ж это она? — с обидой подумал Федор.— Могла подождать немного, видела ведь, что я одеваюсь...»

Смущенный и раздосадованный, он отправился домой и почти весь день провалялся в саду, то принимаясь читать найденный у Костика учебник истории, то просто переворачиваясь с боку на бок. Мать несколько раз подходила к нему, спрашивая — не занедужил ли он, но Федор усмехался и отвечал, что он здоров.

Потом вернулись Тимофей Степанович с Костиком. Федор слышал, как отец спрашивал у матери о нем, но не отозвался, и отец, взяв пилу, ушел в сарай...

Обедали они молча, перебрасываясь незначительными словами о погоде и урожае. Тимофей Степанович все поглядывал на солнце и сказал сердито:

— Панька чегой-то не идет. Наказывал ей прийти с обеда, а она будет там лясы точить до темноты.

Он озабоченно почесал рыжеватую бороду, встал из-за стола, вытер губы рукавом и несколько раз небрежно перекрестился, повернувшись к иконе.

— Но ведь сестра в бригаде, батя,— напомнил Федор,— не может же она оставить работу без разрешения бригадира.

Тимофей Степанович махнул рукой:

— Какое там разрешение! Бригадир у них Катька Акентьева, два вершка от горшка, девчонка еще и в хозяйстве ни черта не смыслит.

Вспомнив то, что произошло на берегу, Федор покраснел и отвернулся. Тимофей Степанович проворчал, посматривая в окно:

— Бригада бригадой, а картошка не может дожидаться, покель они тары-бары разводить будут. Ежели бы они там работали, так оно не обидно, а то так, сойдутся да хаханьки справляют, абы только день до вечера... А картошку на заливном прополоть надо, и капуста не полита, и падалицу под яблонями нужно собрать.

— А рожь в колхозе разве может дожидаться? — спросил Федор.

— И рожь, конечное дело, своего требует,— согласился Тимофей Степанович,— вот и надо, значит, поставить так, чтоб человек мог и колхозную работу выполнять, и на своей усадьбе соблюдать все, что положено.

Федор вспыхнул и поднялся, вызывающе сунув руки за пояс:

— Чего вы говорите, батя? Только колхозник, ежели он по-настоящему работает, может добиться колхозной работой зажиточной жизни. Для чего ж вы отделяете колхоз от себя? То, дескать, не мое, а это мое?

— Оно, конечно, правильно,— мотнул головой Тимофей Степанович,— а только надо сперва дело как следует поставить, а потом от людей требовать... Нехай комбайны дадут в колхоз, трактора, да побольше, как оно до войны было... Окромя всего прочего, старых людей понимать надобно и уважение им в колхозе оказывать не такое, как иные дюже умные председатели оказывают...

Не желая, видимо, продолжать разговор, старик вышел в сени, долго гремел там ведрами, перекладывая какие-то доски. Мать тоже была в сенях, и Федор услышал сначала ее приглушенный шепот, а потом ворчание отца:

— Ну и что ж, что отдохнуть приехал? Нехай поглядит, как его родители живут...

И когда мать попыталась возражать, Тимофей Степанович крикнул:

— Это не твоего ума дело! Для них же стараюсь, не для чужих!

Федор ходил по комнате, кинув руки за спину, слушал голос отца и, остановившись перед фотографией Прохора, мысленно сказал брату: «Чуешь, Прошка? Это вроде для тебя батя старается: две лишних нормы к усадьбе прирезал, рожь посеял, двор огородил, чтоб людской глаз хозяйству его не завидовал. А на черта тебе это все?..»

Перед вечером Федор решил проведать Клашу, жену покойного брата. Она жила за пристанью, на другом краю станицы, в домике, который Прохор построил перед самой войной. После смерти Прохора у Клаши осталось двое детей: сын Андрюшка — ему уже шел десятый год — и дочка Феня, которую Федор никогда не видел.

Достав из чемодана сверток с бисквитами и отрез синего кашемира, приготовленный Клаше на платье, Федор завернул все это в газету, надел фуражку и, сказав матери, что вернется к ужину, ушел.

Клаши дома не оказалось. Она еще не вернулась с поля, а у калитки сидел один Андрюшка, но не такой маленький, каким он снился Федору в первую ночь приезда, а гораздо более взрослый, вытянувшийся, с карими отцовскими глазами и веснушчатым носом.

Андрюшка сидел прямо на дороге, пошевеливая босой ногой теплую пыль и с любопытством поглядывая на приближающегося Федора.

— Здорово, казак! — сказал ему Федор.

— Доброго здоровья! — степенно ответил Андрюшка.

Федор подошел ближе:

— Мамка дома?

Не сводя глаз с погон и пояса Федора, Андрюшка пробормотал:

— Мамки нема. Они с бригадою рожь косят на Песках.

— Когда ж она придет?

— На заходе солнца обещалась прийти.

— Ну, а меня, Андрей Прохорович, ты признаешь? — дрогнувшим голосом спросил Федор.— Приглядись, может, мы с тобой немного знакомы были?

Андрюшка поднялся, бледнея. Губы его дрожали.

— Не, не,— испугался Федор,— я не папка. Ты, сынок, того... держи глаза на сухом месте... Я папкин брат, вместе с ним воевали, с твоим папкой...

— Так вы — дядя Федя?! — закричал Андрюшка.— А мы посылку от вас получили.

— Да? Ну что ж, веди меня в хату, поглядим, как вы живете.

Федор поднялся вслед за мальчиком на крыльцо, вошел в комнату; и, несмотря на то, что ставни были закрыты и со двора на глиняный пол падала только узкая полоска света, он увидел, что тут почти ничего не изменилось: та же окрашенная голубой краской кровать стояла у стены, тот же шкафчик с посудой темнел в углу, и у печки стояли те же ухваты, и даже старенькая централка и патронташ Прохора так же висели над кроватью. Взглянув на заржавленные, но смазанные керосином ружейные стволы, Федор понял, что Клаша где-то прятала ружье от немцев, чтоб сохранить его до возвращения мужа.

Сидя у стола, Федор перебирал в принесенной Андрюшкой «папкиной коробке» потемневшие медали, пуговицы, огрызки карандашей, накрученные на винтовочный патрон нитки, сложенные треугольником письма, и в его памяти воскресало все, что было пережито с братом: работа в поле, яркие костры в ночном, купание в Дону, горячие споры, песни и чтение книг в комсомольской ячейке, свадьба Прохора, постройка того самого, теперь уже осиротевшего дома, в котором сидел Федор.

Уже давно притих Андрюшка, приткнувшись за спиной Федора и вдыхая солоноватый запах его пропитанной потом гимнастерки, уже стал исчезать с глиняного пола предзакатный солнечный луч, а Федор все сидел, подперев щеку тяжелой рукой.

«Нет, батя,— вдруг подумал он.— Так не пойдет, батя. Ты топчешь в землю все, что выкохал брат. Ты хочешь заплевать это... Не выйдет, батя...»

В таком состоянии его застала Клаша. Она вошла тихо, босоногая, почти такая же, какой ее знал Федор, чуть полнеющая, спокойная женщина с выбившимися из-под платка светлыми волосами. Вместе с Клашей пришла и ее дочь, маленькая девчонка в полинялом красном платьице.

Увидев Федора, Клаша подошла к нему, всхлипнула и прижалась к его груди.

Они долго говорили о всяких пустяках, не упоминая о том, что их волновало больше всего,— о смерти Прохора. Федор отдал детям бисквиты, и они, изредка поглядывая на взрослых, молча сидели на лавке, угощая друг друга вкусными гостинцами.

Когда Федор протянул Клаше отрез кашемира, она зарделась от смущения, нерешительно отодвинула материю и вздохнула:

— Теперь мне это ни к чему, Федя. Я уже свое отходила.

— Как — отходила! — воскликнул Федор.— Ты, чай, не старуха. Гляди, найдешь себе человека по сердцу и пойдет у тебя новая жизнь.

Клаша невесело улыбнулась, и было в этой улыбке то непогасшее женское чувство, которое всегда привлекает так же, как привлекает еще вовсю цветущий, но уже чуть тронутый осенними заморозками цветок белой астры, затерявшейся среди заросшего бурьяном отцветшего сада.

— Нет, Федя, новой жизни уже не начнешь,— сказала она,— такого человека, как Прохор, я не найду, а ежели бы и нашелся такой, то он не будет отцом моим детям, и все в нем покажется мне не таким, как надо.— Она помолчала, ласково поглаживая пальцами материю, и добавила, робко взглянув на гостя: — А потом, где ты его найдешь, такого человека?

— Давно начали рожь убирать? — перебил Федор.

— Вчерась на Песках косили...

Они поговорили о косовице, о том, кто как работает, потом Федор, взяв со стола фуражку и давая этим понять, что собирается уходить, спросил осторожно:

— Ты до стариков наших заходишь?

— Почти что не захожу: времени нет,— сказала Клаша, потупив глаза,— да и что я для них без Проши? Отрезанный ломоть.

— А отец с матерью проведывают тебя?

— Мать заходила, кажись, раза два, а батя ни разу не были. Они последнее время почти что никуда с дому не выходят...

Надев фуражку, Федор пошел к двери, но у самого порога повернулся и поиграл дверной клямкой:

— У тебя, Клаша, какая площадь в усадьбе?

— Десять соток.

— А как же так получилось, что старикам прирезали за Прохора лишнюю норму, а ты без огорода осталась?

Клаша испуганно посмотрела на сумрачно сдвинутые брови Федора:

— Это батя договаривались в колхозном правлении, а потом встрели меня в бригаде и зачали доказывать, что так будет по правде, потому что я, дескать, пенсию за Прохора получаю, а им надо Паню замуж выдавать и все такое...

— Угу,— промычал Федор, пряча злость,— значит, говоришь, по правде? Добрая правда!

Он попрощался с Клашей и с детьми и сказал, что завтра придет в бригаду, посмотреть, как идет уборка.

Когда он пришел домой, было почти темно. Отец, сидя на крыльце, ладил с помощью Костика рыболовные снасти, мать возилась в летней кухне. Пани еще не было. Федор присел рядом с отцом. Покрытый копотью фонарь скупо освещал темные руки старика, привязывающего крючки к длинным, сплетенным из ниток шнурам. Тимофей Степанович работал уверенно, не очень быстро, но так, что каждое его движение было рассчитано: он, почти незаметно шевеля толстыми пальцами, привязывал струнный поводок к леске, придерживая на колене острый, отливающий синевой стальной крючок. Босые ноги старика, поставленные по-медвежьи, пятками врозь, плотно упирались в нижнюю ступеньку крыльца и были похожи на речные камни.

Федор полюбовался работой отца и спросил, зевая:

— Рыбалить пойдете, батя?

Тимофей Степанович кивнул:

— Думаю посидеть до света в Заманухе, там вчерась Архип двух здоровенных сомов взял.

— Может, и мне сходить с вами? — потянулся Федор.

— А чего ж не сходить, низовка дует, комара будет меньше, порыбалишь в свое удовольствие.

— А лески есть?

— Да энтого добра хватает. У меня их штук шесть заготовлено, можешь выбирать любую.

— Так я, пожалуй, схожу,— сказал Федор.— Надо только у матери взять какую-нибудь подходящую одежину.

— Какую там одежину? Возьми в кухне мои чирики, а Костик даст тебе старые штаны.

Федору захотелось пойти на рыбалку не только потому, что он за годы службы соскучился по Дону и решил посмотреть те места, где когда-то рыбалил со своими сверстниками, но и потому, что ему не терпелось поговорить с отцом, а это был самый подходящий случай.

Они наскоро поели приправленной сметаной вареной картошки, переоделись, собрали снасти и пошли к реке. Федор шагал в темноте за отцом, волоча ноги, спотыкаясь и останавливаясь. Просторные отцовские чирики все время слетали с ног, а узкие брюки брата стесняли шаг.

— Чего ты отстаешь? — спросил из темноты Тимофей Степанович.

— Чирики ваши теряю, подвязать надо,— отозвался Федор, улыбаясь,— а Костиковы штаны только кутенку впору...

Перейдя вброд узкую речушку, они вышли на остров, оставили вправо присыпанную навозом вязкую дорогу и стали пробираться к Дону прямо через густые заросли верб. Федор шел, вслушиваясь в ровный гул воды на плотине, и сквозь этот глуховатый, смягченный лесом гул улавливал заливистое верещание сверчков, вспархивание птиц в кустах и даже тонкое зудение вьющихся во тьме комаров.

— Погоди малость,— остановился Тимофей Степанович,— тут у меня бабайки и черпак захоронены...

Он нырнул в гущу кустарника и, посапывая, вышел с другой стороны, протягивая Федору весла:

— Возьми бабайки, а я черпак понесу. Да только не грюкай, чтоб не услышали, не то будет нам завтра за эту Замануху.

Замануху Федор хорошо помнил. Так голубовцы называли самое рыбное место у дамбы. Эта дамба, упираясь одним концом в плотину, была вытянута вдоль реки, как бы рассекая ее на два русла. Узкий рукав, зажатый между берегом и дамбой, казаки и прозвали Заманухой, так как сюда постоянно «заманывалась» рыба, идущая на нерест в верховья Дона и остановленная непроходимой преградой голубовской плотины.

Однако ловить рыбу в Заманухе категорически запрещалось: она примыкала к зоне, охраняемой командой на шлюзе, и, кроме того, была под постоянным наблюдением рыбной охраны, как особенно «лакомое» место.

Федор знал, что в Заманухе нельзя ловить рыбу, но знал также и то, что охранники время от времени разрешали вылов, особенно, если рыбаки пользовались дозволенными снастями: леской или малым черпаком. И когда Тимофей Степанович сказал, что они будут ловить в Заманухе, Федор согласился, потому что за ловлю лесками — он был уверен в этом — никакой неприятности не будет.

Перейдя остров, отец и сын вышли к берегу. Отсвечивая гребешками волн, перед ними шумела река, от которой сразу потянуло ночной прохладой. Под невидимым лесом, у противоположного берега, поблескивали качающиеся огни белых и красных бакенов. На шлюзе, повитые речным туманом, светлели электрические фонари.

Тимофей Степанович и Федор, мягко ступая по влажному песку, пошли к воде.

— Тут у меня баркас под яром стоит,— прогудел старик,— неси бабайки!

Федор нащупал коленями невысокий борт пахнущего смолой и рыбой баркаса, надел весла на кочетки и, вытянув ноги, примостился на средней скамье. Он услышал в темноте хрипловатое дыхание отца, звяканье железной цепи, стук черпачного шеста. Скрипнув днищем по песку, баркас пополз в воду и закачался на волнах. Тимофей Степанович прыгнул на корму.

— Подгребай к дамбе,— сказал он,— только держи за волной и не грюкай бабайками.

Клюя носом, баркас понесся наискось к дамбе, которой не было видно в темноте, но которая угадывалась по звонкому хлюпанью волн. Старик и Федор молчали.

Они задержались у самой дамбы, возле груды заросших лозняком камней, зацепились кошкой за столб, опустили на дно вторую кошку, и, надев на крючки наживку, закинули лески.

Придерживая в пальцах две крайние лески, Федор умостился поудобнее, поджал колени и, поеживаясь от холода, стал ждать. Ему очень захотелось курить, но он знал, что часовой на плотине может заметить огонек папиросы, окликнуть и потом выгнать баркас из Заманухи. Федор не решался начать разговор с отцом и нетерпеливо дожидался, пока тот заговорит сам. Но старик упорно молчал. За бортом баркаса монотонно хлюпали волны, с берега, сквозь гул воды, доносилось звонкое трещанье сверчков. По парапету шлюза кто-то прошел с фонарем, и Федору показалось, что фонарь проплыл над темной водой, как большой светляк.

Ниже, где-то за пристанью, раздалось хриплое постукивание трактора, послышалось мычание быков и вслед за этим размеренно заскрежетал комбайн.

— На Бахчевку вывели,— сквозь зубы сказал Тимофей Степанович,— там у нас семенная пшеница посеяна. Растили на семена, а осот не выпололи, вся в осоте стоит...

— Чего ж у вас так плохо хозяйничают? — спросил Федор.— Неужто настоящего глаза нет? Я вот видел вашего Плужникова, он, сдается мне, неплохой мужик.

— А чего он один сделает? Машин после немецкого разорения еще маловато, а к машинам еще и хорошие руки требуются...

Помолчав, Тимофей Степанович сплюнул за борт:

— До войны у нас не так дело было поставлено. Машины скрозь были, рабочих рук хватало. Война все перевернула, и оказалось, что, куда ни глянь, всюду прорехи...

— А вы почему же эти прорехи не латаете? На других сваливаете, а сами в сторонке? — сердито дернулся Федор.— Ежели кажен будет тяпкой елозить на своей усадьбе, то, ясно, в колхозе толку не будет...

Тимофей Степанович молчал.

Почуяв под рукой подергивание крайнего шнура, Федор неловко подсек и стал выводить рыбу, но она метнулась в сторону и, плеснув водой, сорвалась с крючка. Федор, чертыхнувшись, переменил исклеванную наживку, забросил леску.

— Хочу поговорить с вами, батя, серьезно,— сказал он, радуясь тому, что ему не видно в темноте отцовского лица.

— Ну, чего ж, гутарь, ежели надо,— отозвался с кормы Тимофей Степанович.

— Пора вам, батя, о сестре подумать,— тихо заговорил Федор,— не век же ей вековать с вами. Пане двадцать третий год пошел, а вы ее, как малое дите, на привязи держите. Слышал я, что за нее Васька Митрохин сватается, чего ж вы препятствуете этому?

Тимофей Степанович сердито засопел:

— Васька за собой целую ораву приведет, у них там, окромя его, еще шестеро пупят рты разевают.

— Ну и что? Не вам же их кормить доведется?

— Нехай делает, как знает,— вздохнул старик,— а только нам со старухой не дюже легко будет без Паньки дома управляться...

Федор закашлял.

— А зачем вы столько земли набрали, батя? — спросил он, волнуясь.— На что вам это? Мало того, что мною прикрылись, да еще покойным Прохором козырять стали, а его жинку почти что без усадьбы оставили. Это, по-вашему, хорошо?

— Ты не кори меня усадьбой, Федька,— шевельнулся в темноте старик,— я не для себя это сделал, для вас стараюсь. Мне уже скоро в могилу идтить...

Но Федор уже не мог остановиться, волнение и злость подхлестывали его. Оставив лески, он придвинулся к отцу:

— Нам никому это не нужно, батя. Вы нас этим только срамите. От колхозной работы отлыниваете, в огородишке своем ковыряетесь, спекуляцией занялись. Куда ни пойдешь, везде о вас говорят. По станице совестно пройти...

Послушав размеренное скрежетание комбайна, Федор сказал с горечью:

— Люди днем и ночью работают, на Песках зашились с косовицей, а вы, небось, и завтра в бригаду не пойдете?

— Ладно уж, пойду,— примирительно проворчал Тимофей Степанович,— а то ты, кажись, в отпуск приехал только затем, чтоб батьку учить...

Они замолчали. Волны одна за другой гулко бились о борт качающегося баркаса. За плотиной сипло загудел буксирный пароход. На шлюзе замелькали фонари.

— В камору пароход пущать будут; должно быть, баржи с пшеницей на Ростов тянет,— сказал Тимофей Степанович и тотчас же метнулся к средней леске: — Сомина хватил!

Он быстро подсек и тут же стал попускать шнур стремительно ударившемуся вправо сому.

Услышав сильный всплеск воды, Федор крикнул:

— Здоровый, собака, попался!

— Тихо! — прошипел старик.— Готовь черпак, выбирать пора!

Федор схватил черпак. Тимофей Степанович стал, осторожно передвигая пальцы, выбирать леску из воды, подтягивая к борту все еще упирающегося сома.

— Бери! — скомандовал он.

Они нагнулись к воде. Старик, разбрызгивая воду подвел головастую рыбину в черпак. Федор, крякнув, нажал на черпачный шест, и через секунду огромный, полуторапудовый сом плюхнулся в баркас и забился, раскачивая лодку.

Уже в полночь, поймав двух сомов и десятка полтора разной другой рыбы, отец и сын вернулись домой.

Попросив мать, чтоб она разбудила его на восходе солнца, Федор лег на кровать и отвернулся к стене. Он решил, что не пойдет утром к председателю, а отправится с отцом на Пески, где колхозники убирали рожь и где, как ему сказала сестра, работала Катя Акентьева.

Земли Голубовского колхоза лежат в низкой пойме между Доном и Донцом. В пору весенних паводков взбаламученная донская вода заливает колхозную землю так, что в самой Голубовской по улицам снуют рыбацкие баркасы, и все вокруг — от земли до неба — кажется прозрачно-голубым, таким, у которого нет ни начала, ни конца.

Зато как только утихомирится Дон и уйдут в море теплые воды, щедро напоенная земля зацветает пышными цветами и травами, гонит вверх могучие виноградные лозы, одевает деревья густыми кронами. И если пройтись тогда по берегу реки и посмотреть колхозные огороды, виноградники, фруктовые сады, а за ними безмежные хлебные поля — весь мир покажется по-молодому зеленым и золотым.

Когда Федор проснулся, наскоро позавтракал и вместе с отцом вышел из станицы — над придонской поймой уже сияло знойное летнее небо. Ломая неясные очертания далеких хуторских тополей, призрачно мерцал в степи душный горячий воздух. Над лугом носилось множество стрекоз. В поросших темной кугой озерах крякали дикие утки. Тонкими стрелами мелькали в траве проворные ящерицы.

Тимофей Степанович и Федор шли молча, и каждый думал о вчерашнем ночном разговоре в баркасе. После этого разговора старик ни слова не сказал сыну, а Федор, огорченный молчанием и явной обидой отца, шел впереди, кинув руки за спину и думая о предстоящей встрече с Катей.

Голубовцы в этот день косили рожь на вершине гигантского пологого холма, на котором, резко выделяясь на зелени поросших пыреем заливных лугов, желтели бесконечные поля. Холм этот, покрытый супесью и перерезанный по лощинкам зарослями куги, казаки издавна называли Песками.

Еще издали Федор увидел рассыпанные по всему полю фигуры работающих людей. Яростное степное солнце выбелило их одежды в один цвет, а лица, руки, открытые плечи и ноги покрыло темным загаром. Люди работали на вершине и на восточном склоне холма: одни косили, другие вязали снопы, третьи клали копны, сгребали колосья, подвозили горючее и воду, веяли подвезенное с комбайна зерно.

Комбайн «Коммунар», попыхивая сизым дымком из высокой выхлопной трубы и оставляя за собой желтоватое облако ржаной пыли, плыл по холму, влекомый сердито урчащим трактором «НАТИ».

Когда Федор и его отец поравнялись с трактором, сидящий у руля тракторист, черный от масла, покрытый пылью и потом, закричал кому-то:

— На комбайне мотор барахлит! Отремонтировали, черти!

Две пары круторогих красных быков, раскрыв от зноя рты и поблескивая паутинкой слюны, со скрипом подтащили длинные возы. Комбайн остановился. Из его покрытого мешковиной шнека в чистые ящики возов посыпался сизый, с желтизной, поток ржи. Смуглые ноги возильщиц затоптались по ящику, расправляя гору зерна.

В одной из возильщиц Федор узнал курносую девушку, которую он хотел искупать в реке. Она его тоже узнала, махнула рукой и фыркнула в платок, закрывающий ее лицо.

— Где бригадир? — краснея, спросил Федор у тракториста.

Тракторист посмотрел на него с любопытством.

— Бригадир возле лобогреек,— сказал он, жмурясь от солнца,— там лобогрейки промоины окашивают, так она туды пошла...

Федор полюбовался минуту разгрузкой зерна, покурил с трактористом и пошел к лобогрейкам, шурша брезентовыми сапогами по высокой стерне. Тимофей Степанович молча зашагал следом. Они еще не успели подойти к тому месту, где собралась группа вязальщиц, с которой стояла Катя Акентьева, как Федор услышал насмешливые женские крики:

— Гляди,— должно быть, волк в лесу сдох,— Тимофей Степанович в бригаду пришел!

— Раз в году вздумал прийти!

— Да он не сам, его под конвоем привели!

— Это сын меньший, Федька!

— Пущай хоть он батю своего уму-разуму поучит!

Раскрасневшиеся, покрытые пылью вязальщицы, разморенные жарой, стояли вокруг ведра, из которого они солдатским котелком черпали воду. Тут были молодые девушки в майках и пожилые женщины в высоко подоткнутых юбках. Развязав платки, распустив покрытые колючим пырейным остьем волосы, они сгрудились у ведра и, как по команде, повернулись к Федору.

— Здравствуйте, бабоньки! — усмехаясь, сказал Федор.— Вам тут работники не нужны?

— Как так — не нужны? — послышалось со всех сторон.— Да еще такие работники! Пожалуйте! Милости просим!

Федор повернулся к Кате, которая стояла босиком, в короткой синей юбке, с потертым блокнотиком в руках:

— А вот нехай начальник рассудит, кому куда вставать, и мы вам покажем самый высокий класс!

Он, улыбаясь, посмотрел на девушку, протянул ей руку и сказал:

— Ну, здравствуй, Катя! Куда прикажете стать?

— Для первого раза,— покраснела Катя,— мы вас поставим на самую трудную работу — скидальщиком к лобогрейке. А Тимофей Степанович нехай к сортировке идут, там за девчатами приглядывать надо.

— Есть, к лобогрейке, товарищ начальник! — шутливо вытянулся Федор.— Разрешите раздеться?

Катя махнула блокнотом и прикусила губы, чтобы не засмеяться:

— Раздевайтесь, только не так, как вчера на Дону!

Федор снял фуражку, ремень, гимнастерку, подвернул выше локтей рукава сорочки, аккуратно сложил вещи на снопах и стукнул каблуками:

— Разрешите идти?

Тимофей Степанович был уже у сортировки. Катя проводила Федора к стоящей в лощине лобогрейке, подвела его к белобрысому пареньку в комбинезоне и сказала:

— Вот тебе, Вася, сменный скидальщик, а Демида Ивановича мы за горючим пошлем...

— Это чей же такой Вася? — добродушно спросил Федор.— Уж, случаем, не тот, который зятем моим будет?

Паренек с нескрываемым восхищением осмотрел статную фигуру Федора и хлестнул кнутом по штанине:

— Мировой скидальщик! А ежели вы лично будете Федор Тимофеевич Максимов, то, может, я и впрямь зятем вашим когда-нибудь назовусь.

Проводив взглядом удаляющуюся Катю, Федор поплевал на ладони, сел на сиденье пышащей жаром лобогрейки и примерил чуть изогнутый держак срезанных наискосок вил:

— Ну, зятек, поехали!

Вася вскочил на переднее сиденье и лихо взмахнул кнутом. Тройка рыжих вислозадых кобыл резво зашагала вдоль укоса. Заверещали металлические ножи лобогрейки, и ее крылья, мах за махом, стали класть на зубья первые валки ржи.

— Час добрый! — крикнул Федор, нацеливаясь вилами на растущий валок.

Он сразу увидел, что косить будет очень трудно и что он с непривычки может, пожалуй, сдаться на третьем-четвертом круге. Еще весной неумолимая донская вода прогулялась по склонам холма, и везде, где прошли по засеянной ниве притоки большого паводка, из земли, по их следу, забивая размытую рожь, хлынули травы: высоченный донник, цепкий горошек, синяк, повитель.

Федор знал: горе, если стрекочущая коса лобогрейки после чистой ржи вдруг на полном ходу врежется в непролазный хаос жестких, перекрученных, обнаживших корневища трав! Хватая зубьями корни, вгрызаясь в потревоженную землю, поползет парализованная коса по стеблям вхолостую, а потом раздастся треск и — прощай ножи!

— Гляди в оба, Вася! — закричал он.— Тебе сверху виднее! Чуть что — загодя поднимай косу!

Уже к концу первого круга Федор был весь покрыт потом. Пот ручьями лился по его шее, спине, рукам. Даже штанины пропылившихся брюк потемнели на коленях от пота. Сгребая валок за валком в левую часть площадки, Федор искоса посматривал на стерню и, заметив ряд снопов, сбрасывал рожь в одну линию точно размеренным движением, чтобы вязальщицам не пришлось бегать по полю.

Епишка Кульгач, сорокалетний казак-балагур, восседающий на конных граблях, покрикивая на лошадь, загребал колосья вслед за лобогрейкой Федора. Наблюдая за тем, как Федор сбрасывает с площадки, Епишка, повизгивая от удовольствия, дергал плечом в сторону вязальщиц и орал восторженно:

— Загоняет он вас, чертов жеребина. Как бог свят, загоняет!

— Ты лучше за собой гляди, анчибел! — отругивались бабы.— А мы как-нибудь поспеем, не за такими вязали!

— Хо-хо-хо! — заливался Епишка.— Понесут вас отсюдова на санитарных носилках, и будете вы, бабки, караул кричать!

Федор слышал эти крики и усмехался. Но с каждой минутой он чувствовал, что устает все больше и больше. Чем ниже по склону холма подвигалась лобогрейка, тем гуще и выше становилась рожь и все более густо зеленели жесткие травы. Теперь уже Федор с трудом выдерживал одинаковое расстояние между линиями сбрасывания ржи, ему хотелось сбрасывать чаще, но гордость и упрямство придавали ему силы, и он, с натугой взмахивая вилами и щуря глаза от соленого едкого пота, сбрасывал так же размеренно и ровно.

— Ну и руки у энтого солдатика! — восхищались вязальщицы.

— Не в батю свово удался!

— Ровно железный или двужильный!

Вася гонял тройку резвым, размашистым шагом, зорко следил за нивой и, заметив скопление репьев, кротовью насыпь или глубокую промоину, резко нажимал на рычаг — и стрекочущая коса послушно вздергивалась кверху, обходя опасное место.

— Может, поменяемся? — кричал он несколько раз Федору.

Федор отрицательно мотал головой.

— Тогда давай станем, надо ножи и зубья почистить!

Они выключили рычаг на повороте, вывели косилку на стерню и остановили лошадей.

Соскочив с сиденья, Федор снял мокрую сорочку, вытер ею потное лицо, шею и спину, протер глаза и кинул сорочку на сноп, свернув ее жгутом. Пока он курил, сидя на снопе, а Вася обломком обруча чистил косу и подливал масло в шатуны косогона, к ним подошла Катя.

Не скрывая смущения и радости, она улыбнулась Федору и сказала тихо:

— Я так и думала, что ты такой. Наши девчата сейчас только про тебя и говорят, все глаза проглядели...

— Какой есть! — усмехнулся Федор.

Он взял девушку за руку и спросил, понизив голос:

— Ты чего вчера убежала? Я вышел потом на берег, а тебя и след простыл. Или не рада моему приезду?

Катя робко пожала его руку.

— Рада,— тихонько сказала она.

Так они стояли, отвернувшись от Васи, который возился с лобогрейкой и не обращал на них никакого внимания. Только внезапное появление Епишки Кульгача напугало их, и они выпустили руки друг друга.

— Э, бригадир! — закричал Епишка.— Ты, кажись, энтого знатного скидальщика до себя прикрепила? Тогда уж лучше садись к нему на лобогрейку, а только от работы не отрывай, пущай загон кончит!

— Не бойся, друг! — огрызнулся Федор.— Загон я еще засветло кончу. Ты своими граблями поспевай за мной!

Когда Епишка ушел, Федор спросил у девушки:

— А как мой батя? Крутит сортировку?

— Там девчата крутят, а Тимофей Степанович только за решетами следит да одно знает — покрикивает,— улыбаясь, сказала Катя и, поглядев на Васю, добавила: — Твой погоныч уже ждет.

Оставив мокрую от пота сорочку на снопе, Федор, оглядываясь, пошел к лобогрейке, поднял вилы и крикнул:

— Трогай, зятек!

Он не видел того, что Катя, как только лобогрейка скрылась за поворотом, взяла со снопа его сорочку и, пряча за спиной, унесла с собой...

Солнце поднялось выше, и зной стал невыносимым. Точно раскаленные в огромном горне, распространяли жар железные части комбайнов, тракторов, лобогреек. В воздухе не было никакого движения: исчезли стрекозы, попрятались в тени бурьянов ящерицы, улетели к озерам птицы. Даже травы поникли от зноя. Пот ручьями бежал по лицам, рукам и спинам людей. Взмокрели и покрылись белой пеной взмыленные кони. Опустив к земле рогатые головы, брели, роняя слюну, заморенные быки.

Федору казалось, что его бросили в горящую печь. Он уже не смотрел за линией снопов, а сбрасывал с площадки наугад — руки сами привыкли к размеренному движению: пять взмахов налево, один, самый трудный,— назад... пять — налево, один — назад... Рожь, пригибаемая к площадке мелькающими перед его глазами красными крыльями, бежала неудержимым потоком, и он не мог остановить работу ни на одну секунду. Он не мог даже перевести дыхание, чтобы посмотреть вперед и определить, много ли осталось до поворота, чтобы вздохнуть всей грудью и размять одеревеневшие руки.

Он хорошо знал, что в эти самые мгновения десятки людей — вязальщицы, трактористы, комбайнеры, сортировщицы, подвозчики горючего, весовщики, возильщицы,— все, которых он видел и не видел, работают под раскаленным солнцем, безостановочно убирая созревшую рожь. Он знал, что один знойный день может иссушить колосья, и драгоценное зерно — плод тяжелого труда — посыплется на землю и пропадет.

На поворотах, переводя дыхание и сплевывая тягучую, горьковатую слюну, Федор смотрел на голубеющие меловыми плешинами холмы над Донцом, на притихшую под солнцем степь, на темную кугу у Лебяжьего озера, и радостное чувство сжимало его сердце, железной силой наполняло набрякшие пальцы и твердые мышцы рук.

Он видел по всей степи сизые дымки комбайнов, бегущие по дорогам телеги с зерном, спины и плечи подвигающихся вперед женщин-вязальщиц и вдруг всем сердцем ощутил спокойную и великую силу человеческого единения. Протирая мокрой ладонью залитые потом глаза, он словно увидел, как там, далеко, за голубыми холмами Донца, за ровным степным горизонтом, за лесами и озерами, в этот самый день и в этот час тысячи тысяч людей, которых он, Федор Максимов, никогда не узнает, делают то же самое дело, неимоверно трудное, неимоверно большое,— нужное всем людям.

И он каждой кровинкой усталого тела ощущал радость общего труда и понимал, что плоды этого труда нужны и племяннику Андрюшке, и старичку в клеенчатом дождевике, тому самому строгому старичку, с которым он ехал на пароходе, и Кате Акентьевой, и Епишке Кульгачу, и командиру полка, и неисчислимому множеству людей, которые живут, рождаются и будут жить и рождаться на этой тучной, веселой, залитой теплом земле.

Солнце было еще довольно высоко, когда Вася на повороте закричал Федору:

— Кончаем загон! На два круга осталось! Может, отдохнем?

— Нет, давай уж кончать, Вася, лучше пораньше выпряжем да пойдем к озеру искупаемся! — тяжело дыша, ответил Федор.

Последний заход лобогрейка шла в четверть косы, начисто сбривая узкую полоску ржи. Умаявшийся Федор лениво ворочал вилы и почти без усилий смахивал с площадки тощие валочки. И когда, наконец, Вася остановил на дороге коней и, разминая затекшие ноги, подошел к Федору, перед ними во всю ширь открылось чистое, только что скошенное поле. Озаренное мягкими красноватыми лучами предзакатного солнца, оно лежало, источая крепкий запах чуть увядающих срезанных трав, обнажив суслячьи норы, темные кротовьи холмики, и на нем, на этом неоглядном поле, отбрасывая длинные тени, высились копны убранной ржи.

Заканчивая работу над последней линией валков, вязальщицы подвигались к тому месту, где стояла лобогрейка. Пять девушек, ловко сворачивая соломенные, смешанные с травой перевясла, довязывали снопы, а шестая — худощавая маленькая женщина с синим венком клевера на седеющей голове, медленно шла сбоку, сложив руки на груди так, точно она укачивала ребенка. Федор признал в этой женщине тетку Марфу, свою родственницу, муж которой погиб в самом начале войны.

— Здравствуйте, тетя! — еще издали закричал Федор и пошел навстречу вязальщицам.— Я и не знал, что вы, тетя, работаете в этой бригаде. Целый день косил и не знал.

— А я знала, Федюшка,— ласково ответила женщина,— знала, да не хотела тебе мешать. Подойду, думаю, вечером, а то ему не до меня теперь.

Федор хотел обнять ее и удивился тому, что она, заметив его движение, боязливо повернулась к нему боком.

— Чего вы? — спросил он, отступая.

— Гляди, подавишь,— засмеялась тетка Марфа и, подняв ладонь правой руки, показала ему двух маленьких, лежащих на ее руке птенцов деркача.

Покрытые темным пухом, на котором только стали пробиваться нежные серые перышки, доверчиво уткнув подмышку женщине глазастые головы, деркачата спокойно лежали на ее голой исцарапанной руке, изредка издавая тоненький писк.

— Яшка Миронов лобогрейкой порвал деркачиное гнездо,— поглаживая птенцов, сказала Марфа,— да так прихватил, что деркачиху пополам косой перерезал. Я и забрала птенцов, чтоб не пропали. Выкормим их дома, а как подрастут — нехай летят...

— Пошли на озеро, Федор Тимофеевич,— нетерпеливо перебил Вася,— у меня уже мочи нет, да и коней надо искупать.

— Да ведь кони в поту, горячие, куда ж ты их в воду гнать будешь?

— А мы поедем до озера шажком, они дорогою охолонут.

— Ну, ладно, давай!

— Езжайте, ребята,— вмешалась тетка Марфа,— покель вы будете купаться, поварихи наши ужин сготовят, как раз к ужину поспеете.

Они быстро выпрягли коней, и Федор, как был, полуголый, в запыленных сапогах, вскочил на горбоносую тонконогую кобылу и, слегка сдерживая ее волосяным чумбуром, поехал следом за Васей. Его все еще не покидало то радостное ощущение человеческой общности, которое он испытывал, работая на лобогрейке, и он ехал, жадно вдыхая остывающий воздух вечерней степи, всматриваясь в длинные ряды только что сложенных копен и думая об отце.

«Батя не может остаться глухим и слепым к этой красоте,— думал он,— вот так выйдет со мной на работу раз-другой — и все пойдет хорошо... Не будет же он срамить на старости лет себя и нас...»

И когда на озере Федор разделся догола и кинулся в воду, его охватило такое буйное озорство, что он толкнул плавающего сбоку Васю, дернул его за ногу, и они, схватившись друг с другом, разбрызгивая воду, крича, завозились, как две большие рыбы.

Потом они завели в озеро кобыл и стали смывать с них подсохшие белые от соли натеки пота.

Отжимая воду с лоснящегося конского крупа, Вася смущенно спросил Федора:

— А ты как, Федор Тимофеевич, зятем меня назвал? Может, в шутку или Паня чего тебе говорила?

— Слухом земля полнится, Вася! — отозвался Федор.— Да и сестра мне, конечно, про все дела рассказала.

Вася вздохнул:

— Ничего из этого не получается.

— Ладно, Вася, не журись,— усмехнулся Федор,— авось, придет день, мы еще на свадьбе у тебя погуляем...

Искупав коней, они оделись и поскакали к вагончику полевого стана, где уже горели два костра и собрались на ужин все колхозники, работающие на Песках.

Среди трех десятков мужчин и женщин, лежащих или расхаживающих вокруг костров, Федор не увидел отца. Пламя освещало утомленные лица людей, они почти ни о чем не говорили, дожидаясь ужина. Только под близкой копной, где разместились девушки, слышался веселый смех да чей-то голос гудел возле волового стада.

Федор походил между копнами, разыскивая Катю, но ее тоже не было видно, и он пошел за фуражкой и гимнастеркой. Потом он вспомнил о том, что на снопе у загона оставил сорочку, и долго бродил в темноте, разыскивая сноп. Этот сноп, так же, как и сотни других, успели убрать, и Федор надел гимнастерку прямо на голое тело и пошел обратно.

Отсутствие Тимофея Степановича встревожило Федора. «Неужто отец ушел домой, не сказав ни слова? — подумал он.— А ведь я, кажись, не видел его с самого утра».

Уже возвратившись к кострам, Федор встретил Катю. Он понял, что она разыскивала его, потому что сопровождающие ее две девушки, как только встретились с ним, убежали, оставив их одних.

Катя протянула ему тщательно сложенную сорочку:

— Надень, девчата наши в озере постирали.

Пока Федор одевался, Катя дожидалась, стоя неподалеку и рассказывая ему о том, сколько скосили и смолотили ржи.

— Только одни лобогрейки убрали двадцать девять га,— сказала она,— а ты больше всех...

— Из-под комбайна много зерна навеяли? — спросил он, думая, что Катя, говоря о работе сортировщиц, скажет и об отце.

Но она ни одним словом не упомянула о Тимофее Степановиче.

— Завтра будем все готовое зерно отправлять баркасами на элеватор,— объяснила Катя,— тонны три девчата навеяли, я уже послала за мешками...

Пока они шли к кострам, Федор несколько раз хотел спросить об отце, но непонятное чувство останавливало его; в этом чувстве были и жалость к старику, и обида на него, и горечь, и стыд.

«Да, должно быть, он просто сбежал с поля,— со злостью подумал Федор,— сбежал и укрылся за своим проклятым плетнем. Ни людей, ни меня не постыдился, бросил на току сортировку и ушел...»

Из группы девушек, лежащих у копны, отделилась Паня и подбежала к Федору.

— Ты ночевать домой пойдешь, Федя? — спросила она.

Он остановился, поглядывая то на Катю, то на сестру:

— А ты?

— Я тут буду,— сказала Паня,— нам завтра осталось работы до полдня. Будем начинать на рассвете.

Федор покосился на стоящую сбоку Катю и хмуро спросил, надеясь на то, что сестра рассеет его тревожные сомнения:

— А где батя?

— Они еще в обед домой пошли, и я их больше не видела.

Повернувшись к Кате, Федор бросил с едкой насмешкой:

— Как же ты, бригадир, не остановила его? Или у тебя тут дюже много рабочих рук?

— Тимофей Степанович ко мне не подходил,— сказала Катя,— он поработал возле веялки до обеда, а потом объявил девчатам, что за него, дескать, сын работает.

— Как — за него? — не понял Федор.

— Так и объяснил: «За меня Федя на лобогрейке работает».

Федор вспыхнул:

— Я за себя работать пошел, а не за него. Понятно? За себя!

Сплюнув, он зашагал к кострам, и обе девушки, тихонько переговариваясь, пошли за ним...

Два длинных, выкопанных прямо в земле очага были окутаны багровым дымом, и в дыму чернели огромные котлы. Около них, вместе с поварихой, уже суетилась и тетка Марфа. На ней была повязана чистая белая косынка, а на темной исподнице розовел новый фартук. Федор удивился тому, как быстро эта пожилая женщина успела переодеться после работы и как ловко она, помогая дородной неподвижной кухарке.

Выбрав место подальше от костра, Федор прилег на землю рядом с высоким седоусым стариком, который лежал на постеленном на стерне мешке и молчаливо дымил махорочной скруткой.

— Холодной воды дожидаются,— буркнул он в сторону Федора,— без воды ужинать не хотят.

— Разве в бригаде нет воды? — удивился Федор.

— Вода-то есть, да теплая, навроде коровьего пойла. Бочку-то двенадцать километров из станицы везли. Тут любая вода согреется. А людям, известно, после работы холодной воды хочется, вот и ждут.

— А чего ждать-то? Пока довезут, опять согреется.

Седоусый колхозник снял солдатскую фуражку, вытер ладонью запотевшую лысину и усмехнулся:

— Есть тут у нас один дедок, Макарычем прозывается. Может, слыхал? Ну дак энтот Макарыч грозился на Песках воду добыть. Выпряг мерина из возилки и подался на разведку. Я, говорит, к ужину холодной воды привезу, чтоб рабочим людям, значит, удовольствие сделать.

— Привезет? — позевывая, спросил Федор.

Старик хмыкнул в усы:

— Иде там привезет? Тут, на Песках, воды сроду не было. Только народ мутит.

Но, оказывается, угрюмый старик ошибся. Пастух Макарыч, веселый дедок в женской кацавейке, вскоре привез полную бочку отличной родниковой воды. Измазанный песком и грязью, мокрый с головы до ног, он восседал верхом на бочке и кричал издали:

— Навались, люди добрые! Не вода, а прямо брага! Холодная, как лед. Весь вечер копать пришлось, а все ж таки докопался — цельный родник забил. Председатель обещался сруб на энтом месте поставить, колодец оборудовать.

Люди бросились к бочке с ведрами, кружками, кувшинами, флягами, загрохотали жестью, загудели. Со всех сторон раздались оживленные голоса, смех, шутки.

Наблюдая за Макарычем, озаренным светом костра, Федор видел, каким счастьем сияли подслеповатые глаза старика и как он вертелся, сидя верхом на бочке.

— Видали?! — кричал Макарыч.— Теперича все пьют, а когда дед сбирался родник искать, то ему проходу не давали, зубы скалили, брехуном обозвали.

Напившийся доотвала Епишка Кульгач, потрясая здоровенной кружкой, пытался влезть на бочку, чтобы обнять Макарыча, нарочито шатался, икал и, смешно подкатывая озорные глаза, кричал:

— Граждане! Товарищи! У энтой воде хмель есть! Ей-богу, есть! Не меньше двадцати градусов. Макарыч винный родник отыскал, а вино будет называться портквейн, бо Макарыч у ем портки свои полоскал!

— Заткнись, оглашенный! — огрызался Макарыч.

Но Епишку трудно было остановить. Мгновенно изменив вид, он повернул фуражку козырьком назад, изобразил на смуглом подвижном лице жеманство чуть подвыпившей барышни и запищал под общий хохот:

— А теперь налейте мне из другого крантика. У Макарыча два сорта вина есть. Другой сорт называется херес....

Тетка Марфа шлепнула Епишку по губам и закричала хохочущим людям:

— Ступайте ужинать. Уже луна всходит, а вы лясы точите! Завтра бригадир всех чисто до света побудит!

На земле, неподалеку от очагов, были расстелены брезенты и постиранные в озере мешки. На них кухарка разложила миски, деревянные ложки, горки нарезанного хлеба, связки лука и красного перца. Со смехом и шутками люди расселись вокруг — старики поближе к кострам, молодежь туда, где потемнее. В мисках задымилась пахучая, заправленная свежими помидорами уха.

Искоса поглядывая в ту сторону, где между девушками сидела Катя, Федор присел рядом с Макарычем и стал есть. Только теперь он почувствовал острую боль в пояснице, ломоту рук и общую усталость.

— Ежели человек для других постарается, он все может сделать,— говорил ему аппетитно отхлебывающий уху Макарыч,— нынче ты людям доброе дело сделаешь, а завтра они тебе подмогу дадут... А есть и такие, что следком за тобой пойдут.

Дернув плечом в сторону тучной кухарки, Макарыч с таинственным видом нагнулся к Федору:

— Вот, к примеру, сказать, ты нашу куховарку знаешь?

— Нет, не знаю,— сознался Федор,— не помню что-то...

— Ты, брат, не пужайся того, что она толстая навроде водовозной бочки, энто у нее от болезни. Из Украины она беженка. Еще в войну до нас добегла да тут и осталась. Двое сынов у нее под Будапештом побиты, дочка немцами угнана без следа. Старуха у нас лучшей ударницей в бригаде считается, а вреднющая баба, другой такой и не сыщешь!

— Почему? — спросил Федор.

Вместо ответа Макарыч вытащил из миски разваренного карася.

— Видал? Энто все Настасья Марковна добывала, куховарка наша. Продукты она в правлении получила — муку там, крупу всякую, картошку, масло. Продуктов ей дали столько, что можно цельный полк накормить. А ей, значит, Настасье Марковне, хребтится перевыполнение плана иметь, чтоб люди ко всему еще и рыбки покушали. Она и заходилась на озере карасей да ершей ловить. Цельное утро ловила. Люди еще спят, а она, Настасья Марковна, толстая энта бабка, рыбу для бригады по своему почину ловит... Сама чуть свет встала да еще, как свекруха, двоих девчат разбудила. Энто она все по моему образцу действует, инициативу у меня перехватывает. Вредная баба!

Федор слушал словоохотливого Макарыча, всматривался в темные обветренные лица колхозников, ел жирную, чуть пропахшую дымком уху.

Оглянувшись, он заметил, что на стане появился председатель Тихон Иванович, который приехал на линейке, поздоровался с людьми и уселся в сторонке с Катей Акентьевой.

Мало-помалу от костров ушли сначала девчата и парни, а потом разбрелись и старики. Одни легли под возами и копнами, подстелив свежую солому и накрывшись стеганками, другие отправились к тракторному вагончику, третьи соорудили себе шалаши из снопов и прикурнули, закрытые со всех сторон пахучей, только что скошенной рожью. Через час весь полевой стан спал.

Над степью спокойно сияла красноватая луна; холодная роса пала на стерню; неумолчно, задумчиво-протяжно стрекотали звонкие сверчки.

Федор поднялся и, радуясь тому, что под видом разговора с председателем можно побыть с Катей, привычным движением оправил гимнастерку и подошел к снопам, на которых сидели Тихон Иванович и Катя.

— Значит, вы, товарищ Максимов, сегодня рекорд побили? — сказал председатель.— Спасибо вам за помощь, мне уже колхозники про вас говорили: деловой, говорят, человек.

Он задумчиво поиграл кинутой на колени фуражкой и спросил:

— А чего ж вы в правление не зашли, как обещались?

— Решил лучше в бригаду пойти да поработать,— ответил Федор,— а потом я знал, что вы будете здесь...

Посмотрев на него, Катя поднялась и сказала:

— Я пойду.

Федор взял ее за руку:

— Ничего, посидите, у меня никаких секретов нет.— И, повернувшись к Тихону Ивановичу, промолвил нерешительно: — Я об отце хотел спросить... насчет его работы и всего такого...

— Спрашивайте,— насторожился председатель.

Катя, слегка отстраняясь от Федора, присела на снопы.

— Вот приехал я в станицу,— подыскивая слова, заговорил Федор,— и сдается мне, что отец мой живет не так, как нужно... Еще на пароходе мне про него говорили: на свою, дескать, стежку гнет, а стежка, мол, эта по глухим сторонам кривуляет...

— Д-да,— осторожно вставил председатель,— это, конечно, правильно.

Хитроватые, глубоко сидящие глаза Тихона Ивановича, казалось, ощупывали Федора с ног до головы, а выражение морщинистого лица оставалось напряженно-выжидательным, таким, словно председатель собирался сказать: «Ну, ну... что же дальше? Начнешь под защиту брать своего папашу?»

— Так вот я и хотел поговорить,— продолжал Федор, не глядя на Катю.— Сегодня, должен сказать, бригадир Акентьева поставила отца к сортировке, а он еще в обед ушел домой. Куда ж это годится?

— Да...

— Я говорил с ним вчерась.— Федор прищурился.— Так он вас попрекает, товарищ председатель. Плохо, говорит, хозяйничаете... Руки, говорит, опускаются и работать не хочется. Да и обижается он на вас за что-то.

Федор ожидал, что председатель будет возражать, но тот, к его удивлению, задумчиво почесал лобастую лысеющую голову и сказал с сожалением:

— Может, и плохо мы хозяйничаем, да и неполадков хоть отбавляй... Но надо вам сказать: почти все у нас в колхозе работают на совесть.

Тихон Иванович сумрачно сдвинул густые брови, вздохнул: видимо, ему жалко было огорчать Федора, и он сказал уклончиво:

— А с вашим папашей, действительно, неладно получается, товарищ Максимов. Мы уговаривали его, просили, стыдили на колхозном собрании, да ничего не вышло. Дюже крепкие корешки пустил он в своей усадьбе, и ничем его не прошибешь. А самое главное то, что в станице не один такой есть, как ваш папаша. У нас их зовут сусликами, потому что они в свои усадебные норы ушли, трудностей испужались после войны и руки опустили. Называются колхозниками, в артели состоят, а вы поглядите, как они работают! В бригаду выходят три раза в год, хоть на аркане их тащи,— горе, а не колхозники!

Тихон Иванович осторожно кашлянул в кулак:

— Зато полюбуйтесь ихней работой в личных усадьбах! День и ночь копаются, прямо-таки севооборот завели, год пшеницу сеют, на другой год картошку или подсолнухи. Продукцию свою в город возят и по высоким ценам на базарах сбывают, а на колхозную работу, как говорится, ноль внимания. Прямые суслики!

Тронув Федора за рукав, председатель повел плечом, указывая на залитое мягким светом луны скошенное поле:

— Видали? Она вроде и чистая нива наша, а по ней то тут, то там суслячьи норы чернеют. Вроде и немного их, и вреда они большого как будто не принесут, а попробуйте только дать им волю!

Он помолчал и в недоумении пожал плечами:

— Не понимаю я таких людей, как ваш папаша. Хоть убей меня — не понимаю! Оно, может, было бы еще понятно, ежели бы, скажем, колхозники у нас на сегодняшний день плохо жили. Ну тогда, ясное дело, можно бы такой суслячий курс понять. А то ж нет! Колхозники сейчас в станице живут не хуже, а некоторые куда лучше вашего папаши! Военные годы мы уже пережили, и жизнь наша иной стала, чем, допустим, в сорок пятом году. Вы вот поглядите, как мы с нашими лучшими людьми за трудодни рассчитываться будем: и зерна вдосталь кажен получит, и виноград корзинами до себя повезет, и подсолнушка мы им подкинем, и овощей всяких, и арбузов. И опять же таки денег немалая сумма кажному начислена...

— Какая ж тогда причина всему этому? — поглядывая на председателя, спросил Федор.— Чем же вы, к примеру, объясните то, что среди станичных колхозников есть такие... суслики?

— Тут, товарищ Максимов, не одна причина,— серьезно и строго ответил председатель.— Это тому, кто колхоз только понаслышке знает, может показаться, что тут простое дело: лекцию, дескать, прочитал или же статью в газетке напечатал про трудовой подъем — и все стали чистенькими!

— Ну, а все ж таки? Чем вы объясняете все это?

— Оно, конечно, и война разболтала кой-кого,— задумчиво протянул Плужников,— а кой у кого руки от послевоенных трудностей опустились... На ином, скажем, оккупация следы свои оставила, будто черной оспой человека тронула, а другой, к слову сказать, детьми своими козырять стал — герои, мол, у меня, Родину защищали, так мне, значится, отдыхать положено... Третий обидишки мелкие, дрянь всякую в душу себе откладывает, как в торбу собирает: то ему трудодни счетовод неправильно начислил, то кому-то привилегию перед ним сделали... Ну а четвертый... четвертый, глядишь, всеми энтими причинами убрался, как кобель репьями... Так что, товарищ Максимов, тут до каждого свой подход надо иметь и думку его знать надо поглубже, как полагается...

— Ну, и много у вас таких... с репьями? — спросил Федор, поглядывая на Катю.

Председатель махнул рукой:

— Нет уж, бог миловал! Люди у нас как люди. На совесть работают. А ежели и есть такие, как ваш папаша, то их, могу сказать, на пальцах пересчитать можно. Да и дорожка ихняя в завтрашнем дне обрывается, потому что колхозная дорога куда красивше и ширше выглядывает!

Председатель поднялся, нахлобучил фуражку, лицо его стало каменно-неподвижным:

— Так-то, товарищ Максимов. А насчет папаши, энто вы уж сами глядите. Только видно по всему, что он в другую сторону дорогу свою направил, и нам с ним не договориться. Скажу вам только, что народ требует исключить его из колхоза...

Тихон Иванович произнес это, уже глядя прямо в глаза Федору, и Федор понял, что председателю не хотелось говорить то, что он вынужден был сказать.

Встав со снопа, Федор протянул председателю руку:

— Спасибо за разговор. Мне все ясно.

— Бывайте здоровы, товарищ Максимов,— сказал Тихон Иванович,— может, вам неприятно слушать такое про родного отца, извиняйте тогда...

Заложив руки за спину, он медленно пошел по стерне и скрылся за копной, где его ждал кучер с линейкой. Федор проводил его взглядом и повернулся к Кате, не проронившей ни одного слова.

— А ты чего скажешь, товарищ бригадир? — спросил он, пряча в насмешливом тоне стыд за отца и неловкость перед Катей.— Согласна ты с председателем?

Катя ничего не ответила, и он, удивляясь ее молчанию, заглянул ей в глаза, придвинулся ближе и притих.

Его рука коснулась маленькой, жесткой Катиной руки.

— Так ты ничего не скажешь? — повторил Федор, уже сам не понимая, о чем он спрашивает.

Она только сжимала его пальцы горячей ладонью, пристально смотрела на него, и на усталом лице ее блуждала улыбка.

— Не скажешь? — прошептал Федор, подвигаясь еще ближе.

Катя медленно качнула головой, закрыла глаза и, вздохнув, наклонилась к нему.

Он прижал ее ладонь к разгоряченной щеке и вдруг рванулся и крепко поцеловал ее в губы. И она не только не отодвинулась, но прильнула к нему всем телом и затихла.

— Я ведь и не знал, какая ты теперь стала,— задыхаясь, сказал Федор,— помнил только, как ты в белых штанах матросский танец на школьном вечере танцевала да пела с Паней песню про море. Хорошая была песня...

Перебирая пышную Катину косу, он промолвил тихо:

— Да, хорошая была песня... А сколько воды с тех пор утекло и сколько бед люди пережили. И запомнилось мне, как я первое письмо твое получил. Было это в Польше, в городе Познани, я в госпитале лежал. Палата здоровенная, коек на двести, а мне в ней одному лежать довелось, потому что раненых уже не было, почти без боев вперед продвигались. Лежал я один, и такая меня скука одолела — хоть вешайся!

Катя полушутя отодвинулась от Федора и спросила с обидой:

— Так, может, ты от скуки переписку со мною затеял?

Она еще что-то хотела сказать, но Федор закрыл ей рот поцелуем и зашептал укоризненно:

— Глупая ты моя! Да разве не видно было того, что я болею за тобой? Ведь я отцу и матери столько писем не писал, сколько тебе.

Всматриваясь в красивое, чуть скуластое лицо Федора, ласково расстегивая и застегивая пуговицы его гимнастерки, Катя вздохнула:

— А чего ж ты, Федя, домой не хочешь стремиться? Другие все поскидали свои погоны, почти все в станицу поприехали, а ты служишь и служишь. Чего ж я целый век только письма писать тебе буду?

Федор задумался:

— А мне уже немного осталось служить.

Память мгновенно перенесла его в тот самый городок, где стоял его полк. Он на секунду услышал утренний сигнал горниста, мерный топот конских копыт по асфальту, легкое и ладное позвякиванье клинков, увидел свой третий эскадрон на рыжих конях, узнал товарищей, которые каждый день шагом проезжали у подножия могильных памятников с красными звездами. На этих памятниках еще не успели рассыпаться в прах перевитые лентами венки...

— Про это мы еще поговорим,— с усилием вымолвил Федор,— трудно оторвать себя от того, что уже стало твоим...— И, подумав, что своим ответом он мог посеять в душе Кати подозрения, Федор добавил тихо: — Мы поженимся с тобой, Катенька.

Они долго сидели, прильнув друг к другу, лаская один другого едва заметным движением рук, и перед ними далеко расстилалась тронутая предутренней росой, светлеющая по лощинам голубыми туманами степь...

...Уже совсем побелела луна. Снизу, от невидимой реки, повеяло прохладным ветерком. За холмом, на хуторе, запели петухи. На полевом стане зашевелились люди.

Катя глубоко вздохнула, в последний раз приникла к Федору обмякшим теплым телом и прошептала тихонько:

— Пойдем. Пора вставать.

Приезд Федора внес в максимовскую семью разлад. Вся семья, не исключая и Тимофея Степановича, понимала, что после смерти Прохора Федор становится старшим и что его слово отныне будет по-своему направлять жизнь семьи. Но в то же время Тимофей Степанович не мог примириться с тем, что сын так неожиданно и резко вторгся в его жизнь и сурово осуждал его за то, что казалось старику привычным и спокойным.

Тимофей Степанович стал выходить на работу в бригаду и даже выполнял все то, что требовалось, но его мутило предчувствие назревающей ссоры с сыном, и он, не выдержав, однажды заговорил об этом с кухаркой Настасьей Марковной.

— Вот, Марковна, меньший мой в отпуск прибыл, видала? — спросил он, прикуривая из очага, над которым хлопотала старуха.

— Как же, Степаныч, видала,— отозвалась кухарка,— хороший парень, дай бог всякому такого сына.

Тимофей Степанович вздохнул:

— Д-да... А только, видать, у каждого свои понятия есть... Он, вишь ты, в бригаду батьку посылает — иди, мол, трудись, а то ему от людей стыдно...

Должно быть, ища сочувствия, Тимофей Степанович добавил, искоса поглядывая на толстую кухарку:

— Поживи они с наше — не то будут петь...

Но Настасья Марковна, постукивая в ступке тяжелым медным толкачом, сказала укоризненно:

— Это вы лишнее говорите, Степаныч. Сынок ваш — понимающий человек, и дочка у вас хорошая. Может, только через них колхозники еще уважение к вашему дому имеют, а то, как знать, куда бы оно повернулось...

Опрокинув ступку над котлом, Настасья Марковна высыпала истолченный перец в кипящий борщ и приблизила к Максимову запотевшее красное лицо.

— Вам бы, Степаныч, надо взять во внимание, что колхозники про вас говорят,— сердито сказала она,— тогда б у вас не было думки такой про сына.

Тимофей Степанович, кряхтя, поднялся и, не дослушав, побрел к веялке...

Он, конечно, и сам замечал, что люди, особенно в последнее время, стали относиться к нему с настороженностью, а некоторые с прямой неприязнью, так, точно он не был их одностаничником, которого все, от мала до велика, хорошо знали, а вроде жил где-то на стороне. Но старик, замкнувшись, как будто не видел этого и постепенно стал даже привыкать к такому отношению.

Теперь же, с приездом сына, Тимофей Степанович гораздо острее почувствовал свою отчужденность от людей, но все же цепко держался за все, к чему привык. Однако надежда на то, что Федор ему поможет, ослабевала с каждым днем...

Дома старик бродил по усадьбе, мрачно сидел на пчельнике, сплевывая в одно место горькую от махорки слюну, или, подкатив до колен полинялые подштанники, носил на коромысле воду и поливал капусту. Стояли жаркие летние дни, на огороженной высоким плетнем усадьбе было душно, и Тимофей Степанович, кинув под грушу ватную стеганку, часами лежал, глядя в небо ничего не видящими глазами. С приездом Федора Паня тоже перестала ночевать дома и проводила дни и ночи на полевом стане, Костик болтался с товарищами на Дону, а со старухой Тимофей Степанович, как и всегда, ни о чем не разговаривал.

Уже на протяжении тридцати с лишним лет его разговоры с женой заключались только в том, что он бросал односложно:

«Загони корову», «Пора обедать» или «Собери меня в город, бабка». Теперь же, когда с приездом Федора что-то нарушило размеренную жизнь семьи, Тимофей Степанович и вовсе перестал замечать старуху.

На усадьбе дозревала густая, высокая, с пышным колосом рожь. Чисто выполотая, прямая, она красовалась под солнцем, как золотое озеро, и тысячи ее колосьев, уступая едва заметному дуновению ветерка, переливались, покачиваясь на стеблях.

«Пудов девяносто соберу, а то и все сто»,— прикидывал Тимофей Степанович. Он видел, что рожь через два-три дня можно косить, но сейчас он почему-то не очень радовался этому и не готовился к уборке, надеясь на то, что Федор заинтересуется рожью и сам захочет скосить ее.

Сравнивая свою усадебную рожь с колхозной, той самой, которую Федор помогал убирать на Песках, Тимофей Степанович думал: «Моя лучше. У них там осота да повители цельные горы выросли, а моя чистая — колос в колос». Он отогнал при этом мысль, что сам он и двое других колхозников из его звена, вместо того чтобы прополоть колхозную рожь, неряшливо, для отвода глаз, посбивали на ней только самые высокие сорняки, а звеньевая, даже не поглядев на то, что они сделали, попросила бригадира начислить им за эту никудышную работу по семи трудодней.

«Косить пора,— думал Тимофей Степанович, любуясь рожью,— еще денек-другой — и надо убирать. Скажу Федьке: нехай приступает, а мы со старухой да с Панькой живо ее обмолотим...»

Рано утром он вынес из погреба чуть поржавевшую косу, поставил под грушей деревянную скамейку с высоким стальным клепалом, взял молоток, уселся верхом на скамейку и, легонько постукивая, стал отбивать косу. Потом, макая жесткий брусок в воду, он отточил лезвие косы, надел ее на держак и подвязал изогнутые грабельки.

— Готово! — сказал он старухе.— Придет Федька с поля, пущай берется за рожь, хватит ему в бригаде шалаться... Сам я косить не могу, у меня нутро болит, а рожь приспела в самый раз...

Тимофей Степанович кривил душой. У него ничего не болело, но он хотел, хотя бы напоследок, испытать Федора: можно ли его считать «хозяином» и займет ли он свое место в доме. Изредка встречаясь с сыном, старик даже не считал нужным напоминать ему о том, что пора косить рожь, а упрямо выжидал: спохватится Федор сам или нет.

Он нарочно прибил гвоздь на столбе, подпирающем вышку крыльца, и повесил отклепанную косу на этом гвозде с расчетом на то, что Федор, увидев косу, поймет: пора косить...

— Нет, и ухом не ведет,— угрюмо говорил он самому себе,— сколько разов проходил, чуток лоб себе не расшиб об косу, а молчит, как в рот воды набрал, будто энто не его дело.

— А чего ты хочешь от него? — пробовала понять старуха.— Нехай парень гуляет, в кои века на отдых приехал.

Тимофей Степанович криво усмехался:

— Дура ты старая. Иде ж энто он отдыхает? На полевом стане? Дак он там круглые сутки спину на лобогрейке гнет.

— Погляди, в поле-то все девчата,— урезонивала Тимофея Степановича старуха,— дело молодое, веселое, его и тянет туда. Не с нами же, старыми, ему сидеть да глядеть на нас. Ты же сам знаешь, что он еще с фронта Катюшке Акентьевой письма писал, а она теперь с поля не уходит...

Не дослушав, Тимофей Степанович сердито махал рукой и умолкал. Нет, старуха, видно, не понимала того, что сын совсем откололся от дома и что у него, у Федора, есть свои, чужие для них, думы, которые уводят сына далеко в сторону.

Иногда в душе Тимофея Степановича шевелилось что-то такое, чего он не мог понять, но что беспокоило его, мутило, заставляло думать о прожитой жизни. Сутулясь, он шел в погреб, пересчитывал нанизанную на проволоку чехонь, заглядывал в бочонок с медом. Из погреба он лез на чердак и там перебирал подвешенные на балки прошлогодние кукурузные початки, щупал сложенную в углу овечью шерсть, проверял раскинутые на полу и под стропилами рыболовные снасти: бредни, раскидные сетки, вентеря, переметы.

В погребе, на чердаке, в сарае, в разных закоулках дома и двора хранилось все, что было добыто Тимофеем Степановичем трудом праведным и неправедным, то, что собиралось украдкой, чтоб не видели люди, а потом было засушено, засолено в корень, завялено впрок. Он собирал, выращивал, добывал все это, отлынивая от артельной работы в колхозе, ковыряясь на своей усадьбе...

Однажды в субботу, когда Федор, усталый, небритый, почерневший от солнца и ветра, пришел домой, чтобы промыть и перевязать внезапно открывшуюся на ноге старую рану, Тимофей Степанович решил напомнить сыну о том, что пора косить рожь.

Федор сидел на крыльце, опустив босые ноги в поставленный матерью таз. Рядом, в кастрюльке, стояла теплая, только что прокипяченная вода, и Федор влажной ваткой осторожно промывал продолговатую ранку выше колена.

Подойдя к сыну, Тимофей Степанович спросил участливо:

— Пулей черкануло?

— Осколком мины,— исподлобья взглянув на отца, ответил Федор,— на Кюстринском плацдарме, тринадцатого апреля.

— Должно быть, глубоко взяло?

— Кто его знает. Врачи говорят, будто кость не затронута...

Тимофей Степанович нахмурился.

— Кость хоть и не затронута, а ты на лобогрейке спину гнешь, там любая рана откроется. Натрудил ногу — и готово...

— Лобогрейка тут ни при чем.

— Так тебе сдается.

Пока Федор с помощью матери засыпал рану остро пахнущим иодоформом и забинтовывал ногу, Тимофей Степанович говорил негромко:

— Рожь у нас на усадьбе поспевает, косить пора. Погода стоит жаркая, ежели пропустим два-три дня — зерно посыплется. Рожь уродила добрая, колос в колос. А у меня, как на грех, в нутре болит. Я уже и косу отбил... как бритва, коса...

Посмотрев на отца, Федор старательно опустил штанины, завязал шнурки и сунул ноги в отцовские чирики.

— Я пойду погляжу рожь,— сказал он,— может, завтра утром скошу. До обеда управлюсь, а с обеда занят буду.

Причесав волосы, он пошел через сад к ржаному полю. Тимофей Степанович шел следом и радовался тому, что сын, наконец, взялся за ум и рожь будет скошена его руками. Старик видел, как Федор остановился у края нивы, осмотрел ее, сорвал колосок, по-хозяйски растер на ладони и сдул полову, попробовал зерно на зуб.

— Да, можно косить,— сказал Федор, не глядя на отца.

Потом он посвистал, поерошил волосы, думая о чем-то, и, повернув направо, стал старательно вымеривать поле.

— Чего там мерять? — с тревогой спросил Тимофей Степанович.— Тут ровно шестьдесят соток, ни больше ни меньше, сам мерял.

Но Федор, не обращая внимания, размашисто шагал вдоль поля, вслух подсчитывая метры. Дойдя до конца, он смерял ширину, быстро перемножил цифры и закричал отцу:

— Тут, батя, не шестьдесят, а семьдесят пять соток да еще с лишком!

— Каких там семьдесят пять? — махнул рукой старик.— Ты, видно, считать не умеешь. Мы с членом правления точно подсчитывали — шестьдесят соток.

Покраснев, Федор подошел к отцу и сказал со злостью:

— Этот член правления трезвый был?

И добавил раздельно и тихо:

— Ежели вы, батя, колхоз обманываете, то хотя бы родного сына обманывать постыдились. Крадете у народа землю да брехней своей воровство прикрываете?

— Какое воровство? — побагровел Тимофей Степанович.— Молод ты меня учить, Федька. Ты Примерный Устав артели знаешь? Не знаешь, небось? А мы по Уставу до гектара земли можем иметь. Понятно?

— Зачем же вы тогда скрываете площадь?

— Я, брат, грамоте не обучен,— проворчал Тимофей Степанович,— это тебя выучили батькиным старанием, ты и считай...

Федор махнул рукой:

— Ладно!

И принялся вновь шагать вдоль поля, вымеривая его вторично.

Тимофей Степанович, насупив брови, молча следил за сыном, потом, тяжело волоча босые ноги, подошел к Федору.

Вечереющее поле было залито предзакатными лучами солнца. Где-то совсем близко, во ржи, звонко отстукивал свою песню перепел. Между деревьями носились стрекозы. Слышно было, как старуха возле дома гремит ведрами.

— Чего это ты вздумал, Федька? — сумрачно спросил Тимофей Степанович.

Федор повернулся к отцу. В его карих глазах сверкнула и погасла недобрая искорка. Сунув в рот папиросу, он сказал спокойно:

— Хочу точнее замерять, батя...

Все еще не веря, старик переводил настороженный взор с участка, промерянного Федором, на его смуглое лицо: «Брешет, собачий сын! Должно быть, удумал чего-то и таит про себя, не хочет говорить».

А Федор, наблюдая за отцом, испытывал чувство жалости и злобы, и это чувство сжимало его сердце так, точно кто-то сдавил его тисками. «Боится батя! — думал Федор.— Над каждой грудочкой земли дрожит».

Они стояли в трех шагах друг от друга, на узкой дорожке между рожью и посаженными на краю сада огурцами. Осторожно, чтобы не затоптать растянувшуюся по земле огудину, Тимофей Степанович обошел сына, постоял под старой грушей и медленно побрел к дому... Шел он не оглядываясь, чтобы не встретить взгляда Федора и не ударить сына, как, бывало, бил его прежде, тяжелой, не знающей жалости рукой...

Вечером, после того как мать подоила корову, Тимофей

Степанович ушел на сеновал, а Федор, сидя на крыльце с братом и сестрой, слушал рассказ Пани о том, как жили голубовцы, когда в станице были немцы. Натянув юбку на колени и слегка раскачиваясь, Паня говорила о страшных боях на донецких высотах, о тех, кто успел уйти с советскими войсками за Дон, и о тех, кто погиб от вражеской бомбежки еще до вступления в станицу немцев.

— Какие были покрепче, те гнали скотину на Кубань, а оттуда — аж в горы,— рассказывала Паня,— а какие послабже, те хоронились в лесах или по погребам отсиживались. Клаша с детьми целый месяц в садах жила, мы с Костиком четверо суток в лесу ночевали, возле Чебачьего хутора...

Над станицей всходила луна. Кто-то зажег костер у реки, и отсветы колеблющегося пламени замерцали на темных верхушках высоких раин. Где-то на соседней улице, лениво перебирая лады, наигрывал баянист. Два голоса вслед за ним негромко тянули заунывную песню:

Приглушенные голоса, тихие звуки баяна и ладно слитый с ними неумолчный шум плотины плыли над засыпающей станицей, над рекой, над полным вечерних шорохов лесов и пропадали за излучиной Дона, в садах.

— Вместе с немцами пришли братья Нефедовы,— рассказывала Паня,— сыны того самого деда Федота Нефедова, который был раскулачен и сослан в тридцатом году... Лютовали в станице, как волки,— еще хуже немцев. Один был комендантом или полицейским в Голубовской, так энтот сколько людей погубил! Манечку Харламову с дочкой и дядю Алешу сам расстрелял возле церкви, восемь семейств в Шахты увез, а там, говорят, немцы их живыми под землю спустили... Целых две улицы немецкие каратели в станице сожгли, а колокольню на церкви миной взорвали... Рыбака Белоусова, который бригадиром в рыбколхозе работал, повесили на кладбище, как красного партизана, а его детей, жинку и мать до смерти шомполами забили...

...Привалившись к ступенькам крыльца и раздраженно отгоняя назойливых комаров, Федор думал обо всем, что рассказала сестра, и в его памяти, как живые, воскресали лица и голоса убитых, повешенных, сожженных, замученных людей, всех, кого он знал тут, в родной станице, с кем рос и дружил.

Потом он вспомнил и тех, которые погибли за четыре года войны и были похоронены у дорог, на степных курганах, в лесах, в далеких чужих землях.

«Нет, батя, нет,— заворочался Федор,— так не пойдет, батя... Так жить нельзя... Не за ваше огражденное подворье померли тысячи людей...»

И он вдруг на секунду представил: что было бы, если бы все — и Катя Акентьева, и председатель Тихон Иванович, и Клаша, и кузнец Архип, и тучная кухарка Настасья Марковна, и он сам, Федор Максимов,— стали бы жить так, как живет отец.

И ему представились сусличьи норы, о которых говорил Тихон Иванович: множество глубоких, черных нор, с насыпанными вокруг холмиками земли, и на этой тощей земле не растет ничего, кроме жестких, иссохших, колючих сорняков.

«Нет, нет, батя,— засыпая, подумал он,— так не выйдет, батя...»

А Тимофей Степанович, сидя на сеновале и кинув на колени тяжелые руки, думал с тоской: «Годами ждал я его, а вот чуть не вдарил сегодня... Ведь сын же он мне! — Старик сипло дышал и спрашивал мысленно кого-то: — Будет Федька косить рожь или не будет? Сегодня суббота. Ежели завтра не скосит, надо самому приступать...»

Он думал о предстоящем замужестве Пани, о нескошенной ржи, о разных мелких хозяйских делах, но его мутила непрошеная мысль о том, что он виноват в чем-то...

Тимофей Степанович не представлял, в чем заключается его вина, и не хотел думать об этом. Кряхтя, потряхивая головой, он пытался отогнать от себя беспокойную мысль, но она вновь и вновь бередила его сердце, и он, сидя в темноте, бормотал тихонько:

— Ох, грехи наши тяжкие... грехи...

В воскресенье утром к Федору пришел его бывший сослуживец по корпусу, демобилизованный лейтенант Михаил Глушков. На фронте он командовал взводом истребителей танков, в бою под Варшавой был тяжело ранен, долго лежал в госпитале, потом, как инвалид, был отчислен из армии. После демобилизации Глушков уехал в родную станицу и стал работать директором детского дома.

Высокий, молчаливый, с лицом, испещренным синими крапинками въевшегося под кожу пороха, Глушков ходил, опираясь на толстую палку, согнутый в пояснице, как древний старик. И только глаза, чистые, светло-голубые, застенчиво глядящие из-под обожженных взрывчаткой бровей, выдавали молодость Глушкова.

Он вошел к Максимовым, смущенно улыбаясь, обнялся с Федором и сказал, похлопывая его по плечу:

— Услышал, что ты приехал, дай, думаю, проведаю да в гости к себе позову. У нас ведь сегодня праздник, так я на минуту вырвался.

— Какой праздник? — удивился Федор.— Воскресенье, что ли?

Глушков засмеялся:

— Нет. Девять именинников у меня сегодня. По семь лет им исполнилось, вот мы и решили праздник детишкам сделать. Пойдем, Федя?

Федор кивнул:

— Конечно, пойдем, я только переоденусь.

Он посмотрел на сидящего у крыльца Тимофея Степановича, подмигнул Глушкову и сказал отцу:

— Может, вместе сходим, батя? Возьмем с собой по ведерку яблок и пойдем. Как вы думаете?

Просительный тон Федора удивил и обрадовал Тимофея Степановича. Он не знал, зачем надо идти в детский дом, но решил уважить просьбу сына и крикнул Пане, несущей на коромысле ведра с водой:

— Ослобони ведерки да набери в погребе яблок, которые поспелее.

И, поднявшись со ступеньки, сказал, нерешительно поглядывая на Федора:

— Ну что ж, пойдем, ежели тебе так хочется. Надо только обуться и сорочку переменить...

Через несколько минут отец и сын Максимовы вышли с Глушковым на улицу и пошли к детскому дому, стоящему за пристанью, на самой окраине станицы. Федор, шагая рядом с товарищем, нес два ведра яблок.

Одетый в чистую, пахнущую нафталином сорочку, поглядывая на подаренные Федором и одетые ради праздника кирзовые сапоги, Тимофей Степанович шел сзади, прислушиваясь к разговору сына с Глушковым. Тот начал было говорить о своей жизни, но уже через минуту заговорил о детях.

— Их у меня шестьдесят три души, и все — круглые сироты,— рассказывал Глушков,— ни отцов, ни матерей у них нет. Которые постарше, те хоть фамилию свою помнят, а есть совсем маленькие — их подбирали на станциях, в степи, везде, где немец похозяйновал и след свой кровавый оставил.

— Так вы сами имена им даете? — спросил Федор.

— Имя даем сами, а по фамилии пока называем Неизвестными.

— Почему?

— Да потому, что добрые люди усыновляют детишек и потом дают им свою фамилию...

Тимофей Степанович слушал Глушкова, всматривался в его ковыляющую, согнутую в стане фигуру и почему-то отмахивался от досадливой мысли о созревающей ржи. «Такой все может сделать,— неприязненно думал он о Глушкове,— ходит по земле, как подбитый грач, а руками машет, будто взлететь собирается. У самого ни кола ни двора, живет в детском доме, жинка его бросила, в город, говорят, убежала, а он и ухом не ведет, и разговор у него завсегда один — про детишек...»

Когда Максимовы подошли с Глушковым к детскому дому, из ворот, не обращая внимания на крики воспитательниц, выбежала гурьба детей в синих трусиках и белых носочках.

— Куда же вы побежали в одних носках?! — размахивая косынкой, кричала молоденькая воспитательница.— Я ж вам приказала чувяки надеть, а вы все носки перепачкали.

Но дети, не слушая ее, окружили Глушкова, дергали его за руки, прижимались к нему и радостно повизгивали:

— Дядя Миша пришел!

— Дядя Миша!

— Дядя Миша вернулся!

Глушков, сконфуженный, красный, отмахивался от детей, беспомощно оглядывался на Федора и ласково бормотал невнятной скороговоркой:

— Ладно, ладно! Марш в комнаты! Надо чувяки надеть, а то няни стирали вам носки, а вы, как поросята, сразу в песок. Безобразие!

Празднование детских именин было назначено на двенадцать часов, и все обитатели детского дома суетились, ожидая гостей. В кухне хлопотали одетые в белоснежные халаты кухарки: румяные от жара, они вынимали из духовок пироги, варили какао, разливали по тарелкам кисель, уносили куда-то в комнаты нарезанный и сложенный горками хлеб; воспитательницы — молодые девушки в нарядных платьях — заканчивали изготовление маскарадных костюмов для детей и шепотом распределяли подарки. Стоя у дверей, Федор слышал их взволнованный шепот:

— Большую куклу Лидочке — она давно ждет куклу.

— Рыжему Ване цветные карандаши.

— А Тимке?

— Тимке медведя. Он успел рассмотреть в щелку подарки и уже ревел несколько раз: хочу, говорит, медведя!

Глушков провел Максимовых в большую комнату, из которой недавно были вынесены кровати. Сейчас в этой комнате стояли вдоль стен накрытые скатертями маленькие детские столы, а на полу, посредине красовался огромный цветной ковер. Отдельный большой стол был придвинут к углу.

— Садитесь, товарищи! — сказал Глушков.— У нас еще целый час в запасе, можно поговорить...

Тимофей Степанович украдкой поставил под стол ведра с яблоками, присел и, степенно сложив руки на животе, стал осматривать комнату: кисейные занавески на окнах, аккуратно застекленные картинки, цветы на деревянных подставках.

«Чисто живут,— с одобрением подумал он.— Энто, должно быть, подбитый грач старается...»

А Глушков не переставал расспрашивать Федора о сослуживцах, и до ушей Тимофея Степановича долетали только отдельные слова: «ранен был», «демобилизовался», «третьим эскадроном командует», «в совхозе работает»...

Они сидели у окна, спиной к двери, и этим тотчас же воспользовался шустрый белобрысый мальчишка в лихо сдвинутой набекрень тюбетейке. Он просунул голову в полуоткрытую дверь и, мягко ступая на носках, подбежал к Тимофею Степановичу.

Подозрительно осмотрев старика, он шепнул:

— Ты, дедушка, не видел, куда медведя запрятали?

— Какого медведя? — повернулся Тимофей Степанович.

— Которого из города дядя Миша привез, такой здоровенный медведь в коробке.

— А зачем тебе энтот медведь? — полюбопытствовал старик.

Мальчишка скосил глаза на Глушкова:

— Тетя Нина говорила, что медведя мне привезли, а Петька — он тоже именинник — говорит, что медведя ему подарят, а мне — мяч.

— Ну и что?

— А я мяча не хочу. Ты б пособил, дедушка!

Тимофей Степанович крякнул, пошарил рукой под столом, достал яблоко и протянул его мальчишке:

— На вот, угощайся покедова, а про медведя поглядим.

Любуясь тем, как мальчишка уписывает сладкое яблоко, старик спросил от нечего делать:

— Как же тебя звать?

— Тимка,— ответил мальчик.

— Ишь ты! — удивился Тимофей Степанович.— Тимка — энто значит Тимофей. Так, что ли?

— Да, Тимофей.

— А по батюшке?

— По чему? — не понял мальчик.

— По отцу-то тебя как прозывают? Тимофей Иванович или Тимофей Петрович?

— По отцу не знаю,— признался Тимка,— моего отца на войне убили.

— Т-так,— протянул Тимофей Степанович.— Ну ладно, тезка, на вот тебе еще пару яблок, беги покушай. А насчет медведя спробуем договориться.

Кивнув головой, мальчишка скрылся за дверью.

Вскоре начали сходиться гости: из районной станицы приехал заведующий районо, коренастый мужчина в белом костюме, потом пришли председатель колхоза Тихон Иванович, председатель сельсовета Астахов и несколько колхозниц, большей частью пожилых.

Тимофей Степанович, увидев председателя колхоза, смутился и, покашливая, заерзал на табурете. А когда Тихон Иванович подошел к нему и сел рядом, старика бросило в жар. «Теперича председатель при Федьке зачнет про меня разговор»,— подумал он и даже слегка отодвинул свой табурет от Тихона Ивановича.

Но тот, усевшись рядом, коротко поздоровался с Максимовым, погладил ладонью небритый подбородок и, опустив глаза, задумался. Вокруг сидели и ходили люди, но, погруженный в думу, Тихон Иванович, казалось, не замечал никого.

Молчание председателя угнетало и тревожило Тимофея Степановича. Он то и дело оглядывался на Плужникова, вздыхал, шевелил неуклюжими пальцами и, наконец, не выдержал и, забыв о том, что председатель не курит, протянул Тихону Ивановичу круглую жестяную коробку с махоркой и сложенную гармошкой газету.

— Покурим, Иваныч? — спросил он.

— Давай покурим,— согласился председатель и стал свертывать цигарку, просыпая табак на чисто вымытый пол.

— У Васильича на току ячмень преет,— отрывисто бросил Тихон Иванович,— уже запахом взялся и зерно чернеть стало...

— Должно быть, ворошить поленились,— осторожно вставил Максимов,— а ячмень сырой, да еще с прозеленью, его днем и ночью ворошить надо...

Председатель рывком подвинул свой стул.

— Вот что, Степаныч,— жестко сказал он, понизив голос,— как только высушим пшеницу, в тую ж минуту начнем сдавать госпоставку. Возить будем баркасами и через паром, возилками. На баркасах не хватает людей. Надо идти туда и работать... Понятно?

Он помолчал и вдруг, глядя на Максимова колючими, красными от бессонницы глазами, спросил хриплым шепотом:

— Ты письмо товарищу Сталину подписывал?

— А то... как же,— кусая усы, смущенно ответил старик,— известное дело, подписывал...

— Ну так вот, товарищ Максимов,— закончил председатель совсем тихо,— это вам от колхоза последнее доверие оказано будет... Не выполнишь того, что люди от тебя ждут,— пеняй, значит, на себя... Сын тебе не будет заступником...— И, уже отодвигая стул, Тихон Иванович неожиданно добавил: — А за табак спасибо. Крепкий табачок, только резан мелко...

В это время за дверью послышался шум, все повернулись туда, а председатель отошел от Тимофея Степановича и подсел к Федору.

Старшая воспитательница привела детей и усадила их за низкими столиками. Дети чинно расселись на свои места и, улыбаясь, уставились на Глушкова. Он поднялся, тяжело оперся на палку и секунду постоял с опущенной головой, словно вдумывался во что-то.

— У нас сегодня праздник, товарищи,— растягивая слова, сказал Глушков,— день рождения девяти наших воспитанников...

Он помолчал и заговорил глуховато, теребя уголок скатерти:

— Наши именинники родились в суровое, тяжкое время. Над их колыбелью гремели пушки, а вражеские бомбы разметали кровли их домов. Будь это в другой стране, эти дети пошли бы по дорогам с нищенской сумой и ни в ком не нашли бы ни привета, ни ласки... Наш народ приютил их в детских домах, кормит и воспитывает, потому, что для них, для детей, мы построили и отстояли новую жизнь и наше общее дело...

Тимофей Степанович напряженно слушал слова Глушкова, вспоминал все, что говорил председатель, и его не покидало томительное чувство неловкости и смущения. Он еще и сам не знал, почему у него появилось это чувство; угрюмо насупив брови, осматривал он склоненные над столом детские головы и, крякнув, неожиданно сказал сидящему рядом Федору:

— Панька поскупилась, совестно людям в глаза смотреть.

— Почему? — удивился Федор.— Что вы, батя?

— Я ж ей сказал набрать побольше яблок и выбрать, какие получше, а она поскупилась...

Паня набрала в погребе два полных ведра самых крупных и зрелых яблок, то есть сделала все, что говорил Тимофей Степанович, но сейчас ему показалось, что яблоки плохие и что их очень мало.

— Пожалела яблок для детишек,— хмуро сказал он Федору,— никакого понимания не имеет...

После праздничного обеда начался показ самодеятельности. Дети пели песни, читали стихи, танцевали. Сидящий рядом с Тимофеем Степановичем Глушков тихонько гудел ему в ухо:

— Этого мальчишку в Шахтах подобрали, ему было четыре года. Отец его немцами расстрелян, врубмашинистом был... Девчонка, которая стихи рассказывает, из Старочеркасской, дочка одного рыбака. Отец и мать при бомбежке погибли... Она заикалась, когда мы ее взяли, а теперь замечаете, как она слова выговаривает?..

Глушков говорил о детях с такой внутренней гордостью и так любовно, как говорил бы садовник о выращенных им деревцах; голубые глаза его светились, а изуродованное огнем и осколками снаряда лицо становилось почти красивым; он наклонялся к Тимофею Степановичу, касался рукой его плеча и рассказывал тихо о беспомощных, больных, осиротевших детях, которые несколько лет тому назад были собраны в этом доме и теперь стали здоровыми и веселыми, такими, какими и должны быть дети.

И Тимофей Степанович, подавленный и смущенный, слушал горячие слова Глушкова, и ему все время казалось, что «подбитый грач» своим рассказом упрекает его в чем-то.

Отыскав глазами своего нового знакомца Тимку, старик повернулся к Глушкову:

— Ты, Михаил Павлович, того... медведя-то энтого, в коробке... отдай мальцу, который возле окна стоит, Тимке...

— Хорошо, можно Тимке,— согласился Глушков.

Гости слушали детей, хлопали в ладоши, переговаривались между собой, одобрительно посматривая на Глушкова. Потом колхозницы стали вносить из коридора корзинки со своими подарками — пирогами, грушами, изюмом. Роздал принесенные яблоки и Тимофей Степанович. А когда Глушков вручал именинникам игрушки, старик важно кашлянул, увидев, что Тимке попал, наконец, долгожданный медведь...

Максимовы возвращались домой перед вечером. Они медленно шли по крутому берегу, посматривая на рыбацкие лодки, разбросанные по всей реке. В лодках, точно каменные, темнели неподвижные фигуры удильщиков. У шлюза пыхтел буксирный пароход, стаскивая длинные, нагруженные хлебом баржи.

Увидев поваленную на землю старую вербу, Федор остановился.

— Давайте посидим, батя,— сказал он.

Они сели, закурили.

— Скоро мне уезжать, батя,— пыхнул дымом Федор,— а я так и не успел рассказать вам все, что думаю про вашу жизнь...

Тимофей Степанович погладил колени, точно у него болели ноги:

— Говори, ежели хочешь.

— Неправильно живете, вот что я скажу,— вздохнул Федор.— Оно, может, и нехорошо сыну отца учить, да дело не в том. Я учить вас не собираюсь, а сказать — скажу...

Он посмотрел на отца и отвернулся.

— Долго я не был дома, и обидно мне теперь смотреть на все, что я увидел. Вы, батя, самого главного не понимаете: куда все люди идут и где вы можете остаться. Так жить нельзя... Так жить нельзя,— повторил Федор.— Оно, конечно, трудно восстановить поразоренное, я это хорошо понимаю. Но, ежели люди руки опустят, то все наше дело под откос пойдет... И люди работают, батя, вперед идут, и они, конечное дело, без вас обойдутся, но вам же будет хуже... На обиды свои вы не глядите, не в них дело...

Он повернулся к отцу и спросил неожиданно:

— Вы знаете, батя, что такое наша партия? Вы видали сейчас, как разбитый человек Глушков силу в себе нашел спасать детей-сирот? Эту силу дала ему партия. И вашему пастуху Макарычу, который в безводных песках воду для людей нашел, тоже помогла партия, хоть этот Макарыч, конечно, беспартийный. И сын ваш родной, а мой брат Прохор погиб в бою, как верный член партии, и при этом не свое, а людское, общее счастье оборонял...

Вот и рассудите теперь, батя,— продолжал Федор,— обдумайте хорошенько: куда наша партия весь народ ведет, а куда вы своей жизнью сворачиваете? Оно, конечно, кулаком вас нельзя обозвать, потому что вы наемным трудом не пользуетесь, земли своей не имеете и к тому же в колхозе вроде состоите, но, знаете, батя, ваша жизнь в усадьбе все же начинает на кулацкую скидываться и вред нашему делу приносит.

— Я никому вреда не делаю и живу сам по себе,— хмуро возразил Тимофей Степанович.— Чужого добра мне не надо, я все зарабатываю честным трудом.

— Как же так честным? — вспыхнул Федор.— Это называется честный труд, ежели вы, скажем, три нормы к усадьбе прихватили? Или, по-вашему, честно будет ковыряться у себя в огороде в те дни, когда весь колхоз, от мала до велика, в поле работает? Нет, батя! Вы вот говорите, что живете сами по себе. Сейчас самому по себе жить нельзя.

— Как это — нельзя? — перебил Тимофей Степанович.— Я никого не убиваю, ни у кого не ворую, добываю себе хлеб своими руками и в колхозе работаю, сколько мне моя сила позволяет...

Федор швырнул в реку недокуренную папиросу и сказал с сердцем:

— Бросьте, батя! — Он коснулся рукой руки отца.— А вот, скажем, вы об этих детях-сиротах беспокоитесь? Тревожитесь вы за то, как они после вашей смерти жить будут, или не тревожитесь? Ведь двумя ведрами яблок от своей совести не откупитесь, батя! Совесть за все с вас спросит: и за то, что вы своего родного внука Андрюшку без усадьбы оставили, и за то, что именем погибшего сына беззаконие прикрыли, и за то, что дочке поперек дороги стали!

Он с негодованием посмотрел на пасмурное лицо отца и сказал:

— Не обижайтесь на меня, батя. Вы, может, подумаете, что я приехал сюда только для того, чтоб жизнь вашу поломать, а потом уехать безвозвратно? Нет у меня этого в помыслах. Я добра хочу вам. Скоро мне домой вертаться со службы, и хочется, чтоб дома была та самая жизнь, про которую я думал на войне.

Федор поднялся:

— Пора идти. Вы разберетесь во всем этом деле, батя, и тогда скажете, что я прав, потому что каждый честный человек должен сейчас думать о том, что в мире делается, и должен место свое в жизни определить.

Они молча пошли домой и больше ни о чем не говорили.

Вечером Федор гулял с Катей. Синие тени раин лежали на травах. Вздымая пыль, по улице брело стадо коров. Со всех сторон слышались женские голоса, а за плетнями и заборами, на базках, постукивали подойники. Совсем близко, за темными сараями молочнотоварной фермы, стрекотал комбайн.

— На яровую с Песков перевели,— вслушиваясь, сказала Катя.— Думали, что всю ночь перетаскивать будут, а они уже косить начали, придется на ночь идти...

— Скоро я уезжаю, Катя,— перебил Федор,— отпуск так пролетел, будто его и не было.

Не поднимая лица, девушка робко погладила руку Федора.

— Когда же ты вернешься, Федя? — спросила она.

Он остановился, привлек ее к себе и крепко поцеловал:

— Ты жди меня, Катя! Больше ждала, теперь уже меньше осталось. Весной я приеду совсем. За зиму у меня хорошая смена готова будет, а весной я вернусь...

Когда над рекой взошла луна и от берега отвалили плывущие на тоню рыбацкие байды, Федор проводил Катю в поле и ушел спать, чтобы встать пораньше и скосить отцовскую рожь...

Тимофей Степанович не спал всю ночь. Ворочаясь на сеновале, он кряхтел, кашлял, курил. Поведение Федора и особенно последний разговор с ним не давали старику покоя.

Он по дням перебирал в памяти всю свою жизнь, вспоминал, как в колхоз вступал и как работал пятнадцать лет. Тимофей Степанович с досадой спрашивал себя: «Где ж у меня дорога моя кончилась и где я свернул в глухомань? Может, в тот день, когда я норму земли на покойного Прохора к усадьбе прирезал? Или в те самые дни, когда поставил в подворье плетень и укрылся от людского глаза?..»

Шепча вслух, он стал подсчитывать, сколько трудодней у него было до войны, после войны, и вдруг понял, что где-то, в какой-то горький час оборвалось то, что связывало его с людьми, и он, как полумертвое дерево, стал покрываться трухлявой корой.

Перед его глазами прошли пастух Макарыч с его ясной, открытой жизнью, дети, которых спасал «подбитый грач» Михаил Глушков, сыновья Федор и Прохор.

Еще с вечера Тимофей Степанович плотно притворил за собой дощатые дверцы сеновала, и потому вокруг стояла глухая, как в могиле, темень.

Сложив на груди руки, вытянув большое отяжелевшее тело, старик напряженно всматривался в темноту, вздыхал и хрипло, невнятно бормотал:

— Ох, боже ж мой, скажи ты, горе какое...

Над головой Тимофея Степановича, в камышовой стрехе, несмело подавал голос сверчок, издалека доносился тихий и ровный гул воды на плотине.

Старик вслушивался в неумолчный гул и думал, беспокойно ворочаясь: «А вода все течет... течет и назад не вертается...»

Ему вдруг стало душно в кромешной тьме и показалось, что его, как одинокую щепку, несет куда-то холодная черная вода.

Слово в слово припомнил он разговор с председателем в детском доме. «Это вам, товарищ Максимов, последнее доверие от колхоза оказано будет»,— сказал тогда председатель.

«Последнее доверие... вишь ты,— подумал Тимофей Степанович,— это выходит, значит, что не будет мне веры... И сын, говорит, не станет твоим заступником...»

На сеновале годами держался крепкий отстоявшийся запах сухой полыни, и Тимофей Степанович, глотая горькую слюну, вспоминал все то, что уводило его от людей и потом понесло куда-то как отрубленную щепку по мутной воде.

Чтобы найти себе оправдание, он стал мысленно перечислять все те обиды, которые причинили ему люди, но теперь все эти обиды вдруг показались ему мелкими и ничтожными, такими, о которых не стоило говорить.

Осенью сорок четвертого года он просил у председателя быков, чтобы привезти сено, а председатель не дал быков и сказал, что надо подождать пять дней. «Отак же и я буду работать»,— в сердцах сказал он тогда председателю. Зимой он просил в правлении леса на притолоки, а ему отказали, хотя его соседке Марфе Борисовой дали и на притолоки и на ремонт база. «Нехай вам Марфа норму выполняет!» — крикнул он и ушел из правления. Весной сорок пятого года он поругался с колхозным бухгалтером за трудодни, а с секретарем сельсовета — за молоко, которое ошибочно было зачислено на Максимова, имеющего яловую телку...

Теперь, лежа на сеновале и вспоминая все это давно ушедшее, он думал о том, что быков можно было тогда подождать, что доски Марфе были даны правильно, а с поставкой молока могли бы по его жалобе разобраться в районе.

Так думал Тимофей Степанович теперь, когда вдруг понял, что остался один, а тогда он думал иное, все больше отходил от колхоза, откладывая в душе длинный перечень мелких обид, и, как навозный жук, ковырялся в своей усадьбе. Ему казалось тогда, что колхоз вовек не восстановит разрушенного войной, и он привык к этой мысли, потому что это стало удобным оправданием его собственных поступков...

...Ночная темень давила Тимофея Степановича духотой, терпкой горечью старого сена, пылью источенных шашелем балок, нудным зудением невидимых комаров...

Внизу, за сеновалом, за ериком, на котором, наверное, тихо покачивалась ясная луна, за лесом, на реке, неумолчно шумела вода на плотине.

«Течет вода и назад не вертается»,— в беспокойной полудремоте думал Тимофей Степанович.

Он вспомнил покойного Прохора, внука Андрюшку, которого не видел уже очень давно и который, должно быть, стал похож на отца. «Вот оно как получилось,— вздохнул Тимофей

Степанович,— внука-сироту на капусту, на чебаков да на всякую дрянь променял... Все вроде некогда было... Месяц не ходил, год не ходил, а потом ножом отсек от себя внука... Эх, горе, горе...» Он подумал о Федоре и о том, что Федор остался последним, самым дорогим для него человеком, потерю которого он, Тимофей Степанович, не в силах был бы перенести...

Во ржи, совсем близко, звонко, как золотая труба, запел перепел, и старик подумал о том, что надо, наконец, скосить рожь...

Так, то забываясь в коротком сне, то кряхтя и ворочаясь с боку на бок, он промаялся всю ночь, а на рассвете поднялся, распахнул дверь и, по-медвежьи тяжело ступая босыми пятками, сошел по лестнице вниз...

...Утром, когда Федор проснулся и, потягиваясь, вышел во двор, ему послышался размеренный, острый, похожий на посвистывание звук косы.

Всходило солнце. Над ериком, между станичными виноградниками и зеленью леса, клубились белые клочья исчезающего тумана. Прозрачная роса покрывала пунцовые цветы у плетня, множеством капель серебрилась на железной крыше дома, на траве, на жестких стволах подсолнухов.

Федор пошел по садовой дорожке и остановился.

Тимофей Степанович косил, освещенный лучами выплывающего из-за леса солнца. Полуголый, в подвернутых выше колен штанах, широкоплечий, он легко и плавно заносил косу, опускал ее к самой земле и с медлительной силой резал густую, высокую рожь, начисто подгребая все стебли и укладывая их слева ровным, как натянутая струна, валком.

Увидев сына, Тимофей Степанович остановился, провел бруском по лезвию косы и сказал тихо:

— Подойди сюда, Федя!

Федор подошел ближе.

— Вот чего,— опустив глаза, проговорил старик,— надо бы энтому «подбитому грачу» подмогнуть. Ты б сходил к нему, нехай детишкам рожь заберет.

Встретив спокойный, испытующий взгляд сына, Тимофей Степанович сказал строго:

— А тебе спасибо, Федор. Чистый ты и правильный человек.

Не выпуская косы, он тронул рукой столб у плетня, качнул его с такой силой, что заскрипели пересохшие лозины, и усмехнулся:

— Энто все никудышнее... Живую душу плетнем не загородишь...

· · · · · · · · · · · · · · · · · ·

Через четыре дня Федор Максимов уезжал из станицы. Мать снарядила его в далекую дорогу: уложила в чемодан поглаженное белье, испекла пышек, пирогов, в вещевой мешок насыпала сушеных яблок.

— Угостишь там наших, Феденька,— всхлипывая, наказывала она,— кажному в радость будет хоть крохотку своего спробовать...

На пристань собрались все, кроме Тимофея Степановича, который ушел на рассвете и сказал, что увидится с сыном на Дону.

— Председатель посылает батю сдавать зерно на элеватор, так они еще с вечера готовились,— объяснила Федору сестра.

Когда пароход отвалил от пристани и, развернувшись на излучине, пошел вдоль правого берега вниз, стоящий на палубе Федор увидел плывущую по реке вереницу баркасов.

Загруженные зерном баркасы, вздымая белую пену, легко неслись по течению, и над ними дружно взлетали весла крепких гребцов.

Федор подошел к борту, снял фуражку и помахал ею, но баркасы были очень далеко, и он уже не смог среди других людей разглядеть своего отца.