Фортуна, женщина сдержанная и рассудительная, обладала замечательным качеством: умением глубоко сочувствовать мужу, когда у него случалась беда. Поняв, в каком состоянии он вернулся, она остереглась высказать недовольство или огорчение. От нее не укрылись следы страдания на его лице и нотки усталости в голосе. Боясь быть назойливой, Фортуна не задала мужу ни одного вопроса и принялась с оживлением выкладывать все деревенские новости: на днях скончался дядя Фирме, свекр Антули, Микула похитил Асунту, дочь вдовы Беники, и никто не знает, где она сейчас. Какой-то ловкий вор увел двух лучших волов из поместья Кастильехо, их уже искали, искали, но до сих пор не нашли; у Маури, сына дяди Баути, отобрали участок, и ходили слухи, будто он с семьей ушел на шахту.

Фортуна продолжала болтать, но было ясно: она делала это лишь затем, чтобы скрыть свою горечь.

Разумеется, от внимания Туми не ускользнуло настроение жены. Ему не терпелось поскорее излить перед ней душу и рассказать о беде, которая стряслась с ним на прошлой неделе в городе, но он молчал, боясь вконец расстроить жену. Решив, однако, что так или иначе надо объяснить свое столь раннее возвращение, он повторил слова, сказанные им по дороге домой дяде Фили, и добавил, что скудного заработка ему едва хватило на еду и на проезд в грузовике. Фортуна смолчала, только в ее взгляде Туми прочел глубокую и сдержанную тревогу.

Когда настало время спать, Туми хотел было выйти в корраль, чтобы не раздеваться на глазах у жены. Однако из этого ничего не получилось. Фортуна долго возилась, раскладывая по местам домашнюю утварь, и Туми, улучив момент, когда она стояла к нему спиной, решил не мешкая улечься, но едва он снял штаны, как Фортуна обернулась и вмиг заметила на его ногах вздутые багровые полосы.

— Что с тобой? — ужаснулась она.— Что случилось, скажи мне, что случилось?

Туми ничего не оставалось, как рассказать о происшедшем.

*

Но прежде, чем передать рассказ Туми, познакомимся с жизнью этого скромного человека. Он родился в долине, в имении известных помещиков — Сетина. Детство он провел, как и все крестьянские парнишки, в поле и на лугу, где паслись овцы и упряжка волов, принадлежавших родителям. Он был еще совсем мальчонкой, когда скончался отец, насмерть забитый надсмотрщиком Манельсину Монтеснос, который прославился во всей округе беспощадной расправой с мелкими арендаторами. И Туми, заняв место отца, стал батрачить в поместье: отрабатывал накопившиеся долги, кормил семью. Ему тоже выпало на долю испытать порку, всякого рода обманы и издевательства. Но вскоре Туми довелось стать свидетелем того, как молодые арендаторы, вернувшись с войны в Чако, отомстили надсмотрщику. Размозженная топором голова негодяя пугала своим зловещим видом. Но на место убитого пришли новые надсмотрщики. В имении не раз сменялись хозяева, и наконец его разделили. Самый лучший и большой кусок достался Кастильехо, генералу в отставке, снискавшему себе славу подвигами в Чако. Он назвал свое имение «Сайпуренда». Там находился и участок Туми. В двадцать четыре года молодой крестьянин женился. В хижине появился уже четвертый ребенок, когда хозяин отобрал у семьи землю.

Такого помещика, как Кастильехо, еще не знавали в долине. Даже самые старые батраки не видели на своем веку подобного хозяина. Генерал жил в городе, но регулярно, дважды в месяц, наезжал в имение для проверки полевых работ. Владелец крупного состояния, он ездил в грузовике вместе с индейцами и метисами в потрепанном, засаленном костюме, без багажа. В деревне его поджидал очередной надсмотрщик с оседланной по всем правилам лошадью. Генерал запрещал расходовать продукты из поместья. На обязанностях понго², кроме всего прочего, лежала забота о питании помещика, а все знали, что генерал не удовлетворялся легкой закуской: он требовал курицу, кролика, отборный картофель, хороший хлеб и кувшинчик первосортной чичи. Хлеб и чичу доставали в деревне. Но особенно генерал любил яйца всмятку, они составляли его постоянный завтрак. По этому поводу батраки рассказывали один случай; правда, достоверность его весьма сомнительна, но он так забавен и настолько ярко рисует необычный характер нашего героя, что стоит его вспомнить. Однажды, в один из своих наездов в деревню, генерал столкнулся у себя в усадьбе с изможденным стариком понго, страшно отощавшим; казалось, он совсем отвык от еды. Обычно слуги вносили утром генералу чугунок с яйцами, залитыми горячей водой, и шли управляться с другими делами. Но старик, о котором идет речь, и не думал уходить: застыв у генеральского стола и скрестив руки на груди, он не отрываясь смотрел на хозяина, с наслаждением поедавшего яйца. Покончив с завтраком, генерал с удивлением заметил, что тощий слуга смотрит на него голодными, жадными глазами. Неожиданно разжалобившись, генерал великодушным движением протянул бедняге чугунок с водой и сказал: «На, любезный, возьми-ка бульон: ведь это самое питательное». Вот и вся история, рассказанная и приукрашенная индейцами из поместья Кастильехо и дошедшая до других деревень в долине, где счастливого обладателя Сайпуренды стали звать с той поры не иначе, как «Питательный бульон». Эта кличка распространилась потом на всех, чьи сундуки по милости божьей ломились от денег.

Кастильехо был ревностным почитателем денег. Деньги для него были не менее священны, чем причастие для верующего. Он собирал их с трепетным благоговением и прятал в сундуки, оберегая как зеницу ока. И эти деньги уж больше никогда не видели света божьего. Скупясь тратиться на кухарку, он брал с собой понго даже в город. Каждый батрак должен был служить хозяину неделю в городе, неделю в поле. Для стола привозились припасы из деревни: кукуруза, пшеница, картофель, яйца. Покупалось только мясо, по килограмму в неделю, да пряности для приправы пресной пищи.

К сбору урожая хозяин относился с неумолимой строгостью. На его полях не оставалось ни початка кукурузы, ни колоска пшеницы. Более того, хозяин следил, чтобы батраки подбирали на гумне все до последнего зернышка. В самые неурожайные годы он выжидал, когда цены возрастут до предела, и лишь тогда продавал хлеб. Если по каким-нибудь причинам цены не вздувались, все знали: помещик оставлял в амбарах собранный урожай до следующего года, не страшась ни моли, ни долгоносиков.

Единственно, что батраки ценили в генерале, это его неприязнь к управляющим. Он обходился одними надсмотрщиками, которые знали толк в полевых работах и рьяно защищали интересы помещика. Однако надсмотрщики никогда не бывали такими беспощадными и алчными, как управляющие. А с непомерной требовательностью генерала в работе и его крутым нравом индейцы кое-как мирились. В дни наездов генерал обращался с ними, как с солдатами, поддерживая в имении казарменную дисциплину и заставляя батраков работать от зари до зари. Генерал не брезговал даже бичом, сажал провинившихся в карцер или заставлял стоять всю ночь напролет. Зато в остальные дни крестьяне пользовались относительной свободой и лишь старались не прогневить надсмотрщиков; с наступлением ночи они чувствовали себя совсем свободно. Таким образом, жизнь здесь стала более сносной, чем во времена Сетины.

Туми служил у генерала Кастильехо в течение ряда лет. Он не выделялся среди других, если не считать могучего сложения и того усердия, с каким он выполнял порученную работу. Впрочем, это не помешало ему, подобно другим, познакомиться и с бичом хозяина, и с ночным стоянием, и с карцером. Чтобы подвергнуться каре, особой вины не требовалось. Хозяин зорко следил за каждым движением батраков. Стоило лишь на миг отвлечься или немного отстать от других, как на провинившегося тут же обрушивался бич. Малейший промах, малейшая неточность в исполнении повседневных обязанностей или приказаний генерала служили поводом к наказанию. Туми тоже случалось попадать впросак. Однажды во время окучивания кукурузы он вдруг уставился на шрамы генерала, огромные, глубокие шрамы, покрывавшие половину его лица. Стоял очень ветреный и солнечный день. Лицо генерала было освещено ярким солнцем, тучи пыли поднимались с земли, и генерал то и дело корчил такие смешные гримасы, что Туми не мог удержаться от смеха. На беду генерал в этот миг посмотрел в его сторону. Он не сказал ни слова, но ночью надсмотрщики стащили Туми с постели — ни дать ни взять казарма — и поволокли в усадьбу, где беднягу заставили простоять почти до утра. В другой раз чича, купленная им в деревне, пришлась генералу не по вкусу, заплатил тремя ночами карцера, кишевшего клопами и тараканами.

И все же Туми не мог пожаловаться на свою судьбу. Он жил, пожалуй, даже лучше других. Клочок земли, доставшийся жене в наследство, служил семье немалым подспорьем. К тому же Фортуна не сидела сложа руки, она пряла, ткала, разводила кроликов и кур, замешивала кукурузную муку для кабачка, где торговали чичей. А то отправлялась в город на ярмарку продать шерсть, яйца, пару кроликов или кур. К вечеру она возвращалась домой с одеждой и лакомствами для детей. Такие дни были поистине замечательными: отец с утра шел на работу, а дети, оставшись одни в доме, веселились, не зная удержу. Они лазали на деревья, срываясь, падали с веток, прыгали через плетень, дрались, носились по дорогам, плескались в лужах — словом, развлекались как могли. Проголодавшись, они заглядывали в чугунок и находили там еду, оставленную матерью. Потом снова принимались за игру. Но под вечер их охватывало беспокойство. Вот-вот придет мать, и тут ей разом бросится в глаза разбитый кувшин и сломанная ветка персикового дерева, да и цыплят она не досчитается. Конечно, можно соврать, будто цыпленка унес орел, но как быть с кувшином? Обычно мать возвращалась с большим мешком за плечами. Если, по счастью, отец приходил раньше или вместе с ней, он старался смягчить гнев матери и спасти детей от порки; во всяком случае, в его присутствии им не так доставалось. За наказанием следовала награда. Мать развязывала мешок и вытаскивала витую булку, облитую глазурью, инжир, бананы и прочие сладости. Да, такие дни были для ребятишек настоящим праздником.

Так жил Туми с женой и детьми, пока во время одного карнавала не стряслась беда. Год выдался удачный, дожди выпадали часто и ко времени, урожай обещал быть на славу. Люди воспряли духом и решили на радостях как следует повеселиться. Даже хозяин и тот против ожидания расщедрился на целый мешок кукурузы, чтобы угостить работников чичей. На этом карнавале батраки в первый и последний раз получили чичу в усадьбе генерала. Может, это было бы и не в последний раз, не случись одна история, в сущности безобидная, но закончившаяся весьма печально.

Туми уже давно не ходил на карнавалы. В праздники он усердно работал на арендованном участке и на своем клочке земли. Но в тот год родственники и друзья уговорили его принять участие в общем веселье. Собиралась компания семейных людей. Компания спокойная, серьезная, отнюдь не помышлявшая распевать песни. Все шло гладко, пока крестьяне не очутились в усадьбе. К этому времени все уже изрядно выпили и кое-кто был пьян. Генерал, усевшись во дворе в тени акаций, тоже пил в кругу семьи и друзей. Раздались песни, пошла по кругу чарка. Кому-то из индейцев взбрело на ум затянуть куплет, который он слышал несколько лет назад в деревне. Певец и не подозревал, что содержание песни может быть оскорбительно; правда, речь шла о генерале, но в голове крестьянина шумело от выпитой чичи, а в песне, право же, не было ничего худого.

Все с восторгом подхватили. Слушатели дружно смеялись и хлопали. Певцы не заметили, как исказилось лицо генерала, они радовались, что потешили гостей, и, когда одна из сеньорит попросила повторить куплет, охотно исполнили ее просьбу. Ту же песню они распевали и в других домах.

Туми отнюдь не был зачинщиком в этом деле. Песню он знал и прежде, но запамятовал, а услышав ее вновь, подхватил без всякого злого умысла.

Компания гуляла до поздней ночи, распевая песни и подкрепляясь чичей. На другой день понго рассказывал, что генерал поссорился со своими гостями и тем пришлось в полночь укатить домой на своих автомобилях. Причиной скандала послужила злополучная песня. По словам слуги, генерал рано утром ушел в город, пообещав вернуться в полдень.

Компания друзей ходила из дома в дом. Хозяева разрешают индейцам гулять по праздникам два дня подряд. Разумеется, лишь в конце недели, чтобы полевые работы не пострадали. На второй день праздника, в воскресенье, «генеральский» куплет повторялся сотни раз, и не только компанией Туми, но почти всей деревней. Уж очень он пришелся по душе крестьянам.

В понедельник утром, с первым криком петуха, когда Туми, не протрезвившись как следует, еще лежал в постели, в дом к нему ввалились незваные гости: два полицейских из города. Фортуна заголосила,— ее мужа схватили и поволокли в усадьбу, куда уже согнали всю вчерашнюю компанию. Оттуда мужчин отправили в сельскую тюрьму. Женщины, неся за плечами узелки с едой, плелись сзади, орошая дорогу слезами.

В тюрьме арестованных встретил заместитель префекта собственной персоной. Он обратился к ним с отеческой мягкостью, и бедняки, не привыкшие к такому обращению, разом приободрились. Заместитель префекта назвал это дело пустяковым, но выразил желание узнать, откуда индейцы выкопали «этот куплетец» и кто первый его затянул. Арестованные поверили в искренность начальника и охотно сообщили, что куплет они впервые услыхали в городе много лет назад. Потом дядя Хасу поспешил добавить, что он в тот день хватил лишнего и просто не обратил внимания, кто затянул песню, и, наконец, в песне ведь нет ничего обидного, она как две капли воды похожа на сотни других. Остальные повторили то же самое. Начальник ничего не возразил и распростился с ними с прежней благосклонностью. Их заперли в темный карцер, и день они просидели без пищи, без воды, но на допрос их тоже не вызывали, и к ним никого не пускали, даже жен. Ночью, когда в тюрьме все уснули, их одного за другим выволокли во двор и, не сказав ни слова, жестоко избили. На другой день снова не дали ни пить, ни есть, на допрос тоже не вызывали. Сидя в темном карцере, бедняги говорили о нужде, которую, должно быть, терпят их жены, о голодных ребятишках, наконец о перенесенных побоях. Но никому и в голову не приходило докапываться, кто первым затянул злосчастную песню. Возможно, они не понимали, что песня послужила причиной всех бед, но так или иначе никто не упоминал об этом пустяке. Возможно, сам виновник не был достаточно уверен в своем проступке. Каждый из них знал сотни песен, и никто не мог сказать с достоверностью, кто же был запевалой. А может быть, объединенные чувством солидарности, они не желали взвалить на одного общую вину.

В следующую ночь их избили, пожалуй, еще сильнее, чем накануне. Словно сговорившись, они и на другой день не вспоминали о куплете; день прошел снова без воды, без пищи, без свиданий с родными. На третью ночь за ними пришли раньше обычного и по одному ввели в залитый светом зал. Там за большим столом с распятием, возвышавшимся между двумя горящими лампадами, сидели заместитель префекта и прочие лица. В конце стола пристроился зловещего вида человек, державший в руках толстую железную палку. Первым вошел Туми. Когда он очутился перед распятием, внезапный ужас сковал его. Но затем, собравшись с духом, он ответил на град вопросов то же, что и раньше. Железная палка обрушилась на него, страшные удары посыпались один за другим. Но Туми никого не выдал. Дядя Хасу вошел сразу же после Туми, которого уволокли жандармы. Дядя Хасу смалодушничал и всю вину взвалил на самого себя. Остальные четверо поступили так же. В итоге оказалось пять зачинщиков. Заместитель префекта оправдал пятерку сознавшихся и обвинил Туми. В результате Туми был осужден и отправлен в Чапаре в колонию для преступников, остальных освободили. Но никто из них уже не вернулся на старое место — их участки перешли к помещику.

Фортуна с плачем проводила своего мужа в город и поспешила вернуться домой: ведь дети остались на попечении родственницы, которая жила на другом конце деревни.

Однажды на рассвете десятка два самого разношерстного люда двинулись на грузовике в леса Чапаре. Среди арестованных находился и Туми, охваченный страхом перед неизвестностью. У него не было ни малейшего представления о том, куда его везут. Спутники рассказывали о стремительных реках, которые не перейти вброд, о неприступных горах, о непроходимых лесных чащах, о болезнях. Послушать их, не найдется человека, способного вырваться из этого ада. Впрочем, они роняли слова как бы шутя, нароком, с единственной целью позабавиться за счет неопытных новичков.

Грузовик тащился по обрывистым горным склонам почти до вечера. У лесной чащи мотор внезапно заглох. Кое-кто вызвался помочь шоферу, и остаток дня прошел в попытках исправить поломку. Поблизости не оказалось ни одной хижины, и жандармский конвой решил, что все проведут ночь в грузовике. Так и сделали. Люди устроились как могли; кто прикорнул в углу, кто просто прислонился к борту грузовика. Но тут пошел мелкий и частый дождь. Два жандарма укрылись в кабине, а один остался сторожить арестантов.

Рядом с Туми, свесив голову, клевал носом паренек. В пути он не произнес ни слова. По его лицу с мягкими чертами и спокойным взглядом трудно было предположить, что это злодей. Казалось, он искоса наблюдает за уснувшими и особенно за стражником, который громко храпел в углу. Вдруг юноша приподнялся, осторожно спустил вниз за борт пончо и бесшумно скользнул сам. Туми не мог прийти в себя от удивления, что побег совершился с такой легкостью, но потом он невольно задумался над судьбой беглеца и всеми невзгодами, подстерегавшими его в незнакомой девственной чаще. Кругом все спали. Что, если и он попытается? Бедняга вспомнил свою хижину, Фортуну, детей. Никто не сказал ему, сколько времени продлится наказание, но он слышал, что колонию называли адом. А вдруг это и в самом деле так? Что станется с Фортуной и ребятишками, если он погибнет в проклятом аду? Дождь продолжал идти не переставая. Туми, не колеблясь долго, снял с себя пончо, кинул его вниз и сам скользнул за борт машины. Очутившись на земле, он подобрал пончо и, опасаясь, как бы стражник не проснулся и не заметил его исчезновения, стал ползком пробираться по склону к лесу. Потом пустился бежать.

С трудом продирался он в темноте сквозь густую чащу деревьев, лиан и кустарника, стараясь не производить шума. В ужасной борьбе за жизнь он потерял счет времени и не мог сообразить, какое расстояние пройдено. Силы его иссякали, тело ныло, мучила жажда, в душе росла тревога, что новый день застанет его слишком близко от грузовика, и он решил вернуться на шоссе — там можно быстрее бежать. Но найти дорогу было не так-то легко. Вскоре он почувствовал, что идет по ровной местности, спуск кончился, но земля стала мягкой и податливой, и ноги проваливались в нее, как в солому. Он попытался вернуться назад, туда, где почва была тверже, но еще больше запутался. Он уже не мог сообразить, в какой стороне находится грузовик. Чувство невыразимого ужаса охватило его. Стеснило грудь, ноги свело. Видно, пропадать ему здесь. Но малодушное уныние длилось недолго. Собравшись с силами, он пошел вперед,— там, по его мнению, было спасение. Он все шагал и шагал — три, может, четыре часа, кто знает,— не обращая внимания на треск сучьев, на колючки, обдиравшие одежду и руки. Вдруг до него донесся какой-то шум. Туми похолодел от страха. Уж не погоня ли? Однообразный, неясный шум продолжал доноситься все с той же стороны. Шум нарастал, и не оставалось никакого сомнения, что впереди ручей. Туда и направился Туми. Лесная чащоба становилась все более грозной и непроходимой. У Туми подкашивались ноги, руки кровоточили. Но он продолжал упрямо идти вперед, отчаянно борясь за жизнь и страстно желая поскорее добраться до ручья. И он дошел. Перед ним пенился небольшой водопад. В это время в лесу стало светлеть. Занималась заря. Где он находится? Что делать дальше? По-видимому, он ушел недалеко. Но выйти на шоссе среди бела дня означало попасть в руки жандармов. Едва ли они сидят сложа руки, обнаружив побег двух арестантов. Вернее всего, рыщут где-нибудь поблизости. Однако провести целый день в лесу, без еды тоже невесело. Он вспомнил рассказы арестантов о таившихся в лесу опасностях.

Туми был весь в поту, в горле пересохло от жажды. Он припал к источнику. Свежая, кристально чистая, чудесная вода! Однако необходимо во что бы то ни стало продолжать путь. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как наткнулся на бесформенное тело, наполовину ушедшее в мох. Волосы Туми встали дыбом: перед ним у подножия могучего дерева лежал спящий человек. Туми хотел бежать, но вдруг встретился с глазами перепуганного насмерть человека. Туми узнал в нем юного беглеца, и радость наполнила его сердце, подсказавшее ему, что он нашел друга.

Туми не смел вернуться в деревню, к Фортуне и детям. Молодой спутник попытался сманить его на шахту, куда шел сам. Он всячески подбадривал Туми, но того не привлекала неизвестность, не соблазняли ни хорошие заработки, ни работа без палки хозяина. Он родился среди маисовых полей и нераспаханной целины и не мечтал об иной доле. Нелепый случай вырвал его из привычной жизни, но обстоятельства рано или поздно изменятся. Теперь Туми желал только одного: быть поближе к родным местам, чтобы получать весточки от жены и помогать семье. Город велик, там никто не разгадает в нем беглого арестанта, а работа всегда найдется.

Его товарищ по побегу ушел по направлению к шахтам. Оставшись один, Туми приуныл. А вдруг жандармы из конвоя узнают его на улицах города? Он содрогался при мысли, что в один прекрасный день Кастильехо или генеральские слуги из деревни обнаружат его в городе. Поэтому первые дни Туми из осторожности бродил по пустынным окраинам города. Печальные дни, дни голода и страданий! Ночевать было негде, и порой заработка не хватало на кусок хлеба. Он не нашел работы ни на кирпичном заводе, ни в окрестностях, ни на ближайших каменоломнях, ни на строительстве новых домов. Случай столкнул его с нищим. Добрый старик приютил беглеца в каморке, которую он снимал во дворе обветшалого дома. Старик приносил Туми то краюху хлеба, то яблоко, а то жестянку с остатками еды. Человек бывалый, он давал толковые советы. Туми научился у него многим полезным вещам. Прежде всего, отбросив страх перед жандармами и генералом Кастильехо, он по настоянию нищего отправился как-то утром в самый центр города, к собору. Нужно было видеть, сколько народу собралось там в этот час: маляры, чернорабочие, батраки. Рослый и крепкий Туми одним из первых попал на строительство красивого здания неподалеку, в соседнем квартале. Там он живо научился ставить леса, разводить известь и делать все, что полагается каменщику. Вскоре заработок его уже позволял каждый день обедать; мечтая скопить немного денег для семьи, Туми остался жить вместе с нищим в его каморке, наводненной вшами, клопами и блохами.

Нищий был одинок. Жена его давно умерла, не оставив детей. До глубокой старости он батрачил в ложбине Арке. Но помещик был самодур, и в конце концов стало невмоготу сносить его нрав. Как-то хозяин поднял на батрака нагайку, а батрак в ответ поднял мотыгу и поранил хозяина. Рана оказалась пустяковой, но на строптивца с яростью набросилась полиция. Ведь полиция — верное орудие в руках хозяев. Бедняга долго скитался в горах Арке и наконец побрел в город. Здесь никто не хотел брать на работу больного старика. «Ступай, дедушка, просить милостыню»,— говорили ему. И он действительно начал просить милостыню. Одинокая жизнь тяготила его. Хотелось поболтать с кем-то перед сном, поделиться радостями и печалями, чувствовать возле себя друга. Не раз случалось ему находить сожителя. Но никто не мог долгое время выдержать его старческое слабоумие. «Может, ты окажешься разумней и терпеливей»,— сказал он Туми.

Туми и в самом деле не в пример другим оценил старика. Он многому научился у него, а главное — был благодарен за то, что нищий приютил его, не оставил без крова и без куска хлеба.

Туми всегда бывал признателен людям за помощь. Он спешил оказать услугу каждому, кто доброжелательно относился к нему или обращался с дружеским словом. Сейчас он чувствовал себя в неоплатном долгу перед нищим. С благодарностью вспоминал он товарища по побегу, перебирая в памяти все беды, пережитые вместе с ним в лесу и на дорогах. Без того паренька он, пожалуй, не выбрался бы из лесу и не попал бы в город. В ночь побега Туми забрел в самую глубь чащи, а наутро решил выйти на дорогу. Осмотрительный паренек растолковал Туми, что жандармы наверняка будут искать их на дороге, как только исправят грузовик. И беглецы провели весь день у водопада, питаясь рыбой, которую они поймали рядом в заводи и сварили. Только глубокой ночью вышли они на дорогу и быстро зашагали вперед, ни на минуту не забывая об опасности. Они шли по ночам, а утром прятались в каком-нибудь овраге, подальше от шоссе. Ели картошку и гусей, которых они воровали на придорожных фермах и запекали под горячими углями. Всем заправлял молодой парень, так как Туми, не имевший опыта в подобных делах, совсем растерялся. Во время вынужденного дневного бездействия попутчик Туми спал или молча сидел, рассеянно глядя вдаль. Туми сгорал от желания расспросить его, узнать, кто он такой и за что его отправили в колонию. Но незнакомец не пытался узнать хотя бы имя человека, с которым вместе бежал, и это останавливало Туми. Он все больше убеждался, что его молодой спутник совсем не похож на преступника. Скорее всего он рабочий. Руки у него мозолистые, спина слишком сутулая для его возраста, взгляд мягкий и добрый, а скупые слова, которые он как бы невзначай ронял, могли расположить к нему самого недоверчивого человека. Невозможно было заподозрить в чем-нибудь дурном этого парня. Он, видимо, так же несправедливо пострадал, как и Туми.

Жизнь Туми понемногу налаживалась. Здоровый и трудолюбивый, он не останавливался ни перед чем и все силы вкладывал в работу. Для него не существовало невыполнимого приказания. Если даже встречалось совсем незнакомое дело, он от него не отказывался, а только просил: «Объясните, и я исполню». И действительно исполнял. Таким образом, его заработок значительно возрос, и через полгода он уже стал опытным рабочим, которого ценили и мастера и подрядчики. Работы у него хватало. Едва заканчивалось строительство, как Туми отправлялся на площадь к собору, уверенный, что одним из первых попадет на новую работу. Так оно и случалось.

Словом, Туми был доволен — наконец-то у него был верный заработок; тратить он старался поменьше: ему хотелось купить для Фортуны хорошую шаль, добротную юбку и одежду для ребятишек. Время от времени он получал весточки из дому.

В первый же месяц он тайком встретился с земляками и узнал от них о семье и о жизни в поместье. Фортуна с помощью родных кое-как перебивалась, хватаясь за любую работу; и все же без отца дети жили впроголодь, да и одежда поизносилась. Туми передал через понго свои скудные сбережения для семьи. В деревне, рассказали земляки, все идет по-старому. Только батраки, лишившиеся работы из-за злосчастной песни, нанялись на шахту. Один дядя Хасу мольбами и обещаниями добился прощения у генерала.

Туми все чаще вспоминал о Фортуне и ребятишках. Щемящая тоска по семье росла, охватывая его с небывалой силой. Ему до слез хотелось очутиться рядом с родными, увидеть и обнять их. Но он понимал, что желание это невыполнимо. Вернуться в поместье после побега была опасно, ждать милосердия от генерала не приходилось. Туми содрогался от ужаса при мысли, что его снова схватят, пошлют в Чапаре, в колонию преступников. С другой стороны, нечего и думать устроиться с семьей в городе, ведь заработка едва хватает, чтобы прожить одному: только отказывая себе во всем, удавалось кое-что отложить; прокормить же Фортуну с четырьмя детьми просто невозможно.

Однако, чем дальше, тем яснее сознавал Туми, что ему не под силу находиться вечно вдали от жены и ребятишек. Он ощущал неодолимую потребность жить с ними одной жизнью, глядеть на милые, родные лица, слушать милые детские голоса, ему хотелось радоваться их радостям, охранять их сон. Хорошо бы провести с ними хотя бы один день. Понемногу у Туми созрело решение тайно посетить свой дом; он пойдет пешком, ночью, побудет там каких-нибудь два-три дня и, не повидавшись ни с кем из друзей, ночью же вернется в город. Путь в десять лиг он одолеет за одну ночь.

Мысль посетить дом все чаще приходила ему в голову и наконец полностью им завладела. Туми посоветовался с земляками, они одобрили его план. Бедняжка Фортуна сильно горевала, свидание с мужем утешило бы ее. Наконец все было готово, и, чтобы осуществить задуманное, оставалось только назначить день. По счастливой случайности работа на строительстве заканчивалась, через несколько дней рабочие получат расчет, он сделает покупки и отправится в путь.

Наступил долгожданный день. В субботу Туми получил деньги и, ничего не потратив на еду, со всеми своими сбережениями отправился вечером в Каракоту. Там он увидел столько товаров, что у него голова пошла кругом. Юбки самых чудесных расцветок, шали всяких сортов и размеров, красивые вышитые кофточки, шляпы, башмаки, сорочки, нижние юбки. Для детей тоже имелся большой выбор. Как хотелось Туми купить все самое лучшее для Фортуны и малышей! Но цены на товары принесли горестное разочарование; стало ясно: на его десятимесячные сбережения ничего хорошего не купишь. Пришлось искать среди самых дешевых товаров. После упорного торга он приобрел наконец для Фортуны кофту и юбку, а для ребят рубашечки. Теперь в кармане остались лишь жалкие гроши на сладости, без которых невозможно появиться дома. Но вот беда: что он оставит Фортуне на расходы? Если бы он мог, придя в хижину, протянуть жене вещи и деньги со словами: «Это — чтобы ты оделась, а это — чтобы ты была сыта». Не обратиться ли за деньгами к нищему — старик всегда так добр к нему, что наверняка не откажет. Разыскав старика, Туми со всякими околичностями изложил ему свою просьбу. Старик без лишних слов вытащил из-за пазухи засаленный сверток с изрядной пачкой денег и отсчитал несколько бумажек; Туми без труда вернет этот небольшой долг. Заворачивая деньги и снова пряча сверток за пазуху, нищий сказал: — Это мне на похороны. Может, как раз тебе придется позаботиться обо мне.

Туми был поражен при виде толстой пачки денег в руках старика. Он всегда думал, что на милостыню можно лишь кое-как прокормиться, но не подозревал, что, нищенствуя, можно скопить столько денег.

Хотя Туми горел желанием поскорее тронуться в путь, пришлось дожидаться темноты. Он чувствовал себя сильным и ловким, а потому ни расстояние, ни ночной час не пугали его. Едва стемнело, а позади уже лежали первые километры. Казалось, звезды блестели ярче обычного, словно стараясь помочь ему и с высоты пожелать удачи. Ветер дул в спину и тоже стремился облегчить Туми дальний путь. Из соседних хижин с громким лаем выбегали на дорогу псы и вдруг останавливались, как бы говоря: «А, это ты. Ну, ступай себе дальше», и поворачивали назад.

Туми шел быстро и, не сбавляя шага, прошел половину дороги; вскоре он очутился на границе поместья.

Он не мог сообщить через земляков о своем приходе, и Фортуна его не ждала. Едва пробило полночь, как собака начала неистово лаять; потом внезапно умолкла. Испугавшись, не вор ли бродит поблизости, Фортуна, не вставая с постели, натравливала пса. Но тут дверь отворилась; вздрогнув от неожиданности, Фортуна вскрикнула.

— Это я, Фортуна,— спокойно сказал Туми, зажигая спичку.

Фортуна, казалось, не верила собственным глазам. Ей чудилось, будто все это сон. Но Туми уже зажег коптилку и, скинув с плеч узел, принялся вытаскивать из него юбку, рубашку и все остальное. Фортуна все еще сидела на постели и, обуреваемая странными чувствами, молча смотрела на мужа. Меж тем проснулись дети; с радостным криком бросившись к отцу, они прижались к его ногам, повисли у него на шее, на руках.

— Это тебе,— сказал Туми, протягивая жене юбку и кофточку.

Она с благодарностью приняла их и прошептала:

— Как раз то, что мне нужно.

Только сейчас Туми обратил внимание, что кофта у Фортуны вся в заплатах. Потом, когда он распределял подарки детям, Фортуна сказала: — Я уже давно собиралась купить им рубашки, да ведь на все не заработаешь.

Тут же были розданы лакомства, и ребятишки накинулись на них, шумно изъявляя восторг. Им никогда не приходилось пробовать ничего подобного. Только в городе и сыщешь такие вкусные вещи. Глядя, каким счастьем сияют детские рожицы и какой нежностью светятся глаза жены, Туми почувствовал, что сердце его наполняется неведомой ему дотоле радостью.

Когда дети покончили с лакомствами, Туми вспомнил о деньгах.

— А это на расходы,— сказал он, протягивая Фортуне пачку денег.

— Вот замечательно! — с волнением воскликнула она.— Теперь хватит и на картошку и на кукурузу.

Заработок у Туми был более или менее постоянным. Однако, как он ни урезывал свои расходы, сбережения накапливались медленно. Вернуть долг нищему удалось не сразу. Скопив немного денег и купив подарки для семьи, он опять призанял в долг и отправился домой. Там его заждались и встретили с радостным волнением. Дети ластились к отцу и со слезами говорили, что он забыл их, а ведь им совсем нечего есть, мать плачет каждый день. Они не могли налюбоваться одеждой, которую отец вытащил из узла, и с наслаждением поедали сладости.

Так — то занимая деньги, то возвращая их, чтобы тут же снова занять на покупку одежды и лакомств,— Туми все чаще отправлялся ночью домой, неся под мышкой узелок. Его приходы в деревню ни для кого не были тайной, однако никто об этом не болтал, остерегаясь, как бы слух о появлении Туми не дошел до жестокого и мстительного генерала; ведь тот, чего доброго, вновь науськает на него полицию, а полиция — крестьяне это знали по опыту — ни перед чем не остановится, лишь бы затравить бедняка. Батраки не забывали, что Туми свой человек, такой же обездоленный, как и они.

Однажды Туми встретил в селе понго и от него услышал дурные вести. Надсмотрщик Фрукту, известный подхалим и наушник, разболтал в усадьбе о посещениях Туми.

Хозяин рассвирепел, но, как ни странно, обратил свой гнев не против Туми, а против самого доносчика. Он кричал, что не желает даже слышать имени этого дикаря, и пообещал раскроить череп каждому, кто сунется к нему с подобными сплетнями. Ябедник выскочил, как говорится, поджав хвост. Всю эту сцену наблюдал из соседней комнаты слуга, дядюшка Апули, он-то и рассказал обо всем батракам.

Поведение генерала ставило Туми в тупик. Донос надсмотрщика должен был, в сущности, иметь совсем иные результаты. Следовало ожидать, что хозяин постарается добить свою жертву. Впрочем, не надо забывать, ведь богачи хитры. Их слова и дела частенько расходятся с тайным замыслом. Думают одно, а говорят совсем другое. Ничего удивительного, если генерал постарается ввести беднягу в заблуждение, чтобы потом застичь его врасплох. Но до каких пор будет продолжаться такое положение? Похоже на то, что хозяину хотелось похоронить историю со злосчастными куплетами, а для этого следовало поменьше напоминать ему о Туми. Бедняга думал и гадал до тех пор, пока совсем не запутался в клубке противоречий. Он не мог решить, как вести себя в отношении генерала Кастильехо. Порой ему казалось, что все предосторожности теперь ни к чему и он может свободно появляться в деревне хоть днем, хоть ночью. Но тут перед ним, словно призрак, вставала полиция, и он приходил в смятение. Наконец Туми решил спросить слуг генерала, какого они мнения на этот счет; они считали, что его страхи напрасны, но все же пообещали быть настороже в тот день, когда Туми придет домой на побывку.

И вот однажды случай свел Туми с генералом, как раз когда он впервые осмелился прикатить в деревню днем на грузовике. Не успел Туми спрыгнуть и стряхнуть пончо, как лицом к лицу столкнулся с генералом, выходившим из кабины. Разумеется, встреча была не из приятных.

— Привет, Туми,— бросил генерал грубовато, но беззлобно и, повернувшись к нему спиной, направился к лошади, быстро вскочил на нее и поскакал по дороге к поместью.

С перепугу Туми не решился пойти прямо в деревню. Покружив немного, он отправился к Асунте, вдове двоюродного брата. Однако ночью, не заметив ничего подозрительного, Туми осторожно вышел из своего убежища.

Так определилось наконец положение Туми. Генерал, как видно, и в самом деле забыл историю с куплетом и ничуть не заботился о судьбе крестьянина, сбежавшего по дороге в колонию Чапаре. И Туми почувствовал себя совершенно свободным.

Много дней Туми лелеял мечту навсегда вернуться в родной дом. Земля влекла его к себе с неодолимой силой, он тосковал по ней; его останавливал только вопрос об участке. Об аренде прежнего поля и мечтать нечего: Кастильехо слышать не хотел о Туми. Но если б удалось получить клочок земли в соседнем поместье, Туми без колебаний покинул бы город.

С этими мыслями Туми отправился в деревню. Он отнес ягненка одному богачу, пару цыплят — другому, поросенка — третьему. Его дары повсюду охотно принимались, но отказ везде звучал одинаково: никто из помещиков не нуждался в арендаторах. Две помещицы, добродетельные старые девы, известные под кличкой «Святоши», пользовались высоким уважением у жителей долины. Они сочли слишком жестоким отказать Туми и предложили ему войти с ними «в долю». Из двух зол следует выбрать меньшее, но, прежде чем принять решение, надо осмотреть участок. Оказалось, что обширное запущенное поле почти сплошь пестрело пятнами вредоносной селитры; заключить сделку не пришлось.

Словом, Туми не оставалось ничего другого, как по-прежнему работать в городе каменщиком. Тяжелая работа требовала немалых усилий, а заработка, казавшегося поначалу не таким уж низким, едва хватало на жизнь. Все же ему удавалось поддерживать семью. Теперь у всех была одежда, дети не жаловались на голод, а вскоре уже не придется занимать деньги.

Как-то утром нищий не смог подняться с постели.

— Мне плохо,— сказал он Туми,— пришел мой конец.

Взглянув на старика, Туми испугался, как бы старик и впрямь не умер, и решил отвезти его в больницу. Но старик разволновался и заплакал, умоляя Туми оставить его дома. Всем известно, говорил он, что бедняков, умерших в больнице, студенты разрезают, как ягнят; нет, нет, он не хочет такой участи. Но другого выхода не было. Силы старика таяли, а Туми не знал, как и чем его лечить. Наконец настал день, когда Туми завернул старика в пончо и взвалил себе на спину, чтобы отнести в госпиталь; бедняга уже не спорил и только еле слышным голосом прошептал:

— Не покидай меня, Туми. Вынь из-за пазухи деньги и заплати за погребение.

Туми сунул руку в прореху грязной рубахи и взял сверток. Уже в дверях госпиталя больной нашел силы сказать:

— Не забудь же заказать панихиду, когда я умру. Если останутся деньги, купи что-нибудь для детей.

Туми опоздал в этот день на работу. Вечером он поспешил в больницу. Там ему сообщили о смерти старика. Он назвался родственником покойного и распорядился перенести труп в морг. Потом, не теряя времени, купил гроб; всю ночь он провел около покойного. На следующий день он отпросился с работы пораньше, чтобы поспеть на похороны, но трупа уже не было в морге. Ругая себя за опоздание, Туми побежал на кладбище, где могильщики бросали в яму последние комья земли. Он пошел за священником и, выполняя последний долг перед другом, заказал панихиду.

Вечером, когда Туми уже ложился спать, к нему явился нежданный гость, человек среднего возраста, с густой бородой и бегающими глазами. Туми впервые видел его. Незнакомец назвался соседом и принялся болтать о погоде, о работе, о боге, о людях, словом, о чем попало. Он говорил до приторности слащавым голосом и держался крайне манерно. Почуяв сразу, что посещение не сулит ему ничего хорошего, Туми насторожился. Незнакомец и впрямь вспомнил о покойном старике, которого будто бы отлично знал, потому что ему якобы довелось жить с ним под одним кровом в этой же самой лачуге. Нищему везло на милостыню, и к тому времени, что они расстались, у старика скопилось порядочно деньжонок. Покойник наверняка оставил целое состояние. Интересно, в чьи руки оно попало? Туми громко расхохотался и заявил, что ничего об этом не слышал и в жизни не видал денег в руках у нищего. Но пришелец не унимался, продолжая выведывать насчет оставленных сбережений, и даже пригрозил полицией, которая, по его словам, не преминет вмешаться в это дело, и в конце концов потребовал поделить деньги поровну. Туми снова рассмеялся и повторил, что старик ему ничего не оставлял.

— А кто заплатил за гроб, за поминки?

Туми вспылил.

— В этом я не обязан отчитываться!

— Так я и знал! Деньги у тебя, и ты обязан дать мне половину!

— Вот я сейчас располовиню тебе морду, бродяга! — крикнул Туми, грозя кулаком.

В руке бродяги сверкнул нож. Видя, что дело принимает серьезный оборот, Туми разом вскочил и пинком в грудь с силой отшвырнул непрошеного гостя, прежде чем тот успел нанести удар. Нож вместе с хозяином покатился по двору. Подбежав, Туми схватил нож и кинул его за ограду соседнего дома. Бродяга убрался вон, изрыгая брань и грозясь позвать полицию.

Туми вдруг почувствовал угрызения совести. Не следовало так грубо поступать с незнакомцем. Он раскаивался, что не сумел вовремя сдержаться. В сущности, непонятно, из-за чего он пришел в такую ярость. После расходов на погребение у него остались гроши в кармане. А теперь предстоит расплата: явятся полицейские, арестуют, станут допрашивать, пытать и, может статься, снова отправят на грузовике в лес, как преступника. Нет, Туми не хотел встречи с полицией. Что угодно, только не это. Неожиданная мысль пришла ему в голову; взяв пончо, он навсегда покинул свою каморку.

Ночлег он нашел без труда. Один рабочий, его товарищ по стройке, предложил ему угол в своей лачуге, в районе Бойни, где бедняки соорудили себе на небольшой пустоши жилье — конуры из палок, дерюги и брезента. Мануну — так звали друга — жил там вместе с женой. Это были хорошие, бескорыстные люди. С первого же дня жена носила им обоим обед на стройку, а вечером их ждал готовый ужин. Когда Туми предложил внести свою долю за продукты, Мануну не захотел брать деньги, а жена сказала:

— Где сыт один, сыты и сто человек.

Тогда Туми заявил, что станет по-прежнему обедать в Каракоте. Они, мол, и без того оказали ему большую услугу, приютив у себя; но еда — другое дело, и, раз они не принимают его в долю, он не станет питаться за их счет. Разгорелся спор, и в конце концов порешили: Туми будет платить половину того, что тратил в Каракоте.

Несколько недель спустя Туми снова пришел домой с подарками, купленными на сбережения и на деньги, оставшиеся после похорон. Дома уже знали о старике нищем по рассказам Туми, который чуть ли не при каждом посещении упоминал о своем благодетеле. Услышав о его смерти, Фортуна заплакала. Вслед за мужем она расхваливала доброту покойного. Просто удивительно, как старик, нищенствуя, смог еще откладывать. И как трогательно, что в последние минуты он вспомнил о детях, которых никогда не видел.

Вернувшись в город, Туми поступил вместе с Мануну на большую стройку. Говорили, будто многоэтажный дом предназначался для какого-то американского общества, носившего такое чудное название, что его и не выговорить. Здесь кишел целый муравейник рабочих. Гул насосов и машин для смешивания цемента сливался в сплошной грохот, заглушая приказания мастеров и подрядчиков. Несмотря на огромные размеры, дом рос быстро, работа не прекращалась ни днем, ни ночью, каждые восемь часов заступала новая смена. Туми и Мануну предпочитали работать днем, потому что надбавка в ночной смене была до смешного ничтожна. Вскоре дом в основном был готов. Многих рабочих, среди них и Мануну, рассчитали. Но Туми оставили для внутренней отделки дома — мастер дон Малаку знал его по другим стройкам. Разумеется, теперь работали только днем, а ночью здание охранял сторож. Однажды сторож подошел к Туми и стал его упрашивать всего лишь одну ночь посторожить здание,— у него, мол, в деревне заболела жена. Туми охотно согласился помочь товарищу по работе. Ведь и ему не раз приходилось обращаться за помощью к друзьям: так на прошлой неделе он оставил вместо себя Мануну, а сам поспешил домой.

После рабочего дня он отправился ужинать и сообщил Мануну, что сегодня ночью не будет ночевать дома. Узнав, в чем дело, Мануну задумался и спросил:

— Сторож твой друг?

— Нет,— ответил Туми.— Мы только видимся на работе.

— Странно, почему он обратился именно к тебе,— и, видя, что Туми молчит, добавил: — Ну, ладно, лишь бы все обошлось благополучно.

Туми бегом возвратился на стройку и всю ночь не сомкнул глаз; он обходил все уголки и удивлялся, зачем стеречь эти пустые темные комнаты, где не было ничего, кроме помостов и мешков с известью. Склад строительных материалов, надежно запертый тяжелым замком, находился во дворике, и проникнуть туда с улицы незамеченным было невозможно. Туми не слышал и не видел ничего подозрительного. Ночь прошла так спокойно, что к утру Туми, побежденный сном, устроился на корточках в уголке и задремал. Впрочем, это длилось недолго, он быстро вскочил и снова стал прохаживаться по пустым залам. Наступило тихое утро, солнце улыбалось, обещая хороший день. Туми поспешил в Каракоту подкрепиться и, довольный, приступил к работе. Но к полудню разнесся слух, будто из склада украдены какие-то материалы. Приняв это за шутку, Туми только посмеялся. Но слух продолжал распространяться, и даже называли украденный предмет, хотя на этот счет не было единого мнения: одни уверяли, будто пропал рукомойник, другие — унитаз, третьи — ванна. Наконец в двенадцать часов, к обеденному перерыву, стало точно известно: пропал унитаз. Нельзя описать удивления Туми, когда два полицейских, не дав ему даже смыть известь с рук и лица, поволокли его в жандармерию. Туми почувствовал себя таким несчастным, как никогда. Ведь он так старательно избегал полиции, но, как видно, она гналась за ним с не меньшим упорством, чем бандиты с большой дороги за путниками.

Побои, которые он претерпел в отделении сельской полиции, показались лаской в сравнении с тем, что выпало на его долю при новом аресте. Здесь, правда, его кормили, но потом били так долго и жестоко, что у него поднималась неудержимая рвота. После побоев начинался допрос. Туми с отчаянием цеплялся за правду. Как признаться в краже, если он ее не совершал? На четвертый день вместе с едой беднягу вырвало кровью. Тогда на два дня его оставили в покое, заперли в застенке, где он не мог ни встать, чтобы расправить ноющее тело, ни лечь, вытянув ноги, до такой степени мала была камера. В ночь на шестой день после ареста Туми повели в комнату, заставленную диковинными аппаратами с огромной электрической лампой, ослеплявшей, как солнце. Его усадили против этого солнца и начали в обычном угрожающем тоне:

— Коли не запоешь, познакомим тебя с «машинкой».

— Я с первого дня,— твердо проговорил Туми,— сказал вам всю правду, сеньор.

— Нет, не сказал. Может, ты и не сам украл, но, во всяком случае, помог вору.

— Если вы так думаете, сеньор, можете меня убить,— ответил Туми решительно.

Тут палач взял в руки тонкую желтую проволоку и ловко намотал ее вокруг указательного пальца на правой руке Туми, затем проделал то же самое с левой рукой. Щелкнул выключатель, все тело Туми свела ужасная судорога, и несчастный тут же потерял сознание. Когда он пришел в себя, то долго не мог понять, что находится в одиночной камере, в полном мраке.

На другое утро допрос возобновился; убедившись, что ничего путного от него не добьешься, его отпустили.

Туми с разбитым телом и головой, гудевшей, как улей, добрел до хижины и объявил о своем решении не возвращаться на работу. Не слушая доводов Мануну и его жены, он взял деньги, которые они ему достали, и навсегда покинул город.

По деревне молниеносно разнеслась весть о возвращении Туми в родные места. Все его любили, ведь не часто встречается такой добрый, справедливый и услужливый человек, как он. Вся деревня сочувствовала Туми, когда на него свалились одна за другой столько бед. Соседи по мере сил и возможностей помогали его семье. И теперь, услышав добрую весть, земляки готовились прийти к нему в гости с наилучшими пожеланиями. До сих пор Туми наведывался домой лишь на день-два, и тут уж было не до встречи с друзьями.

В таких случаях, как этот, нельзя было ограничиться одними поздравлениями, сердечными словами и пожеланиями счастья. По старым обычаям, укоренившимся в деревне, неприлично являться в дом новоприбывшего с пустыми руками, без даров в виде вкусного блюда и кувшинчика чичи. Дары свидетельствовали об уважении к хозяевам, главное заключалось в умении их поднести.

И вот на следующий день после возвращения Туми в хижине появился Хасу с женой Сипикой. Сипика передала в руки Туми — как и полагалось по всем правилам — огромное глиняное блюдо с жареной курицей, яйцами и изрядным количеством картофеля. Хасу вручил хозяину круглый кувшин с чичей. Гости еще не успели отведать принесенных даров, как вошли Пасту и Эванча, родственники Фортуны, с кувшинами чичи и миской жаркого. Вслед за ними появились другие супружеские пары, все с подношениями. Напоследок в дверях показались Хабилу и Катира, об их приходе возвещал дразнящий аромат жареного ягненка; жена с трудом несла большую глиняную миску, поддерживая ее обеими руками на бедре, а Хабилу сгибался под тяжестью огромного бурдюка с чичей. Заметим мимоходом, что Хабилу и Катира были крестниками Туми и Фортуны.

Навес едва вмещал всех гостей. Женщины сели на хорошо утоптанный земляной пол, а мужчины примостились на корточках у стенки. Фортуне предстояла нелегкая задача позаботиться о том, чтобы каждый получил свою долю из вкусной и разнообразной снеди. Старшие дети, Микита и Хуанчо, ловко и проворно передавали гостям глиняные чашки — сперва старикам, потом молодым.

Вначале беседа велась чинно, как и подобает в доме почтенных хозяев. Говорили об урожае, о пахоте, о событиях деревенской жизни. Сын Сату похитил дочь вдовы матушки Пресенты. Сын дяди Микулы бесследно исчез ночью, после того как отец задал ему хорошую порку. Корова дяди Фирме отелилась красавцем теленком.

Однако после первых кружек чичи все заметно оживились, разговор стал веселее и непринужденнее. Посыпались шутки, раздался смех. Поддевали и отсутствующих и друг друга; лукавые, озорные рассказы вызывали то и дело взрывы хохота. Никому и в голову не приходило вспоминать генерала Кастильехо или недавние горести Туми. Гости собрались вовсе не затем, чтобы вздыхать над прошлыми бедами,— друзьям хотелось отметить возвращение доброго товарища.

Оживление росло по мере того, как опорожнялись кружки. Кто-то вспомнил, что прихватил с собой чаранго, у другого была припрятана за поясом флейта. Вскоре составился целый оркестр, и ночь наполнилась нежными мелодиями. Все пуще разгоралось веселье, а когда послышались звуки танца, Хасу не смог удержаться и одним прыжком очутился перед Фортуной. Туми не остался в долгу и пригласил Сипику. Обе пары плясали живо и свободно, особенно хороши были женщины. Не отстали от танцующих и другие гости. Фортуну выбирали почти все мужчины, а Туми в ответ приглашал их жен. Когда же оркестр заиграл индейский танец, все во дворе самозабвенно пустились в пляс, и звезды снисходительно улыбались с высоты.

Разошлись при первом крике петухов.

На этом праздник в доме Туми не закончился. Он продолжался и на второй, и на третий, и на четвертый день, пока все односельчане не перебывали в хижине и не поздравили хозяина с возвращением. И все это время ели, пили и плясали до утра.

Таков был обычай в деревне: в хорошие дни вместе повеселиться и пожелать удачи; в дни невзгод оказать друзьям поддержку.

Туми жил на краю деревни, на расстоянии трех полетов пращи от последнего жилья на кривой улочке, у подножия скалистого холма, поросшего кустарником. Там прилепилась лачуга Туми, словно пастушка, которая сторожит свое рассеянное на лугу стадо. Домик состоял всего из одной комнаты с навесом и маленькой кухоньки сбоку. По другую сторону находился тесный загон для скота — невысокая ограда из глины и камня. Перед навесом простирался довольно обширный двор, обнесенный глинобитным валом, изрядно пострадавшим от ливней. Позади загона в зимнем воздухе вырисовывались оголенные ветви персиковых деревьев. За двором ближе к деревне лежало поле, которое вместе с хижиной перешло к Фортуне после смерти родителей. Поблизости темнел овраг, превращавшийся в дождливое время в полноводный поток: он снабжал влагой участок Туми. Под навесом у стены стоял грубый ткацкий станок. В комнате вдоль стены возвышался помост из необожженного кирпича. По другую сторону кирпичная загородка отделяла маленький закром, остальное пространство занимала кое-какая домашняя утварь. На протянутой веревке уже не висела, как в былые времена, новая одежда, теперь Фортуна снимала с нее разве что юбку да поношенную шаль, чтобы переодеться, когда случалось выйти из дома. Закрома опустели, и проемы в загородке против помоста зияли, словно раскрытые рты; а ведь в прежнее время там, бывало, высились мешки с зерном, мукой и другими припасами. Да и лежанка, покрытая раньше шкурами, хранившими запах скотного двора, и новым чистым холстом, сейчас неприятно поражала взгляд своей убогой наготой.

Здесь, в этом домишке, жил Туми со дня женитьбы. Здесь родились его дети, здесь он мечтал о лучшей жизни. И здесь же на него обрушились невзгоды. Наступило такое время, когда он не смел войти к себе иначе, чем ночью, крадучись, словно злодей, и всего на несколько часов. В родной дом он приходил, как гость, от случая к случаю, и спешил уйти, не смея пробыть лишнего часу, страдая от сознания, что он бессилен помочь семье.

Наконец он вновь обосновался в своем домишке, надолго, навсегда, не томясь мыслью о предстоящей разлуке. Теперь он мог весь день проводить возле суетившейся Фортуны и смотреть на возню малышей. Старшая дочка Микита уже помогала матери на кухне, отлично пряла, училась ткать. Ведь ей скоро минет четырнадцать лет, она уже почти взрослая девушка. А Хуанчо рано утром уходил на холм с коровой и овцами и до вечера не возвращался. В глазах отца мальчуган был настоящим сокровищем: живой, ласковый, заботливый; он старался раздобыть побольше корма для коровы и овец.

Туми много думал о Фортуне и чувствовал, что его любовь к ней все возрастает. Проводя долгие часы без дела под навесом — ведь он все еще не нашел работы,— Туми охотно вспоминал, как ловко жена всегда управлялась с домашними делами. Она умела подлаживаться под его характер, сгладить неприятности, не быть помехой в жизни. Фортуна одобряла все, что делал Туми, поддерживала все его планы. А между тем Туми был далеко не безупречным мужем, ничем не лучше остальных мужей в деревне. Он бывал груб и несправедлив к Фортуне. Возвращаясь домой пьяным, он порой бил ее, и бил жестоко, из-за любого пустяка. Но она ни разу не пожаловалась на него ни родным, ни подругам. Он не умел ценить свой труд, никогда не отказывался дать соседу что-либо в долг или помочь ему в работе. За это Фортуна частенько упрекала мужа. Случалось, Туми брала досада на неблагодарность должников и, напившись, он вымещал на жене накопившуюся злобу.

Туми восхищался Фортуной, сумевшей своим трудом в течение двух лет содержать семью. Раньше, когда он приходил домой лишь на побывку, он многого не замечал, да и не хватало времени обращать на все внимание. Дел в доме было по горло: то надо замазать прохудившуюся крышу, то спешно починить косяк двери, а то приделать новые ремешки на кожаных сандалиях Фортуны,— не оставлять же их в таком виде. Хуанчо рос на глазах, а все еще бегал в ситцевой рубашке до колен, как ребенок; пришлось сшить ему штаны. Фортуна, щадя мужа, никогда не напоминала ему о недостатке в доме. Сейчас он видел, что хижина ненамного хуже, чем до его ареста. Но жена и ребятишки сильно пообносились, в загоне поубавилось овец, во дворе стало куда меньше кур, зато — а это главное — осталась корова, да еще с теленком. А ведь продай он корову вместе со всеми овцами, вырученных денег не хватило бы на два года, чтобы прокормить семью с четырьмя детьми. Но Фортуна сумела чудом добывать пропитание. Ведь после того, как хозяин отобрал у них участок вместе с урожаем, у них остался лишь крохотный клочок земли, и тут уж надеяться на урожай не приходилось.

По вечерам, перед тем как лечь спать, Туми подолгу говорил с женой о домашних делах и засыпал ее вопросами. Ему хотелось знать, как это жене удалось прокормить детей. Фортуна отвечала просто, без тени хвастовства. Она рассказала о всевозможных уловках, на которые приходилось пускаться, чтобы свести концы с концами. Когда начинался сбор кукурузы, старшие дети подбирали все, что оставалось в поле, а мать варила мед из сахарного тростника и выменивала его у батраков на кукурузу. Лакомство пришлось по вкусу и давало Фортуне доход. В дни праздников она приносила чичу из города, славную чичу, куда лучше деревенской, и за нее охотно платили вдвое; ведь каждому, даже тому, кто пил редко, хотелось отведать хорошей чичи. Случалось, она покупала яйца по дороге на ярмарку у горных фермеров, спускавшихся в долину, а потом перепродавала их с прибылью городским торговцам. Если не хватало денег на необходимую покупку, она относила на рынок пару кур, а то резала овцу и продавала мясо в городе по выгодной цене. Туми растроганно слушал ее, и ему становилось все яснее, что на свете редко встретишь женщину, похожую на Фортуну. Впрочем, об этом он никогда не говорил вслух, то ли не находил нужных слов, то ли считал, что тут слова бессильны.

По мере того как проходили дни, грозные тучи над головой Туми все больше сгущались. Сперва в теплом кругу родственников и друзей они мелькали незаметно. Их сменили приятные воспоминания. Но время шло, и Туми очутился лицом к лицу с беспросветным будущим, на распутье неведомых дорог, в тупике, из которого он не видел выхода. На крохотном клочке собственной земли ему делать было нечего. О прежнем участке не приходилось и мечтать. Кастильехо не из тех, кто выпускал добро, попавшее в его руки, кроме того, он, как видно, и слышать не желал о своем старом арендаторе.

Туми уже порядком надоело сидеть под навесом и слоняться без дела по окрестностям. Он винил себя за то, что так безрассудно покинул город, не послушал советов Мануну, бескорыстного и дальновидного друга. В такие минуты он видел один выход: вернуться в лачугу Мануну. И Туми решил уйти как можно скорее. Но тут же встречал любящий взгляд Фортуны, который, казалось, говорил ему: «Только бы жить вместе, остальное перемелется». Он видел, с каким рвением жена хватается за любой заработок. Она была с ним ровна и ласкова, давая понять, что без него ей жизнь не в жизнь. Ребята — старшие и малыши — так старательно помогали матери по дому, что Туми тут же отказывался от мысли вернуться на стройку и начинал искать, что бы ему такое сделать полезное для своих.

Он снова отправился на поиски участка в соседние усадьбы. Но помещики, прослышав, что он в свое время работал на Кастильехо, отвечали, что у них нет нужды в арендаторах, да и неохота портить отношения с генералом крутого нрава. Потерпев неудачу в крупных имениях, Туми попытал счастья на небольших фермах и однажды утром вновь очутился у ворот усадьбы двух Святош, обходившихся без управляющего. Они встретили его с обычной приветливостью и велели кухарке подать ему на пороге кухни чашку жидкого кофе с ломтем хлеба, так как сами в это время кончали завтракать. Но стоило Туми заикнуться о работе, как они отрицательно закачали головой, повторив то же самое, что и в первый раз, и опять предложили ему войти с ними в долю. Отказываться было теперь не время, и Туми без колебаний согласился. Долго обсуждали условия, на которых будет производиться обработка земли. Выходило, что все тяжелые обязанности ложатся целиком на плечи издольщика. Но это не испугало Туми. Ведь все зависит от усердия в работе. Если ему удастся добиться хорошего урожая, он получит немалую прибыль, хотя бо́льшая часть так или иначе достанется владельцам. С работой он справится. Но хозяйки заговорили об упряжке волов, и Туми растерялся. Ведь у него нет волов, он надеялся получить упряжку от хозяек, но те в ответ только усмехнулись. В долине отлично известно: помещик предоставляет землю, а издольщик все остальное. Они объявили об этом в мягком, даже любезном тоне, не желая отпугнуть крестьянина.

Договориться окончательно в это утро не удалось: одна из сеньорит собиралась ехать в деревню, и лошадь была уже оседлана. Туми возвращался домой растерянный и озабоченный. Работящий земледелец не отступит ни перед какими трудностями, пока перед ним не встанет мучительный вопрос, где раздобыть упряжку. Держать волов по плечу разве что зажиточному крестьянину, а в долине таких раз два и обчелся. Взять у кого-нибудь упряжку на время ему тоже не по карману. Крестьянское хозяйство не может выдержать такого расхода. Слов нет, положение издольщика имело свои преимущества: освобождало от рабской жизни, от дополнительных обязанностей и давало почти половину урожая. Если Святоши согласятся предоставить хотя бы часть упряжек, Туми мог бы не мешкая взяться за целину. У помещиц имелись отличные упряжки. Что стоило им уступить одну всего на несколько дней?

Туми призвал на помощь Фортуну: вдвоем они решат, как быть. Обдумав все, они поняли, что поднять целину труд нелегкий, кто знает, сколько раз придется пахать и перепахивать поле, сколько волов понадобится для этого. Если рассчитывать только на одни рабочие руки, придется осваивать целину постепенно; тут на большой урожай и надеяться нечего, в лучшем случае он покроет расходы на волов. Туми с женой пришли к выводу, что содержание упряжки равносильно потере труда и времени. Словом, придется еще раз встретиться с хозяйками, может, они пойдут на уступки.

Когда на следующее утро Туми с женой пришли в усадьбу, сеньориты были еще в молельне. Бедняги ждали довольно долго в тени навеса, в углу двора. Дом выглядел старой развалиной, стены облупились, крыша обветшала, плиты во дворе растрескались. Выйдя из молельни с молитвенниками и четками в руках, хозяйки направились в столовую завтракать. Туми с женой остались под навесом, не выказывая нетерпения, как и полагается индейцам. Появилась кухарка, старая, с разбитыми ногами, заросшая грязью, и поставила перед ними по кружке жидкого кофе с ломтем хлеба. Фортуна поразилась: есть же хозяева, которые так ласково обходятся с индейцами. Волна доверия залила ее сердце.

Хозяйки пригласили супругов в столовую и простерли свою любезность до такой степени, что соблаговолили пожать им руки. Со стены из ярко раскрашенных ниш улыбались святые, и Фортуне казалось, что даже воздух благожелательно приветствует их. «С такими хозяйками не пропадешь!» — подумала она, садясь на корточки у стены рядом с Туми.

Но затем разгорелся спор. Доводы Туми и мольбы Фортуны не нашли отклика в сердцах хозяек, которые оказались менее любезными и мягкими, чем их манеры. Они умело защищали свои интересы и не собирались идти на уступки. Но разговор происходил в приятной обстановке, в окружении улыбающихся ликов святых, и бедняги, хотя и проиграли дело, все же не пришли в отчаяние. Когда они поднялись, собираясь уходить, хозяйки проводили их до самых ворот, беседуя о разных мелочах. Уже у выхода Фортуна вспомнила об облупившихся стенах и прохудившейся крыше.

— Мой муж — хороший каменщик. Он ведь долгое время работал в городе.

— Вот и отлично! — обрадовалась старшая сестра, Мария дель Кармен.— Весьма кстати.

— Если понадобится что-нибудь починить, поправить...— настаивала Фортуна.

— Мы как раз искали каменщика,— откликнулась младшая, Мария дель Росарио.

И вот, уже стоя у ворот, они договорились, что Туми займется приведением дома в порядок за обычную в этих местах поденную плату, ну и в зависимости от своего усердия. К работе он может приступить хоть завтра. Туми и Фортуна счастливые возвращались домой, не переставая расхваливать любезность и обходительность сеньорит.

— От богачей,— с жаром говорила жена,— мы еще никогда не видели такой приветливости. Может, это оттого, что хозяйки много молятся богу? Ты видел, как они шли с молитвенником и четками? А сколько святых в комнате!

— Да, они очень набожные,— заметил муж. Потом, думая о другом, добавил: — Наконец-то я нашел работу. Теперь мне не придется больше гонять дома мух да бродить по деревне, как бездомный пес.

— Да,— подхватила Фортуна.— Ты можешь жить спокойно. И не надо резать вторую овцу, пожалуй, и так обойдемся. Знаешь, я ведь почти все деньги истратила на закупки.

— Я нашел работу,— повторял Туми,— теперь тебе не придется так мучиться.

В тот день Фортуна встала раньше обычного и до восхода солнца приготовила завтрак. Туми поспешил на работу, а она, поручив Миките вовремя приготовить и отнести отцу полдник, отправилась к подножию горы, чтобы перехватить по дороге яйца.

Туми подошел к дому в тот момент, когда хозяйки с молитвенником и четками выходили из молельни. Они еще не успели позавтракать и уговорили Туми выпить перед началом работы обычную кружку кофе с краюшкой хлеба.

Туми прикинул: дел здесь хватит надолго, внутри дом оказался в еще худшем состоянии, чем снаружи. Туми всегда считал, что трудиться надо честно и добросовестно, без обмана. Иные пареньки в городе норовили работать поменьше и получать побольше. Но здесь, решил он, мало работать усердно и на совесть — этого хозяйки и впрямь заслужили своей приветливостью и сердечностью,— необходимо показать себя настоящим мастером, чтобы они не вздумали торговаться с ним из-за поденной платы или, чего доброго, взять другого каменщика. Размышляя таким образом, Туми принялся за дело: он твердо решил не щадить ни сил, ни времени, лишь бы как следует справиться с делом.

С тем же рвением, что в первый день, он работал и все остальные дни. Хозяйки, довольные таким превосходным каменщиком, удвоили внимание и уделяли ему часть своего завтрака и даже ужина. Завтрак сеньорит совпадал с приходом Микиты, которая приносила отцу поесть, а ужин — с концом рабочего дня. И Туми простодушно считал себя в долгу у хозяек.

Он получил в помощники слугу. Но этот помощник работал так медленно и неохотно, что Туми то и дело понукал его, как ленивого вола.

— Да, да, мастер,— отвечал помощник, когда Туми бранил его, и на некоторое время оживлялся, но вскоре опять работал спустя рукава. Не раз Туми выходил из себя, потом, успокоившись, сам выполнял работу помощника, убежденный в том, что это наилучший способ выгадать время.

Хозяйки не могли нарадоваться на своего каменщика. Работа кипела и спорилась у него в руках, а главное — он не надоедал хозяйкам и не требовал, подобно другим, восьмичасового рабочего дня, он даже не договорился заранее о поденной плате. Им очень нравилось, что он не заикается об авансе и не просит у них и малую толику до получки, между тем как вся семья ходит в отрепьях и сыта чем бог пошлет. И вот однажды, когда он закончил работу, сеньориты позвали его и после обычных дружеских разговоров Мария дель Кармен сказала ему:

— Ты, верно, богат и деньги тебе вовсе не нужны.

— Что вы, хозяюшка,— ответил каменщик,— вы же знаете мое положение.

— Но ведь ты у нас ничего не просишь...

— Да, хозяюшка, мне хотелось, чтобы вы сперва поглядели на мою работу.

— А мы уже поглядели, Туми,— улыбаясь, ответила Мария дель Росарио.— Поглядели.

— И остались довольны,— добавила старшая.— Можешь получить часть платы деньгами, кукурузой или пшеницей.

В тот вечер Туми принес домой и деньги, и мешок кукурузы, навьюченный на осла, собственность великодушных хозяек.

— Вот хорошо! — с облегчением вздохнула Фортуна.— Ведь у нас кукурузы не больше чем на день осталось.

В хижине, казалось, даже воздух затрепетал от радости.

Когда Туми вернулся в хижину, Фортуны еще не было дома.

Любо было поглядеть на Микиту, хлопотавшую у очага. В чугунке варился ужин; девочка держалась так уверенно, словно ни минуты не сомневалась в своих непревзойденных способностях поварихи.

Где-то поблизости заблеяли овцы, видно, Хуанчо возвращался домой; младшие ребятишки по-прежнему возились у изгороди со своими глиняными коровками и осликами.

Туми вышел на участок, ему хотелось взглянуть на дорогу: не показалась ли там Фортуна. В этом году пшеница уродилась на славу — густая, ровная, с тяжелыми, уже начинавшими золотиться колосьями. Надвигалась ночь. Из-за поворота появилась Фортуна, она шла легким шагом, неся за спиной небольшой узел. Возвращалась она позже обычного — сегодня нелегко было справиться с делами: на ярмарке собралось меньше народу, чем ожидалось. Зато она принесла Туми кувшин самой лучшей чичи, какую только могла раздобыть в городе.

Ужин получился превосходный. Микита не заставила себя долго ждать, она поставила чугунок во дворе под навесом, принесла миски. Все расселись на полу, вокруг котелка. Фортуна похвалила картофель с чесноком; право, к молодой кухарке не придерешься, девушка все лучше и лучше справляется с хозяйством. Туми поддакивал жене, с любовью глядя на дочку. Микита слушала похвалы с таким безразличным видом, будто это ей не впервой. Хуанчо и младшие ребятишки с жадностью опустошили миски и принялись подбирать крошки.

— Мама, я не наелся,— жалобно пропищал один из малышей.

— И я тоже,— хором подхватили остальные.

Фортуна сидела в нерешительности, но тут вмешалась Микита.

— Мама, в котелке еще осталось. Уж я знаю этих обжор.

Микита, неглупая девушка, отлично понимала, с кем имеет дело. Не могла же она допустить, чтобы братья потом упрекали ее.

Стояла тихая апрельская ночь, она, словно ласковая мать, раскрывала людям свои объятия. Подобно рою быстрокрылых бабочек, временами проносился легкий ветерок. Яркие светлячки на небе освещали с высоты уснувшую землю. Посреди двора рядом с кольями лежала на привязи корова с теленком и не переставая жевала; казалось, она была погружена в глубокие раздумья. Вдали слышались звуки индейской гитары.

Дети стали укладываться на ночь под навесом. После возвращения отца все четверо спали там. Туми и Фортуна остались во дворе и, сидя рядом, время от времени потягивали чичу. Этот час был для них самым приятным за весь день, единственным, когда они могли быть вместе, никуда не торопиться и болтать в свое удовольствие, ведь утром муж уходил на работу к помещицам, а жене тоже хватало забот. Не всегда супруги проводили это время во дворе, обычно они пораньше ложились спать и в постели, прежде чем их сковывал сон, делились друг с другом впечатлениями за целый день. Но сейчас ночная тишина и превосходная чича, словно добрые друзья, удерживали их во дворе. Фортуна сообщила мужу новость, над которой, пожалуй, стоило задуматься. Проходя через село, она заметила приготовления к приезду генерала Кастильехо: у стоянки грузовика надсмотрщик с лошадью поджидал хозяина. Вечером, зайдя в лавку за чичей, она увидела лошадь генерала. Такого еще не бывало: генерал никогда не посещал подобных заведений. Но потом оказалось, что не генерал, а понго забежал промочить себе глотку. По словам надсмотрщика, хозяин по неизвестной причине задержался. В лавке сидели за кувшином чичи метисы и болтали, будто бы в городе беспорядки. Фортуна сама слышала, как один из них сказал, что дело серьезное; пожалуй, выберут нового президента. Эти два известия внушали беспокойство. Генерал никогда не заставлял зря ждать себя с лошадью. Видно, его задержали какие-то необычайные обстоятельства. Рачительный хозяин, он не любил оставлять имение в руках надсмотрщиков и не раз говаривал: «Всякий дом хозяином славится». Туми вспомнил, как несколько лет назад, когда он в последний раз выполнял в городе обязанности понго, весь день шла перестрелка. Помещика тогда не было дома, он уехал в другой город. Хозяйка проливала в одиночестве слезы и молилась на коленях перед изображениями святых. Мимо дома проходили группы людей, они стреляли и громко требовали смерти «Чиво». Позднее Туми узнал, что Чиво — прозвище президента. Не прошло и недели, как в блестящем мундире прибыл генерал, а с ним целая армия для расправы с теми, кто требовал смерти Чиво, но тех уж и след простыл. Вот о чем вспоминал Туми, слушая рассказ жены. Что, если и на этот раз генерал уехал лишь затем, чтобы вернуться в сверкающем мундире и уничтожить сторонников нового президента? Беседа супругов затянулась дольше обычного, и сны еще долго витали в темной хижине, прежде чем опуститься на их усталые веки.

На другое утро по деревне и ее окрестностям пронесся слух, будто накануне лошадь генерала Кастильехо вернулась без седока. Шепотом добавляли, что в городе перестрелка и, возможно, выберут нового президента.

В тот день Святоши отослали Туми домой, сославшись на большой праздник, страстной четверг, в этот день, мол, работать грешно, его надо посвятить господу богу. Лошади были уже оседланы, и помещицы, велев закрыть двери и окна, отправились в город в сопровождении толстой кухарки, ехавшей верхом на осле.

В конце недели понго вернулся из города с кучей ошеломляющих вестей. Генерал исчез в среду рано утром, и никто не знал, где он прячется. Беспорядки в городе не прекращаются, говорят, какой-то арабский торгаш вздумал занять пост президента, но оказалось, что над ним зло подшутили — в президенты прочат совсем другого. Между тем генеральша ставила свечки всем святым и, заливаясь слезами, на коленях молилась за мужа.

В последующие дни подтвердилось известие о выборах нового президента; а генерал бесследно исчез. В поместье примчался грузовик, переполненный вооруженными до зубов людьми. Дом генерала окружили и обыскали все уголки, обшарили хижины, подвергли батраков суровому допросу. Искали даже в соседних поместьях, и только случай предотвратил вторжение в дом Асуа — так звали Святош. В доме Кастильехо не нашли ничего особенного: пару жирных ягнят, дюжину цыплят, которые тут же были зажарены, лакомства и еще кое-какую мелочь. Каждый прикарманил сколько мог, после чего грузовик, до отказа набитый людьми, умчался. Разумеется, в имении никто не сомневался, что вооруженный отряд был послан на розыски хозяина Сайпуренды.

Прошло уже много времени, с тех пор как Туми закончил ремонт дома. Сеньориты Асуа похвалили его работу, но платить за нее, по-видимому, не собирались. О поденной плате не договаривались, проработанные дни не подсчитывались. Когда Туми заговаривал о деньгах, хозяйки просили его не тревожиться, в книжке-де все своевременно записано, и между ними, людьми, заслуживающими полного доверия, не возникнет никаких недоразумений. При этом они добавляли, что ремонт дома совсем разорил их.

На душе у Фортуны было неспокойно. Хотя помещицы внушали ей доверие, она с первого дня пыталась выяснить, сколько же они собираются платить ее мужу, ведь каждый должен знать, что он получит за работу. По мнению Фортуны, невозможно рассчитать расходы, если не знаешь своего заработка. Дети недоедали, были разуты, раздеты. Четырнадцатилетняя Микита до сих пор еще не носила башмаков. Хуанчо ходил босиком и часто возвращался с холма с израненными ногами. Фортуна тревожно спрашивала мужа, сколько он получит за работу, надо же наконец знать, хватит ли у них на покупки или все уйдет на еду. Но робость нападала на Туми всякий раз, как он пытался заговорить об этом; сеньориты ссылались на свою честность, на «говорящую» книжку, и странный туман обволакивал Туми, он терялся. Ну, не все ли равно, успокаивал себя Туми, когда уточнить размер получки — сейчас или позже, ведь в книжке все отмечено, а хозяйки не такие, чтобы воспользоваться плодами его труда. И когда Фортуна требовала от него настойчивости в этом вопросе, Туми страшно сердился.

Окончив ремонт дома, он по предложению помещиц принялся поднимать целину с помощью хозяйских волов. И здесь подсчет заработка также отложили в долгий ящик. Туми не видел особой причины для беспокойства, ведь благородные хозяйки не отказывали ему ни в кукурузе, ни в деньгах, если он просил.

Однажды в воскресное утро, когда уже все знали о беспорядках в городе и по всей деревне происходили обыски, стены хижины явились свидетелями короткой, но бурной ссоры, причиной которой послужил все тот же вопрос о поденной плате. Фортуна начала спор в резком тоне, казалось, чаша терпения бедной женщины переполнилась.

— До каких пор,— гневно спросила она,— у Микиты не будет башмаков?

Туми постарался успокоить жену, пообещав немедленно спросить немного денег вперед.

— А Хуанчо? Неужто ему всю жизнь бродить босым по холму?

— Я попрошу денег, и купим башмаки сыну,— спокойно ответил крестьянин.

— А младшие? Долго им еще ходить без штанов?

— Фортуна, ведь разом нельзя все сделать,— смиренно возразил Туми.

— Тут всякое терпенье лопнет! Тебе дают такую малость, что нам и на один день не хватает, в доме нечего есть. Требуй полного расчета!

Последние слова прозвучали как крик раненого животного.

— Не кричи, Фортуна...

— Буду кричать! Попробуй только не сделать, как я говорю!

— Довольно, хватит! — оборвал жену Туми.— Я улажу все на этой неделе.

— Нет, сегодня, сегодня же!

Туми, охваченный внезапной яростью, бросил:

— Не могу!

— Можешь! — с отчаянием крикнула женщина.— Должен!

Туми, не сдержавшись, дал ей пощечину. Фортуна упала плашмя. Дети с криком бросились к матери. Туми кинулся прочь из дома. Свежий утренний ветер, мягко волнующий золотистое море пшеницы, дул ему в лицо. Туми побрел по тропе, ведущей в деревню. Там жило много его друзей. Он решил сходить туда, чтобы облегчить душу. Все они — славные ребята и всегда хорошо к нему относились. Туми понимал, что он неправ. Фортуна, конечно, тоже вспылила, но ведь правда была на ее стороне, напрасно он не сдержался. Жена уже давно просила его одним разом покончить со счетами, но благочестивые хозяйки обладали качеством, неотразимо действовавшим на Туми: одной улыбкой, одним словом они превращали его в тряпку. Пришло время набраться смелости и любым способом заставить их развязать мошну. Ведь если Фортуна заупрямится и дело дойдет до ссоры, затишье никогда не наступит, напротив, вскоре грянет новая буря. Правда, это случалось редко, всего три-четыре раза за всю их совместную жизнь, но сегодняшнее утреннее происшествие походило на шум прибоя, предвещающего шторм.

Туми неуверенно вошел в дом Святош, на сердце у него скребли кошки. Но он твердо решил, что выдержит бой. Черт возьми, на этот раз он не смалодушничает, как бы туго ему ни пришлось, а на удачу он не слишком-то рассчитывал. Хозяйки, не выпуская из рук молитвенника и четок, сновали по дому, на чем свет ругая жену понго, которая до сих пор не пришла подоить коров. При виде Туми они облегченно вздохнули.

— Слава богу, хоть этот! — воскликнула Мария дель Росарио.

— Чудесно! — подтвердила Мария дель Кармен, водя глаза к небу и прижимая молитвенник с четками к груди.— Господь бог не забывает нас.

По просьбе хозяек Туми вместе с толстухой кухаркой отправился на скотный двор доить коров. Почти никогда в жизни ему не доводилось заниматься такой работой, но отказаться он не решился. Пришлось немало повозиться, чтобы подоить семь отличных коров, стоявших на скотном дворе с чудесными телятами. Не успел бедняга покончить с этой работой, как помещицы принялись упрашивать его помочь отделить сливки от молока: бездельник понго пошел жать и еще не вернулся с поля. Туми и на этот раз не посмел отказаться. Пока гудел маленький сепаратор, окруженный роем назойливых мух, крестьянин подыскивал подходящие слова. С каждой минутой в нем крепла решимость дать хозяйкам отпор. Между тем Святоши с молитвенником и четками в руках не сидели на месте; они то гонялись за курами, выскочившими с кудахтаньем из курятника, то искали клубок, скатившийся с рабочего столика, а то, заслышав лай собаки, спешили в сад, посмотреть, не забрался ли кто воровать яблоки.

Едва умолк сепаратор, улыбающиеся любезные хозяйки были тут как тут.

— Друг мой,— обратилась к нему старшая.— Раз взялся помочь, так доведи дело до конца. Сбей нам масло.

— Ай, хозяюшка,— нерешительно протянул индеец,— я не могу... Я только пришел договориться насчет денег.

— Опять за свое! — поморщилась младшая.

— У тебя не выходят из головы эти деньги,— засмеялась старшая.— Чего ты волнуешься? Ведь сам знаешь, в книжке все отмечается!

— Да, хозяюшка...— начал Туми и запнулся. Но, вспомнив о жене, собрался с духом и выпалил: — Больше ждать невозможно. Детям нужна одежда. Я хочу знать, сколько заработал...

— Но нам сейчас некогда,— попыталась отделаться одна из сестер.

— Мы очень заняты,— настаивала вторая.— Разве ты не видишь, что мы одни?

Преодолев робость, вновь сковавшую его, Туми решил, что на этот раз не останется в дураках и сумеет объяснить, в каком безвыходном положении находится и почему именно сегодня ему необходимо договориться о размере поденной платы. Уверенный в том, что сеньориты поймут его, он сказал:

— Дорогие хозяюшки, не могу я вернуться домой, не узнав точно, сколько мне причитается. Сегодня утром жена подняла такую бучу... а я не сдержался и...

Его слова подействовали на них совершенно иначе, чем он ожидал.

— Ты, оказывается, трус! — набросилась на него младшая.

— Вот как, ты под башмаком у жены? — вторила ей другая.— Значит, это она учит тебя досаждать нам?

— Да еще в такой трудный для нас день!

— Мы не думали, что в доме у тебя верховодит жена.

Туми казалось, что его ударили, рассудок помутился, и в то же время неведомая сила проснулась в нем. Но это была лишь короткая вспышка гнева, которая тут же погасла. Его взгляд остановился на двух побледневших лицах, молитвенниках и четках. Сжатые было кулаки разжались. Нет, он просто спятил. Как он мог позволить себе такую дерзость здесь, перед богатыми и знатными сеньоритами! Ведь они люди из другого мира, в их жилах течет совсем другая кровь, чем у индейцев. Волна стыда и раскаяния охватила Туми, и вдруг он услышал жалобный голос старшей:

— Ты прав, Туми, нужно разобраться. Но сначала помоги нам...

— Ладно, ладно, хозяюшки,— поспешил согласиться растерявшийся Туми.

Близился полдень, когда масло было наконец сбито, взвешено и сложено в горшок, но только после обеда, от которого кое-что перепало и Туми, хозяйки принесли книжку. На одной странице они записывали все, что выдали деньгами, на другой — зерно по последним рыночным ценам, значительно возросшим с тех пор, как началась суматоха с выборами нового президента. Туми пытался возразить, зерно-то было ссыпано в амбары намного раньше. Но хозяйки, любезно улыбаясь, привели такие веские доводы в свою пользу, что Туми поневоле сдался. Затем приступили к самому главному, а именно к вопросу о размере заработка. Поденная плата, которую они предложили Туми, была смехотворно мала по сравнению с той, которую он получал в городе. Разгорелся длительный спор, но хозяйки, искушенные в таких делах, и на этот раз вышли победительницами. Что же касается проработанных дней, то в книжке что-то было не так. Он проработал много месяцев, а ему за все это причитались какие-то жалкие гроши. Но убедить хозяек не представлялось никакой возможности, ведь индеец не считал дни, не умел ни писать, ни читать, а хозяйки мягко и настойчиво твердили, что у них в книжке все записано. Что ж, может, они и правы; благородные сеньориты, следующие божьим законам, не станут обманывать бедного индейца. В конечном счете оказалось, что он забрал вперед больше, чем заработал. Услышав, что за ним оставался долг, и немалый, бедняга совсем ошалел.

Туми брел домой в полной растерянности, взгляд его выражал отчаяние. Сколько планов было связано с кругленькой суммой, которую он надеялся получить. И сейчас он все еще машинально думал о вещах, которые собирался купить Фортуне и детям. Но теперь его мечты развеялись как дым.

На огромных равнинах золотом горели кукурузные поля, пшеница окрашивалась в теплый, нежный тон. Вечерняя тишина трепетала, обещая изобилие и благополучие. И этот трепет постепенно проникал в душу Туми. Неожиданно он сказал самому себе: «В этом году будет хороший урожай, и хлеб подешевеет». Потом он снова вспомнил о недополученных деньгах и горьком разочаровании. Но как бы ни было, голодными они не останутся. Сеньориты не такие уж плохие, не предложи они ему поработать у них, он бы до сих пор слонялся без дела, а то пришлось бы снова отправиться в город, бросив жену и детей на произвол судьбы. Если хорошенько разобраться, то на городских заработках тоже в конце концов далеко не уедешь.

Как только Туми вошел во двор, Микита и мальчики с испугом кинулись к матери, сидевшей за ткацким станком под навесом,— не стал бы отец снова ее бить. Но он молча прошел в комнату. Отставив челнок в сторону, Фортуна накрыла мужу на стол и в знак того, что не сердится, сама поставила перед ним миску. Туми молчал, но взгляд его выражал признательность. Поев, он пошел под навес и присел на корточки у ткацкого станка, а Фортуна вновь принялась за работу. Он хранил молчание, и Фортуна первая, как ни в чем не бывало, заговорила с ним.

— Ты был в деревне?

— Нет. Я ходил рассчитываться с хозяйками.

— Ну и как? — с беспокойством спросила она.

— Я ничего не понял. Из их дома я вышел в страшном огорчении, но, может быть, напрасно.

— Почему? Что произошло?

Туми говорил спокойно, словно речь шла о пустяках, но жена уловила нотки отчаяния в голосе мужа. Услышав, сколько хозяйки положили ему в день, она сказала, с трудом сдерживая гнев, что с этим нельзя мириться, ведь в городе каменщики получают вдвое больше. Тут только Туми сообразил, что хозяйки-то заплатили ему как батраку, а не как каменщику, посчитав вместе дни, затраченные на ремонт дома и на вспашку пустоши. Но когда он стал рассказывать, за сколько дней ему уплатили, Фортуна, не дослушав, побежала на кухню и вернулась с закопченной чашкой. Туми часто приходилось видеть чашку в кухне на подоконнике, но для чего она там стоит, он не знал. В посудине оказалось порядочно кукурузных зерен.

— Здесь,— начала Фортуна,— все проработанные тобою дни. Выйдешь ты из дому, я и кину зерно в чашку. Ни одного дня не пропустила. Но молчала, думала, моя затея ни к чему, ведь мы им и так верим.

Туми глядел на зерна и восхищался женой — ну что за умница! Ему и в голову не пришла бы такая замечательная мысль. Фортуна принялась лихорадочно считать зерна, складывая их в кучки по десять. Только вот беда — Туми не мог вспомнить, сколько дней ему записали в книжке. Но, так или иначе, зерен оказалось куда больше.

Туми колебался, ведь он знал — хозяйки не такого нрава, чтобы выслушивать рассуждения какого-то индейца. Но Фортуна упорно настаивала на своем. К чему это унизительное смирение, надо бороться, пока тебя не услышат и не поймут. Туми удивленно смотрел на жену, поражаясь ее смелости. Вместе они направились в усадьбу.

Но там все получилось иначе, чем представляла себе Фортуна. Едва они вошли, хозяйки попросили ободрать дюжину крольчат и зарезать двух кур, предназначенных для священника: завтра день его ангела. А на долю Туми досталось косить люцерну для скота. Хозяйки давали одно поручение за другим, и только перед самым заходом солнца бедняги смогли наконец приступить к своему делу. Но не успели они рта раскрыть, как лица у хозяек вытянулись, они и слушать не хотели индейцев, ведь все уже выяснено. Фортуна доказывала, что всегда можно ошибиться при подсчете рабочих дней, так почему бы не пересчитать заново, раз одна из сторон на этом настаивает, ведь именно так поступают честные и благородные люди. Спор затянулся, но Фортуна ловко обошла все расставленные ей ловушки, так что в конце концов хозяйки сами в них запутались и вынуждены были отступить. Сперва Фортуна заметила, что ее мужу платили как батраку, а не как каменщику, на селе любой мальчишка, помогающий на стройке, получает столько же. Хозяйки выкручивались и так и эдак, пускались на всякие увертки, клялись, будто в жизни не платили больше, и, как бы между прочим, напомнили, что как истые христианки неизменно делили хлеб со своими работниками, а индейцы знай требуют побольше денег, не ценят, что хозяйки их кормят, и платят им черной неблагодарностью за их щедрость. Фортуна растерялась, и в итоге поденная плата осталась прежней.

Еще жарче разгорелся спор, когда дошло до подсчета проработанных дней. Фортуна развязала платок с кукурузными зернами, но хозяйки только расхохотались. Эти зернышки для них ровно ничего не значат, они ведь ведут счет по книжке.

Тут Фортуна призвала на помощь все свое мужество.

— Но книжка ваша врет.

— Как? — воскликнула Мария дель Росарио.— Значит, ты думаешь, мы врем?

— Боже милосердный! — воскликнула Мария дель Кармен, потрясая молитвенником и четками.

— Нет, не то, хозяюшки,— спохватилась перепуганная Фортуна.— Я только хочу сказать, что некоторые дни вы не отметили по забывчивости.

Индианка смиренно сослалась на забывчивость и залилась слезами. Призывая в свидетели бога, бедняжка бросилась на колени и, возводя глаза к небу, поклялась, что не кинула ни одного лишнего зерна в сосуд. Мгновенно спор принял иной характер. Слова и слезы Фортуны, казалось, тронули сердца хозяек — они согласились увеличить поденную плату, только счет рабочих дней остался прежним. Когда уладился этот вопрос, за Туми все еще числился небольшой долг, но хозяйки великодушно простили его.

К заходу солнца все споры были решены. Наступил час ужина. Индейцев пригласили с обычной любезностью поужинать на кухне.

Возвращаясь домой под приветливыми улыбками звезд, Туми думал, что нет в деревне второй такой женщины, как Фортуна. И от счастья лицо его светилось, словно звезда.

Весть пронеслась, как проносится ветер, шурша листьями в кукурузном поле, как пролетает быстрокрылая птица над верхушками деревьев. Никто не знал, откуда она взялась и кто распространил ее. К шелесту листьев в кукурузном поле не прислушиваются, и полет птицы в воздухе не замечают. Так и эту новость услышали и забыли. Люди привыкли к разным слухам и не обращали на них внимания. Однако на этот раз слух упорно держался. Казалось, кто-то на рассвете слабо постучал в дверь костяшками пальцев, и люди, очнувшись от глубокого сна, навострили уши, прислушиваясь, в самом ли деле стучат. Наконец новость подтвердилась, засияла, как солнце, и зазвенела, как колокол.

Индеец похож на тысячелетнее дерево, чьи корни глубоко ушли в землю. Его прошлое и настоящее, его традиции, верования, надежды на будущее — все связано с землей, стремится к ней. Индеец не представляет своего существования без нивы, вдали от гор, без дождя, наполняющего реки, без урожая, созревающего под лучами солнца. Но вдруг приходит могущественный человек, богач, и говорит: «Борозда, которую ты вспахал, принадлежит мне. Урожай, который ты вырастил,— мой. А ты лишь раб, который кормится на моей земле». Индеец поникает, закрывает глаза. В эту минуту он слышит голос многих и многих столетий, который звучит совсем по-иному. Но то внутренний голос, голос, полный тоски и бессилия. А действительность — это окрик богача, бич богача, власть богача. И на долю индейца остаются только мечты о маленьком клочке собственной земли. Эти мечты он лелеет со дня рождения до самой смерти. Его мечта похожа на хилый цветок, родившийся и умерший в глубокой горной расщелине. Счастье нужно завоевать, редко случается, что мечта становится явью, превращаясь в пядь земли. Но в конце концов и этой пядью не прокормишь детей.

И вот тут-то дошла до слуха индейцев весть, сперва показавшаяся нелепостью. Она звучала настолько невероятно, что трудно было поверить в ее реальность. Эта новость походила на обещание небесного рая, обещание, которое так щедро расточали священники в проповедях, такое же невероятное и неправдоподобное. Эта весть сулила так много индейцам, их бедным хижинам, их пустым амбарам, их лохмотьям и, наконец, их надеждам, что недоверие стало постепенно таять. Многие думали: «Может, это правда?» И многие говорили про себя: «Наверное, правда».

Вскоре стало известно, что новость исходит из уст самого президента. У богачей будут отняты поместья, они перейдут в руки индейцев, бывшие рабы земли станут ее хозяевами. Правда, президенты часто обманывали народ, но на этот раз все, казалось, выглядело иначе. Постепенно люди стали смотреть на вещи другими глазами. На сияющем лике солнца они видели нежную, благодетельную улыбку, в хижинах стало свободнее дышать, бедность и голод отступили, зеленые холмы казались ярче, дороги — приветливей, работа — легче. Жизнь приобретала какой-то новый смысл, теперь стоило жить.

После переворота усадьба Сайпуренда перешла на попечение надсмотрщиков, которыми командовала генеральша. Генерал бесследно исчез, а так как обещание президента распространилось повсюду, надсмотрщики потеряли былую власть,— батраки смотрели на них, как на пустое место, и неохотно выполняли их приказания. Ночные сторожа, поставленные для охраны кукурузных полей, спокойно спали в шалашах. Крестьяне стали смотреть на усадьбу как на свою собственность, в свободное время они обходили плодородные земли, мысленно намечая участки, которые им хотелось бы получить при распределении. Некоторые, в основном самые нуждающиеся, по ночам тайком таскали домой початки, чтобы как-нибудь перебиться до раздела. Напрасно надрывались надсмотрщики, грозя донести генеральше. Угрозы не пугали батраков, они не считали ее больше хозяйкой, и ничто не могло помешать им снова отправиться в поле за кукурузой.

Как-то совершенно неожиданно в поместье нагрянула жена генерала в сопровождении сельских властей и группы незнакомцев. Надсмотрщики засуетились и собрали батраков во дворе помещичьего дома. С длинной речью выступил заместитель префекта, за ним алькальд, но никто из них ни словом не обмолвился об обещании президента; напротив, они твердили о незыблемости частной собственности и о необходимости добросовестно выполнять свои обязанности. Управляющим поместья и представителем хозяина они назначили дона Рудесиндо Умереса; крестьянам было велено беспрекословно повиноваться ему. Крестьяне покинули помещичий двор с тяжелым чувством, опять на их плечи лег непосильный груз. До них никак не доходило, почему сельские власти не считались с распоряжением президента, больше того, действовали вопреки ему. Об этом красноречиво свидетельствовали речи заместителя префекта и алькальда. Иные подумывали про себя, что обещание президента — пустые слова, ведь местные власти поставили над крестьянами управляющего. Обещание президента оказалось мыльным пузырем.

Новый управляющий дон Рудесиндо Умерес был молодой коренастый смуглый метис. Выражение его глаз, смотревших исподлобья, трудно было понять. Его настоящая фамилия была Умири, хорошая индейская фамилия, завещанная ему отцом. Но сей дон Рудесиндо слыл человеком утонченным. Хотя он читал и писал с трудом, но любил похвастать своей начитанностью; частенько его видели с журналами и газетами под мышкой, но редко за их чтением. Подражая людям высшего света, он приобрел изысканные манеры, стыдился своего индейского происхождения и даже скрывал его. Индейцы для него были олицетворением всего самого худшего, самого низкого в мире, он думал о них с ненавистью и отвращением. Он отдал бы все на свете, лишь бы смыть темный цвет своего лица и избавиться от раскосых глаз, выдававших его происхождение. Ломая себе голову по ночам, он наконец придумал, как изменить свою фамилию. Когда он явился в поместье, его настоящего имени уже почти никто не помнил.

С ним приехала молодая метиска с ребенком на руках. Они не были женаты, но жили вместе.

Управляющий начал с того, что распустил всех надсмотрщиков, за исключением дядюшки Фрукту и его молодого родственника Мисику. Первые дни он пешком обходил поместье, ковыряя землю там и сям, обдирая початки кукурузы или растирая пшеничный колос. Долго простаивал он у тех мест, где, как ему казалось, воровали кукурузу. Индейцы частенько встречали его на тропах в широкополой шляпе, высоких сапогах из телячьей кожи, с массивным револьвером, торчавшим из красиво отделанной кобуры, на резном ремешке.

Крестьяне перестали считать имение своим, сторожа снова принялись охранять кукурузные поля, и никто уже не пытался воровать кукурузу. Жизнь в деревне опять пошла по давно заведенному порядку, как и до исчезновения генерала. А новый управляющий, хоть и поглядывал на крестьян исподлобья, ничем особенно не проявлял себя.

На одном конце деревни недалеко от домика Туми жил дядюшка Агапу с больной женой и семью малышами. Участок давал ничтожный урожай, и дети жаловались на постоянный голод. Дядюшка Агапу был одним из тех, кто кормился на кукурузных полях в те ночи, когда сторожевые шалаши пустовали. Тогда детям хватало еды, но теперь голод окончательно поселился в хижине. Как-то вечером голодные малыши уснули в слезах; дядюшка Агапу долго размышлял и наконец решился. Не раз ему случалось прибегать к хитрости. Набросив на себя серый балахон, нахлобучив большой колпак, он отправлялся в поле, позвякивая своим колокольчиком. Заслышав знакомый звон, сторожа пускались наутек. Ведь это был не кто иной, как колдун со своим дьявольским прутом, которым он повергал жертву в глубокий сон и затем вытаскивал у нее кишки; никаких следов после этого не оставалось, но, проснувшись со страшными болями в животе, человек через несколько часов отправлялся на тот свет. Вот этой легендой и пользовался дядюшка Агапу. Напугав до смерти суеверных сторожей, он набирал столько кукурузы, сколько мог унести. Бедняк предпочитал воровать в соседних поместьях, а не в Сайпуренде. Таким образом, никто не знал о его проделках, кроме жены, и все считали его бедным, но честным работником. В ту злополучную ночь мысль о голодных детях не давала ему покоя; вот почему он вытащил из-под шкуры старый, измятый балахон, а из трещины в стене, скрытой газетными листами, достал колокольчик. Он собирался пойти в соседнее имение, но по дороге поддался искушению и завернул на поле, где росла отборная кукуруза «манка патачи». Этот сорт был только в поместье Кастильехо. Не успел Агапу позвенеть колокольчиком, как сторожа точно ветром сдуло. Ни о чем больше не беспокоясь и смело шагая по кукурузному полю, он набрал огромный ворох початков и вернулся в хижину, никем не замеченный.

Уже занималась заря, а сторож все еще сидел, дрожа от страха, в канаве под горой, далеко от шалаша. С первыми лучами солнца он почувствовал себя спокойнее и вернулся в поле, которое ему поручили сторожить, а там сразу же увидел следы, оставленные ночным посетителем. Сторож решил никому не рассказывать о происшедшем. Во время работы, пока еще не появился управляющий, батраки беспечно болтали. Исмичу, так звали сторожа, не в силах держать язык за зубами, рассказал, как в эту ночь он видел колдуна. Все были поражены, не многим доводилось встречаться с ним, обычно, едва заслышав колокольчик, все обращались в бегство, а Исмичу видел колдуна собственными глазами и еле-еле удрал от его злосчастного прута.

Батраки все еще толковали о колдуне и его дьявольских чарах, когда появился управляющий и подозвал к себе Исмичу с дядюшкой Фрукту.

— Осел, тебя ночью обокрали! — крикнул он ему прямо в лицо.

Несчастный как будто вновь услышал колокольчик колдуна, затрясся от страха и не мог вымолвить ни слова.

— Ступай за мной,— велел ему дон Рудесиндо и зашагал, сопровождаемый надсмотрщиком.

Не проронив ни слова, они дошли до самой сторожки. Исмичу обливался холодным потом, сердце колотилось, мысли путались. Он был сам не свой.

— Ну? — прорычал управляющий, как только они остановились.

— Колдун, хозяин... Колдун...— пролепетал сторож.

— Колдун? Отлично. Ну-ка, расскажи, как было дело.

Сторож подробно рассказал, как все было, и ответил на все вопросы управляющего. Затем они втроем направились к деревне. Дон Рудесиндо, казалось, шел по следу и нюхал воздух, как ищейка. Будто бы из простого любопытства, он заглядывал в некоторые хижины, выбирая самые бедные, и словно невзначай совал нос то в амбар, то на кухню, чтобы, подняв крышку котелка, отведать маисовой каши. Так добрел он до хижины дядюшки Агапу, где старшие ребята занимались очисткой початков кукурузы «манка патачи». Как только он вошел, женщина, гревшаяся на солнце в углу узкого дворика, едва не грохнулась наземь; по счастью, за спиной ее высился плетень, который поддержал ее, а тем временем она оправилась.

— Откуда у тебя эта кукуруза? — спросил управляющий, взяв початок.

— С участка, отец мой,— как можно естественней ответила индианка.

— А ну, Фрукту,— приказал он надсмотрщику, протягивая початок,— пойди взгляни, есть ли такая кукуруза на участке.

У женщины от страха помутилось в голове. Придя в себя, она на коленях поползла к управляющему, громко всхлипывая и прося пощады. Не обращая на нее внимания, управляющий вошел в жилище и привычной рукой переворошил весь дом. Встряхнув одеяла и шкуры, на которых спала семья, он не нашел ничего похожего на одеяние колдуна, сорвал старые газеты со стены, однако колокольчика в трещине не оказалось. С тем же рвением, но так же безрезультатно он обыскал кухню и все закоулки. И самое удивительное, что в хижине не нашлось ни одного початка, кроме той дюжины, которую он обнаружил у детей.

В конце рабочего дня колдуна и сторожа отвели в помещичий дом и заперли в карцер на целую неделю. Таких наказаний не применял даже генерал Кастильехо. Оба крестьянина как в воду канули. Индейцы не могли понять, что это значит. Понго, единственный, кто допускался в господские комнаты, лазал по чердакам, заглядывал в подвалы, пользуясь отсутствием управляющего или недосмотром молодой метиски, однако нигде не нашел пленников.

Но однажды ночью его разбудил слабый стон, похожий на тот, что вырывается у раненного насмерть животного. Навострив уши и сгорая от любопытства, он вскочил, приник к двери, подбежал к окну, но так больше ничего и не услышал. Он был совершенно уверен в том, что надсмотрщики посвящены в эту тайну: однажды ночью он сам видел, как Мисику, выйдя из дальней комнаты, накрепко запер за собою дверь.

Когда батраки вышли из-под загадочного ареста, односельчане заметили в них странные перемены. Они похудели, слегка прихрамывали, все больше отмалчивались или односложно, не глядя в глаза, хмуро отвечали на расспросы: «Да...», «Нет...», «Ладно». Так от них ничего и не добились. Люди припоминали рассказ слуги о странных стонах, которые слышались ночью из подвала, и только головой качали.

Туми встретил обещание президента не так восторженно, как остальные. Невзгоды, которые на него обрушились в последнее время, положение свободного человека и хозяина клочка собственной земли, привычка трезво смотреть на жизнь научили его осторожнее подходить к людям. На своем веку он перевидал немало представителей власти — все были несправедливы и жестоки. Президент тоже представитель власти, самой высокой и могущественной в стране, так можно ли ожидать, что он станет лучше обращаться с бедняками. Настойчивые слухи о его обещаниях, вселившие в сердце крестьян веру в близкий раздел поместья, на Туми не производили никакого впечатления.

С Фортуной же происходило обратное. Умная и рассудительная, она слепо поверила президенту, стала тратить свои скудные сбережения на свечи, жечь их у подножия статуй в деревенской церкви и день и ночь молиться, чтобы исполнилось обещанное. Сидя в короткие минуты досуга рядом с мужем, Фортуна мечтала вслух; послушав ее, можно было подумать, что они вот-вот станут владельцами превосходного надела земли и упряжки отличных волов. Так свято она верила обещанию президента. Тут между супругами разгорался жаркий спор: для Фортуны обещанное было непреложным законом, а Туми утверждал, что словам президента верить нельзя. Спор не раз превращался в яростную перепалку.

Когда сельские власти, приехав в Сайпуренду, назначили нового управляющего, Туми даже удивился, что так быстро сбылось его предсказание, но в то же время искренне пожалел тех, кто обманулся в своих ожиданиях. Прослышав, что управляющий с огромным револьвером за поясом рыщет по полям, он разом понял, что от такого человека добра ждать не придется. Его неприязнь возросла, когда управляющий бросил в карцер двух крестьян. Но еще больше он призадумался, когда до него дошла весть, что понго слышал ночью слабый человеческий стон. Ему вспомнились перенесенные не так давно пытки. Полицейские дожидались ночи, чтобы истязать своих пленников. И у него тогда не раз вырывались стоны.

Между тем Туми продолжал распахивать пустошь. Святоши, кое-что понимавшие в сельском хозяйстве, заставляли его делать все по-своему. Хоть он и не был согласен с ними, все же пришлось посеять овес и бобы на свежевспаханной земле; правда, сроки для посева уже миновали, но дожди шли дольше, чем в другие годы, заморозков не было, и бобы понемногу созревали; овес тоже обещал дать хороший урожай. Теперь Туми стал предусмотрительней. Он знал, сколько ему полагается за каждый рабочий день, и в конце недели требовал, чтобы хозяйки в его присутствии заносили в книжку все, что он заработал. Дома он спрашивал Фортуну, не забыла ли она про глиняную чашку с кукурузными зернами.

По деревне и ее окрестностям настойчиво ползли слухи о разделе земли. Уверяли, будто президент повторил обещание и добавил, что специальная комиссия уже изучает этот вопрос. Народ сомневался. После событий, происшедших во всех усадьбах долины, трудно было поверить, что новые обещания сбудутся. Туми неизменно твердил: лучше не заниматься подобными пустяками. Фортуна все еще возлагала надежды на собственный участок земли, но ее мечты стали скромнее, она охотно примирилась бы с тем, чтобы к их прежнему участку прирезали небольшой надел.

Однажды утром Туми вышел на работу раньше обычного: прежде чем запрячь волов, нужно было сменить лемех в плуге. Он подходил уже к границам Сайпуренды, как вдруг на меже, среди маисовых полей, показался человек с револьвером в кобуре. «Должно быть, управляющий»,— подумал Туми; ведь он видел его впервые, хотя прошло уже порядочно времени с тех пор, как метис стал заправлять делами Сайпуренды. В глазах метиса мелькнуло удивление, смешанное с испугом; резким движением руки он схватился за кобуру, однако револьвера не вытащил.

— Доброе утро, хозяин,— привычно поздоровался Туми, не замедляя шага.

— Доброе утро,— ответил тот, стараясь скрыть свой испуг.

«Хозяин, видать, пугливый»,— подумал про себя индеец, шагая своей дорогой.

Образ управляющего не выходил у Туми из головы. Как он ни старался сосредоточить внимание на своей работе, на хижине или на чем-нибудь другом, мысли его с назойливостью комара, кружащего над облюбованным местом, вновь и вновь возвращались к одной, казалось бы, мелочи. В первую минуту он почти не обратил на нее внимания, но чем дальше, тем настойчивее всплывала она в его сознании; когда управляющий схватился за револьвер, глаза Туми на мгновение ослепил блеск, похожий на сверкание брильянта, а в душе родилось смутное воспоминание; оно маячило перед ним, подобно упрямой летучей мыши, которая носится взад-вперед в полутьме сумерек. Временами ему казалось, что он видел этот блеск раньше, в ином месте, при иных обстоятельствах. Его мысли переходили от этого блеска к испуганным глазам, останавливались на таинственном аресте дядюшки Агапу и Исмичу, возвращались к человеческому стону, услышанному слугой, и непонятному молчанию обоих крестьян. Стон напомнил ему те ночи, когда его пытали в полицейском застенке. Неожиданно сознание его прояснилось, как будто чья-то невидимая рука открыла перед ним залитую светом комнату; там, именно там, в полиции, его глаза ранил точно такой же блеск: у одного из его мучителей, который бил его резиновой дубинкой и пытал электрическим током, на правой руке сверкало кольцо, слепившее глаза Туми. У палача был рост, лицо, походка управляющего. И вдруг все стало ясно: профессиональный палач полиции и управляющий одно и то же лицо. Туми был поражен, мысли его путались. Он старался восстановить в памяти все события и лица, начинал сомневаться, проверял все сызнова и пришел к выводу: вчерашний полицейский истязатель — сегодня управляющий Сайпуренды. Все очень просто: беспорядки в городе привели к отставке президента и выборам нового. Такие же перемены, надо полагать, произошли и с другими представителями власти и их прихвостнями. Когда этого негодяя выгнали из города, он пристроился в деревне, чтобы продолжать здесь свое черное дело.

Туми не терпелось поделиться своим открытием с товарищами — пускай все знают подлинное лицо нового хозяина, пускай остерегаются попасть ему в лапы, как Исмичу и дядюшка Агапу. Вернувшись с работы, Туми заглянул к дядюшке Хасу и долго шептался с ним. Дядюшка Хасу полагал, что новость следует сообщить под большим секретом и только мужчинам. А Туми должен быть начеку — неизвестно, на что способен пойти этот матерый преступник, узнав, что Туми его разоблачил.

Батраки выслушали новость, не проронив ни слова, не поднимая глаз, будто все это им уже было давно известно и теперь только подтвердилось. Тут наконец и у пострадавших развязались языки: да, их жестоко пытали. И тогда крестьяне поняли, что в деревню пришла беда. Никто больше не вспоминал президента с его обещаниями. Времена Кастильехо по сравнению с теперешней жизнью казались сущим раем. Суровый и скупой генерал частенько поднимал на своих арендаторов плеть, а то и сажал под арест, но никогда не прибегал ни к револьверу, ни к изощренным пыткам.

Дону Рудесиндо не стоило большого труда заметить странную перемену, происшедшую в деревне. От его внимания не ускользнула необычная исправность крестьян и одновременно замкнутость и недоверие.

Они всячески избегали являться к нему по вызову и старались подальше держаться от надсмотрщиков — своих заклятых врагов. Тем не менее они работали хорошо и все шло как по маслу. В одну неделю собрали обильный урожай кукурузы, а пшеницу обмолотили и провеяли и того быстрее. Дон Рудесиндо не знал психологии индейцев и не понимал причины двойственного поведения батраков. Порой эта двойственность казалась ему следствием наказания, которому он подверг колдуна и сторожа, но временами на ум приходила мысль, не замышляют ли они чего, пронюхав об его прошлом. Ведь индейцы мстительны и кровожадны, рассуждал он, и если им случалось подняться на борьбу, никакая сила не могла их остановить. Такие примеры известны в прошлом, да и сейчас повторяются. Но нет, невероятно, чтобы наказанные батраки рассказали о случившемся. Что же касается его прошлого, то человек, которого он пытал в городе, прошел мимо и, не узнав его, спокойно поздоровался. Трудно индейцу удержать в памяти черты лица полицейского за несколько ночей пыток. Упорных слухов о разделе земли дон Рудесиндо, как рассудительный человек, не принимал всерьез. Совершенно бессмысленно правительству брать на себя непосильную задачу; стоит ему посягнуть на вековые права сотен и тысяч помещиков, живущих в стране, как оно будет немедленно свергнуто. В итоге, взвесив все «за» и все «против», дон Рудесиндо остался при том мнении, что управлять людьми можно лишь с помощью «твердой руки». Так он думал, но где-то в глубине души рождалось беспокойство; тонкая и острая игла не переставая колола его; от уколов становилось невтерпеж, и к сердцу подкрадывался страх. Тогда, поглаживая кобуру револьвера, управляющий успокаивал себя: «Пока со мной надежный товарищ, мне ничто не угрожает».

В деревне воцарилось праздничное настроение. Пришла новая весть, воодушевившая крестьян: президент конфисковал шахты магнатов в пользу народа. Теперь богатые рудники по добыче олова, меди, вольфрама принадлежат уже не кучке ненасытных эксплуататоров, а государству, которое станет разрабатывать недра на благо всей страны.

Исчезнут голод и нищета, всего будет вдоволь: еды, одежды, денег. Огромные прибыли, которые прежде шли в карман богачей, теперь будут равномерно распределяться среди всех боливийцев.

Весть о национализации шахт быстро распространилась. Первая проба сил нового правительства прошла удачно. Если у миллионеров отняли рудники, то почему не поступить так же с помещиками? Теперь уже никто не сомневался в обещании президента. Сердца крестьян ликовали, надежды расцвели, как персиковые деревья, люди уверенней ступали по земле, крепче сжимали рукоятку плуга, словно милую, дружескую руку. Еще не осознав ничего, труженики решили, что земля принадлежит им. В минуту откровенности Туми сказал жене, что больше не сомневается в обещании президента, и, не стыдясь, признался, что мечтает получить обратно свой старый участок.

Дон Рудесиндо встретил эту новость совершенно иначе. Она не сулила ему ничего, кроме неприятностей. Для него это было тревожным предостережением. Но он не так глуп, его не застанут врасплох, уж он как-нибудь вывернется. И не тратя времени попусту, дон Рудесиндо зачастил в город, обхаживая ставленников нового правительства. Чтобы спасти свою шкуру, он готов был лизать им пятки, устраивал обеды и обильные выпивки для местных политических заправил. Провинциальные политиканы, любители хорошо поесть, были не в силах устоять против мастерски зажаренных кроликов с кувшинчиком чичи в придачу.

Помещицы Асуа тоже стали проявлять признаки беспокойства. Престарелые сеньориты пользовались славой богобоязненных женщин. Всех, кто по какому-либо поводу заглядывал в усадьбу, они неизменно встречали с молитвенником и четками в руках и заставляли выслушивать россказни о том, как до сих пор они заботились лишь о спасении своей души, вымаливая себе на том свете место в раю. Нынче бог поручил им заботиться о спасении ближних. С этими благостными намерениями святоши задерживали батраков после работы, расспрашивали, каким святым они молятся, ходят ли к обедне, справляют ли христианские обряды. Они стали захаживать в хижины индейцев, «просвещали» женщин, вешали им на шею четки, дарили святых, которых некуда было девать. Сеньориты не обошли своим вниманием и домишко Туми; Фортуна получила в подарок прекрасную фигурку Иоанна Крестителя, державшего на ладони пухлого младенца, а также хлебные четки, свисавшие почти до пола. Каждому из детей достались четки с синими и розовыми зернами и чудесные образки. Подобными посещениями помещицы снискали популярность среди простых людей. Крестьяне наивно радовались подаркам — в долине не привыкли к тому, чтобы помещики посещали бедные хижины батраков.

В то время как сеньориты Асуа ходили по лачугам, дон Рудесиндо открыл часовню «Матери божьей, покровительницы урожая», известную со времен Сетины. Эта часовня находилась в поместье, получившем позднее название Сайпуренды, но ее хозяин, генерал Кастильехо, не сообразив, какой подмогой иной раз служат святые, поступил с божьей матерью, как сущий еретик, отменив праздник, ежегодно отмечавшийся в ее честь. Все осуждали скопидома, который предпочтет скорее отправиться в ад, чем истратить несколько реалов на церковь. Дон Рудесиндо понял, что настала пора вернуть былую власть святой хозяйке поместья и сделать ее снова доступной взорам и восхищению верующих. Хотя до праздника оставалось еще немало времени, деревенский священник в присутствии ревностных католиков из зажиточных семей округи заранее отслужил молебен в честь божьей матери. Рано утром священник отслужил особую обедню во здравие высокопоставленных семей. На эту церемонию собрался народ со всех концов долины, но маленькая часовня вмещала лишь горсть людей, остальные же теснились у дверей, подобно рою пчел, которые скучиваются вокруг своей королевы.

Все девять дней, пока длился молебен «покровительнице урожая», сеньориты Асуа жили в напряженной горячке, готовясь к приближающимся праздникам «непорочного зачатия». Будучи весьма набожными, они тем не менее всю жизнь избегали особых расходов на церковь. Теперь же сестры шли на любые жертвы ради выполнения возложенной на них миссии — спасения душ. Туми пришлось пустить в ход всю свою смекалку, чтобы угодить помещицам и в несколько дней превратить обыкновенную комнату в молельню. Разыскать статую девы Марии в доме, который с давних пор был обиталищем святых угодников, оказалось нетрудно. И вот с елейной торжественностью, среди сотен зажженных свечей в помещичьем доме после девяти молебнов пропели знаменитую молитву «Сальве Регина». Но впереди был еще более захватывающий момент, а именно процессия, сопровождаемая оркестром и непрестанным треском фейерверка.

Религиозный экстаз крестьян нарастал, подогреваемый постоянными праздниками, которые устраивались в соседних и дальних поместьях. Не подумайте, что остальные помещики лишь подражали Святошам и дону Рудесиндо. Каждый изощрялся как мог, движимый силой вдохновения и необходимостью внести свою лепту в дело спасения чужих душ. Народ надолго запомнит праздник, устроенный в маленькой часовне, которая и поныне видна на вершине холма Киликили. По преданию в этой часовне обитала дева Суруми, творившая чудеса и заслужившая особую славу в долине. В свое время Суруми жила в глухой деревушке округа Потоси. Но там ей было нанесено оскорбление, и она переселилась на холм Киликили, откуда иногда спускалась по вечерам, чтобы составить компанию маленькой пастушке. Однажды пастушке взбрело в голову попросить подругу: «Покажи мне свой дом».— «Хорошо,— ответила та,— ступай за мной». И стала подниматься по лесистому холму. Девушка с трудом поспевала за ней, сердце ее так колотилось, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Когда же она достигла вершины, шедшая впереди нее подруга неожиданно растаяла в воздухе, как призрак. В поисках исчезнувшей пастушка натолкнулась на камень с запечатлевшимся на нем изображением девы Суруми. Весть о чудесном событии разнес по всей деревне священник, который не успокоился до тех пор, пока не добился постройки часовни, которая и поныне виднеется на вершине. Народ жаждал лицезреть пастушку, но священник заявил, что счастливица, едва рассказав ему о чуде, потеряла дар речи. Люди соглашались увидеть ее даже немую. Тогда служитель церкви отправился за ней, но вскоре вернулся с печальным известием о смерти бедняжки.

Служители бога, быстро сообразив, что им не пристало отставать от помещиков, внесли свою лепту в дело, обещавшее дать неплохие результаты, и произнесли ряд проповедей в деревенских церквах и домашних часовнях. Охотнее всего они говорили о «богобоязни», толкуя это понятие на все лады и сдабривая свое толкование столь красноречивыми примерами, что даже самые бесстрашные дрожали как осиновый лист. В голову прихожанам вбивали мысль, что бог — хозяин вездесущий, жестокий, неумолимый и беспощадный, за малейшую провинность ввергающий смертных навеки в ад. Вновь и вновь пускались в ход все заповеди закона божьего. Так ковалась цепь для тех, кто издавна страдал под тяжким гнетом. Чаще всего повторялась заповедь, запрещающая зариться на чужое добро. По словам служителей церкви, бог распределяет земные блага между смертными в зависимости от их заслуг. Каждый владеет тем, что даровано ему по воле божьей. Никто не имеет права ослушаться веления бога и домогаться богатств ближнего своего. Всякое имущество, благоприобретенное или унаследованное, дано людям с божьего соизволения. Купля и наследство существуют лишь по милости божьей. Каждый христианин должен довольствоваться благами, большими или малыми, полученными по воле всевышнего; домогаться большего, зариться на чужое означает нарушение заповедей и вызывает святой гнев господа.

Бесконечные обедни, молебны и проповеди проникали в сердца крестьян, подготовляя их к восприятию божественных законов, подобно тому как плуг проникает в глубь земли, чтобы подготовить ее к посеву. Исполнители божьей воли на нашей многострадальной земле, священники взошли на амвон, чтобы преподнести сокрушенным прихожанам евангельскую притчу, в которой Иисус Христос поучает: «Кесарю кесарево, а богу богово». Каждый священник по-своему толковал это изречение, весьма хитро объясняя всю важность и величие этого божественного закона, связанного якобы с десятой заповедью, которая велит каждому довольствоваться тем, что ему дано богом. Никто не должен ни прямо, ни косвенно посягать на чужое добро. Следует поступать по примеру Христа, который отказался от богатств Кесаря, ибо его занимали лишь дела небесные. На том свете бог покарает Кесаря за его алчность; так же безжалостно накажет он всех, кто покушается на земельную собственность ближнего своего. В изобилии выуживались примеры из Библии и повседневной жизни. Особенно назидателен был пример, звучавший со всех амвонов. «Представьте себе, дорогие христиане,— начинал проповедник,— что приходит ко мне человек и, указывая на огромное пространство, говорит: «Эта земля твоя. Возьми ее себе». Что же мне надлежит ответить? «Нет, сеньор, это не моя собственность, она принадлежит другому по милости божьей, и я не смею ее взять»,— говорю я. Но тот настаивает: «Я представитель власти и даю ее тебе». Тогда мне, если я добрый христианин, следует возразить: «Нет, бог запрещает присваивать чужое. Ты, как Кесарь, вправе распоряжаться только своим имуществом, но не этой землей, ибо она тебе не принадлежит».

Верующие доходили до исступления. Слова проповедника врезались в их память, как плуг врезается в землю. Возвращаясь из церкви в свои хижины по тропинкам, окаймляющим засеянные поля, люди старались забыть об обещании президента разделить землю, вырвать его из сердца и кинуть в сторону, как ненужный хлам.

Только Фортуна не хотела расстаться со своей надеждой. Внутренний голос шептал ей, что недолго осталось ждать той поры, когда Туми вновь засеет свой старый участок.

Вскоре после молебна в честь «непорочного зачатия» в деревне произошли два неожиданных события, сыгравшие немаловажную роль.

Однажды утром явился заместитель префекта и приказал собрать народ. Во всех имениях округи люди бросили работу, над очагами перестал виться дымок. Небольшая пустошь, служившая площадью, вскоре заполнилась мужчинами, женщинами, стайками крикливых мальчишек. Заместитель префекта сообщил, что отныне селом будет управлять коррехидор, и указал на метиса, внимательно разглядывавшего толпу. Редко удавалось видеть в деревне такой единодушный взрыв восторга. Крестьяне понимали всю важность уступки. Теперь им не нужно искать справедливости в поместьях или в сельской полиции.

Не прошло и нескольких дней после этого события, как коррехидор явился в деревню с вестью, от которой все готовы были пуститься в пляс. В селе откроют школу. Мечту о школе батраки лелеяли всю жизнь. Помещики не хотели, чтобы дети индейцев учились, и всегда умудрялись обойти закон, вменявший им в обязанность строить школы. «Если индеец станет образованным,— рассуждали они,— кто же будет на нас работать?» Но вот наконец сбудется заветная мечта крестьян — они пошлют своих детей в народную школу. Коррехидор не шел дальше превосходной идеи, но люди уже подумывали о школьном здании — они готовы были построить его собственными силами. Правда, коррехидор надеялся на другой выход: помещик уступит две-три комнаты в своем доме — и школа готова. Но тут он натолкнулся на редкостную черствость и на каменные сердца. Вот тогда батраки и решили сами построить здание. Работа закипела. В первое же воскресенье, прошедшее, к счастью, без молебнов и процессий, мужчины, женщины и дети выбрали отличное место у подножия холма, позади хижины Туми. Вечерами одни собирали камни для фундамента, другие копали на берегу реки глину для кирпича-сырца. В душе росла и крепла вера в будущее; нет, не зря они участвуют в стройке, сулящей огромное благо, ведь школа — это окно в светлый мир знаний, она поможет им постичь ценность человека, узнать его место в жизни, взаимосвязь людей в мире. Крестьяне не щадили сил, радость била через край, все смеялись, пели. Во время молебнов или церемоний мужчины подменяли друг друга, а иногда в церковь шли только женщины и дети.

Через несколько дней после того, как священники закончили кампанию за «спасение душ», школа была готова. Оставалось лишь сделать двери и окна. На это власти не располагали средствами, а крестьяне были бедны. Учитель явился даже раньше, чем о нем успели подумать: высокий, сильный парень с непокорной гривой волос, орлиным носом, сосредоточенным взглядом, он прибыл из города с женой и грудным ребенком. Вечером все как один собрались у здания школы, чтобы приветствовать учителя. Здесь было сказано много хороших, честных, искренних слов, идущих от самого сердца, и каждый принес с собой кто кукурузу, кто горсть пшеничных зерен или связку овощей, а кто курицу или десяток яиц, в общем, все, что могло, по разумению индейцев, подкрепить их благодарность и доверие.

Учитель поселился в отведенной для него небольшой пристройке, где еще не успела просохнуть побелка и пока отсутствовала дверь. Не мешкая составили список детей, и спустя несколько дней школа была открыта. Открытие прошло без шума, без речей, но вызвало у всех искреннее восхищение.

Здание состояло из двух довольно просторных смежных комнат, которые оказались слишком малы для оравы ребят, сбежавшихся со всей округи. Этот пример наглядно показывал, как высоко ценили бедняки богатство, обещанное им школой.

Вести работы в школе было нелегко. Учителю приходилось заниматься с разношерстной ватагой ребятишек разных возрастов. Не хватало парт, их временно заменили глиняными плитами. Не хватало тетрадей, ручек, перьев, это составляло самые серьезные трудности новой школы. Но не прекращать же из-за этого занятий! На переменах можно было вдосталь наглядеться на драчливых малышей, на бойких озорных мальчишек, задиравших пугливых девочек, на застенчивых, серьезных четырнадцатилетних подростков.

Что касается выводка Туми, они все рвались в школу. Поначалу решили отдать только мальчиков, Микита ведь уже взрослая, да и хозяйство нуждается в ее помощи. Но девочка с неожиданной энергией стала отстаивать свои права, подкрепляя их потоками слез, и родителям не осталось ничего другого, как послать ее в школу. Фортуне пришлось отказаться от своего заработка на сельских рынках и взяться за домашние дела. Микита как могла помогала матери, а Хуанчо бежал из школы прямо на холм, где паслась скотина. Другие дети тоже старались быть полезными.

Отказ Фортуны от небольшого заработка на рынке не замедлил сказаться: не хватало еды, стало трудно с одеждой, а лакомства исчезли совсем. Но никому и в голову не приходило жаловаться, все молча переносили лишения, не разорваться же матери на части. К этому времени Туми закончил вспашку последнего участка пустоши в поместье Асуа. В поисках работы он обошел все соседние имения. Там и тут помещичьи дома разваливались, однако это нимало не тревожило их владельцев. Пришлось снова отправиться в город, где ему посчастливилось найти работу каменщика.

Туми отложил напоследок свои расчеты со Святошами. Хозяйки вели себя по меньшей мере странно. Они были вежливы, любезны, но крайне неохотно расставались с деньгами и платежи откладывали в долгий ящик; зато с каким рвением и проворством они собирали с крестьян арендную плату; как сияли их лица, когда они принимались пересчитывать полученные деньги. Туми частенько случалось наблюдать за хозяйками в такие минуты, и он никак не мог понять до конца, что они за люди. И все же, если бы кто-нибудь задал ему этот вопрос, он бы уверенно ответил: «Они очень добрые, только не любят платить».

Туми нехотя отправился за расчетом. При одной мысли, что нужно пойти к хозяйкам, его охватывал непонятный страх, необъяснимая робость, словно он в чем-то провинился перед ними и его ждет наказание. Так бывало всякий раз; не донимай его Фортуна, он никогда не решился бы потребовать у помещиц свои кровные деньги.

Туми не прочь был и подождать, ведь он теперь хорошо зарабатывал. Фортуна же настаивала на выяснении заработка не позднее следующего воскресенья. Теперь это не представляло такой сложности, как в первый раз, ибо они уже договорились о поденной плате, а в чашке лежало столько зерен, сколько дней проработал Туми. В отношении полученного аванса тоже все было ясно: столько-то пшеницы, столько-то овощей и ни гроша денег. Принявшись за подсчет зерен, Фортуна разложила их по одному: каждое из них означало проработанный день. Потом она сложила их все вместе. То же самое она проделала с полученными в счет заработка продуктами, посчитав их по последним ценам на рынке. И в конце концов пришла к выводу, что мужу причитается довольно внушительная сумма.

В то воскресенье они пришли в поместье рано и застали хозяек за приготовлениями к обедне. Вот-вот явится священник, а алтарь еще не украшен цветами, нет вина, пол не подметен. Тем временем во дворе собирались к обедне верующие. Священник запоздал; поспешно облачившись, он встал перед алтарем и начал читать молитву. После службы сеньориты прошли со священником в столовую, расточая по пути улыбки и поклоны. Завтрак затянулся. Близился полдень, когда хозяйки простились со служителем церкви, предоставив ему лошадь.

Туми и Фортуна терпеливо ждали. Хорошо, что потеря времени была возмещена поучительной службой. Сеньориты пробежали глазами книжку и приготовились писать; оказалось, однако, что они держат в уме все подсчеты: едва черкнув по бумаге, хозяйки объявили, что Туми должен им изрядную сумму. Фортуна оцепенела, но тут же, взяв себя в руки, попросила разъяснений. Помещицы насчитали лишь две трети того, что показывали зерна в чашке, зато отпущенные из амбара пшеницу и кукурузу они расценили намного дороже рыночных цен и включили в книжку якобы выданные вперед деньги. Заливаясь слезами, Фортуна оспаривала каждую запись и под конец сказала:

— Видно, мы, бедняки, всегда не правы. Нам не верят, обвиняют во лжи. Мы подсчитываем проработанные дни, а нам говорят: «Ты плохо подсчитал». Мы просим то, что нам причитается, а получаем половину; зато за хлеб, который нам отпускают, с нас дерут немилосердно. Получается, что работа бедняка ничего не стоит, а хлеб богачей ценится на вес золота.

И она опять разрыдалась.

— Не плачь, Фортуна,— сказала Мария дель Кармен.— Здесь никто не умер. Поговорим, и все уладится. Может, и в самом деле произошла ошибка.— И она снова принялась просматривать книжку. Но сеньориты были не из тех, кто легко уступает, они продолжали стоять на своем, и Туми не осталось иного выхода, как взвалить на себя новый долг. Видя, что Фортуна не успокаивается и продолжает плакать, Мария дель Росарио великодушно сказала:

— Не расстраивайся, Фортуна. Мы сейчас не требуем с вас денег. Заплатите нам попозже, а нет, так отработаете.

Учитель устроился так скромно, что немало озадачил крестьян. Они всегда думали, что учитель — человек из мира богачей, ведь только богачам принадлежал свет знаний. Вот-вот, думали они, привезут роскошную обстановку и всякую диковинную домашнюю утварь. Но дни проходили за днями, а все оставалось по-старому: в пристройке стояли все та же кровать, грубо сколоченный стол, колченогий стул да висело несколько полок с книгами. Учитель и его жена одевались скромно, для малыша повесили по индейскому обычаю в углу комнаты гамак, подперев его костылями и застлав байковым одеяльцем, сверху гамак был переплетен веревками. Все это было так непохоже на те удобства, которыми обычно окружали себя богачи; крестьянам было невдомек, почему такой знающий человек соглашается жить в подобной тесноте.

Его жену все звали «учительницей». Она ничем не напоминала богачек, живших в долине. Без тени жеманства, простая в обращении, она никогда не сидела сложа руки, всегда чем-нибудь занималась — стряпала, стирала, гладила, шила. Она охотно показывала дежурным, как следует подметать полы в классах, во дворе. При этом она еще умудрялась помогать своему мужу; когда она появлялась в классе, дети прекращали шалости и не сводили с нее внимательных глаз.

Однажды вечером, когда ватага ребятишек разбежалась по тропинкам окрестных полей, к учителю нежданно-негаданно явился гость — коренастый человек с головой рыси и хищными повадками. Войдя, он разом выпалил свою длинную-предлинную фамилию, состоявшую из нескольких имен; учителю запомнились только три: Мартинес, Лухан и Сусинкос.

Принять гостя было негде, и хозяин дома пригласил его войти в класс. За неимением стула они уселись на школьную скамью.

Гость рассыпался в любезностях, восхищаясь открытием школы; ведь он хоть и помещик, но человек передовой и высоко ценит учителя, который призван вести деревенских детишек по дороге знаний. Помещик старался блеснуть перед учителем отличным знанием языка, четким произношением. Ему-де всегда нравилось иметь дело с культурными людьми, чтение было его страстью. «Лайф» и «Висион» он предпочитал всем журналам и прочитывал их от корки до корки. Гость тараторил без умолку, словно произносил монолог, в то время как собеседник слушал его с большим вниманием, время от времени кивая головой в знак согласия. Прощаясь, помещик как бы невзначай сунул нос в жилище учителя и с удивлением воскликнул:

— Но, мой дорогой учитель, вы заслуживаете лучшего. Если позволите, я с радостью предоставлю вам в моем доме скромно обставленное помещение, где вы и ваша дражайшая половина сможете удобно расположиться. Я предлагаю вам это от всей души и умоляю вас, не отказывайтесь!

Этот великодушный жест вопреки всем ожиданиям помещика не произвел на учителя никакого впечатления. Его трудно было подкупить, он ведь отлично знал о событиях, которые предшествовали строительству школы. И потому вежливо отклонил любезное предложение. Помещик оторопел и долго стоял, бессмысленно уставившись на учителя, будто перед ним был человек, окончательно потерявший рассудок. Он принялся настаивать, но неизменно встречал вежливый отказ.

На другой день, к вечеру, почти в тот же самый час учитель удостоился еще одного визита. То был высокий, дородный человек с сонными глазами, редкой бородкой на смуглом лице, изрытом оспой. Он произносил слова, слегка заикаясь. Его земля граничила с владением Кастильехо. Не зная, о чем говорить, гость, к счастью, скоро удалился. Прощаясь, он с чувством сказал:

— Я к вашим услугам... Вы всегда будете у меня желанным гостем!

Прошло два дня, и лунной ночью на каменистой дороге, ведущей в школу, послышался конский топот. Во дворе показался всадник в шляпе с необыкновенно широкими полями и очень длинном пончо. Что это? Еще одно посещение, еще один помещик, желающий познакомиться с учителем и предложить свою «бескорыстную» дружбу? У гостя приятное лицо и простая манера держаться. Он повел неторопливый разговор о жизни в деревне и в городе, о сельском хозяйстве, о политике, о культуре, о самоотверженной работе учителей. Слова этого человека казались искренними, все в нем располагало к дружбе и доверию. Беседа затянулась, и под конец помещик вежливо пригласил его к себе. Учитель с семьей сможет провести воскресенье в поместье, благо оно недалеко. Поблагодарив, учитель отказался, сославшись на то, что он уже пообещал навестить родителей, живших на другом конце долины. Тогда помещик стал упрашивать его приехать в следующее воскресенье. Учитель смекнул, что попал в ловушку. Впрочем, впереди еще много дней, заранее договариваться не стоит, сказал он и добавил, что приглашение помещика для него большая честь.

Вдруг ему в голову пришла мысль: попросить у помещика двери для школы. Выслушав просьбу, землевладелец с минуту помолчал, а затем ответил:

— Что ж, пожалуйста. У меня есть старые двери. Взгляните на них, если они вам подойдут, берите.

Учитель с трудом заснул в ту ночь. Утром перед началом занятий он собрал ребят постарше и отправился с ними в поместье.

Дон Каетано-Робледо — так звали помещика — любезно принял гостя, провел его в свою превосходно обставленную приемную и стал болтать о том о сем, меж тем как школьники нетерпеливо ждали во дворе. Дон Каетано помрачнел, когда учитель дон Сильвестре отказался от парного молока с водкой. Напиток в большой раскрашенной чашке на стеклянном подносе принесла служанка, которая, казалось, никогда в жизни не отрывала глаз от пола.

— Вы всегда обижаете своих друзей? — спросил помещик.

Ничего не ответив, дон Сильвестре взял чашку и залпом опорожнил ее. Он хорошо знал этот напиток.

В имении нашлись не только двери, но и окна. Учитель, не колеблясь, попросил их, а помещик, также не колеблясь, уступил. Только гостю пришлось выпить еще одну чашку молока с водкой и дать перед уходом обещание снова приехать в будущее воскресенье. Хотя груз был тяжелый, дети охотно тащили его, перебрасываясь шутками, не замечая усталости, счастливые оттого, что скоро ветер уже не будет гулять по классу, играя со страницами тетрадей.

В тот же день под вечер учитель зашел к Туми и попросил его помочь навесить двери. Тот немедленно согласился и сказал, что воскресенье — самый удобный для него день. На том и порешили. Взяв с собой нескольких друзей, вызвавшихся ему помочь, Туми в назначенный день отправился в школу, и вскоре двери уже висели на месте. А окна они оставили до следующего воскресенья.

Вслед за доном Каетано учителя навестили и другие землевладельцы, жившие подальше. Только самый близкий его сосед — управляющий Сайпуренды — не удосужился заглянуть к учителю. Зато прибыло послание от сеньорит Асуа, которые в самых изысканных выражениях приглашали его послушать воскресную мессу в их домашней часовне. Учитель сунул приглашение в карман и тут же забыл о нем.

Сильвестре не стремился завязать дружбу, которую помещики так настойчиво ему предлагали. У него были на то свои соображения. Учитель, продавшийся богачам, похож, по его мнению, на пчелу, которая беззаботно летает над раскрытой пастью жабы, не подозревая, что рано или поздно будет проглочена. Многие назовут это, пожалуй, чудачеством, если не выразиться сильнее, но у Сильвестре о роли сельского учителя было свое представление, неразрывно связанное с понятием о родине, о народе и жизни.

Зато отношения с крестьянами у него сложились совершенно иначе. Они вверяли ему самое драгоценное сокровище — своих детей. Он должен подготовить их к жизни, не растрачивая и не уродуя их лучшие душевные качества, закалить их для борьбы с трудностями. Учитель страстно желал помочь индейским детям избавиться от тех унижений, которым в течение стольких веков подвергались их отцы и деды, и стать равноправными членами общества, почувствовать себя людьми. Родители доверчиво, без оговорок, поручили ему воспитание детей, и он чувствовал себя перед ними в долгу, который можно оплатить лишь честной работой.

Сильвестре обращался с жителями деревни просто и сердечно. Ничто его так не удовлетворяло, как беседа с ними. В свободное время он любил гулять по полю, где часто встречал крестьян; он подолгу говорил с ними, а иногда провожал их на работу. Прослышав, что кто-то захворал, он спешил в хижину, прихватив из своей аптечки нужное лекарство. Сильвестре был не только учителем, но и врачом. Ему приходилось лечить ребят от укусов собаки, утолять зубную боль и другие недуги. И народ по-своему благодарил его.

Первой пациенткой учителя оказалась Фортуна. Она занозила себе ногу, началось заражение. Сильвестре вылечил ее в несколько дней. Поправившись, индианка отнесла ему в узелке яйца. Учитель вежливо поблагодарил и хотел протянуть ей деньги, но в ту же минуту заметил, что глаза женщины наполняются слезами; сунув деньги обратно в карман, он попытался загладить нанесенное ей оскорбление и чистосердечно попросил у нее прощения. Этот случай, сам по себе незначительный, заставил его понять чувствительность индейской души, и он больше не повторял подобной ошибки. Сильвестре заметил, что крестьяне всегда благодарят за сделанное им добро, их дары бывают скромны, но идут от чистого сердца: два-три яйца, иной раз курица.

Вскоре у Сильвестре появилась еще одна не менее важная обязанность: писаря. У многих крестьян сыновья и родственники работали на шахтах или в городе, и на сельскую почту приходило немало писем. Раньше крестьяне обращались к какому-нибудь грамотею, который драл с них втридорога. Теперь же они шли к учителю, и дон Сильвестре бесплатно помогал им. Он считал такую помощь своим священным долгом, долгом учителя и друга крестьян.

Как влага при затяжном дожде проникает до самых глубоких корней, так и церковные проповеди — долгие и тщательно продуманные — глубоко запали в душу крестьян. Их терзали угрызения совести, им было стыдно, словно священники вырвали из сокровенных тайников сердца тяжкий грех и обнажили его. В самом деле, индейцы много думали об обещании президента, страстно желая, чтобы им принадлежали земли помещиков. Теперь они знали, что это грешно, что чужое всегда остается чужим и они должны вести прежнюю жизнь, полную нищеты и лишений, ибо такова воля господня.

Вскоре уже никто больше не смел поминать о греховном стремлении, а если порой эта мысль и мелькала в чьем-то сознании, ее гнали, как дьявольское искушение. Тщетно коррехидор обходил хижины, тщетно твердил о необходимости и справедливости раздела земли, призывал к скорейшему его свершению. Люди закрывали глаза и уши, как закрывают двери перед непрошеным гостем.

Но как-то раз в школе появился крестьянин из соседнего поместья с газетой, которую он достал в городе. Они слышали, будто в газете толкуют о земельной реформе, и только учитель мог узнать, правда ли это. Учитель прочел вслух, что правительство в самом деле поручило комиссии разработать план проведения аграрной реформы. Индеец ушам своим не верил, лицо его выражало крайнее замешательство. Право, в голове никак не укладывались такие противоречия, как обещание президента и запрет, наложенный духовенством, вечная нищета и мечта об изобилии, жалкое прозябание и надежда на свободную, достойную жизнь. Столь напряженной была борьба между этими мыслями и чувствами, что, услышав декрет, который учитель перевел на язык кечуа, индеец молча понурил голову и зашагал прочь, пошатываясь на ходу, словно ослепленный искрами, сверкавшими во мраке.

Когда все индейцы узнали о новых действиях правительства, ими овладели те же чувства. Теперь никому в голову не приходило сомневаться в обещании президента, но как быть с запретом, наложенным господом богом? Казалось, сам архангел Михаил огненным мечом преграждал им путь в земной рай. Индеец простодушен и наивен, робок, как дитя, и, как дитя, доверчив; его нетрудно направить по какому-нибудь пути, но так же легко остановить и направить вспять. Две совершенно противоположные силы одновременно тянули его в разные стороны. Сейчас происходило то же самое, что в коротких драмах на библейский сюжет, которые разыгрывают актеры на площадях во время церковных празднеств: христианин повергнут наземь, а дьявол с ангелом борются, стараясь овладеть его душой.

Между тем по деревне прошел слух, что какой-то незнакомец появляется по ночам в хижинах на краю деревни и говорит о значении и необходимости аграрной реформы. Однако не нашлось ни одного человека, кто бы сказал: «Я его слышал» или: «Я его видел»; каждый говорил, что услышал эту новость случайно на дороге, в деревне или в соседнем селе. Добавляли, будто незнакомец приходил из города с наступлением ночи и исчезал до рассвета, а через несколько дней возвращался. Позднее стали поговаривать, что он шахтер.

Туми, не пропуская ни одного дня, продолжал работать в городе; теперь он мог прокормить семью. После окончания рабочего дня он не мешкая отправлялся домой, и до наступления темноты младшие ребятишки с собакой шумной ватагой бежали ему навстречу. Но однажды ему понадобилось купить кое-что для дома, он быстро справился с делом, и к тому времени, когда сорванцы обычно встречали отца на дороге он только спускался к полноводной реке. На противоположном берегу он увидел человека, который, присев на камень, переобувался. Войдя в воду, Туми заметил, что незнакомец очень молод и, судя по всему, не местный: одет он был иначе, чем метисы и индейцы из их деревни. В ту самую минуту, когда Туми ступил на влажный песок, паренек вскочил и кинулся к нему, словно к старому другу, здороваясь на языке кечуа:

— Как поживаешь, старина?

Туми оторопел от такого приветствия, не принятого при обращении молодого человека к старшему. Видя, что Туми молчит, парень повторил свое приветствие и протянул ему руку.

— Ничего, помаленечку,— ответил наконец Туми, стараясь побороть смущение и нехотя пожимая руку незнакомца.

— Но, друг,— продолжал тот, не отпуская его руки,— разве ты не узнаешь меня? Или тебе изменила память?

Тут уж Туми совсем растерялся, ведь он был уверен, что в первый раз видит этого странного собеседника.

— Ты что, забыл грузовик с арестованными, лес, глубокие овраги среди гор?..

Словно пелена спала с глаз Туми. Перед ним стоял тот самый парень, который своим примером указал ему путь к побегу, а затем помог выбраться из джунглей и попасть в город. Этот парень был такой толковый и предусмотрительный, без него Туми не додумался бы бежать и, быть может, его заживо похоронили бы в том аду.

— А, дружище! — воскликнул Туми, обнимая его.— Неужели это ты! Ты! Никогда бы не подумал, что мы так неожиданно встретимся.

— И я тоже не думал, друг! Я даже не знал, что ты живешь в этих местах.

Взволнованные, они долго смотрели друг на друга. Потом оказалось, что обоим по пути. Они зашагали вместе. Туми не стоило большого труда догадаться, что в деревне говорили именно о его друге. Сейчас парень не молчал, не выказывал столько недоверия, как в день побега. Тогда он даже не спросил Туми, как его зовут. Теперь же, напротив, он расспрашивал обо всем — о жизни, жилище, семье, работе, о его планах на будущее, о надеждах. И не скрыл, что именно он заглядывает по ночам в индейские хижины.

— Так, значит,— спросил Туми,— это ты говоришь о земельной реформе?

— Я, друг. Но это не самое главное. Есть вещи поважней, чем раздел земли.

— А почему никто не хочет признаться, что ты был в его хижине?

— Это я их предупредил. Видишь ли, помещики сильны и могущественны и останутся такими еще долгое время.

Стоит им пронюхать обо мне, и я, пожалуй, снова отправлюсь по той дорожке, где мы с тобой встретились.

— Но если правительство против землевладельцев...

— Нет, друг, не против. Это лишь видимость. Правители и помещики — богачи, у них общие интересы. Но поговорим об этом в другой раз.

Так за разговорами они незаметно дошли до околицы.

— Я до сих пор не знаю твоего имени,— сказал Туми, когда они прощались.— Как тебя звать?

— Зови меня Томас, а лучше «Шахтер».

«Какое совпадение,— подумал Туми,— у нас одно и то же имя».

— Тебе тоже не отвертеться от моего посещения,— пошутил Шахтер на прощанье.

— Это большая честь для меня,— ответил Туми, глядя вслед молодому парню, растворившемуся в темноте.

Как и другие, Туми сказал, что тоже слышал о появлении в долине незнакомца. Он добавил, что этот человек хочет сообщить индейцам вещи поважней, чем раздел земли. Последние слова, прозвучавшие в устах Туми, любимого и уважаемого не только в деревне, но и за ее пределами, поразили крестьян. Неужто существует на свете что-нибудь важнее, чем свой кусок земли? А если существует, тогда что же это такое? Над этим стоило подумать.

Туми часто вспоминал Шахтера. Было за что любить его и восхищаться им. Молодой, а какой толковый. И все же трудно понять его. Они встретились в тяжелую для обоих минуту, вместе рисковали, вместе делили горести и невзгоды. Как только они снова увиделись, парень сказал ему, что не застрахован от вторичной ссылки в джунгли. Зачем же, зная об этом, он продолжает подвергать опасности свою свободу, свою молодую жизнь? Чего искал он во время своих тайных ночных посещений, зачем занимался делами, не приносящими ему никакой пользы? Томас не крестьянин, а прячется от властей и помещиков. Его не назовешь преступником, болтуном, дураком. Кто же он, чего хочет?

Туми с нетерпением ждал обещанного посещения. Он горел желанием поговорить с Шахтером, получить ответ на множество вопросов, познакомиться с ним ближе, узнать, кто он на самом деле, откуда пришел, куда направляется, почему ведет такую странную жизнь. Но дни проходили за днями, а Шахтер все не появлялся. Иногда Туми не уходил из города до захода солнца и задерживался на берегу реки до наступления ночи — а вдруг ему снова посчастливится встретить Шахтера.

Но случай не повторился, в хижину никто не приходил. Однажды утром по пути в город Туми встретил у деревенской околицы учителя. Он не удивился, когда дон Сильвестре остановился поболтать с ним и даже проводил его немного. Прощаясь, учитель пригласил индейца к себе после работы. Туми почувствовал себя польщенным. Он всегда был рад побеседовать с учителем, а тем более у него в доме. День тянулся томительно долго, работа не спорилась, а этого с ним почти никогда не случалось. Причиной было приглашение Сильвестре, которое не переставая звучало в его ушах.

Вечером, после ужина, он сказал Фортуне, что пойдет к учителю. Она собиралась поговорить с мужем об одном деле, но, заметив, что он чем-то обеспокоен, не стала его удерживать.

Учитель читал книгу при свете керосиновой лампы, а жена сидела за шитьем. Дон Сильвестре радушно принял Туми и, так как в комнате был только один стул, пригласил его сесть на край постели. Но индеец предпочел примоститься на корточках у стены. Учитель протянул гостю мешочек с кокой, и Туми принялся жевать листья; между тем разговор вертелся вокруг школы, ребятишек, нехватки учебников и прочих вещей. Глаза отца заблестели, когда учитель похвалил смекалку Хуанчо и способности Микиты. Наконец Туми разделался с кокой, учитель предложил ему сигарету и закурил сам. Тут на пороге дома появился Исмичу, принятый так же радушно, как и Туми. Второй гость устроился на корточках рядом с первым. Несколько позже вошел Тули, потом Дони, а за ним Илаку.

Туми полагал, что будет единственным гостем, и очень удивился, когда в комнату один за другим вошли еще четверо. Все, кроме него, были молодые парни. Что думает делать с ними учитель?

Вдруг в дверях показался человек, при виде которого все лица засветились радостью. Оказалось, что этого человека все знали; именно ради него пригласил их учитель на общую встречу. Широкая улыбка сияла на лице парня, он крепко пожимал руки и сердечно здоровался со всеми. Это был человек образованный — не уступит богачам. Он обращался с людьми так, будто связан с ними узами тесной, долголетней дружбы. Учитель уступил ему стул, а сам уселся на край постели. Речь зашла о простых вещах: о погоде, о посевах, о семье, о произволе помещиков, о бесчисленных поборах и тяготах; незаметно беседа приняла другой оборот: заговорили о таких вещах, которых раньше как будто и не замечали, хотя сталкивались с ними на каждом шагу.

В самом деле, индейцы шли по жизни ощупью, как в потемках. И не только они, но их отцы, деды и прадеды, словом, все предки, жили так с тех пор, как здесь появились хозяева земли. Что означала эта темнота, откуда она взялась и куда вела? Индейцам пришлось узнать простую и горькую истину: в мире нет темноты хуже невежества, а власть имущие ревностно и искусно его поддерживают, чтобы и дальше безвозмездно пользоваться трудом неприхотливых рабов. «Но у индейцев есть школы!» — лицемерно восклицают хозяева. Да, есть, но в них обучение ведется на чужом языке, а это все равно, что пустить ребенка в сад с завязанными глазами. Такая школа рассчитана на обман и одурманивание индейцев, она не дает им возможности узнать об их правах и закрывает пути к их освобождению.

Индеец такой же человек, как и богач. Он наделен таким же умом, чувствами, стремлениями. Как и богачу, ему нужна крыша над головой, он хочет есть, одеваться, учиться. Раз у индейца и у богача одинаковые потребности, следовательно, они обладают и равными правами на жизнь. Но так ли это на самом деле? Ведь это право предполагает ряд необходимых условий: не испытывать мук голода, иметь кров, одежду, пользоваться уважением, свободой, словом, жить по-человечески. Но ты, индеец, всегда ли ты сыт? Есть ли у тебя приличная одежда, чтобы заменить тряпье, обычно прикрывающее твое тело? Почему ты ютишься в темной, вредной для здоровья хижине, кишащей вшами и клопами, подвергаешься всяким болезням? Почему нет другой школы, кроме той, где твоих детей обучают на чужом языке? Кто ценит тебя, кто защищает, когда тебя топчут; где ты видишь справедливость? У тебя одни только обязанности, индеец: обязанность жить голодным, раздетым, обреченным на нищету и невежество, обязанность работать, не разгибая спины, на благо хозяев, молча терпеть их похотливость и бесчеловечность, жить в рабском унижении.

Невежество — одно из средств угнетения. Невежественный индеец понятия не имеет о человеческом достоинстве, не знает, есть ли у него права, может ли он жить лучше, чем живет. Ничего не стоит убедить его, что он рожден лишь для того, чтобы сильные мира сего жили счастливо, а он довольствовался жалкими крохами, которые те ему бросают; послушание, отречение от благ и смирение — вот его удел. Ему легко втолковать, что он не смеет требовать лучших условий жизни, что ему заказано роптать на свою судьбу, а тем более на своих господ.

Другим ужасным орудием гнета является нищета. Когда жене и детям нечего есть, когда им нечем прикрыть наготу, индеец готов поступиться своей гордостью, честью, своим достоинством, своими лучшими человеческими качествами, лишь бы как-нибудь продержаться.

Таким образом, покорность, униженность, потеря чувства собственного достоинства превращаются для него в нормы поведения. Для нищего счастье получить милостыню. Для того, кого дома ждут голодные дети, любая скудная плата — спасение. Нуждающегося можно бесконечно держать в кабале. Так терпит один человек, терпят многие, терпит целый народ.

— Существуют и другие виды невежества,— говорил Шахтер,— власть имущие, всячески изощряясь, стараются, чтобы угнетенные не узнали о своем прошлом, о своих традициях, о славе предков. Народ, который знаком со своей историей, особенно если он хранит память о доблести предков,— это гордый народ, он сумеет постоять за себя, не даст так легко поработить; и если силой его все же закабалить, он не успокоится, пока снова не обретет свободу, потому что у него есть примеры, которые его вдохновляют, у него есть наследство, на которое он предъявляет свои права. Но если народ не знает своей истории, его можно вечно держать под гнетом. Теперь посмотрим, что нам известно о нашем прошлом. Ну-ка, Исмичу,— обратился Шахтер к индейцу,— расскажи, что ты знаешь о наших предках, о временах инков.

Вопрос застал Исмичу врасплох, и только после долгих колебаний он пробормотал:

— Да я почти ничего не знаю об этом... Слыхал, будто инки были вроде богов... обладали сверхъестественной силой...

Шахтер спросил то же самое у других, но никто не мог добавить ничего нового. Один Туми нашелся.

— Я знаю, что однажды народ, живший в этой долине, восстал против Инки, который пришел со своим войском из Куско и раскинул лагерь на горе, напротив нашей деревни. Он отломил от горы глыбу, скатил ее вниз, и глыба навеки погребла восставших. От этой громады откололся большой камень и упал далеко. Громада образовала гору, а камень — небольшой холм. Они и сейчас видны отсюда. Я знаю также, что Инка менял течение рек, чтобы вода орошала поля, открывал пещеры, полные серебра, был щедр с людьми, по-отечески относился к ним.

— Ну вот,— сказал Шахтер,— все забыли историю нашего народа, забыли, потому что никто не говорил нам о ней, вернее, ее усердно скрывали от нас. Вы знаете лишь обрывки той легенды, которая сохранилась со времен наших бывших правителей. Но мы должны по-настоящему изучить, что собой представляла наша страна в прошлом, какие люди ее населяли, как они жили, чем занимались, какое наследство оставили. Нам нужно знать, почему мы не смогли сохранить наш край и следует ли нам бороться, чтобы его отвоевать. И еще одно важное обстоятельство: мы должны узнать, стыдиться ли нам прошлого нашего народа, нашей крови, как это делают некоторые отщепенцы, или гордиться, что мы родились индейцами. Но это слишком обширный материал, за один вечер его невозможно одолеть. Мы будем собираться, как сегодня, и осваивать его постепенно.

Воцарилась тишина. Крестьяне погрузились в свои мысли, вдумывались в только что услышанные слова. Шахтер спросил, нет ли у них вопросов. Все молчали, один Дони поднялся и сказал:

— Мне кажется, мы только сегодня по-новому увидели мир. Теперь я уж не кажусь себе таким ничтожеством, как мне старались втолковать, вижу, что и я достоин уважения, что и у меня есть права, которые я должен отвоевать.

Кроме того, мне хотелось бы поточнее узнать, можем ли мы надеяться на раздел земли, столько раз обещанный президентом?

— Трудно сейчас ответить на этот вопрос,— сказал Шахтер.— Мы не знаем, каковы настоящие намерения правительства. Не нужно забывать, что члены правительства — богачи, и многие из них помещики. Это значит: мы не очень-то должны доверять правительству богачей, ибо никогда оно искренне не пожелает улучшить условия жизни земледельцев и ущемить интересы своего класса. Однако обещание подкреплено изданием декрета, создана комиссия, разрабатывающая реформу. Не обращайте внимания на призывы, которые раздаются с амвонов, ведь это лживые слова помещиков. Нужно организованно требовать землю, пусть нас услышит президент и поймет, что обещанное надо выполнить. Так мы, шахтеры, добились национализации шахт. Очень возможно, что правительство издаст закон о реформе с точным указанием, какой участок получит каждый крестьянин. Таким образом оно заручится поддержкой всего индейского населения страны, что выгодно ему для удержания власти. Но раздача участков может остаться на бумаге. Этого нельзя допускать. А основания к опасениям есть, ведь мы знаем, к какому классу принадлежат правители. Богачи никогда не выступят против богачей, они предпочтут обвести нас вокруг пальца. Это не означает, что мы должны отвергнуть реформу. Какова бы она ни была, от кого бы ни исходила, будет выполнена или нет, мы можем и должны извлечь из нее пользу, это целиком зависит от нашей стойкости. В свою очередь успех нашей борьбы зависит от нашей сплоченности.

Обычно перед пасхой помещичьи дома пустели, так как их обитатели уезжали говеть в город. Для крестьян все дни были равны, за исключением страстной пятницы, ибо в этот день они постились, а вечером шли в город на торжественный крестный ход в память погребения Иисуса Христа.

Но в тот год помещики решили остаться дома, так как группа миссионеров, обходившая крупные деревни долины, сообщила, что прибудет в Сайпуренду в вербное воскресенье.

Миссионеры разместились в доме Кастильехо. Кроме всех прочих удобств, рядом находилась лучшая во всей округе часовня. В просторных залах помещичьего дома священники собирали крестьян и произносили проповеди для стариков и молодежи, для мужчин и женщин. То были незабываемые дни. На всех проповедях присутствовали помещики, решившие подать благой пример крестьянам. Никогда еще совесть индейцев не подвергалась такой тщательной проверке, никогда еще бедняги не ощущали на исповеди такую острую, раздирающую душевную боль, никогда так усердно не клялись загладить свои грехи. В словах священников звучала какая-то сверхъестественная сила, глаза, казалось, излучали небесный свет. На рассвете в страстной четверг души людей были так же чисты, как их одежды.

Страстной четверг был самым знаменательным днем. Проповедь, полная предостережений и угроз отлучения от церкви, длилась три часа. Миссионеры, проявив чудеса ясновидения, обнаружили, что в деревне завелись еретики.

Услышав это, верующие окинули друг друга испытующими взглядами. Служители церкви напомнили, что в деревне есть и такие, которые не приходят на молебны, даже если их приглашают. Все, начиная с хозяев, присутствуют на торжественных церковных службах, но кое-кто стал избегать их. Этих еретиков, подпавших под власть дьявола, следует уничтожить, предать очистительному огню, они рассадники всех зол и бед. Как известно, ересь имеет тесную связь с коммунизмом, апокалиптическим зверем, жаждущим крови и преступлений, посягающим на жену ближнего, на чужое добро. Один из таких злодеев посещает по ночам хижины, расставляет свои дьявольские сети, призывает к грабежу и насилию. Если верующие поддадутся этому греховному соблазну, души их неминуемо погибнут. Таких еретиков нужно выдавать и непременно уничтожать.

После проповеди все кипели святой яростью, плохо пришлось бы тому, в ком разглядели бы еретика. По счастью, этого не случилось. Все вышли из часовни и включились в торжественную процессию. Распятье раздобыли у Святош; священники велели поместить его на носилки, которые на скорую руку смастерили из палок.

*

В ту ночь собравшиеся в доме учителя задержались дольше обычного. Туми вышел последним; он полагал, что Шахтер останется на ночь у учителя. Ночь стояла тихая, на небе ни тучки, легкий ветер шевелил траву. Вдруг прямо против Туми с неба упала яркая звезда. На мгновение ослепительный луч осветил землю, и Туми различил силуэт человека, который шел от хижины к оврагу. Индеец, вероятно, не обратил бы внимания на него, если бы вдруг не услышал скрип его ботинок. Значит, это бродит управляющий Рудесиндо. Туми продолжал путь, не задумываясь над тем, что может означать подобная прогулка в такой поздний час и в таком месте. Но случилось так, что на следующий день Туми пришлось возвращаться с работы позднее обычного. Сумерки уже сгустились, а он только прошел реку; каково же было его удивление, когда, не пройдя и двух шагов, он заметил управляющего, который сидел, притаившись, в стороне от дороги. Индеец поздоровался с ним. Тот дружелюбно ответил, встал, знаком подозвал к себе индейца и пустился в объяснения: жена, мол, отправилась в город по делу и почему-то запаздывает, не видел ли Туми случайно его жену. Нет, Туми ее не видел; с позволения управляющего он продолжал свой путь.

Похоже на то, что это не случайность, подумал Туми, да и вчерашнее появление дона Рудесиндо подозрительно. Шагая недавно по этой же дороге, Шахтер, помнится, говорил, что богачи еще сильны и что им, конечно, не по вкусу придется его присутствие в долине. Рудесиндо был еще совсем недавно жестоким палачом и не так-то просто забудет свое ремесло, он уже доказал это на деле. Управляя Сайпурендой, он наверняка служит помещикам не за страх, а за совесть.

Значит, он ждет не свою жену, а постороннего человека. И может, позади него незаметно притаились его люди. Теперь индейцу все стало ясно, он понимал, что нужно действовать без промедления. Он не пошел домой, а заглянул сперва к Дони, затем к Исмичу, оттуда к Илаку. Все сошлись на том, что над Шахтером нависла опасность; нужно предупредить обо всем учителя. Туми, как ближайший сосед, взялся сходить к нему.

— Этого следовало ожидать,— сказал учитель, выслушав рассказ Туми.— Богачи не дремлют, они сделают все, чтобы оставить бедняков по-прежнему в невежестве. Томаса арестуют, если мы недосмотрим.

Учитель вспомнил, что Шахтер обещал вернуться через неделю. Он набросал несколько слов и подробно разъяснил Туми, как и кому вручить записку. Занятый на стройке, Туми не смог пуститься в путь, и вместо него отправился Дони.

Молебны встряхнули сознание крестьян, подобно тому как встряхивают залежавшуюся одежду, прежде чем нарядиться к празднику.

«Этим индейцам,— думали богачи,— немного надо, чтобы забыть о существовании бога. Стоит какому-нибудь зловредному еретику втереться к ним в доверие и наговорить всякой всячины о сытой жизни (словно у человека нет духовных потребностей), как они тут же сбиваются с пути истинного и совсем забывают о божьих заповедях». Так и случилось бы, не подоспей вовремя миссионеры, их приход предотвратил большую беду.

Служители церкви насторожили прихожан против агитаторов. Теперь может статься, что «еретик», осмелившийся сунуть нос в крестьянскую хижину, пробкой вылетит оттуда, а то ему, пожалуй, и ребра переломают.

Духовенство с такой яростью обрушивалось на «еретиков», что всем было ясно, о ком идет речь. Жаль только, что во главе их стоит учитель, который своим поведением снискал всеобщую любовь и уважение. И трудно поверить, будто Туми, считавшийся наиболее толковым в деревне, попал в сети дьявола, а ведь в самом деле его никогда не видно ни на исповеди, ни на причастии. Молодые парни тоже не слишком ревностно посещают церковь, но что с них спросишь? Молодо — зелено.

Многие родители (в основном это были матери) запретили детям ходить в класс. Усилия Туми и других «еретиков», старавшихся разубедить верующих, не дали результата, хотя отчасти и приостановили дальнейшее бегство из школы. В эти дни учителя навестил инспектор, который в резкой и грубой форме предъявил ему тяжкие обвинения: его ересь и принадлежность к коммунистической партии не по душе школьному начальству, оно не собирается потакать сумасбродам, в школе ни один учитель не имеет права выставлять напоказ свое неверие в бога, ни свои бредовые идеи. Не теряя присутствия духа, Сильвестре подтвердил, что он атеист и коммунист, но никакой агитацией он не занимается, от него никто и слова не слыхал даже об аграрной реформе, объявленной правительством. Тем не менее, учитывая вескость обвинений, начальство решило немедленно перевести Сильвестре в другую провинцию. Так и сделали. Спустя несколько дней учитель и его жена собрали свои пожитки, а вместо них прибыл молодой человек, недавний выпускник педагогического училища.

Шахтер не заставил себя долго ждать. Он знал и другие дороги в деревню. Но это ему не помогло. Когда он направлялся на первое собрание, которое решили на этот раз устроить в другом месте, он заметил, что какая-то странная тень следует за ним по пятам; Шахтеру пришлось то и дело сворачивать с пути и наконец укрыться в кукурузном поле. Оно надежнее лабиринта, там можно провести самого ловкого сыщика, даже управляющего Рудесиндо.

Через несколько дней, когда Шахтер ночью пробирался в деревню, его схватили два вооруженных агента, прибывших из города. Кроме известия о том, что Шахтер арестован, Туми и его товарищи ничего больше не узнали.

Крестьяне на все лады обсуждали это происшествие. И большинство относилось к аресту с явным неодобрением. Конечно, люди помалкивали, но все знали, что поимкой Шахтера руководил управляющий Рудесиндо, которого вся деревня дружно ненавидела и боялась. Вот почему с той поры многие стали относиться к Шахтеру с заметной симпатией, уж не говоря о тех, кого называли еретиками.

Новый учитель оказался молодым человеком с большими претензиями: комнату, которую занимал его предшественник, он назвал никуда не годной каморкой и тут же попросил у помещиков подобающее ему жилище. Новый учитель вскоре получил место, достойное его: в доме помещика с головой рыси для него нашлись комнаты, оклеенные обоями, отлично обставленные, с окнами, выходящими в сад. Помещик предоставлял ему не только кров, но и отличный бесплатный стол. В школе учитель обращался с учениками совсем иначе, чем Сильвестре. Он не терпел шалостей и палкой поддерживал порядок в классе. Видя, что науки детям даются нелегко, он сделал вывод, что индеец — низшее существо, неспособное усвоить дары цивилизации. Не в пример Шахтеру и своему предшественнику, он считал — эти мысли вдолбили ему в педагогическом училище,— что безграмотность индейцев тесно связана не с проблемой языка, а с врожденными чертами расы: если индеец не может быстро научиться читать, значит, он скудоумен от природы. Учитель не искал сближения с местными жителями. Да и повода к тому не было: лечить он не умел, беседовать с индейцами или, чего доброго, заглядывать к ним в хижину ему и в голову не приходило. Зато он часто бывал у помещиков, где проводил весьма приятные вечера за игрой в карты или в кости, потягивая из стаканчика превосходную чичу.

Отсутствие Сильвестре ощущалось всеми крестьянами. Тот, кто раньше не ценил его, понял разницу между ним и новым учителем. Тот, кто не пускал детей в школу, раскаивался в своем недомыслии.

В деревню пришла весть, что в минувшее воскресенье священник произнес с амвона поучительную проповедь: по его словам, недалеко от Потоси индейцы поднялись против помещиков, стремясь захватить их земли и угрожая им смертью. Священник не сообщал, где именно это произошло и каков размах вспыхнувшего восстания, но долго и нудно распространялся о тяжком грехе, совершенном против собственности и жизни ближнего. Взявший на себя этот грех продал свою душу дьяволу и никогда не сможет искупить свою вину: двери ада настежь открыты перед ним.

В других селах также читались подобные проповеди, из них стало известно, что индейцы восстали в различных частях страны. Священники призывали верующих осудить столь прискорбные случаи. Потом стали ссылаться уже не на проповеди, а на очевидцев и участников кровавых событий. От этих рассказов волосы становились дыбом; индейцы поджигали дома, уничтожали урожай, насиловали женщин, убивали. Наконец все эти слухи просочились в газеты. Помещики привозили пачки газет из города, читали их вслух управляющим и надсмотрщикам, делали свои замечания; передаваясь из уст в уста, вести разнеслись по всей округе. Это так сильно подействовало на крестьян, как будто они сами принимали участие в бесчинствах.

Газетчики из «Лос Тьемпос», в Кочабамбе, явно перестарались, живо рисуя случаи массовых грабежей и убийств.

Кампания, раздутая в «Лос Тьемпос», достигла своего апогея, когда в газете появился драматический рассказ следующего содержания: богатый землевладелец, имя которого не преминули напечатать, прибыл как-то утром из города в свою усадьбу, находящуюся в провинции Потоси, и принялся за свои дела, не подозревая, что батраки тайно договорились убить его и овладеть поместьем. Однажды ночью, когда хозяин видел уже десятый сон, в дом ворвались индейцы. Разбив топором дверь в спальню, они выволокли раздетого помещика во двор и подвергли его жестокому избиению. Били все по очереди, сколько хватило сил. Когда они устали и решили передохнуть, жертва уже испустила дух. Тогда варвары разрезали труп на куски, а потом, охваченные жаждой мести, подожгли дом и уничтожили весь урожай, даже себе ничего не оставили. Теперь восставшие безраздельно господствуют в имении.

Эта история с быстротой ветра облетела город. Сердца горожан вспыхнули гневом, кровь вскипела в их жилах, они готовы были немедленно отправиться в поместье и сурово расправиться с оравой злодеев индейцев.

Жена и дочери злополучного помещика были безутешны, жена оплакивала преждевременное вдовство, а дочери — свое сиротство. Однако не все поверили россказням, кое-кто потребовал от редакции дополнительных сведений. Газета опубликовала новые подробности, ссылаясь на надежные источники.

Вдова и дочки, одевшись в траур, устроили отпевание со всей пышностью, которой была достойна несчастная жертва. Потом задумались, как быть с останками, нельзя же бросать их бог знает где, следует отправиться за телом убитого, несмотря на риск попасть в когти к индейцам, которые, по слухам, еще не утолили жажду крови. Старшей дочери поручили возглавить группу вооруженных до зубов полицейских и журналистов. Еще издали они заметили, что дом цел и нет никаких признаков пожара. Нетронутые посевы обещали славный урожай. Над мирными хижинами вились клубы дыма, ребятишки резвились на улицах. Немалое удивление испытала счастливая дочь, когда она своими собственными глазами увидела отца; удобно расположившись в кресле-качалке под тенью парусинового навеса, он спокойно наблюдал за работой двух десятков батраков, которые поднимали целину. Впечатление, произведенное на помещика одетой в траур дочерью и сопровождавшими ее вооруженным полицейскими, было настолько сильным, что журналисты, как ни старались, не могли описать его.

Неожиданно дону Рудесиндо взбрело в голову ускорить полевые работы. Едва покончили с жатвой, как он, не дав хлебу просохнуть на солнце, велел начать молотьбу. Против обыкновения он заставил молотить на двух токах одновременно: на одном работали помещичьи упряжки, на другом — лошади, взятые из соседних поместий. На его счастье, стояли ветреные дни и зерно легко обмолачивалось. Едва пшеницу ссыпали в амбары, как управляющий распорядился веять кукурузу. Батраки удивленно переглядывались, ведь еще не подошло время для этой работы. Обычно кукурузу веяли после дня «всех святых», когда помещики начинали продавать зерно.

Такая спешка сильно обеспокоила крестьян. Сперва управляющий торопил с пшеницей, теперь с кукурузой. Еще раньше было замечено, что понго больше не допускали в дом. Обыкновенно понго спал в прихожей и выполнял разные хозяйственные поручения. Но однажды дон Рудесиндо велел построить хижину из ветвей во дворе, против главного входа, запретив слугам переступать порог дома, и оставил за ними только заботы о скотном дворе. Все это было очень странно и, пожалуй, имело прямое отношение к аграрной реформе, о которой все чаще говорили в последнее время. Так думали некоторые, но большинство считало, что это лишь причуды управляющего.

Собравшись в ту ночь поговорить о последних событиях, друзья Шахтера сразу почувствовали отсутствие Туми. Правда, у него теперь не было участка, но он всегда мог дать дельный совет. Дони предложил позвать его, но другие решили, что, пожалуй, лучше пойти к нему в хижину.

Как раз в этот вечер Туми услышал в городе разговоры о разделе земли. Домовладелец, у которого он работал, читал жене газету, где сообщались все подробности о реформе. Потом хозяин живо обсуждал этот вопрос со своими друзьями, каждому показывая газету. О том же толковали и на улице.

Выслушав Туми, молодые парни все увидели в ином свете. Ночь для них обернулась днем. Сомнений быть не могло, управляющий сам или же по договоренности с женой Кастильехо спешит собрать урожай до проведения реформы. В таком случае хозяйство останется без семян. Вся кукуруза пойдет на рынок; волов и сельскохозяйственные орудия тоже нетрудно продать. Понятно, крестьяне не смогут возделывать землю. Друзья решили убедить батраков не веять зерно. Каждый, а их было пятеро, взялся заглянуть до рассвета в несколько хижин. Так и сделали. С крестьянами все обсудили и договорились не идти в поле, однако наутро почти все они вышли на работу. Управляющий не подал и виду, что обеспокоен отсутствием нескольких батраков, но, как только началась работа, он исчез вместе с двумя надсмотрщиками.

Вооружившись резиновой дубинкой и расстегнув кобуру револьвера, он появился в хижине Исмичу, который только что задал корм корове. Парень обомлел от страха, ведь он знал, что означает это оружие в руках управляющего. Однако Рудесиндо не пришлось прибегнуть к дубинке: батрак не посмел ослушаться и, не отрывая глаз от земли, направился к полю.

Но с Тули вышло по-иному. Гордый и отчаянно смелый парень наотрез отказался выйти на работу. Тогда на него обрушилась дубинка управляющего, который принялся яростно колотить беднягу по спине, по груди, по лицу. В одну минуту тело его обмякло, из носа потекла кровь, губа была рассечена. Остальных не нашли, а Исмичу так и не дошел до усадьбы.

Тули поставили перед всеми пеонами для острастки непокорных. Мало кто захотел бы оказаться в его шкуре. Теперь все поняли, на что способен управляющий. Ужас сковал крестьян, и до конца дня они веяли зерно с необычайным усердием.

Ночью друзья Томаса собрали народ в различных хижинах, а к тем, кто не хотел прийти, заходили сами.

Шахтер твердил им о необходимости объединиться, но не объяснил им самого главного: как действовать. И тем не менее крестьяне незаметно для себя создали организацию; не договариваясь, все батраки приняли руководство друзей Шахтера. Главным был признан Туми, самый опытный среди всех.

Утром все как один явились к помещичьему дому. Но вместо управляющего к ним вышли надсмотрщики. Пройдоха что-то заподозрил: не зря он служил агентом полиции. Напрасно надсмотрщики открыли двери амбара, напрасно грозили всеми карами. Никто даже с места не тронулся, и только Дони вызывающе бросил:

— Кукурузу веять мы не станем, амбар возьмем под охрану до дня раздела и не дадим унести вам ни единого зернышка.

По рядам крестьян прошел гул одобрения. Смешавшись, надсмотрщики мигом покинули поместье.

Дони запер амбар на замок, поставил часовых у житницы и у помещичьего дома. Остальные разошлись по своим хижинам.

К полудню в имение прибыли все представители власти, сопровождаемые управляющим и чуть ли не дюжиной вооруженных полицейских. Индейцы, в том числе и сам Дони, смалодушничали перед такой грозной силой.

— Идиоты! — завопил заместитель префекта.— Устроить мне такое накануне реформы! Мы хотим дать вам землю, а вы подняли коммунистический бунт! Значит, правительство для вас ничто? А ну, кто главари? Я хочу знать, кто главари!

Заместитель префекта метал громы и молнии. Он поставил к стенке всех индейцев, находившихся во дворе. Дони старался объяснить ему, что произошло. Но тот и не думал его слушать, он выстроил жандармов и приказал им прицелиться в «этих дикарей».

— А ну! — крикнул заместитель префекта.— Я хочу знать имена зачинщиков!

Дони, уже успевший прийти в себя, сделал шаг вперед и, высоко подняв голову, смело крикнул, чем немало удивил и властей и крестьян:

— Я! Я один!

В числе сторожей находился дядюшка Хасу, самолюбивый старик, который пользовался уважением во всей округе. Это он первый поддержал предложение управляющего и только благодаря ему удалось перетянуть на свою сторону друзьям Шахтера даже самых робких, а таких было немало. Не мог же он теперь позволить, чтобы всю ответственность нес один человек. Не раздумывая, старик вышел вперед и молча встал рядом с Дони.

Тут случилось нечто неожиданное и труднообъяснимое: крестьяне, будто их тянули на веревке, выходили один за другим и вставали в ряд с главарями. Среди властей произошло замешательство, они положительно не знали, что предпринять. Заместитель префекта и алькальд посоветовали собрать всех земледельцев. Однако, по мнению управляющего, это представляло опасность, ведь их больше пятидесяти, не считая подростков сыновей, и если они вооружены, то дело кончится плохо. Оставался один выход: увезти присутствующих в городскую полицию и заставить их заговорить. Только так удастся подавить бунт. На том и порешили: девять человек были отправлены в город.

Помещичий дом остался на попечении шести жандармов под командой интенданта, получившего указания силой принудить батраков работать, а надсмотрщиков наблюдать за ними. Крестьяне как ни в чем не бывало вышли на следующий день в поле. В отсутствие управляющего настроение у них было всегда приподнятое, но это не мешало работе. Пока они смеялись, сыпали шутками и остротами, провеянное зерно кукурузы лилось рекой. Взрывы хохота доходили частенько до прихожей, стены которой подпирались ружьями, между тем жандармы, чтобы убить время, играли во дворе в черточку.

Везде царили мир и спокойствие. Интендант, стремясь побороть скуку, задумал навестить жену управляющего. «Черт побери! — сказал он себе,— эта малютка очаровательна, и рядом с ней время летит незаметно».

Не новичок в любовных делах, он отлично понимал, что ее красноречивые взгляды и улыбки сулят ему сладостные минуты. Так прошел вечер. Надвигалась ночь, когда со двора внезапно донесся странный гул голосов. Интендант вскочил как ужаленный. Испуганно тараща глаза, он выхватил из кобуры револьвер и опрометью бросился из комнаты. Толпа индейцев, обезоружив жандармов во дворе, вталкивала их в комнату. Еще никогда не чувствовал себя интендант таким беспомощным; не сопротивляясь, он отдал оружие и очутился взаперти вместе с арестованными.

Кто-то быстро сбегал за Туми, не вышедшим в тот день на работу. При виде жандармов, поставленных лицом к стенке, и дядюшки Агапу, который с яростью колотил интенданта, Туми попытался образумить товарищей — не нужно забывать, что интендант тоже человек, ведь и тварь не бьют без нужды, тем более, что он струсил, как заяц, и безропотно подчинился крестьянам. Жандармы, конечно, достойны презрения, но все-таки они индейцы, в их жилах течет индейская кровь, если же они взялись за такое гнусное ремесло, так, верно, потому, что не нашли ничего лучшего. Их тоже не надо бить.

Крестьяне разом послушались Туми, все успокоилось, воцарился порядок. Первым делом каменщик позвал дрожавшую от страха жену управляющего и велел ей пойти в город, сообщить властям о случившемся и предупредить, что интендант и жандармы останутся заложниками до тех пор, пока в деревню не вернутся девять арестованных батраков. И пускай прибавит, что с заложниками станут обращаться так же, как полиция с пленными крестьянами.

Туми с помощью Исмичу, Илаку и Тули, который еще не снял с себя бинты, предпринял ряд мер: всех крестьян разместил в помещичьем доме, на дорогах поставил часовых, возле дома — охрану.

Жена дядюшки Агапу принесла полный котелок с едой. Пока она выкладывала содержимое в блюдо, дядюшка Агапу кликнул друзей и поровну разделил с ними обед — каждому досталось понемножку. Друзья в свою очередь пригласили дядюшку Агапу, когда их жены принесли еду. Другие накормили своих родственников и друзей. Попробовав понемногу из каждого котелка, все наелись досыта. По обычаю индейцев нельзя есть одному, не поделившись с теми, кто находится рядом.

Жена управляющего, схватив плачущего ребенка на руки, стремглав бросилась в город; вбежав в жандармское управление, она свалилась от усталости без чувств на скамью. Она на свой лад описала все события, так исказив их, что ей позавидовал бы любой автор детективных романов. По ее словам выходило, что интендант и жандармы наверняка уже погибли под ударами топора.

Рассказ о грозных событиях распространился по городу в еще более преувеличенном виде; поговаривали, что с минуты на минуту тысячи разъяренных индейцев ворвутся в дома, запрудят улицы.

Заместитель префекта, не имея больше в своем распоряжении ни жандармов, ни оружия, срочно телеграфировал в город, требуя немедленной присылки войск для подавления «восстания». Однако в ожидании помощи нельзя было сидеть сложа руки, и власти, стремясь любой ценой выудить имена главарей и узнать их цели, предоставили управляющему полную свободу действий. Всю ночь напролет управляющий избивал арестованных, замучил их до полусмерти, но так ничего и не добился.

С наступлением утра заместитель префекта вместо ожидаемых солдат получил по телеграфу приказ, обескураживший и смутивший властей: немедленно освободить пленных крестьян. Вскоре о приказе уже знал весь город, в богатых домах вызвало возмущение такое потворство коммунистам. До сих пор власти неизменно топили в крови все волнения индейцев, а нынче правительство протягивает бунтовщикам руку.

Больше всех этот приказ напугал управляющего, и он осторожности ради решил на время покинуть Сайпуренду.

Несмотря на жестокое избиение, арестованные вышли из полицейского застенка веселые и бодрые. По пути домой они радовались и смеялись, как дети; их страшно взволновал рассказ часового, стоявшего на дороге, о событиях, разыгравшихся накануне. Вне себя от счастья, увидели они в помещичьем доме своих вооруженных товарищей и их пленников — интенданта и жандармов. Только когда освобожденные заложники скрылись из виду, Дони и его друзья поведали о тех пытках, которым их подверг управляющий. Неописуемое возмущение овладело толпой после этого рассказа. Иные порывались догнать интенданта и намять ему бока, но Туми удержал их разумными доводами.

Прослышав о событиях в Сайпуренде, окрестные помещики решили на время укрыться в городе, оставив дома и амбары в надежных руках. Только святоши Асуа не покинули своих владений. По их словам, они были небогаты, лишь кое-как перебивались. Всем известна их набожность, им опасаться нечего. В прихожей помещицы выставили божественную стражу: статую архангелов во главе со святым Михаилом. У кого хватит духу вступить в бой с небесными воинами!

Итак, хозяйский дом остался в руках индейцев. Ни управляющий, ни заместитель префекта не появлялись. Коррехидор не жаловал забияк и на неисправных должников налагал штрафы. Но во время событий, разыгравшихся на его глазах, он относился к «бунтовщикам» скорее благосклонно.

Друзья Шахтера, действуя как признанные руководители, решили поддерживать в поместье такой же порядок, что и при управляющем, пока не выйдет закон о реформе. Они организовали охрану житницы, скота и орудий производства и установили суровую дисциплину среди крестьян. Разумеется, это было не так-то легко, ведь приходилось умерять нетерпение земляков, которые хотели без промедления разделить между всеми кукурузу, пшеницу и рабочие инструменты. Находились строптивцы, не желавшие подчиняться. Кое-кто, поддавшись искушению, пытался унести вещи из помещичьего дома. Пришлось наказывать и даже прибегать к силе, чтобы призвать к порядку непокорных. Еще труднее оказалось возобновить работу. По мнению руководителей, было невыгодно запускать землю, ведь и после реформы она должна давать урожай. Не следовало забывать, что этот урожай будет принадлежать не хозяину, а самим земледельцам. Однако не все это понимали. Маловеры отлынивали от дела — стоило ли трудиться, не лучше ли сперва узнать, что даст им реформа, какую пользу принесет. Во всяком случае, до поры до времени нечего зря тратить силы. В глубине души Туми соглашался с ними, но, как руководитель, он обязан был рассуждать иначе: пусть даже урожай и не достанется индейцам, а все же землю запускать нельзя — ведь она кормит всех. До большего Туми не мог додуматься. Фортуна также считала, что полевые работы в поместье должны продолжаться, а Туми не раз убеждался, что его жена дает дельные советы.

Новые заботы целиком поглотили Туми. Ему даже некогда было подумать о своей работе каменщика. Не считая основных обязанностей, ему приходилось заниматься всякой всячиной: следить за полевыми работами, мирить поссорившихся крестьян, улаживать семейные распри, словом, ему ни днем, ни ночью не давали покоя. Туми так и продолжал бы разрываться на части, если бы Фортуна не напомнила ему наконец о семье. Пора подумать о заработке, иначе детей не прокормить. Тогда с общего согласия дядюшка Хасу стал заменять Туми во время его отсутствия.

События в имении лишили Туми выгодной работы на стройке. Он мечтал, сложив свою получку и сбережения Фортуны, купить Миките ко дню рождения красивую юбку и башмаки. Но он был так загружен делами последнее время, что все это у него вылетело из головы. Помощь дядюшки Хасу принесла Туми большое облегчение. Рано утром, окрыленный новыми надеждами, он вышел из хижины. Прежде чем отправиться в город он растолковал Хасу, как следует поступать в тех или иных случаях.

Индеец до конца своих дней сохраняет в сердце наивность. Несмотря на то что жизнь не балует его, он все же верит в свою счастливую звезду. Туми шел по улице города, убежденный, что на стройке все осталось по-прежнему. Но дело обернулось иначе. Хозяин взял на работу другого каменщика, и дом был уже почти готов. Сталкиваясь с неудачами, индеец смиряется с ними без жалоб. Ни о чем не расспрашивая, Туми получил расчет и отправился на поиски другого места. Фортуна, принесшая обед, не могла понять, почему вместо ее мужа работает другой каменщик. С болью в сердце, плача навзрыд, она принялась искать Туми и только к вечеру нашла его. Он потерял работу, потому что давно не появлялся в городе, и теперь ему трудно найти другую. В городе требовалось немало каменщиков. Однако все знали, что Туми возглавил «коммунистический мятеж» в Сайпуренде, как говорили власти и управляющие, и потому считали его опасным человеком.

Туми пришлось обратиться за работой в соседние города. Везде его охотно принимали, но стоило ему назвать себя, как перед ним тут же захлопывались двери. Дурная слава о нем пошла по всей долине.

Однажды вечером, вернувшись домой разбитый и подавленный, он решил отказаться от своей роли руководителя — она доставляет ему одни лишь горести и обрекает семью на голодную смерть. Тут он увидел дядюшку Хасу и молодых парней, сидевших на корточках под навесом и жевавших листья коки. Вот подходящий случай, подумал Туми, но едва он поздоровался, как дядюшка Хасу сообщил ему, что коррехидор велел организовать «союз крестьян Сайпуренды». То же самое должны сделать и в других поместьях, так распорядился президент. Однако коррехидор не сумел разъяснить им значение этого странного слова, которое они слышали впервые, не рассказал, как действовать. В то же время коррехидор приказал не мешкая составить список и указать, сколько зерна, ягнят, кур или денег сможет внести каждый крестьянин для угощения делегаций, которые съедутся ко дню объявления реформы. В этот день, добавил коррехидор, соберутся тысячи и тысячи крестьян.

Индейцы решили отрядить дядюшку Хасу и Дони за разъяснениями к заместителю префекта, но тот и сам толком не знал, что такое союз, и только посоветовал созвать общее собрание крестьян и выбрать шесть руководителей. А с остальными вопросами пусть обращаются к коррехидору.

Шумная, восторженная толпа собралась воскресным утром во дворе помещичьего дома. Все, даже самые недоверчивые, ликовали. Они не имели понятия о союзе, но само его создание говорило о том, что реформа не за горами. Собрание открыл от имени президента коррехидор. Реформа будет проведена точно в назначенный срок. Эти слова вызвали бурю рукоплесканий и одобрительных возгласов. Коррехидор добавил, что для успеха реформы следует неуклонно выполнять распоряжения властей, в противном случае намерения президента могут остаться неосуществленными. Далее, сказал коррехидор, необходимо назначить шесть руководителей, и, не дав никому опомниться, он назвал имена надсмотрщиков — ставленников Рудесиндо и Кастильехо. Отовсюду послышались возмущенные крики. Тут же выступил дядюшка Хасу.

— Как же получается, заместитель префекта сказал, что выбирать руководителей будем мы, а не власти.

— Черт подери! — воскликнул коррехидор.— Может, он так и говорил, но я получил приказ свыше и...

Негодующий ропот заглушил слова коррехидора.

— Так незачем было собирать нас,— вмешался Туми,— если руководителей назначаете вы. О вашем решении нам сообщили бы сами надсмотрщики.

Эти слова были встречены гулом одобрения, но растерявшийся было коррехидор сумел вывернуться.

— Ну что вы в самом деле! Вы меня не так поняли. Я отнюдь не собираюсь навязывать вам свою волю. Я только предлагаю список...

— Мы не согласны с вашим списком!

— Надсмотрщики — наши враги!

— Цепные псы хозяев!

— Мы этого не допустим ни за что!

Все кричали наперебой. Поднялся такой шум, что коррехидор потерял терпение. Он готов был их прибить, изругать, но гам постепенно стихал, и он только бросил:

— Вы забыли, кто перед вами? Я что, не коррехидор, по-вашему? Черт возьми, вы у меня покричите, мы вам зададим перцу!

Что ни говори, а эта угроза подействовала. Индейцы, казалось, только сейчас поняли, что обязаны уважать и слушаться этого человека. Ведь коррехидор всегда найдет предлог арестовать или присудить штраф любому из них. После этого он больше не услышал ни ропота, ни дерзостей. Почувствовав твердую почву под ногами, но опасаясь новой вспышки, он осторожно заметил, что один из шести руководителей союза будет назначен властями. Всего-навсего один из шести.

— Ну что ж,— согласился дядюшка Хасу,— против этого никто не станет возражать.

Его поддержали и другие. Под конец четверо друзей Шахтера (самого молодого, Илаку, решили не выбирать) единодушно были выдвинуты в руководители, пятым оказался дядюшка Хасу, а коррехидор назначил дядюшку Фрукту.

Туми больше не думал отказываться. Однако теперь у него совсем не оставалось времени на поиски работы. Пришлось составлять список индейцев и выяснять, какой взнос может сделать каждый из них ко дню реформы. Не успели они покончить с этим, как рано утром в деревню прикатили на грузовиках метисы в кожаных куртках, именовавшие себя «крестьянскими руководителями». Приезжих сопровождала дюжина молодцов с винтовками, и никто не посмел усомниться в их правах. Прочитав перечень крестьянских даров, метисы нагрузили машины до отказа ягнятами, поросятами, курами, мешками кукурузы и пшеницы. Земледельцы с легким сердцем, мало того, с восторгом отдавали свое добро; пожалуй, с таким рвением они жертвовали только на обедни и поминки. Да иначе и быть не могло. Что стоил ягненок или мешок кукурузы по сравнению с землей? Наконец-то они получат землю и смогут прокормить свою семью. Ведь так должно быть. Реформа принесет с собой изобилие, изгнание хозяев, отмену притеснений.

Прежде чем направиться к соседнему поместью, метисы приказали поскорее выбрать делегацию ко дню провозглашения реформы, ибо день этот не за горами.

Едва наступил рассвет, а очаги уже пылали, и дымок тонкими струйками окутывал хижины. Казалось, никогда еще пение петухов, возвещавших рождение зари, и щебет проснувшихся птиц не звучали так торжественно. В мычании коров и блеянии овец индейцам слышались счастливые предсказания. Напоенный благоуханиями горный ветер веял над дорогами, глашатаем счастья врывался в хижины. Еще с вечера, как в канун престольного праздника, доносились гулкие разрывы ракет, теперь же они звучали беспорядочно, как во время боя.

Это был необычный день. Яркий, значительный, несравнимый даже с самым торжественным праздником. Индейцы надеялись, что этот день откроет перед ними врата в мир благоденствия.

Во дворе главного дома собралась многочисленная делегация, избранная на собрании по совету «крестьянских руководителей». К ней присоединилось много народу, желавшего побывать на провозглашении реформы. Ведь произойдет событие, которое стоит посмотреть собственными глазами, почувствовать всей душой. Какое счастье услышать декрет из уст президента!

Делегация отправилась в путь спозаранку. Солнце спокойно, по-отечески ласково улыбалось индейцам, шагавшим навстречу счастью.

Равнина, где счастье должно лечь к ногам земледельцев, находилась недалеко от деревни, примерно в трех лигах. Делегаты шли не чувствуя под собой ног, с тем трепетным волнением, которое не покидает нас, когда мы идем навстречу событию, сулящему нам великие перемены.

Но не только они рвались вперед, чтобы присутствовать при провозглашении нового закона, который по их представлениям должен стать венцом благополучия. Со всех стороны спешили крестьяне, охваченные радостным возбуждением. Одни играли на свирелях, другие на индейских флейтах, и веселые мелодии купались в золотистой придорожной пыли. Никогда еще день не был таким ясным и тихим, небо таким чистым и безмятежным, солнце таким щедрым. Ликующие поля и нивы сверкали под ослепительными снопами света.

Издали крестьяне увидели обетованный край. Голую равнину окаймляла густая и темная полоска, похожая на лес, который путники видят на горизонте. По мере того как полоска приближалась, индейцы стали различать силуэты людей. То был удивительный человеческий лес. Казалось, люди со всего света собрались на эту равнину.

Смолкли свирели и флейты, делегации невольно ускорили шаг, боясь опоздать на праздник.

Придя наконец на место, индейцы заметили, что группы людей рассеяны там и тут по равнине, подобно малым островкам, и каждый островок живет своей обособленной жизнью: люди болтали, смеялись, затевали между собой игры и, казалось, совсем не замечали присутствия других делегаций. Так по крайней мере представилось индейцам из Сайпуренды, ведь никто и головы не повернул в их сторону, когда они подошли.

Дони считал, что нужно сообщить о прибытии их делегации. Его поддержали Исмичу и другие крестьяне. Тули добавил, что неплохо представиться организаторам. Хотя Туми и дядюшка Хасу выступили против, мнение большинства победило. Расспрашивая, индейцы стали пробираться сквозь человеческий лес. Но никто ничего не знал. Никто не видел организаторов, иные утверждали, что их вовсе нет. Крестьяне из Сайпуренды не переставали удивляться. Такого зрелища им никогда не приходилось видеть. Невозможно было подсчитать, сколько людей собралось на обширной равнине. И как отличались они друг от друга наружностью и одеждой! Сколько разных пончо можно было увидеть! А штаны: одни длинные и широкие, другие — короткие, широкие, третьи — короткие, обтягивающие и, наконец — длинные, с разрезами внизу. Поражали своим разнообразием и шапки из овечьего меха, с широкими и узкими полями, бобриковые, кожаные самых причудливых форм, вышитые цветными нитками и блестками. То там, то тут слышалась ритмичная дробь больших барабанов и, словно вступая с ними в спор, звучали свирели и индейские флейты. А со всех сторон продолжали стекаться новые делегации; лица прибывших светились радостью.

Устав от расспросов и потеряв надежду вернуться к прежнему месту, крестьяне из Сайпуренды остановились рядом с кучкой диковинно одетых людей. На них были кремовые фланелевые рубашки и синие плотно облегающие штаны. Волосы — длинные и щетинистые — были подстрижены на затылке. На плечах короткие пончо, сотканные из шерсти ламы, в черную, белую и коричневую полоску. Около них стояла другая, еще более колоритная группа. Из-под высоких шапок на спину спадали длинные волосы, небрежно заплетенные в косу. Короткие разноцветные пончо причудливо заканчивались бахромой. Но самым примечательным в их наряде были штаны, слабо стянутые кожаным ремнем чуть пониже бедер. Как они держались, одному богу известно! Индейцы Сайпуренды старались завязать разговоры с теми и с другими. Оказалось, все говорят на языке кечуа, а многие знают к тому же язык аймара. Обе делегации пришли несколько дней назад, но никто не позаботился об их ночлеге и питании. Какие-то метисы, члены «приемной комиссии», как они себя называли, указали им на голую равнину и, пообещав вернуться, исчезли, да так до сих пор и не возвратились. Ночью приходилось спать под открытым небом. По счастью, они прихватили с собой кое-что из съестного. Вместе с ними прибыло много делегаций, остальные явились позже. Всех бросили здесь на произвол судьбы; те, у кого кончилась еда, отправлялись за ней в ближайшую деревню.

Надо сказать, что под открытым небом дышалось не так-то легко. Жители Сайпуренды вскоре заметили, что равнина загрязнена человеческими испражнениями. Что поделаешь — люди жили здесь уже несколько дней, им не оставалось иного выхода, «приемная комиссия» не побеспокоилась даже о чистоте воздуха, которым придется дышать президенту республики и тысячам людей. В надежде на то, что ближе к середине воздух чище, наши друзья стали продираться сквозь густую толпу, это удалось им благодаря узким просветам между отдельными группами. Но они нигде не находили облегчения, солнце с каждым часом жгло все немилосерднее.

Наконец объявили, что президент прибудет к девяти часам утра. Все с великим нетерпением ожидали этого часа. Оживленно делясь мыслями, делегаты сошлись на том, что реформа принесет им неисчислимые блага. Некоторые вслух мечтали о том времени, когда в хижины придет изобилие, а дети пойдут учиться в университет. Все верили, что сегодня на этой равнине навсегда будет покончено с вековым злом — рабством.

Но назначенное время прошло, а все оставалось по-прежнему. Миновал еще час; индейцы продолжали ждать, переговариваясь и мечтая. Еще час, а президента все нет и нет. Наступил полдень, острое, жгучее нетерпение овладело толпой.

— Президент! — Президеееент!.. — Президееееент!..

Возгласы мольбы и надежды волнами перекатывались по людскому морю.

Подобно своре злых псов, два десятка мотоциклов врезались в толпу, которая едва успела расступиться. Мотоциклисты — в темных щегольских мундирах, с автоматами наперевес. За ними показался широкий, с приплюснутым носом грузовик, полный вооруженных до зубов солдат. Следом за ними ехали легковые машины, в одной из них сидел человек в очках, в узких штанах и цветном коротком пончо, как у индейцев. Колонну замыкал грузовик, набитый вооруженными солдатами.

Машины проехали мимо крестьян Сайпуренды, которые, спасаясь от зловония, устроились как раз там, где мотоциклисты прокладывали себе путь.

Люди, наводнившие равнину, начали тесниться к тому месту, где, как они предполагали, остановится машина с властями. Каждый жаждал хоть одним глазком увидеть или краем уха услышать дорогого президента. Об этом можно будет с гордостью рассказывать дома и вспоминать потом всю жизнь. Люди принялись толкаться и без стеснения работать локтями, стараясь пробиться вперед, однако не все обладали кротким и уступчивым нравом, частенько в ход пускались кулаки, то тут, то там разгорались драки. Многотысячная толпа смыкалась все теснее. Но что за беда! Ведь наступил день освобождения!

Издали донесся неясный гул голосов, он приближался, нарастал, ширился и становился все отчетливей.

— Президент! Президент! Президент!

Делегаты Сайпуренды и стоявшие за ними индейцы подхватили это слово. По рядам прокатился крик:

— Президент!

Многоголосое эхо долго не смолкало.

Индейцы Сайпуренды продвинулись вперед, но все еще находились далеко от президента и ничего не слышали, лишь время от времени до них доходили передававшиеся из уст в уста обрывки фраз. Откуда-то послышалось: «Он говорит на кечуа». Волна рукоплесканий прокатилась по рядам. Потом опять раздался голос: «А этот говорит на языке аймара», и тогда снова захлопали в ладоши. Наконец радостный, восторженный вопль потряс долину, он рос и ширился, вздымаясь к самому небу.

— Земля наша! Земля наша!

Крики не смолкали, как не утихает буйный ветер над лесом во время бури.

— Земля наша!.. Земля наша!.. Земля наша!..

Между тем зной усиливался, становилось тяжело дышать, пот струился по лицам, шеям, спинам. Вдруг поднялся горячий, ураганный ветер, взметнувший тучи пыли над многоликой толпой. Но что за беда! Индеец всю жизнь страдал от беспощадного солнца и ветра, которые оставили свой неизгладимый след на его глазах, лице, руках, на всем теле. А сегодня свершалось чудо. С этого дня индеец станет другим человеком, в корне изменится его жизнь, он получит права человека, ведь до сих пор он был волом, обязанным работать на хозяина. Такие мысли бродили в сознании индейцев, хотя они облекали их в иные слова.

А ветер все дул и дул, кружа над головами густые облака пыли. Казалось, воздух вот-вот воспламенится. Неумолимо шло время. Долго ниоткуда не доносилось ни единого слова. Что происходит? И вдруг снова понеслось из уст в уста:

— Он читает декрет...

И все вмиг решили: в декрете президент объявит индейцев хозяевами земли. Неужели и теперь кто-нибудь мог сомневаться? Президент уже давно дал обещание, и вот он выполняет его. Все, бурно выражая свою радость, старались перекричать друг друга; равнина снова загудела, и шум, нарастая, перешел в нескончаемую, бурную овацию.

Никто из присутствовавших не мог сказать, когда закончилось чтение декрета; только заслышав вой сирены и гудки мотоциклов, они поняли, что церемония подошла к концу. Грузовик с солдатами и несколько автомобилей стремительно пронеслись мимо. Но машину президента зажала в тисках несметная толпа, желавшая посмотреть на высшего представителя власти, услышать его голос, пощупать его лицо и руки. Мотоциклисты вернулись, сея жертвы на своем пути. Только тогда автомобиль тронулся с места, но упрямцы, облепившие крылья, подножки и самый кузов, не сдавались. По счастью, эта огромная тяжелая машина была обшита броней для защиты от пуль. Кое-кому из крестьян Сайпуренды, в том числе и Исмичу, удалось прорваться сквозь толпу к автомобилю и увидеть очки и пончо президента. Крестьянами овладело неприятное чувство. Не таким они представляли себе президента. Ведь пончо носили только индейцы. Чтобы объявить крестьянина хозяином земли, незачем облекаться в его одежду. Народ не был польщен, напротив, он понял, что президент лицемер.

Делать здесь было больше нечего, и делегаты стали расходиться. Но они как будто не слишком твердо верили в перемену своей судьбы. Это понятно, ведь никто не смог бы передать содержание декрета. Очень немногие слышали его, да и то ничего не поняли, ведь декрет читался по-испански. Люди искали и не находили прежних чувств и мыслей, которые владели ими в те минуты, когда они рукоплескали своему счастью.

Оставшиеся на равнине опустились на землю и под палящими лучами солнца приступили к скромной трапезе. У индейцев Сайпуренды с утра не было во рту ни крошки. Уверенные, что организаторы устроят обильное угощение из отнятых у них недавно ягнят, поросят и кур, они и не подумали запастись провизией. Обессиленные от голода, они, прежде чем отправиться в дальний путь, решили сходить в город и поискать, чем бы подкрепиться. Но там собралось больше народу, чем на ярмарке. Тщетно пытались они найти хоть жалкий кусок хлеба. Лавки с чичей ломились от покупателей. Не найдя ничего съестного, наши друзья решили хотя бы выпить, однако, с трудом протиснувшись в один из кабаков, они обнаружили, что там не осталось ни капли. После ряда неудач они наконец добрались до покосившейся лачуги на окраине города и там напились до бесчувствия. Только на рассвете проснулись они посреди пыльной дороги.

В тот памятный день те, кто остался в Сайпуренде, испытывали странное чувство тревоги. Она словно висела в воздухе, излучалась солнцем и всей окружавшей их природой. Гнетущая жара томила, как засидевшийся, непрошеный гость. Не хотелось браться ни за плуг, ни за мотыгу. Даже детей не тянуло к играм. Казалось бы, у крестьян не было особых причин горевать и волноваться. Но ведь в этот день решалась их судьба. Президент дал заманчивое обещание и для его выполнения сам назначил срок. Хотя они много раз слышали, что слову президента можно верить, души их терзала тревога; она непрестанно точила их изнутри, вызывая мучительный зуд. Теперь они не сомневались в том, что обещание будет выполнено. Но как и сколько земли им дадут — вот что занимало их. Если они получат ее бесплатно и без особых ограничений, тогда можно будет сказать, что бог наконец сжалился над ними. Но если потребуют деньги, где их взять? А что, если они получат такие же ничтожные наделы, как их полоски? Тогда они будут жить впроголодь, как и до сих пор.

Но все же надежда не покидала их. Чем волноваться понапрасну, не лучше ли подготовить делегатам достойную встречу? Это предложение жены дядюшки Фрукту встретили с одобрением. Но ведь у некоторых бедняков совсем нет денег. Остановились на том, что каждый даст сколько сможет деньгами и продуктами. На деньги купили в деревне огромный жбан чичи, а из продуктов приготовили для всех обильный ужин.

С наступлением вечера все жители деревни от мала до велика отправились с кушаньями и чичей на околицу поджидать делегатов. Часы тянулись томительно долго. Надвигалась ночь. Чтобы отогнать неприятные мысли, парни, захватившие с собой индейские гитары, принялись наигрывать мелодии. Музыка развлекла всех. Где гитара, там и песня, а от песни недалеко и до танцев. Кто-то предложил потанцевать, однако тут же посыпались возражения; сначала, мол, поешь, а потом уж пляши. Ночь давно опустилась, а делегаты все не возвращались. Заговорив о еде, индейцы острее почувствовали голод и решили, что пора подкрепиться. Но старики стали возражать, хотя сами насилу боролись с искушением отведать отличной чичи — ведь такую не всегда сыщешь. Жены делегатов заколебались. В конце концов было решено подождать до тех пор, пока созвездие Южного Креста не поднимется выше. Но так долго ждать не пришлось — вскоре на дороге послышались шаги и звуки голосов.

— Наконец-то идут! — разом воскликнули все. — Ленивцы!..— проворчали старики.

Однако, когда люди приблизились, оказалось, что это делегаты соседнего поместья. Их забросали вопросами, они отвечали на ходу, не сбавляя шага. Вяло и как-то неуверенно индейцы буркнули, что президент выполнил обещание и вскоре им дадут землю. Крестьян Сайпуренды видели в сельском трактире; надо полагать, они вернутся не раньше завтрашнего утра. На приглашение поужинать и выпить делегаты ответили отказом. Они очень спешат, ведь их ждут дома...

Индейцы Сайпуренды ели нехотя, пили молча. Никто даже не вспомнил о гитарах.

Теперь им известно: скоро они получат землю, но почему-то эта мысль не вызывала больше ни у кого радости. Напротив, они чувствовали себя обманутыми, обиженными. С такой надеждой, с таким ликованием вышли они встречать делегатов. И что же? Неблагодарные предпочли остаться в трактире, не захотели принять чарку из рук земляков.

В глубоком молчании, понурившись, все разошлись по домам.

Утром, с трудом держась на ногах, измотанные делегаты поодиночке возвращались домой. Их приняли не так, как они себе представляли. Первым пришел Мисику. Он женился несколько месяцев назад, и его жена была беременна. Мисику понятия не имел, где и как потерял пончо. Разъяренная жена накинулась на него и расцарапала ему лицо. Не довольствуясь этим, она замахнулась дубинкой. В ответ Мисику одним ударом свалил бедняжку наземь. Она так заголосила, что Мисику убежал к родителям, которые встретили его не очень-то приветливо.

Тули прибыл в еще более плачевном виде: без пончо, без шляпы, с подсвеченным глазом. Ему уже минуло двадцать три, но он все еще ходил холостяком. Расцарапать лицо или замахнуться на него дубинкой было некому, только мать стала причитать, оплакивая потери, ведь их так трудно возместить. Шляпа была совсем новая, пончо он надевал всего два или три раза. Сколько денег ухлопали на шляпу, а на пончо и того больше! С каким трудом она настригла шерсти, спряла, покрасила ее, соткала. Неблагодарный сын! Отец обратил внимание на его синяк. Тули совсем не помнил, как, скинув пончо, подрался с задиристым незнакомцем; чем кончилась драка и как он уснул на дороге, Тули и сам не знал.

Растерзанный пришел и дядюшка Хасу, одетый в пончо дядюшки Агапу. Он даже не заметил, каким образом пончо попало ему в руки. Проснувшись на дороге, крестьянин увидел, что под головой у него лежит чужой пончо. Дядюшка Агапу потерял почти совсем новенькую куртку из черного сукна в белую полоску. Он так напился, что, право, и не почувствовал, как его раздели. Верно, какой-нибудь бродяга воспользовался случаем. Бедная Эрмоха, жена Агапу, заливалась горючими слезами.

— Успокойся, жена, не расстраивайся,— твердил дядюшка Агапу.— Скоро земля будет наша, и я смогу купить себе не одну куртку.

Туми тоже не мог похвастаться своим видом. Он хромал и притащился последним, шляпу ему пришлось нахлобучить поглубже, чтобы скрыть уродливую шишку на виске. На краю села он скатился в глубокий каменистый овраг и порядком разбился. Он тут же лишился сознания и очнулся лишь утром, когда солнце светило ему прямо в лицо. Но Фортуна все поняла. Она внимательно выслушала мужа и взяла на себя часть вины. Ведь она не позаботилась снабдить его какой-нибудь провизией, уверенная, что всех досыта накормят их же ягнятами и прочими яствами.

Мало того, что посланцы из Сайпуренды вернулись в жалком виде,— оказалось, что они совершенно не в состоянии подробно рассказать народу о реформе. Людям хотелось узнать, когда, как и сколько земли получит каждая семья. Но они услышали от своих делегатов не больше, чем накануне от соседей. Напрасно индейцы оправдывались, рассказывая, в какое тяжелое положение они попали: декрет читался на чужом, непонятном им языке, ни слова на кечуа; не нашлось ни одного человека, который мог бы ответить на их вопросы. Земляки в ответ упрекали их в том, будто в погоне за едой они пропустили самое главное.

В конце концов руководители крестьянского союза, сознавая, что в таком важном вопросе не должно оставаться неясностей, решили послать толковых парней к городским властям с просьбой разъяснить все. Посланцы вернулись очень довольные, в отличном настроении. Сам заместитель префекта подтвердил, что помещики уже не хозяева земли, она теперь по закону принадлежит индейцам. Нужно только чуть-чуть подождать. Через несколько дней, может, через неделю, самое большее через две, станет точно известно, как распределят землю.

Слова заместителя префекта оказали волшебное действие. Вихрь радости закружил индейцев. Вот и дождались они земли. Осуществилась вековая мечта, выстраданная многими поколениями, пронесенная сквозь нищету, невежество, унижения. Рабства больше нет, оно умерло. Надо его похоронить и достойно справить поминки.

Индейцы Сайпуренды узнали, что по всем поместьям долины крестьяне справляют тризну по рабству и торжественно приветствуют декрет. Разумеется, жители Сайпуренды не отстанут от других. Они открыли амбары, промотали все сбережения, которые копили годами, отказывая себе во всем. Праздник длился без малого неделю, деревенские кабатчики получили неслыханные барыши.

Но даже в дни празднества руководители союза не забывали выставлять караул у помещичьего дома и амбара. Как-то утром в деревню нагрянули нежданные гости: управляющий дон Рудесиндо в сопровождении интенданта и сельской полиции. Власти вызвали руководителей союза в полицейский участок и предъявили им приказ заместителя префекта, по которому все злаки, находящиеся в господском амбаре, должны быть немедленно переданы управляющему. Индейцы стояли как громом пораженные. Никто и слова не мог вымолвить. Заметив, какое сильное впечатление произвели его слова, интендант осмелел и уверенным тоном спросил:

— Ну что, согласны?

— Да, господин...— заверил дядюшка Фрукту.

— Господин интендант,— робко начал Туми,— мне кажется, с этим нельзя согласиться. Приказ господина заместителя префекта надо выполнять, это нам известно, но войдите в наше положение. Реформа дала нам землю, так нам сказал сам господин заместитель префекта. А если он нас лишает семян, тогда на что нам земля?

— Да,— подтвердил Дони.— Что мы будем сеять? А время уж подошло.

— Семена,— ухмыльнулся управляющий,— попросите у президента. Он вам не откажет.

— Нам незачем их выпрашивать,— неожиданно осмелев, сказал Исмичу, вперив глаза в Рудесиндо.— Мы их возьмем здесь, на месте.

— Правильно! — поддержал дядюшка Хасу.— Мы возьмем семена, а что останется...

— Так вы не выполняете приказ заместителя префекта?! — угрожающе прорычал интендант.— Да?

— Нет, не то что не выполняем,— возразил Туми.— Мы только просим дать нам семена.

Спор затянулся. Управляющий, обозлившись на Туми, который сорвал его махинации, назвал индейца чужаком и пронырой, ведь он не батрачил в поместье.

— Он был таким же батраком, как и мы! — смело воскликнул Исмичу, ударяя себя в грудь кулаком.— И он пережил больше меня, вспомните, господин управляющий!

Видя, что дело принимает дурной оборот, и, опасаясь, как бы опять чего не приключилось, интендант выразил сожаление, что руководители союза оказались столь несговорчивы, и высокомерно заявил, что заместитель префекта, а то и сам префект найдут на них управу. Он сунул в карман сложенный вчетверо приказ и удалился.

На душе индейцев стало тревожно, хотя они и выиграли битву. Крестьяне провинились дважды: посмели ослушаться заместителя префекта и разговаривали с интендантом как равные. Теперь власти наверняка не сегодня-завтра пожалуют к ним с вооруженным отрядом, заберут все зерно, а то и людей. Необходимо выиграть время. Туми и Тули должны немедленно отправиться в город и добиться от самого префекта подробных разъяснений реформы и распределения зернового запаса. А крестьяне тем временем отберут семена.

Так оно и вышло: отобрали початки кукурузы и с невиданным доселе проворством обмолотили зерно. Работа, длившаяся обычно неделю, заняла всего два дня. Потом отделили на семена пшеницу и гречиху и в ту же ночь запрятали в надежном месте. Дядюшка Агапу поведал о голоде в своей семье и попросил выдать ему хоть немного початков из того, что осталось. О том же просили и другие бедняки. Дядюшка Фрукту был решительно против и обозвал их попрошайками. Но дядюшка Хасу и другие крестьяне удовлетворили просьбу бедняков. Такая малость никого не разорит.

Через три дня к ночи вернулись Туми и Тули. И лишь на следующее утро стали известны результаты их похода. Встретиться с господином префектом оказалось делом очень трудным. Потеряли на это два дня. Наконец, добравшись до высокого представителя власти, они услышали, что он не имеет никакого отношения к реформе. Правительство, вероятно, неспроста распорядилось создать крестьянские центры. В Саукапанпе, где была объявлена реформа, уже действует главный центр. Индейцы ничего не слышали о таких центрах, они понятия не имели, что это такое. Префект лишь посмеялся над их удивлением.

— Я не виноват, что вы не беспокоитесь о своих собственных интересах. Сходите в Саукапанпу и там узнаете, что такое Крестьянский центр.

Придя туда, земледельцы увидели перед собой настоящую казарму: дом охранялся часовым с винтовкой, а внутри восседал человек, окруженный множеством людей. Начальник — индеец, выдававший себя за метиса,— был одет в кожаную куртку и сафьяновые туфли. Тощий, бледный, он походил на обезьяну. Он был, несомненно, индеец, но, судя по его рукам, не крестьянин. С людьми он говорил грубо и надменно. Когда Туми и Тули обратились к нему, он ответил:

— Заместитель префекта тут совершенно ни при чем. Вы зависите только от меня. Злаков никому не отдавайте без моего приказа: держите их у себя на хранении и не трогайте, я знаю, что с ними делать. Земля у вас скоро будет, потерпите немного.

Когда же индейцы выразили желание узнать, что такое «крестьянские центры», он прокричал:

— Хотите знать? Ступайте за мной!

Он провел их на скотный двор, где прилично одетый, похожий на помещика мужчина подметал под надзором вооруженного индейца загаженный пол.

— Это и есть центр! — крикнул начальник и показал им спину. Потом он открыл дверь каморки: старик индеец лежал на спине, а его руки и ноги были пригвождены к полу.— Это и есть центр! — снова крикнул начальник.

Туми осмелился спросить, за что наказали несчастного. Начальник ответил:

— За то, что он лизоблюд.

Туми и Тули вышли на улицу растерянные, не поняв толком то, что видели. Они были поражены могуществом, которым обладал этот тщедушный человечек.

Сельские власти больше не настаивали на сдаче зерна управляющему Рудесиндо, чем разоблачили себя. Крестьяне несказанно удивились этому. Еще сильнее их поразило то, что могущество заместителя префекта разбилось о железную власть хилого начальника из Крестьянского центра.

Туми и Тули не одобрили раздачу беднякам оставшихся початков. Начальник центра совершенно определенно сказал, что только он может распоряжаться злаками. И они воочию убедились, что с ним шутки плохи. Вряд ли кому придет охота оказаться в шкуре пригвожденного к полу старика. Неожиданно высказался дядюшка Хасу, и ни один из руководителей не решился ему возразить.

— Реформа дала нам землю,— сказал он,— она дала нам и то, что родит. Урожай теперь принадлежит не помещикам, а нам — новым хозяевам. Если начальник решит присвоить его себе, то выходит, что он встал на место свергнутых землевладельцев; если мы переменим хозяина, наше положение ничуть не улучшится. Он может попросить у нас часть для нужд Крестьянского центра, но захватить все не имеет права.

Слова дядюшки Хасу не встретили ни возражений, ни поддержки. В душе все были согласны с ним, но, прослышав о самоуправстве всемогущего начальника из Саукапанпы, не рискнули выступить против него. Убедившись, что они молчат, точно язык проглотили, дядюшка Хасу снова заговорил:

— Мне совершенно ясно, как намерены поступить и начальник центра и заместитель префекта. Ведь главе центра ничего не стоило сказать, чтобы мы взяли урожай себе. Если мы на этот раз спустим ему, он станет повторять свои проделки каждый год.

Всем этим дядюшка Хасу поделился только с руководителями, а те со своими друзьями, которые тоже не стали молчать о том, что так близко касалось их. Вскоре слова дядюшки Хасу стали передаваться из дома в дом, как мнение всех руководителей. Особенно радостно их приняли в бедных хижинах, где они переосмысливались иначе: это были уже не просто слова, а намерение, больше того — решение союза. Немало народу приходило к Туми и дядюшке Хасу, как к более опытным людям, желая поточнее узнать день, когда будут распределять урожай. Не получив ответа на свой вопрос, они начали вслух высказывать те же мысли, что и дядюшка Хасу.

Никто из руководителей, за исключением дядюшки Хасу, не настаивал на распределении зерна. И вот однажды ночью чуткий слух индейцев уловил непривычный шум, и скоро вся деревня поняла, где грохочут машины, и догадалась, что происходит. К утру все утихомирилось. Оказалось, что помещик Сусинкос, известный в деревне по прозвищу Рысь, вывез весь хлеб из своего амбара. Другие хозяева не успели этого сделать. Их опередил в тот же день Крестьянский центр из Саукапанпы, где уже пронюхали о случившемся. Амбары были наводнены вооруженными стражниками, которые сбивали замки, ломали двери. Сам начальник центра, не теряя времени даром, принялся руководить погрузкой хлеба. Грузовики отъезжали один за другим в неизвестном направлении. Следом отправляли скот, обстановку, одежду, орудия труда, словом, все, что нашлось в поместьях. Собравшись у грузовиков, крестьяне в изумлении наблюдали за немилосердным грабежом. Разве не им, крестьянам, должно было достаться все имущество помещика, конечно, не таким путем.

Выходило, что земельный закон провели для начальства, а не для крестьян. Они знали, что начальник Саукапанпы — индеец, никогда не державший в руках плуга: всю жизнь он проработал в шляпной мастерской, а теперь его облекли властью, поставили начальником всех союзов, дали право врываться в помещичьи дома и все вывозить оттуда. Крестьянам же сулили золотые горы, но пока все оставалось по-старому.

Иные судили его не так сурово. Ведь он человек образованный, в свое время боролся вместе с теми, кто отстаивал права индейцев, к тому же он достаточно умен и смел. Может статься, часть увезенных им богатств пойдет на содержание стражников, а их, по слухам, было немало в центре. Добро принадлежало хозяевам, которые до реформы угнетали и унижали индейцев, так пускай начальник Саукапанпы забирает все себе. Самое ценное — земля — останется навсегда в руках индейцев.

За один вечер не удалось очистить все поместья, так что работы хватило и на другой день. В деревне рассказывали о безуспешном нападении на дом Асуа: ханжи помещицы, засев в прихожей, принялись размахивать, словно огненными мечами, фигурками святого Михаила и святого Георгия. Люди из Саукапанпы не осмелились вступить в единоборство с божьими воинами и предпочли отправиться в другие имения. Вот как святые угодники пришли на помощь сеньоритам Асуа в этот решающий час. Впрочем, за других помещиков они, как известно, не вступились. В тот же день начальник Саукапанпы вызвал руководителей союза из имения, принадлежавшего Рыси, и жестоко разнес их за то, что они позволили «толстосуму» увезти весь урожай.

— Вот ротозеи,— вопил он,— не умеют даже охранять блага, которые аграрная реформа вырвала у богачей!

Руководители пытались оправдаться: никаких указаний они не получали, их держали в полном неведении, они даже не знали о существовании центра по соседству с ними, в Саукапанпе. Начальник рассвирепел еще пуще, обругал их лизоблюдами и привел им в пример крестьян Сайпуренды, которые, не дожидаясь указаний, сами пришли в центр за советом. Те возразили: нельзя подходить с одной меркой к ним и к батракам из Сайпуренды, которые организовались еще до реформы, недаром же заместитель префекта называл их коммунистами. Видно, им впрок пошли беседы с Шахтером, который тайком посещал деревню, а потом был задержан и сослан. Чтобы прервать разговор, начальник приказал захватить дом Рыси, в который дотоле никто не входил. Тяжелые двери и замки не поддавались; тогда в ход пошли топоры, и в два счета путь в дом был открыт. Оттуда вынесли все, остались одни лишь голые стены.

Как только машина грозного начальника скрылась из виду, крестьяне Сайпуренды, словно заранее сговорившись, стали стекаться к бывшему помещичьему дому. В считанные минуты собрались все без исключения и принялись обсуждать положение. Можно наверняка сказать, что завтра начальник центра потребует сдать зерно. Правда, семенами они теперь обеспечены, но надо подумать о нуждах каждой семьи. Кругом недостатки, а кое-где дети не переставая плачут от голода. Среди присутствующих не нашлось бы, пожалуй, человека, который не был бы опутан долгами. Начальнику урожай не очень-то нужен, ведь он начисто вывозит все добро из господских домов. Индейцы Сайпуренды просчитаются, если тут же, не теряя времени, не разделят между собой зерно. Видя, что все согласны, Туми — председатель собрания — сказал:

— Я не одобряю выступления против центра, однако готов присоединиться к общему решению. Знайте, мы рискуем подвергнуться суровым карам. Но воля крестьян прежде всего. Если никто не возражает, начнем делить.

Последние слова вызвали горячие возгласы одобрения.

На деревню надвигались сумерки. В амбаре было темно, хоть глаз выколи, и сторожам пришлось зажечь коптилки. Заспорили о том, кому сколько давать зерна; дядюшка Фрукту предложил начать с руководителей, причем каждый из них должен получить в два раза больше остальных.

— Мы не надсмотрщики, дядюшка Фрукту,— гневно возразил Туми,— мы представители крестьян, защищаем общие интересы. Нечестно пользоваться своим положением, у нас не больше прав, чем у остальных.

Сначала раздача шла гладко: каждый получил равное число мешков, доверху наполненных початками, но потом мешков не хватило и кукурузу стали высыпать на каменные плиты широкого двора. Глаза всех крестьян сияли счастьем. Наконец-то можно будет вволю поесть и даже кое-что из одежды купить. Вот первое благо реформы.

Вскоре индейцы столкнулись с первыми затруднениями. Деревня отстояла от помещичьего дома на поллиги. Это расстояние надо было пробежать несколько раз с тяжелой ношей за плечами; вьючных ослов не хватало. Уже занималась заря, когда крестьяне перенесли к себе последние мешки. С кукурузой покончили, а пшеницу с гречихой оставили на волю судьбы. Может быть, суровый начальник даст им один день передышки.

И правда, на этот раз все обошлось благополучно. Ночью жители Сайпуренды полностью очистили амбар. На другое утро появился начальник, за ним тянулась вереница грузовиков. Пока машины готовились принять груз, тщедушный человечек направил свой пикап к помещичьему дому; найдя дверь плотно запертой, он повернул в деревню. Заслышав шум мотора, люди высыпали на улицу; вокруг пикапа столпилось множество мужчин, женщин и детей. Начальник с трудом сдерживал ярость, не желая здесь дать волю своим чувствам; он лишь приказал руководителям сесть в машину. Вместе с ними покатили и все деревенские мальчишки, как их ни гнали телохранители начальника. Перегруженный пикап возвратился к дому, за ним поодаль следовала толпа.

Оказавшись во дворе, начальник разбушевался. До него дошла весть о разделе зерна. Никто, за исключением центра, не имеет права распоряжаться урожаем. Крестьян предупреждали, но, несмотря ни на что, они сделали по-своему. Теперь пусть пеняют на себя, впредь научатся уважать власть. Хлынувшая во двор толпа оборвала его на полуслове. Тогда он счел нужным обратиться ко всем индейцам. Речь его поразила всех своей властностью и силой.

— Товарищи, вы должны знать, что все союзы долины подчинены центру Саукапанпы...

— А мы и не ведали этого, начальничек!..— прервал его чей-то голос из середины толпы.

— Не называйте меня так, зовите — товарищ. Я — товарищ Хосе Родас Плата. Ваши руководители поступили неправильно, не сообщив вам этого, ведь они меня хорошо знают. Еще хуже они сделали, распределив между вами урожай...

— Это не они, товарищ! — вмешался другой голос.— Это воля собрания!

— Так нельзя поступать! Если вы не подчиняетесь центру, тогда не требуйте от нас проведения реформы. Центр создали для того, чтобы дать вам землю и документ, утверждающий ваши права на нее.

— Когда же это будет? — раздался в глубине толпы мощный голос.

— Мы не в силах все сделать в один день. И вообще перестаньте меня перебивать! Вы как будто не замечаете, какие выгоды дает вам реформа. Главное — больше нет хозяев, которые вас унижали, грабили, насиловали ваших жен и дочерей. Кому вы обязаны вашим счастьем? Только президенту. Теперь и в помине нет тех бесчисленных повинностей, которые тяжелым бременем ложились на ваши плечи. Если вы считаете, что этого мало, то вас, неблагодарных, нужно, как и прежде, сечь плетью. Далее, ваши долги хозяевам аннулированы. Ни один помещик не смеет требовать с вас денег. И опять же, кого вы должны благодарить? Президента. Самое главное — земля ваша, скоро все вы будете владеть большими, отличными участками. Не пройдет и двух-трех лет, и вы заживете припеваючи, сможете как сельские богачи послать своих детей учиться в город.

Он еще долго говорил. Заметив, что его слова вызывают одобрение толпы, начальник провозгласил здравицу в честь национальной революции, «товарища» президента и реформы. Ему ответили бурными рукоплесканиями.

— Товарищи! — сказал он, когда воцарилась тишина.— Думаю, что сейчас вы поняли сущность реформы и роль центра, отныне нам будет легче договориться. Я считаю, товарищи, что ваши руководители ведут вас по ложному пути, мне такие не нужны, с ними одна морока. У вас будут другие руководители, нынешние не оправдывают себя.

Начальник умолк и, точно желая убедиться в действии своих слов, пытливо посмотрел на индейцев. Но ничего не смог заметить: толпа безмолвствовала.

— Очень хорошо, товарищи! — как можно громче крикнул он, словно стараясь нарушить это безмолвие.— У меня с собой список ваших будущих руководителей.— И порывшись в карманах, он извлек сложенный лист бумаги. Когда он разворачивал лист, его руки дрожали, лицо побледнело. В списке стояло с десяток имен, это были имена надсмотрщиков, когда-то предложенных коррехидором. Не забыли включить в список и дядюшку Фрукту.

— Согласны? — спросил начальник.

В ответ — ни звука. Только на лицах крестьян можно было прочесть разочарование и несогласие. Начальнику вдруг показалось, что он держит в руке раскаленные уголья. Желая скорее покончить с этим вопросом, он выпалил:

— Хорошо, решили!

— Нет, товарищ! — раздался из середины толпы молодой, сильный голос.— Мы не согласны! — Илаку выступил вперед.— Никто из нас не согласен. Твой список как две капли воды похож на тот, что нам принес коррехидор. Это список надсмотрщиков. Минуту назад ты сказал нам, что уже нет хозяев, но ты, верно, забыл, что надсмотрщиков ставил хозяин. Сколько бы ты ни твердил, что все изменилось, мы никогда не станем доверять им, ведь они всегда были против нас.

— Илаку прав,— подхватил стоявший неподалеку дядюшка Агапу.

— Но, товарищи,— взмолился начальник,— мне нужны люди, умеющие руководить.

— Никто не умеет так руководить, как Туми и дядя Хасу! — воскликнул дядюшка Агапу.

— Они умеют руководить,— раздался женский голос,— они для нас отцы родные!

— Не желаем надсмотрщиков!

— Не хотим замены руководителей!

Начальника оглушили криками, не сулившими ему ничего доброго. Но он был не из робкого десятка и, подождав, пока толпа угомонится, вдруг во всю силу своих легких заревел:

— Не будет по-вашему! Для чего тогда существует Крестьянский центр? Он — единственный руководитель. А если ослушаетесь, не получите ни клочка земли!

Снова наступило молчание, страх и сомнения сковали индейцев. Начальник и его телохранители, воспользовавшись этим смятением, стали пробираться по людскому морю. Уже у дверей господского дома он обернулся к толпе и, насупившись, угрожающе прорычал:

— От них и впрямь попахивает коммунизмом. Погодите, я из вас вышибу дурь!

Все помещичьи дома, за исключением дома Асуа, подверглись ограблению; Святоши продолжали защищать свои владения с помощью божьих воинов. Стражники из Саукапанпы решили, что не выполнят возложенных на них задач, если не войдут в дом Сайпуренды. Они очистили не только комнаты, но заодно загоны и стойла.

Близилось время посева. Отстраненные руководители решили, что каждый будет обрабатывать свой участок, как и в прежние годы, остальную же землю засеют сообща, а урожай распределят между всеми поровну. Руководители думали таким образом избежать споров и страха перед неизвестностью, ведь обещание разделить землю еще висело в воздухе. Новые руководители действовали совсем по-другому. Они считали, что каждый может расширить свой участок в меру сил и возможностей, избегая споров с соседями. Распределенные в свое время семена были спрятаны в надежном месте. Когда открыли тайники и ссыпали семена все вместе в хижине дядюшки Фрукту, в руках которого осталось руководство союзом, все были немало удивлены: больше половины семян как в воду кануло. Дело дошло не только до ожесточенных споров, но и до драки, однако каждому пришлось удовольствоваться оставшимся ничтожным количеством.

Потом на пути индейцев возникли новые трудности. Начальник Родас Плата не постеснялся увести со двора всю скотину. Удалось спасти лишь те упряжки, которые были сданы в аренду. Еще несколько волов можно было найти в загонах у индейцев, но этого было явно недостаточно для вспашки поля, а ведь до посева остались считанные дни. В деревне росло недовольство. Новых руководителей обвинили в недосмотре и даже в прямом соучастии с начальником центра. На их обязанности лежало отстаивать интересы крестьян, а они покорно дали увести волов. Прежние руководители воспротивились бы этому беззаконию, и крестьянам не пришлось бы так туго, как теперь. Земледельцы открыто обвиняли во всем новых руководителей, а те, видя, что почва уходит у них из-под ног, изворачивались как могли или прибегали к дубинке.

Для обработки своих участков крестьяне, владевшие одним волом, объединились по двое. Но у большинства совсем не было рабочей скотины, и руководители не находили выхода из тупика. Каждому хотелось поскорее заполучить вола из шести спасенных упряжек, никто не желал остаться последним. Каждый требовал упряжку хотя бы на неделю. Пришлось вызвать дядюшку Хасу и Туми и поручить им распределять упряжки. Беднякам первым дали возможность засеять свои участки, затем остальным. Для обработки новых участков понадобилось занять упряжки в соседних поместьях.

Расширение участков не обошлось без столкновений, принесших кучу неприятностей. Зачастую между двумя участками лежала лишь узкая полоска земли, и оба соседа старались завладеть ею. Никто не желал уступить другому, в ход пускалось все, что попадало под руку. Потасовки не раз заканчивались сломанным бедром или пробитой головой. Но индейцы на этом не успокаивались, они шли жаловаться друг на друга в союз, помещавшийся в доме Кастильехо. Здесь их подвергали аресту на несколько часов или дней, как в сельской полиции. Руководители даже не пытались разрешить их спор. Выйдя из-под ареста, крестьяне снова дрались; победу одерживал или самый хитрый, или самый сильный.

Туми и остальные смещенные руководители быстро разобрались в том, какую цель преследовал начальник Крестьянского центра. Все окружные поместья оказались без упряжек и без орудий производства, за исключением той малости, что была у самих крестьян. Семян не было ни у кого, кроме обитателей Сайпуренды. А «товарищ» начальник делал вид, будто не понимает, что без упряжек, без сельскохозяйственных орудий и семян полевые работы невозможны. Как видно, он действовал не на благо крестьян. Бывшие руководители переживали это особенно остро, однако они хорошо понимали: иначе и быть не может. Их выбрали сами индейцы, чтобы они защищали их интересы, помогали им словом и делом. Так они и поступали, но это пришлось не по вкусу начальнику Саукапанпы. Вины за собой они не чувствовали, действия их были правильны. Наперекор общему желанию их сняли с руководства союза. К новым руководителям они не питали вражды. Те не раз приходили к ним за советом или за помощью.

Туми и его друзья сознавали, что без упряжек землю обработать нельзя, и решили для покупки волов продать зерно, полученное при распределении. Если денег не хватит, придется отнести на мельницу зерно: ведь мука всегда в цене, и ее быстро можно сбыть. Так и сделали. Каждый купил себе вола на сельской ярмарке. Дядюшка Хасу стал теперь владельцем целой упряжки, а Тули впряг в ярмо своего вола вместе с отцовским. Чтобы составить пару, Туми объединился с Дони, а Исмичу с Илаку.

К великой радости жены и детей, Туми вернули прежний участок. Индеец с молитвенным усердием пахал его вдоль и поперек до тех пор, пока не разрыхлил всю землю. Ему повезло: ближайший сосед находился на изрядном расстоянии, и это позволило значительно расширить поле. Из полученной при разделе кукурузы он отобрал часть на посев. В этот день, как в былые времена, задумали устроить настоящий праздник. Дети не пошли в школу.

Дядюшка Хасу и Тули привели свои упряжки, а другие крестьяне волов, взятых в аренду. Ярмо украсили цветными флажками, хвосты и рога животных переплели лентами. Фортуна принесла огромный горшок с горящими угольями и, бросив туда горсть ароматной сушеной травы, поставила его на середину вспаханного поля, разбитого на несколько полос узкими канавками. Из горшка клубами повалил белый дым в честь богини земли Пачамамы. Тем временем Туми подносил чичу собравшимся друзьям, а они, сорвав с головы шляпу, спешили принести жертву Пачамаме: полагалось выплеснуть несколько капель на землю и только после этого осушить кружку. Во время посева крестьяне соблюдали все обряды в надежде, что богиня пошлет им обильный урожай. Сеяли не один, а несколько сортов кукурузы. К вечеру, засеяв все полосы, земледельцы собрались на краю поля; после обильного, доброго ужина и выпивки заиграли индейские гитары и флейты. Пели и плясали до тех пор, пока с неба не глянули на землю яркие звезды.

Туми отдавал все свое время союзу, и семье пришлось потратить часть сбережений, отложенных на юбку Миките. Как только дочка перестала ходить в школу, Фортуна снова занялась торговлей на базаре. Но и после того, как Туми отстранили от руководства союзом, дела в хижине все еще шли туго, ничтожного дохода Фортуны явно не хватало. Их положение было бы еще хуже, если бы Фортуна не догадалась припрятать часть зерна, полученного при распределении: муж собирался продать его, чтобы купить вола. Сейчас только и рассчитывали на припрятанное зерно, ведь его еле-еле хватит для посева.

Друзья помогли Туми обработать землю, и теперь он частями выплачивал им за волов. Но нужда была велика, и Туми снова направился в город на поиски работы. Однако дурная слава о нем еще была жива, и он повсюду встречал отказ. Так он ходил из города в город, пока не нашел наконец работу. Строился просторный дом на много комнат. Но город лежал далеко от деревни, и ходить туда и обратно каждый день было не под силу. Пришлось смириться с новой разлукой. Первые ночи Туми спал под открытым небом, потом соорудил себе на скорую руку шалаш. А по субботам, едва получив недельную плату и накупив для семьи лакомств, он спешил домой. Туми пересекал почти всю долину. Раньше в это время года уже начинали зеленеть кукурузные поля, покрывающие необъятные пространства. Теперь же в долине зеленели лишь небольшие островки. И не удивительно. Во всем были виноваты так называемые «крестьянские руководители», оставившие индейцев без упряжек, без семян, без орудий производства. Голая земля являла собой жалкое зрелище. У Туми щемило сердце. «В будущем году,— думал он,— придется жить впроголодь».

Все воскресенья от зари до зари Туми проводил на участке, готовя землю для посева пшеницы, окучивая кукурузу, очищая оросительные канавы. С надеждой взирал он на темную зелень, которая бурно росла и наливалась. Туми гордился тем, что ему удалось засеять больше земли, чем другим односельчанам, включая и дядюшку Хасу, владельца целой упряжки. Большинство крестьян Сайпуренды с трудом засеяло свои участки. Здесь случилось то же, что и на других полях округи: значительная часть пахотной земли осталась незасеянной — не хватило упряжек.

Воскресными вечерами Туми отдыхал. Перед заходом солнца он с мотыгой за плечами возвращался в хижину. Иногда к нему приходили за советом руководители союза или друзья, чтобы поболтать. После ужина Туми охотнее, чем прежде, подолгу разговаривал с женой. Справившись со своими делами, Микита и Хуанчо тоже подсаживались к родителям. Микита, красивая, сильная девушка, стала уже совсем взрослой. Хуанчо, длинный как каланча, был худ и нескладен.

В понедельник Туми с зарей приходил в город и даже успевал отдохнуть перед работой. На стройке он ни с кем не сближался. Подрядчик и рабочие жили каждый своей жизнью, замкнуто и не пытались завязать дружбу. Жены или дочери приносили в небольших глиняных горшках обед своим родным. Рабочие забирались куда-нибудь в тень, садились на корточки и молча ели. Туми и другие пришлые рабочие закусывали в харчевне на окраине города. Каждый молча опустошал свою миску. Кормили здесь скудно и не слишком вкусно, зато дешево. На обед, сигареты и кружку чичи каждый рабочий ежедневно получал мелочь. В конце недели хозяин расплачивался с ними; Туми, как мастер, получал больше всех, в его руках оказывалась изрядная пачка денег. Чичи он не пил. Одна кружка была бы ему по карману, но после первой тянуло ко второй, поэтому лучше не поддаваться искушению. Другие, не дожидаясь получки, махнув рукой на жену и детей, пропивали в трактире весь заработок не только текущей, но даже будущей недели. Вот почему их жены со слезами выпрашивали в понедельник у хозяина хоть малую толику вперед — надо ж кормить детей; а в субботу трактирщицы спозаранку кружили около стройки, поджидая выдачи заработной платы.

Туми, умудренный житейским опытом и переживший немало невзгод, серьезнее относился к жизни, к своему долгу перед женой и детьми. Воздержанный от природы, он душой прирос к родным местам и поэтому прежде всего думал о нуждах своей семьи, о еде, одежде, здоровье. Ложась спать, он говорил себе: «Я обойдусь, а детей ведь не оставишь голодными. Я все снесу, а вот дети не могут. Я произвел их на свет, я должен заботиться о них». И, накупив в субботу лакомств, он с бьющимся сердцем пускался в дорогу.

Получку Туми полностью отдавал жене. Она ревниво берегла деньги и не трогала их, пока в доме еще было зерно. Детям она давала есть ровно столько, чтобы они не жаловались на голод. Сбережения росли от недели к неделе. Когда кончались запасы, Фортуна брала из денег только на самые необходимые расходы. Не беда, если дети потуже затянут пояса. А вот юбку для старшей дочки надо купить во что бы то ни стало. Она ей давно обещана. Но случалось, Туми оставался без работы, и тогда деньги, копившиеся на юбку, шли на содержание семьи. Микита одевалась в тряпье и до сих пор еще ходила босая. Настало время приодеть ее.

По субботам, вернувшись домой, Туми пересчитывал перед сном деньги, прикидывая, сколько истрачено за неделю и каков прирост сбережений. Росла одновременно и кукуруза; хозяйский глаз радовался, глядя, как она зреет и наливается соком, обещая отличный урожай.

Однажды, подсчитав деньги, Фортуна с облегчением вздохнула:

— Наконец-то Микита наденет новую юбку.

— Не только юбку, но и башмаки и кофту,— уверенно сказал Туми.

Фортуна тоже думала об этом, но сомневалась.

— Да хватит ли денег? Ведь того, что мы скопили до сих пор...

— Не беспокойся,— прервал ее муж.— Хватит. У меня еще много дел на стройке: побелка, настил полов... А там я снова найду работу...

Дядюшка Апули и его жена тетушка Катита попросили Туми с Фортуной быть крестными их младшего сынишки Сатукиту в день ума рутуку³. Будущие крестные сочли для себя честью такое приглашение и обещали прийти в назначенный день, а именно в воскресенье на будущей неделе, когда малышу исполнится четыре года. Родителям очень хотелось бы отпраздновать ума рутуку точно в день рождения сына, но в будни крестьяне заняты на полевых работах, и всякое торжество обычно переносится на воскресенье.

В назначенный день после полудня Туми и Фортуна явились в хижину дядюшки Апули. Там уже собралось немало приглашенных. Мужчины, сидя на корточках у стены под навесом, оживленно беседовали, а женщины, помогая хозяйке, озабоченно сновали между кухней и двором. У малыша Сатукиту рожица была тщательно вымыта, а волосы заплетены в две толстые косы, доходившие ему почти до пояса; наряженный в свой первый мужской костюм, сшитый из отцовских обносков, он походил на девочку в штанишках старшего брата. Гордый и счастливый он важно прогуливался один, не обращая внимания на своих братишек, которые звали его принять участие в общих проказах.

Приходили все новые и новые гости, и когда все уже были в сборе, тетушка Катита посадила ребенка под навесом на перевернутый вверх дном кувшин и мигом расплела его длинные косы, чтобы затем расчесать их гребнем из стрелолиста.

Взяв из рук дядюшки Апули ножницы, Туми с медлительной важностью подошел к малышу и срезал с его головки густую прядь волос, потом вытащил из кармана пачку денег и опустил ее в глубокую глиняную чашку, стоявшую на полу рядом с кувшином; отрезанную прядь он бросил в плетеную корзинку, а ножницы передал жене. Фортуна также отрезала клок волос у ребенка, положив в чашку пачку денег, уже несколько меньшую по объему. Из рук Фортуны ножницы перешли к самому почетному гостю в хижине, и он повторил тот же обряд, только его денежный дар был не так велик, как дар крестных. Ножницы переходили из рук в руки по кругу, все больше оголяя детскую головку, и дары в виде денег так и сыпались в чашку, а потом, когда она наполнилась до краев, прямо на пол.

Упала последняя прядь, и голова малыша стала похожа на скошенную наспех лужайку. Тогда Фортуна вытащила из кармана большой красный платок и старательно повязала им стриженую головку крестника. Туми в свою очередь достал из кармана белый платок, завязал в него рассыпанные деньги и, передавая узелок в руки Сатукиту, сказал с улыбкой:

— Это тебе.

Сияя от радости, мальчуган побежал к старшим братьям похвастаться полученным подарком.

Тем временем в дверях показалась тетушка Катита, неся полный котел жареной баранины; следом за ней старшая дочь внесла котелок хорошо разваренного рассыпчатого картофеля и блюдо индейского перца, распространявшего острый дразнящий аромат килькиньи⁴. За девушкой спешила кума тетушки Катиты с полной дымящейся миской красного коко из кроликов. И, наконец, перед любопытным взором гостей предстал сам хозяин, дядюшка Апули; вместе со своим кумом Агапу он с трудом тащил огромный кувшин с двумя ручками; из круглого узкого горлышка выплескивалась на ходу чича.

Пораженные обилием заманчивых яств, а больше всего объемистым кувшином, гости принялись наперебой расхваливать радушных хозяев. Никто не ожидал подобной пышности в скромной индейской хижине. Такая щедрость под силу разве что богачам. Но неужто бедняки не могут хоть изредка на славу угостить друзей, ведь уже объявлена аграрная реформа и со дня на день можно ожидать приезда властей, которые размежуют и передадут крестьянам землю. Если у человека появилась надежда, не грех повеселиться с друзьями и поесть досыта.

Усевшись на пол между котелками и стопкой глиняных чашек, тетушка Катита всецело отдалась важному делу — распределению пищи: гостей надо угостить должным образом, чтобы никто не остался в обиде.

Все блюда были оценены по заслугам. Стоило посмотреть, с каким наслаждением гости запускали руки в благоухающий жиром котелок и вылавливали оттуда сочные куски, которые так и таяли во рту. Острые зубы впивались в мясистые кроличьи ножки и старательно расправлялись с ними, дочиста обгладывая нежные белые косточки.

Когда опустевшие, вылизанные до дна чашки были убраны, пришел черед кувшина: его то и дело наклоняли — знай подставляй кружки под горлышко. Все развеселились, точь-в-точь как в ночь на Иоанна Крестителя, когда жгут костры и пускают в небо ракеты. Воздух огласился громкими криками, забренчали чарранги, запела гитара. Музыканты играли с таким задором, что дядюшка Апули не утерпел и, вскочив на ноги, пригласил танцевать Фортуну. Вмиг под навесом стало тесно, и праздник продолжался в патио. Туми не оставалось ничего другого, как пригласить тетушку Катиту. Каждый мужчина нашел себе пару и закружился в пляске. Один народный танец сменялся другим, а кружка чичи ходила по кругу. Когда спустилась ночь, под навесом зажгли толстые парафиновые свечи, и празднество продолжалось. Кувшин казался неиссякаемым, а веселая, задорная музыка не давала ногам отдыха.

Открыв на другое утро глаза, Туми и Фортуна с удивлением увидели, что проспали ночь не у себя в постели, а на чужой широкой лежанке. Солнце уже стояло высоко. Голова трещала, тело ныло, в горле пересохло, как это обычно случается после бессонной ночи и изрядной выпивки. Внезапно вспомнив о работе и предстоящем длинном пути в город, Туми поспешно вскочил. Но прежде, чем он успел одеться, на пороге показались хозяева: дядюшка Апули держал большую бутыль, а в руках тетушки Катиты дымились две глиняные кружки с ароматным чаем. Боясь снова захмелеть и пропустить рабочий день, Туми решительно отказался от водки и взял чай; но тетушка Катита была мастерица уговаривать, и гостю волей-неволей пришлось согласиться подлить в кружку чая изрядную порцию водки, и не только в первую, но и во вторую, и в третью. Так что в конце концов пришлось примириться с потерей половины дневного заработка.

Только около полудня гости распрощались с хозяевами. Но не прошли они и нескольких шагов, как вдали на деревенской площади увидели толпу крестьян вокруг двух грузовиков. На одном из них стоял вооруженный дружинник.

— Опять эти лодыри из Саукапанпы,— недовольно пробурчал Туми.

— Может, с новостями приехали,— безразличным тоном заметила Фортуна.

Из толпы вынырнул и бросился навстречу Туми какой-то человек с винтовкой за плечом. Это был Мисику, руководитель союза. Он бежал, спотыкаясь, лицо его выражало беспредельный ужас.

— Фалангисты!.. Фалангисты!.. — прокричал он издали так, словно произошла непоправимая беда.— Дядя Туми, фалангисты подняли бунт!

Туми и Фортуна так и застыли на месте, хотя смысл слов с трудом доходил до их сознания.

— Они захватили город!..— продолжал Мисику.— В Ла-Пасе убит президент!..

Будто подхваченный ураганом, Туми бросился бежать к площади, где столпились крестьяне. «Убили нашего президента,— мелькнуло в голове Туми,— президента, который обещал нам землю! Ну, тогда им несдобровать. Потребуем оружие и отомстим за смерть президента». Туми увидел, что почти все взгляды устремлены на него. Но, подбежав ближе, он обомлел: глаза крестьян выражали совсем иные чувства, чем он предполагал, торопясь к ним навстречу. Растерянность. Выжидание. Недоверие. И, наконец, страх.

— А что мы от реформы видели? — раздался из толпы злобный женский голос.

— Ничего, кроме посулов! — отрезала ее подружка.

— Голую землю без скота, без семян! — подхватил кто-то из мужчин.

— А еще ждут, что мы выступим на защиту реформы! — крикнул другой.— Где она, эта реформа?

При виде Туми люди наперебой закричали:

— Вот Туми!

— Послушаем Туми!

— Пусть скажет Туми!

Толпа расступилась, пропуская его к первому грузовику, близ которого стоял парень с ружьем на ремне и ранцем, туго набитым патронами. Молодой паренек протянул Туми руку, словно тот был каким-то начальником, представителем власти, и сказал:

— Приятель, я искал тебя...— и тут же подробно изложил удивленному крестьянину все происшедшее в городе. Кратко это сводилось к следующему.

На рассвете группы вооруженных фалангистов атаковали здание полиции и префектуры, наводнили улицы, захватили радио, несколько казарм и учреждений. Власти бежали из города. Ходят слухи, будто в Ла-Пасе убит президент. В Кочабамбе народ вооружился, чтобы дать фалангистам отпор. На улицах и площадях идут бои. В соседние провинции посланы эмиссары за подкреплением.

— Кое-кто из нас поспешил в Саукапанпу,— продолжал парень.— Оттуда меня и послали сюда собрать людей... Но ваши люди отказываются... Не понимают...

— За нас Саукапанпа думает! — крикнула одна из женщин.

— Недаром же они поделили между собой хозяйское зерно! — подхватила другая.

— С чего это нашим мужьям ввязываться? — не унималась первая.

— Умирать за тех, кому сладко живется! — ворчал мужской голос.

Парень с ружьем приуныл, ссутулился и, беспомощно глядя на Туми, сказал:

— Приятель, придется мне, как видно, с пустыми грузовиками возвращаться... Хотя бы ты им сказал... От тебя, говорят, все зависит... Уговори же их, приятель...

— Когда я подходил, мне кричали: скажи, скажи! Ладно, братья. Я скажу. Конечно, до сих пор реформа нам не дала ничего, кроме посулов. За исключением немногих, крестьянам и впрямь удалось засеять лишь свои прежние крохотные участки; сытнее от этого в семье не стало. Уже давно пора разделить поместье, а они все тянут волынку. Но тут, как хотите, есть доля и нашей вины. Мы не настаивали, не требовали, не кричали. Напротив, мы покорно ждали, когда начальство приступит к разделу. Но сейчас наша судьба висит на волоске. Так неужто мы допустим, чтобы все погибло? Ведь если волосок оборвется, нам больше нечего ждать, поймите, нечего, разве что возвращения Кастильехо и управляющего Рудесиндо. Я, пожалуй, больше вашего дрожу при мысли о такой беде. Ведь мне вернули мой прежний участок, я его расширил втрое, если не больше, и все засеял. И вот завтра вернется генерал Кастильехо и снова отберет у меня поле. Вот почему, братья, я поднимаюсь на грузовик и не сойду с него, пока мы не приедем туда, где нас ждут бои. Мне ясно одно: против нашего правительства поднялись недавние хозяева страны, они хотят снова захватить землю, а нас вернуть в прежнее рабство.

Ответом было глубокое молчание. Упрямые, застывшие лица. Неподвижные взгляды. Стиснутые челюсти. Туми казалось, что перед ним сомкнутой стеной стоит лес и только в чаще его бушует буря. Неожиданно толпа сбившихся в кучу крестьян пришла в движение: кто-то из задних рядов пытался проложить себе путь к грузовику. Первым показался Дони, потом вынырнули Исмичу, Тули и Илаку. Справа работали локтями дядюшка Хасу и Агапу. Следом за ними потянулись Апули и еще многие, многие, пожалуй, все, что были накануне на собрании в хижине. Потом вышли вперед крестьяне из соседних ферм и среди них даже кое-кто из поместья Асуа. Вскоре оба грузовика были набиты до отказа. Когда затарахтели моторы, появился коррехидор с ружьем, ведя за собой группу хилых вояк; позади плелся дядюшка Фрукту. Но грузовики уже были переполнены, вновь пришедших не взяли и двинулись в путь.

Было около полудня, когда грузовики добрались до Саукапанпы. Перед зданием стояла длинная вереница пустых грузовиков. Пикет вооруженных дружинников задерживал на дороге без разбору все машины и заставлял их сбросить груз на обочину, чтобы присоединиться к веренице пустых машин.

Со всех концов напрямик через поле прибывали отряды крестьян под конвоем вооруженных дружинников. По проселочным дорогам мчались машины со свежим подкреплением. У входа в здание громоздилось множество открытых ящиков — в длинных лежали винтовки, короткие были доверху набиты патронами.

Из глубины здания появился человек, с виду горожанин, худощавый, в очках; пряди волос беспорядочно падали на его лоб, резкие морщины бороздили мертвенно-бледное лицо. Он коротко велел сопровождавшим его дружинникам раздать людям ружья и патроны. Крестьяне из Сайпуренды получили приказ сойти с грузовиков и построиться вдоль дороги. За ними, по мере того как прибывали грузовики, выстраивались другие колонны. Все получили винтовки с порядочным запасом патронов. Началось обучение: дружинники показывали крестьянам, как обращаться с оружием, большинство из них впервые держали в руках ружье.

На дороге показалась вдруг полутонка, она мчалась с бешеной скоростью, рыча и подымая тучи пыли, потом с отчаянным визгом затормозила прямо перед горожанином. Дверца распахнулась, и на дорогу стремительно выпрыгнул хилый человечек в кожанке, с искаженным от ужаса лицом. То был Родас Плата. Схватив горожанина за локоть, он с отчаянием прокричал на языке кечуа:

— Бежим, приятель, бежим!.. Укроемся в Оруро!

Горожанин, нахмурившись, спокойно и решительно произнес:

— Не надо падать духом, дружище. Еще ничего не потеряно.

— Все кончено, приятель!.. Наш президент убит!..

— Это неверно, приятель. Президент жив. Но будь он даже убит, нельзя же оставить на произвол судьбы наших людей.— Тут он коротким жестом показал на построившихся вдоль дороги крестьян.— С ними и ради них мы должны бороться до конца. Во главе встанем ты и я.

Начальник из Саукапанпы почувствовал, как почва уходит из-под ног. Дрожали колени, руки, губы. Но не смея спорить с горожанином, занимавшим, как видно, ответственный пост, он вдруг весь обмяк, сгорбился и, шатаясь, побрел к своей полутонке с таким видом, словно шел на виселицу.

Крестьяне из Сайпуренды, выстроившиеся поблизости, видели всю сцену, а Туми, стоявший первым с краю, не пропустил ни одного слова из разговора двух начальников. Все, разумеется, молчали, втайне радуясь, что наконец-то трусливый заправила из Саукапанпы предстал перед ними в своем истинном обличье.

Грузовики наполнились людьми. День уже близился к концу, когда длинная колонна тронулась в путь. Машина с дружинниками, как наиболее опытными воинами, шла впереди в качестве разведчика, в хвосте ехал автомобиль с двумя начальниками. Через час с небольшим разведка донесла, что впереди уже виден город. Но противник нигде обнаружен не был. Вдали, со стороны западного предместья, слышалась редкая перестрелка. Грузовики остановились на окраине. Люди сошли и небольшими группами, со всяческими предосторожностями двинулись по разным улицам к центру города. Не встретив по пути противника, они соединились на площади, против здания префектуры, охранявшейся гражданской стражей. При появлении вооруженных крестьянских отрядов воздух огласился криками: «Да здравствует президент!», «Смерть фалангистам!» На приветственные ружейные выстрелы крестьяне из долины ответили оглушительным залпом.

Индейцы из Сайпуренды, возглавляемые сержантом, вошли в город с восточной стороны. Сержант, видно, не знал расположения города и вел людей наугад. Встречные жители утверждали, что мятеж подавлен, а фалангисты бежали, но сержант все же выслал вперед разведку, опасаясь, как бы враг не устроил засады и не обстрелял их из домов. Колонна достигла северного предместья и оказалась перед каким-то большим зданием в тот момент, когда к нему подъехал грузовик. Несколько вооруженных людей спрыгнули вниз и, прислонив ружья к кузову, откинули задний борт. Потом, к ужасу индейцев Сайпуренды, из машины стали выгружать убитых. Сержант, не разрешив своим людям останавливаться, погнал их дальше. Но крестьяне мало что смыслят в военной дисциплине, и три паренька, в том числе Илаку, снедаемые любопытством, незаметно отстали и прошмыгнули в открытую дверь; за дверью в обширном зале лежали на полу трупы, большей частью это были рабочие. У одних была окровавлена голова, у других зияла рана на груди, а у иных совсем не было видно следов крови. От толпившихся вокруг людей друзья из Сайпуренды узнали, что они находятся в морге госпиталя, куда свезли трупы тех, что погибли в утренних боях. Впервые в жизни довелось деревенским паренькам видеть такое множество убитых; не отрываясь глядели они на изуродованные, израненные лица, окоченевшие ноги, руки и лужи крови, медленно стекавшей из ран.

— Это все сторонники правительства,— сказал кто-то из толпы.— У фалангистов убитых куда больше, но они их подобрали и увезли с собой на машинах.

Наглядевшись вволю, пареньки из Сайпуренды поспешили к выходу, чтобы нагнать своих. Улица была пустынна. Они бросились сперва в одну сторону, потом в другую, но ни вблизи, ни вдалеке никого не увидели. Тогда они побрели наугад и первого повстречавшегося прохожего спросили, как добраться до главной площади. Не успели они пройти несколько шагов по указанному направлению, как почти рядом в доме грянул выстрел. В дверях появились, пятясь, два вооруженных человека в штатском; пытаясь укрыться, они прижались к дверному косяку. В тот же миг прогремел еще один выстрел, и пуля с визгом впилась в каменную притолоку. Илаку с товарищами в испуге остановились. Перед глазами встала мертвецкая с трупами. Чего доброго, и в них угодит шальная пуля. Между тем двое притаившихся в дверях знаками подзывали к себе крестьян. Не оставалось ничего другого, как подойти. Каково же было удивление Илаку, когда в одном из двух вооруженных он узнал шахтера Томаса. Тот также порядком удивился. Друзья радостно обнялись.

— Вы вовремя подоспели,— приглушенным голосом сказал Шахтер.— Отличная подмога... Мы тут ловим одного фалангиста, укрывшегося в доме. Двое наших ребят стерегут боковой выход. Теперь мы вот что сделаем...— и он принялся излагать свой ловко задуманный план: дойдя, крадучись, до ближайшего угла, они бросятся к дому с такими громкими криками, словно на штурм неудержимо несется целая лавина. Добежав до цели, они займут соответствующие позиции и обстреляют дом в том направлении, откуда стреляли. Томас со своими ребятами будет действовать внутри дома. Шахтер сообщил свой план также тем товарищам, которые охраняли боковой выход. Он все время держался начеку, чтобы не привлечь внимания осажденных. И все-таки прожужжала пуля, за ней другая, и еще, и еще.

Все произошло точно по плану. Отступив до угла, парни ринулись вперед, сотрясая воздух пронзительным свистом и криками: «Смерть фалангистам!» Потом присоединились к остальным; в прихожей дрожали стены. Но не успели осаждавшие ворваться во внутренний двор, как с верхнего этажа упали к их ногам два карабина, а в проеме окна показались с поднятыми вверх руками два юнца в превосходных костюмах; волосы в беспорядке спускались на их перекошенные ужасом лица.

— Вместо одного их оказалось двое,— бросил Шахтер, выводя из дома пленников под усиленным конвоем.

На улицах небольшими группами шли вооруженные дружинники, ведя захваченных в плен фалангистов. Время от времени с окраин к центру проносились машины с пленными. По пути Илаку рассказал Шахтеру об утренних событиях в Сайпуренде, а также о том, как они втроем отстали от своих земляков.

— Мне нужно поговорить с вами и прежде всего с Туми,— сказал, выслушав все, Шахтер.

Когда они дошли до полиции, куда сдавали пленных фалангистов, к Шахтеру подошел юноша, по виду студент, с ружьем за спиной.

— Товарищ,— начал он,— самолетом из Ла-Паса прибыл важный человек со странной фамилией... что-то вроде Хампельмана... и вместе с людьми из Саукапанпы поспешил прямехонько в редакцию газеты, которую мы заняли. Я слышал, как он говорил, что лучше уничтожить редакцию, чем оставлять ее в руках коммунистов.

Оставив пленных на попечении охраны, Шахтер в сопровождении своих людей и студента быстро зашагал вниз по улице. В здании редакции царила суматоха. Люди сновали взад-вперед, одни тащили пишущие машинки, другие — столы, стулья, вороха книг. Из глубины дома доносился такой грохот, словно там били молотом по наковальне, слышался то и дело лязг металла, что-то со звоном падало на пол.

Когда они вбежали, все уже было кончено,— груды бумаги пылали среди исковерканных машин. Комнаты редакции опустели, кругом валялся всякий хлам, казалось, будто из дома только что выехали самые беспардонные квартиранты. Во всех помещениях, внизу и наверху, толпились крестьяне, ремесленники и рабочие. Дрожа от бешенства, Шахтер ринулся вперед и наткнулся на большеголового приземистого человека. Илаку глядел на него во все глаза: сущий домовой. Точь-в-точь как на картинках: карлик с огромной головой и оловянными глазами...

— На каком основании вы разгромили редакцию? — заревел на него Шахтер.— Знаете ли вы, что означает такой поступок?

На одно мгновение карлик как будто смешался, но, быстро оправившись, надменно процедил:

— Кто вы? Откуда вылезли?

— Я один из тех, что сегодня дрались против фалангистов.

— Приятель?

— Не только приятели дерутся с врагами народа.

— Коммунист?

— Да!

— В таком случае мне не о чем говорить с вами!

Повернувшись спиной, карлик высокомерно удалился. Шахтер с трудом подавил желание дать ему коленкой под зад.

Весна близилась к концу. Как усталый путник, подкрался праздник святого Андреса и поспешно ушел, словно его поджидали на другом краю долины. До сих пор настоящие дожди еще не начались. В былые годы в это время почти не прекращались проливные дожди, и обильно пропитанные влагой поля не просыхали. А нынче на небе с утра не белело ни облачка. Иной раз, будто сжалившись над земледельцами, после полудня вдруг собирались тучи, суля долгожданный дождь; долина погружалась в сумрак. Но откуда ни возьмись налетал порывистый ветер, и как коварная лиса разгоняет перепуганных кур, так и он гнал тучи за горный кряж. Иногда по пути тучи проливались коротким дождем, но для маисовых полей это было не больше, чем капля влаги на пересохших от жажды губах усталого путника.

Маисовые поля томились, зеленые листья желтели, покрываясь пепельным налетом. Кое-кто уже предрекал гибель урожая, крестьяне хмурились. Тревожным настроением в деревне не замедлила воспользоваться церковь. Священники принялись усердно служить молебны о ниспослании дождя. Но небеса оставались глухи ко всем жалобам и мольбам — в эти дни, как назло, не появилось ни одного облачка, даже ветру не нашлось занятия в небе. За безуспешными молебнами последовали церковные проповеди, засуха изображалась божьей карой за раздел хозяйского добра. Духовные пастыри именовали прихожан заблудшими овцами, погрязшими во грехе, призывали их раскаяться и вновь вернуться в лоно церкви. А прихожане, по привычке проливая обильные слезы, горько каялись и давали клятвенные обещания исправиться. Напоследок священники объявили общую исповедь. Да очистит каждый свою совесть от скверны, подобно тому как семья накануне праздника скребет и моет свою хижину, чтобы затем достойно принять господа бога. Но природа пожелала восстать против божественного глагола, и не успели прихожане приблизиться утром к исповедальне, как тучи неожиданно обложили все небо, а ветер и не подумал разогнать их; и вот на землю пролился обильный живительный дождь.

Ливень захватил Туми в пути. На его глазах из хижин выбегали ребятишки, шумно скакали и прыгали, как озорные козлята, приветствуя долгожданного гостя. Повеселевшие крестьяне спешили в поле, им не терпелось поглядеть на посевы, жадно вбиравшие в себя влагу. У Туми сердце запрыгало от радости, и, не отдавая себе отчета, он стал насвистывать веселую плясовую мелодию, а это с ним не часто случалось. Когда он добрался до места работы, со шляпы его ручьем стекала вода, а плащ промок до нитки.

С этого дня дождь лил не переставая. Иногда несколько часов подряд с неба низвергались потоки воды. А то сутки напролет сеял мелкий, частый дождь. Солнце ненадолго проглядывало и скрывалось, дороги развезло, реки вышли из берегов, оросительные канавы вздулись и катились мутными, бурлящими потоками, затопленные низины превратились в озера.

Крестьяне снова озабоченно хмурились. «До каких пор будет это продолжаться?» — спрашивали одни. «Посевы погибли»,— подхватывали другие. В такую погоду не придется сеять пшеницу. Словом, по мнению большинства, на хороший урожай надежды нет. Маис слишком вытянулся. Высокие, хилые стебли и пожелтевшие листья не предвещали ничего доброго. Всего несколько недель назад посевам угрожала засуха, теперь ливень грозил затопить поля. Но, как и тогда, спасение пришло вовремя: однажды на рассвете небо прояснилось и на долину хлынули потоки живительных солнечных лучей.

Дожди начались неожиданно в понедельник; теперь, так же неожиданно, они кончились в субботу на рассвете. Туми все утро неотступно думал о доме и о работе, которая его там поджидает: необходимо отвести воду с маисового поля, начать вспашку земли под пшеницу, основательно промазать глиной размытую дождем крышу. И, наконец, пора подумать о том, чтобы купить Миките платье, а если хватит денег, то и Хуанчо немного приодеть.

До деревни оставалось еще порядочно, когда Туми услыхал неясный звук — казалось, трубит путуту⁵.

Сперва он не обратил на это особого внимания, но звуки рога раздавались все громче, все отчетливее, настойчиво повторяясь через определенные промежутки. Вскоре Туми понял, что путуту трубит в деревне или где-то поблизости от нее. Странно, подумал он. Ведь все уже успели забыть путуту. Право, Туми не мог припомнить, слышал ли он его когда-нибудь, разве что в детстве. Прежде путуту извещал о прибытии почты, а это всегда было волнующим событием в деревне. Ватаги ребятишек сбегались на призывные звуки рожка, теснились вокруг почтальона, провожали его от окраины до самых дверей конторы на деревенской площади. Туми часто ходил вместе с отцом продавать дрова в сельских пивных, и ему не раз доводилось встречать по дороге почтальона. Но вскоре введенное было новшество отменили, и звуки рожка больше не слышались на улицах. И вот снова запел рожок. Невольно Туми ускорил шаг, чувствуя, что в деревне произошло нечто необычное.

В хижине его поджидали земляки, которых сумел объединить вокруг себя шахтер Томас, и они наперебой принялись рассказывать ему о собрании, назначенном коррехидором на вечер. Старый, забытый рожок снова заиграл, чтобы напомнить жителям деревни об этом собрании и привлечь народ из окрестных союзов. На собрании выступит правительственный чиновник с докладом о земельной реформе. Но арендаторы из Сайпуренды уже на все махнули рукой: ничего путного от реформы они больше не ждали и в грош не ставили руководителей союза, а потому едва ли придут на собрание. Дони прибавил, что им, в сущности, не ясно, как обстоят дела, и они не знают, что отвечать на вопросы односельчан.

— Ну, а ты, Туми, как ты считаешь, что нам делать? — спросил в заключение Дони.

Туми в нерешительности задумался. Потом сказал:

— Нам обязательно следует прийти на собрание и выслушать докладчика. Не выслушав, мы не будем знать, как поступать дальше. А что до земельной реформы, то тут народ неправ. По-моему, еще рано отчаиваться. Скажите всем, чтоб непременно приходили. Я тоже пойду с вами.

Стояло полнолуние. С востока, словно огромный светящийся цветок, выплывала луна. Вокруг нее, точно девушки в прозрачных серебряных одеждах, рассыпались звезды.

Залитая ласкающими волнами нежного света, покоилась в счастливой истоме долина. В ночном воздухе звенели трепетные мелодии индейских гитар.

Собрание происходило при лунном свете во дворе огромного дома, который в давнишние времена принадлежал помещикам Сетина, а незадолго до реформы перешел к семье Рикельмо, известной во всей долине своим богатством. Поместье находилось как раз в центре долины, и добраться до него было удобно из всех окрестных ферм. Правда, пришли не все крестьяне, но ленивых все же было немного, и двор оказался тесен для собравшихся.

Докладчик стоял вместе с коррехидором на небольшом помосте, наспех сколоченном в углу двора. Луна щедро озаряла все вокруг, так что собравшиеся могли как следует разглядеть незнакомца. Он был хорошо упитан, среднего роста, на смуглом лице его, как угли, сверкали огромные глаза. Он говорил низким голосом, с необычайным жаром размахивая руками,— ни дать ни взять боксер на ринге. Речь свою он начал с того, что он, мол, не является членом правящей партии, а состоит в партии дружественной, входящей в правительство; далее оратор подчеркнул, что его объяснение может оказаться весьма полезным, и потому желательно, чтобы крестьяне выслушали его внимательно. После такого вступления он повторил все то, что крестьяне слышали в памятный день от начальника по имени Родас Плата. Дойдя до вопроса об уничтожении крупных поместий, он торжественно заявил, что пора начать беспощадную войну с помещиками и бороться против них в деревне, в городе, на улицах, словом, повсюду, где их можно встретить. В имениях не должно остаться и духу от этой проклятой своры. Ничто не должно напоминать о прежних хищниках; их надо уничтожить, вырвать с корнем, как сорную траву. По новому закону право на землю принадлежит только крестьянам. А потому следует без дальних слов отобрать всю собственность, как механизированную крупную, так и среднюю, и даже мелкую. И пяди земли не останется в руках людей, не являющихся земледельцами. Нечего ожидать приказов и распоряжений правительства. Война не на жизнь, а на смерть с теми, кто окажет малейшее сопротивление справедливым требованиям тружеников земли. Оратор был многоречив, прибегал к сравнениям и не скупился на примеры, но основной нотой в его разглагольствованиях была непримиримая ненависть к землевладельцам и призыв не мешкая занимать всю землю. В заключение он призвал крестьян и рабочих поскорее объединиться для захвата власти. После нынешнего правительства, сказал он, власть в стране должна перейти к рабочим и крестьянам. Оратор говорил на языке кечуа, обладал красноречием и был награжден громом рукоплесканий.

На этом и закончилось собрание. Толпа расходилась очень довольная, восторженно обсуждая выступление правительственного посланца. Только друзья Шахтера, сбившись в кучку, шли молчаливые и понурые.

— Шахтер Томас говорил нам совсем другое,— прервал наконец молчание Туми.

— Совсем другое,— подтвердил Исмичу.— Я не слыхал от него ни слова о ненависти и уничтожении.

— Да,— подхватил Дони,— наш Томас совсем не похож на этого болтуна.

Результаты выступления оратора не замедлили сказаться. На другой же день в деревне распространился слух, что мелкие арендаторы заняли дом святош Асуа, и на этот раз старым девам не помогло заступничество небесных воинов. Бедняжки спаслись лишь благодаря резвости своих ног и нашли приют в городе. На другое же утро примчалась полутонка начальника Родаса Платы, решившего навести порядок в поместье, но крестьяне, успевшие спозаранку приступить к разделу домашней утвари и зерна, схватились за топоры, лопаты и вилы и задали ему страху. Начальнику пришлось убраться восвояси с такой же поспешностью, с какой он прибыл в поместье. Однако смелость крестьян привела к неожиданной развязке, а правительственный чиновник забыл в своем выступлении о самом главном: научить своих слушателей, как избежать разочарования. Не прошло и нескольких дней, как из столицы в деревню нагрянула орава начальников. Один из них, а именно министр иностранных дел, оказался ни больше, ни меньше, как племянником изгнанных Святош. Все было совершенно ясно. «Приятели» должны понять, что имущество, принадлежащее семье министра, неприкосновенно,— ведь он совместно с прочими министрами разрабатывал, утверждал и подписывал земельную реформу, разрывавшую цепи, которыми хозяева приковали крестьян к земле. После всех объяснений и уговоров крестьянам не осталось ничего другого, как покинуть помещичий дом.

И вот по деревне разнеслась новость: в тот день, когда дружинники из Саукапанпы грабили помещичьи дома, обиталище святош Асуа оказалось под защитой, на этот раз не господнего воинства, а всего-навсего министра — начальник Родас Плата не посмел ослушаться всесильного племянника.

До проповеди правительственного чиновника никто и не помышлял о захвате владений, которые по закону о земельной реформе рассматривались как средние или мелкие. До сих пор их обрабатывали арендаторы, которые по старому обычаю продолжали обслуживать хозяев. Но понемногу, один за другим арендаторы бросили работать на фермах. Наконец то тут, то там крестьяне стали настаивать, чтобы землевладельцы выехали из имения, тех же, кто оказывал сопротивление — а таких было немало,— просто выгоняли.

Арендаторы помещиц Асуа, убедившись, что здесь им никак не сладить со всемогущим заступником, сообща бросили работу. Тут уж горю набожных дам не помогли ни святые угодники, ни сам племянник-министр.

Домовладелец остался настолько доволен работой Туми, что при окончательном расчете раскошелился — дал подрядчику премию, равнявшуюся почти месячному заработку. Туми на радостях накупил ребятишкам всякой снеди, прихватив вдобавок кувшинчик чичи для Фортуны. Чича из городского трактира славилась по всей долине и даже далеко за ее пределами; по мнению Туми, его жена вполне заслужила отведать этот вкусный напиток.

Оставшихся денег хватило бы и на покупку юбки для Микиты; но в воскресенье, когда Туми решил всей семьей отправиться на ярмарку в соседний город, Фортуна неожиданно расхворалась и целых две недели провалялась в постели. Потом несколько воскресений подряд Туми пришлось вместе с другими земляками ходить на военные занятия, устроенные по почину начальника Родаса Платы.

Между тем Туми посчастливилось найти новую работу все в том же городе. Его заработок помог семье перебиться и сохранить деньги, отложенные на покупку давно обещанной юбки.

Наконец наступило воскресенье, когда Микита вместе с родителями отправилась на ярмарку. Незабываемый день для девушки; положительно она не успевала прийти в себя от одного чуда, как ее уже поджидало другое. Ей и в голову не приходило, что в одном месте может столпиться такая уйма народу. На всех улицах шла оживленная торговля. Глаза разбегались от всевозможных товаров и невиданных доселе вещей, переливавшихся волшебными красками. Чудесные плоды, соблазнительные сласти, яркие юбки и кофты. А посреди улиц — сплошной поток людей, гул пчелиного роя. Смех, возгласы. Эти продавали, те покупали. Мулы и ослы, навьюченные товаром, теснили прохожих... Фортуна была придирчивой покупательницей. Она переходила от одной лавки к другой, заставляла дочь примерять подряд все юбки и шла дальше. В каждом товаре находился какой-нибудь недостаток, угодить на нее было невозможно. Да и цены казались ей непомерно высокими, хотя торговец клялся, что уступает просто даром. Фортуна бесконечно долго торговалась, а затем шла дальше на поиски более дешевого товара. Так обошла она все лавки с юбками. Потом снова вернулась к первой и принялась снова торговаться, пока, наконец, не добилась более или менее значительной уступки. Та же история повторилась при покупке башмаков, пончо, рубашки и сомбреро. Когда были сделаны все покупки, включая подарки для Хуанчо, солнце уже клонилось к закату и Микита падала с ног от усталости и голода. Семья направилась на окраину городка; усевшись в тени на землю, они развязали узелок со снедью. Микита полакомилась фруктами, а родители выпили по нескольку стаканчиков чичи, купленной в соседнем трактире.

*

Против ожидания Микиты родители не разрешили ей тотчас же нарядиться в обновки. По мнению отца с матерью, такие замечательные вещи не годилось обновлять в обычное воскресенье или, чего доброго, в будний день. Пришлось ждать особо торжественного случая. Родители не смягчились даже ради Нового года, возможно потому, что у индейцев нет привычки отмечать этот день. Наконец девушка дождалась крещения. Накануне мать велела ей пойти на реку и как следует помыться, помыть с мылом голову и тщательно отскрести прилипший к ногам толстый слой грязи. Ночью девушке не спалось, как это случается накануне важного события.

Рано утром она схватила обновки и оделась с помощью матери. Потом мать и дочь отправились в город к обедне.

По пути глаза Микиты перебегали с нового плаща на юбку и с юбки на башмаки, а потом снова на плащ, подобно тому как пчелы перелетают с цветка на цветок. Временами она казалась себе чужой, право, ее как будто подменили. Просто невероятно, что ей принадлежат этот замечательный пончо, чудесная юбка и прекрасные башмаки. А шляпа ослепительной белизны с высокой тульей, словно приросшей к ее темным волосам, казалось, красуется не на ее, а на чужой голове. Но, несмотря на это, или именно благодаря этому, Микита сияла счастьем, точь-в-точь как утро в своей шляпе-солнце, небесном плаще и золотистой юбке из кукурузных полей.

Обедня прошла торжественно, священник даже произнес проповедь. В церкви находились и другие молодые индианки, разодетые в пух и прах, многие из них держали в руках крохотные фигурки младенца, покоившегося в фонаре среди музыкантов и разноцветной свиты. Но Микита затмила всех. К ней были прикованы все взоры, она сверкала, да, именно сверкала, словно луна посреди бледных звезд на предрассветном небе.

В этот день Микита почувствовала себя вполне созревшей женщиной. Настоящей женщиной. Неожиданно она испытала странное недомогание, за которым последовали первые признаки зрелости, обычные, как объяснила ей мать, для каждой девушки, которая прощается с порой детства, готовая дать ростки новой жизни.

Микита превратилась из ребенка в женщину не только в собственных глазах, но и в глазах всей деревни. До сих пор соседи просто не замечали ее. Частенько они говорили: «У Фортуны четверо малышей», или: «Старшая в доме Туми — девчонка», а порой: «Ребятишки Фортуны подрастают». Словом, о детях Туми говорили так, вообще, не упоминая имени Микиты или ее братьев. А теперь при виде Микиты соседи говорили: «У Фортуны в доме дочь-красавица»; другие добавляли: «Да, Туми не оберется хлопот со своей дочкой-невестой», а то заранее решали: «Эта недолго засидится в невестах».

Но больше всего удивлялись молодые парни. Выходило так, будто до сих пор они жили с закрытыми глазами, а когда глаза открылись, их неожиданно ослепило солнце. За крутым поворотом дороги перед ними предстало сокровище, о котором они и во сне не мечтали. И каждый из них по-своему переживал чувство, которое охватывает человека при виде клада, таящего в себе секрет счастья.

Как же выглядела девушка, которая вызвала такой переполох в деревне?

Миките едва минуло пятнадцать лет; однако по виду ей можно было дать все восемнадцать. Статная, здоровая и крепкая, она походила на отца, но мягкими, привлекательными чертами лица вышла в мать. Выросшая, как вольная птица, под открытым небом, среди кукурузных полей, она всем существом своим впитала ласку жарких солнечных лучей. Самые яркие пунцовые цветы горных долин, казалось, нашли себе приют на ее щеках и губах. В глубине ее глаз притаился отсвет звездной ночи. Она была свежа и весела, как весеннее утро, ласкова и доверчива, как зелень полей.

В тот памятный суматошный день встреча шахтера Томаса с друзьями из Сайпуренды вышла краткой; грузовики уже стояли перед входом в разгромленную типографию, и люди с минуты на минуту ждали, что их отправят домой. Надо заметить, что Илаку с большим трудом разыскал своих земляков в этом столпотворении. Да и нашел он только двоих — Туми и Дони; остальные пошли на поиски съестного, ведь индейцы Сайпуренды отправились в путь голодные, а в городе никому и дела не было до того, успели они что-нибудь перехватить или нет.

Шахтер повел их вниз по улице в ближайшую закусочную, где в этот час можно было найти лишь круг колбасы, хлеб и чичу, которой всегда достаточно в таких местах. Пока крестьяне утоляли голод, Томас подробно рассказывал им об утренних событиях.

На рассвете начальник полиции, соучастник мятежа, открыл настежь ворота жандармской казармы, а сам исчез. Мгновенье спустя в город ворвались фалангисты и обстреляли ничего не подозревавшего часового и двух безоружных жандармов, мирно стоявших у входа в казарму. Другие банды мятежников овладели префектурой, железнодорожной станцией, аэропортом и радиостанцией. Это позволило им распространить ложное сообщение о гибели президента и аресте его министров в Ла-Пасе. Весть произвела еще более сильное впечатление, чем ружейная пальба; префект, алькальд и прочие представители власти пустились наутек. Так мятежники остались хозяевами положения и принялись раздавать направо и налево доходные должности.

— Тут, понятное дело,— продолжал Шахтер,— мы не могли остаться безучастными. Ведь мятеж был поднят не только против правительства, но прежде всего против народа. Фалангисты по своей природе — беспощадные угнетатели народа. К семи часам утра мятежники, казалось, полностью восторжествовали. Сторонники правительства не подавали и признаков жизни. Мы же тем временем собрали своих людей, захватили военный пост, позабытый фалангистами, и раздобыли таким образом оружие вместе с боеприпасами. Мы бросились на штурм самых важных пунктов, то есть префектуры и полиции. Тут подоспели преданные правительству отряды муниципальных служащих и ремесленников и присоединились к нам. Спустя два часа мятежники сдались. Конечно, немало наших погибло, но у врага потери еще больше. Каждый из пунктов был нами отвоеван в упорной схватке. Даже после полудня враг еще отчаянно сопротивлялся в «Монастыре сердец», где находился штаб мятежников. На колокольне мы обнаружили пулемет, а кругом лужи крови. Потом один фалангист заявил на допросе, что из пулемета стрелял священник, пока не упал, раненный в голову. Мы освободили несколько пленных, сторонников правительства, среди них министра Мельчина, арестованного на рассвете в своей резиденции в Порталес. Из монастыря я и мои товарищи бросились вдогонку за фалангистом, который выдавал себя за приятеля, и вот тут-то я и столкнулся лицом к лицу с Илаку.

— Послушай-ка, Томас,— начал Туми,— ты, право, странный человек. Ты не принадлежишь к приятелям, все знают, как правительство преследовало тебя, ты был схвачен, когда шел к нам в деревню. А нынче ты воюешь и лезешь из кожи вон почище любого приятеля. Помнится, ты в деревне твердил нам, что правительство в конце концов обманет нас. Не знаю, как ты теперь считаешь...

— Грузовики трогаются!.. — крикнул с порога Дони, выглянув на улицу.— Скорее, не то мы останемся!..

Томас пообещал ответить на вопрос в ближайшие дни, когда наведается в деревню; теперь он будет приходить чаще, ведь дел у него в деревне по горло.

Туми с земляками пустились бегом догонять грузовик, битком набитый крестьянами.

*

Время летело. За последние недели в деревне произошло немало событий. Длительная и грозная засуха. Пора непрестанных дождей, как будто задавшихся целью доконать посевы, раз это оказалось не под силу засухе. Приезд правительственного чиновника, убеждавшего крестьян силой захватывать землю. Прекращение дождей, которые, казалось, больше никогда не возобновятся. Новые ливни, когда засуха опять едва не погубила посевы. И много еще других событий чередовалось одно за другим, а шахтер Томас так и не выполнил своего обещания наведаться в деревню. День за днем, неделю за неделей поджидали его друзья. К ним присоединились дядюшка Хасу и два молодых парня — Ифи и Масичу, ведь им довелось быть живыми свидетелями того, как показал себя Томас во время фалангистского мятежа. Даже дядюшка Агапу, а за ним еще много других крестьян, понаслушавшись рассказов о Шахтере, искренне полюбили его.

Закончился карнавал с его гуляньем, песнями и обильными возлияниями. В эти дни, словно стремясь охладить, разбавить водой царившее оживление, шли беспрестанные проливные дожди; но им не удалось омрачить праздничное настроение окрестных жителей; напротив, веселье в деревне нарастало, кругом слышалось больше песен и лилось больше чичи, чем когда бы то ни было в прошлые годы. Кучки крестьян так и кружили вокруг кукурузных и пшеничных полей, нимало не заботясь о потоках дождя и промокшей насквозь одежде. Говорили, что дожди подоспели как раз вовремя, ожидался богатый урожай кукурузы, пшеница наливалась и созревала.

Сердце радовалось, переполнялось счастьем. Кукуруза тихонько покачивалась под бременем круглых и упругих початков, напоминавших женщин, которые уже не могут долее скрывать свою беременность. Золотистым морем волновалась густая пшеница, умиротворяя человеческие страсти. Конечно, жаль, что крестьянам не удалось засеять все поля, как они надеялись. Самые лучшие и обширные земли в Сайпуренде и других поместьях пустовали, зарастая сорняками. Выходило, что, за редким исключением, крестьяне соберут в этом году урожай только со своих старых участков. Между тем у многих, особенно у тех, у кого в хижине была куча детей, по утрам кипел на очаге котелок с недозревшими початками, и надежды собрать запас на зиму постепенно таяли.

В ту субботу Туми пришел из города домой еще до захода солнца. Раздав детям сласти и сунув Фортуне свой недельный заработок, он поспешил в поле. Любуясь тяжелыми початками и чудесной густой пшеницей, которая тихонько шелестела под ветром, Туми шел по участку и мысленно обсуждал, что он предпримет, собрав урожай. Конечно, пристроит отдельную каморку для Микиты, девушка подросла, ей не след по-прежнему спать вместе с братьями. Если удастся, пошлет в городскую школу Хуанчо, пусть хоть как следует читать научится. Ведь здесь в деревне их ничему толком не учат. Парнишка читал кое-как по складам, не понимая прочитанного. Хорошо бы купить Фортуне платье и Миките перемену белья...

Размышления Туми прервал Еванчу, он пришел звать отца ужинать.

В тот вечер семья дольше обычного засиделась за ужином, запивая беседу одним-другим стаканчиком чичи, за которой Фортуна в тот день сходила в соседний город. Наконец все улеглись и стали уже погружаться в дремоту, когда неожиданно раздался яростный лай собаки. Несомненно, она лаяла на чужака. Лай становился все ожесточеннее, пес, видно, бегал по кругу, как это бывает, когда незваный гость упорно не желает повернуть обратно. Убедившись, что пес не унимается, Фортуна, не поднимаясь с постели, кликнула Хуанчо и велела ему узнать, кто там бродит возле дома. Но парнишка спал так крепко, что в ответ на слова матери только буркнул что-то и повернулся на другой бок. Мать еще раз позвала сына, но мальчонка даже не шевельнулся. Пришлось Миките, накинув одеяло на плечи, выйти во двор. По другую сторону изгороди какой-то человек воевал с собакой. При виде девушки он крикнул, что ему надо повидать Туми. Микита отогнала собаку и побежала к отцу. Отец ответил, что, мол, пускай гость побеспокоится прийти утром. Но человек уже открыл калитку и стоял во дворе.

— Скажи, девушка, отцу, что я не уйду, не повидав его, а завтра я не могу...— Но пес не дал непрошеному гостю закончить и, подскочив, так впился ему в ногу, что вырвал клок штанов на колене. Микита вскрикнула и быстро нагнулась за палкой или камнем, чтобы наказать злого пса. Перепуганные Туми и Фортуна выскочили полуодетые во двор.

— Брат, это ты! — взволнованно воскликнул огорченный Туми и бросился к пришельцу, чтобы обнять его.— Что ж ты сразу не назвал себя?

— Наконец-то мне удалось вырваться из города,— ответил пришелец, в свою очередь обнимая Туми.

Между тем Микита быстро сорвала несколько колючек кактуса, росшего позади изгороди, и, подбежав к гостю, проворно скрепила разорванную штанину.

— Это я виновата,— сокрушалась девушка,— не усмотрела за псом.

Туми остался во дворе беседовать с Шахтером — это был он,— а Фортуне и Миките велел зажечь лампу и постлать на лежанке для Томаса, а на полу для него.

Сообразив, что Томас едва ли успел поужинать, Туми распорядился накормить его. Фортуна живо сбегала на кухню и принесла остатки вареной кукурузы и свежий сыр. Семья с удивлением поглядывала на позднего гостя, который жадно поглощал ужин. По его словам, ему впервые довелось отведать такую нежную и сладкую кукурузу и такой замечательный сыр. Дочиста обглодав початки, он подобрал даже крошки сыра с блюда. Предложи ему хозяева еще одну миску, он наверняка не отказался бы, но в котелке ничего больше не осталось.

Микита поторопилась кое-как починить колючками кактуса рваные штаны гостя, иначе, думала она, ему придется продолжать путь с огромной дырой на колене. Узнав, что он останется у них ночевать и что это и есть тот друг, о котором с такой любовью всегда рассказывал отец, девушка, лежа в постели, задумалась, как помочь горю, случившемуся по ее вине. Она быстро сообразила, что надо пораньше встать и, прежде чем проснется гость, заштопать дыру. Микита поднялась вместе с матерью и, пока та разжигала огонь, тихонько вошла в комнату. Отец еще спал, но гость уже проснулся. При виде его девушка оцепенела от испуга, словно пойманная на месте преступления. Она, несомненно, убежала бы, если бы гость не спросил ее с улыбкой, что она ищет.

— Виракучай⁶,— робко прошептала Микита,— я хотела заштопать дыру на твоей одежде.

— Вот как! — воскликнул обрадованный Шахтер.— Это ты удачно придумала.

Фортуна, как обычно, рано ушла из дому, чтобы управиться со своими делами, поручив старшей дочери накормить гостя.

На Микиту уже можно было положиться, как на опытную хозяйку. Заштопав разорванные штаны, она проворно занялась стряпней и, прежде чем мужчины поднялись, подала завтрак. По воскресеньям отцу не надо было идти на работу, и время за дружеской беседой летело незаметно.

Младшие ребятишки погнали скот на холм, Хуанчо стал готовить уроки, а Туми ушел в поле. Шахтер пролежал целый день, откинувшись на подушки, словно ему нездоровилось, и читал весьма объемистую книгу. Хлопоча по хозяйству, Микита то и дело входила в комнату и украдкой поглядывала на гостя, удивленная таким необычным способом коротать время.

Только после ужина, когда совсем стемнело, гость покинул дом, но ушел не один, а вместе с Туми.

*

Они вошли в хижину, где уже собралось немало народу; одни молча жевали листья коки, примостившись на корточках у стены, другие мирно беседовали. На стене на глинобитном выступе горела лампочка как раз под изображением святого Исидора, такого полинялого и запыленного, словно он целый год простоял на ветру и солнце.

Здесь были не только старые друзья, но и новые, всего человек двенадцать, если не больше. Шахтера встретили приветливо, как доброго знакомого и друга; казалось, все знали, для чего он пришел. Таким образом, можно было без околичностей приступить к делу.

Томас начал с вопроса, заданного ему Туми в городе в день фалангистского мятежа, вопроса, которому суждено было в силу стечения обстоятельств оставаться долгие месяцы без ответа. Он старался говорить убедительно, просто и внятно, как учитель, который заботится о том, чтобы все его ученики поняли объяснение. Если мы зададимся целью передать сказанное, то в общих чертах это сведется к следующему: Томас уже раньше сообщил своим друзьям, что в новое правительство на первых порах вошли одни лишь богатые господа. Получив власть, эти господа защищали, разумеется, интересы своего класса, другими словами, богачей, ведь они сами стремились нажиться, если еще не успели достичь этого, а то и приумножить уже имеющиеся богатства. От таких правителей нечего ждать искренней заботы о бедняках, то есть о крестьянах и рабочих, ведь это нанесло бы ущерб им и их собратьям. В свое время правительственная партия была разгромлена вооруженным восстанием народа и потеряла власть. Но в дальнейшем она воспользовалась ошибками нового правительства, которое толкало страну в омут голода и нищеты. Поднявшись с оружием в руках, народ — рабочие шахт и заводов — снова поставил у власти прежнюю, в свое время разгромленную партию. Потом рабочие организации потребовали провести национализацию рудников и раздел земли между крестьянами. Рабочие организации оказались достаточно мощными, и нажим их на правительство все возрастал. Желая сохранить за собой поддержку народа, правящая партия издала закон о национализации рудников, но попутно позаботилась о том, чтобы интересы магнатов не слишком пострадали от такой меры, не сообразив, что таким образом экономика страны очень скоро придет к полному развалу. И, наконец, правительство объявило земельную реформу, не собираясь, однако, претворять ее в жизнь.

— Так вот,— продолжал Шахтер,— если народ своей кровью — а в борьбе погибли сотни и сотни наших — проложил этой партии путь к власти, если народ заставил правительство объявить национализацию рудников и земельную реформу, то было бы непростительной ошибкой остаться в стороне, когда фалангисты подняли мятеж. Удалось бы им свергнуть правительство, и все пошло бы насмарку: рудники были бы возвращены своим прежним владельцам, земля — помещикам. И по-прежнему царили бы беззаконие и жестокость. Ведь новые правители не потерпели бы никакого нажима со стороны народа, огнем и мечом пресекли бы они малейшие посягательства на свою власть. Вот почему все мы, друзья бедняков, выступили на защиту нынешнего правительства. Надо его поддерживать, неизменно подталкивая вперед, чтобы добиться раздела земли и необходимых поправок к закону о национализации рудников.

— А как добиться раздела? — спросил дядюшка Агапу.— Стоит нам заикнуться о земле, как в ответ слышится: обождите. Вот уж сколько месяцев, как объявили реформу, а до сих пор не видать ничего, кроме посулов.

— По доброй воле правительство земли не даст,— откликнулся Шахтер.— Оно станет кормить нас завтраками, тянуть волынку и откладывать раздел, пока мы не устанем ждать. Правительство не прочь заручиться нашей поддержкой, но при одном условии: чтобы мы не требовали от него серьезных уступок. Оно хочет убедить нас в том, будто земля наша, но не желает проводить закон в жизнь. А мы будем требовать и требовать раздела крупных поместий и передачи их в личную собственность крестьянам в виде равных участков.

— А как требовать? — спросил Сантулу, приходившийся кумом дядюшке Хасу.— Как, ежели мы не знаем, к кому обращаться? Руководители союза знай себе отмалчиваются, лишь бы у них самих все было в порядке.

— Когда ты, Илаку, или ты, Туми, кричите каждый в отдельности и требуете себе землю, конечно, на ваш зов никто не откликнется. За дело надо взяться скопом. Оживите деятельность крестьянских союзов, собирайтесь, обсуждайте вместе ваши вопросы. Если руководители союзов никуда не годятся, заявите об этом вслух на собрании и замените их другими, трудоспособными и добросовестными. Привлеките к совместным действиям соседние союзы. Составьте ясные и точные требования и представьте их властям или хоть самому президенту, долбите и один раз, и другой, и третий. Требуйте не только землю, но и семена, и сельскохозяйственные машины, и долгосрочные кредиты, словом, все необходимое для осуществления долгожданной реформы.

Последние слова Шахтера вызвали живой отклик и одобрение; каждый из собравшихся именно так и думал, только не умел выразить свою сокровенную мысль. Да разве крестьяне дали бы захватить семена и угнать скот, коли начальник из Саукапанпы не прислал бы к ним своих людей.

Стали уже расходиться, когда Сантулу, внезапно вспомнив советы правительственного краснобая, спросил Томаса, как поступать со средними и мелкими землевладельцами.

— Требуя от правительства проведения в жизнь закона о реформе,— ответил Томас,— мы прежде всего должны его выполнять сами. По закону мелкая собственность не подлежит отчуждению, а середняки теряют только право на получение дополнительного участка. Пусть средние и мелкие собственники по-прежнему обрабатывают землю, но надо хорошенько обдумать совместную работу с ними, в особенности с мелкими собственниками. В данный момент они могут быть даже нашими союзниками.

Для Туми настали незадачливые дни. На этот раз ему попался непомерно требовательный и придирчивый хозяин. Угодить на него не было никакой возможности: он и сам не знал, чего хочет. Разговаривать он умел только криком, а слова, вырывавшиеся у него, были далеко не ласковыми. Частенько он орал: «Это никуда не годится, черт возьми! Все переделать сызнова». Случалось переделывать по два, три и четыре раза, пока хозяин не скажет наконец: «Ладно, пускай остается криво». Однажды хозяин совсем разошелся и кинул Туми в лицо, что он в чернорабочие и то не годится. Туми молча сложил свои инструменты и собрался уйти. Хозяин раскричался: «Не будь болваном! Неужто ты так и бросишь работу?» Самолюбивый Туми развязал узел не раньше, чем хозяин сбавил тон.

Дела шли из рук вон плохо, наступила суббота, а за заработной платой и не пахло. Хозяин, буркнув, что платить ему нечем, ушел в полдень на поиски денег и вернулся только к концу дня, раздобыв не всю сумму.

Уже стемнело, когда Туми вышел наконец из города. Странное дело, в этот раз он шел домой нехотя, расстроенный, готовый сцепиться с первым, кто встретится ему на дороге.

Он был еще в самом начале пути, когда в небе зажглись первые звезды; вдруг Туми заметил, что по горному склону спускаются какие-то люди. Ветер доносил до него слабые голоса и покашливание. Когда незнакомцы вышли на дорогу, голоса и покашливание стали слышнее. Туми, сам не зная почему, невольно ускорил шаг. Но шагавшие за ним люди, казалось, решили догнать его, и вскоре он услышал, что его окликают.

Это оказались молодые парни, земляки Туми, возвращавшиеся после очередной караульной службы в Саукапанпе. Шли они понурые и сумрачные. Молодежь, как известно, отличается общительностью, кипучим нравом. Бывало, минуты не пройдет без веселой шутки и взрыва хохота. Но на этот раз парни сдержанно поздоровались с Туми, спросили его о чем-то и снова мрачно умолкли, продолжая свой путь. Одни покашливали, другие изредка роняли скупые слова, не ожидая на них отклика. Такая необычная сумрачность поразила Туми, и, позабыв свою недавнюю досаду, он сказал:

— Вы точно с похорон возвращаетесь. Что с вами, ребята?

— Причин для радости мало,— с горечью пробурчал Ифи.

— Мы провели чертовски тяжелую неделю,— подхватил Илаку в том же тоне.

— Выполняли обязанности палачей,— с дрожью в голосе прошептал Тули.

— Или простых убийц,— поправил Ифи.

Туми так и застыл на месте.

— Что? — переспросил он, леденея от ужаса.

— Ты не представляешь себе,— сказал Дони,— что мы пережили и чего только нас не заставляли делать.

— Если мы тебе все расскажем, ты не поверишь,— вмешался Илаку.

— Ничего подобного нам и во сне не снилось! — продолжал Ифи.

Шагая по дороге, ошеломленный Туми продолжал расспрашивать, не веря своим ушам, а парни отрывисто, сбивчиво рассказывали ему все происшествия последних дней.

По приказу руководителей местного союза в Сайпуренде отобрали на прошлой неделе два десятка парней, которым велели в субботу до захода солнца поспеть в Саукапанпу. Не получив никаких особых указаний, парни не взяли с собой ничего съестного про запас, на всякий случай прихватили узел со шкурами и постелью. Увидев, что парни явились с пустыми руками, Родас Плата рассвирепел и собрался было погнать их назад, чтобы они еще раз проделали весь путь, но потом сменил гнев на милость. Поужинать в тот вечер им не удалось, и сыты они были разве что нескончаемой бранью, которую изрыгал начальник — тощий и хилый человечек, бегавший взад-вперед и не стеснявшийся в выражениях.

Крестьянам приходилось довольствоваться лишь жидкой похлебкой в полдень и на ужин. Ежедневно утром и вечером они проходили суровую военную муштру. Строй, марши, стрельба... Кроме того, им полагалось нести караульную службу битых два часа: один раз днем и другой — ночью.

По вечерам их сгоняли в казарму, скупо освещенную сальными свечами, где приходилось выслушивать злобную болтовню начальника, который без устали кидал слова, точно охапки хвороста в костер. Все его выкрики были пропитаны ядом ненависти. Ненависти к хозяевам. Ненависти к людям образованным. Ненависти ко всем, кто носит галстук. «Коли увидите на ком галстук,— орал тщедушный карлик,— так и знайте, что перед вами враг! Всю жизнь мы были жертвой помещиков, интеллигенции, да, да, богатых людей. Но пробил час расплаты. Так пускай же все зло, причиненное нам в свое время, обратится нынче против них. Не пропускайте ни одного случая, любой предлог хорош для мести. Без проволочек. Без пощады. Надо ненавидеть, приятели, надо ненавидеть. Имущие классы всегда были, есть и будут нашими врагами, и теперь, когда власть в наших руках, мы должны их уничтожить». Так разглагольствовал карлик, торжественно именуя «лекцией» свою злобную тарабарщину.

В воскресенье спозаранку стали прибывать мужчины и женщины из окрестных деревень; мужчины мостились у стенки на корточках, женщины садились наземь в патио. Начальник Родас Плата был не из тех, что любят нежиться в постели; с восходом солнца он завтракал, а мгновение спустя уже сидел в комнате или зале правосудия за столом, на котором между двумя зажженными свечами стояло распятие. Тут он принимался выслушивать всякого рода просьбы, споры и слезные жалобы, оправдывая одних, приговаривая к наказанию других, с важным видом разрешая вопросы под стать коррехидору, с той только разницей, что тощий карлик не прибегал к штрафам. Однажды, когда почти все жалобы уже были рассмотрены, в зал правосудия вбежала вся в слезах женщина, прикрывая платком лицо. Всхлипывая и задыхаясь, она упала на колени перед столом и сорвала с лица платок. Распухшая скула кровоточила, а зловеще багровый глаз заплыл так, что и щелки не было видно. Ее жестоко избил муж. Начальник тотчас отрядил за злодеем троих из караула во главе с дружинником. До хижины было рукой подать, и вскоре виновный стоял перед судом. Это был с виду болезненный и беззлобный человек.

— Отлично! — гаркнул начальник при виде вошедшего и выбежал из зала. Построив караульных и дружинников в круг в просторном патио, он сам встал рядом с провинившимся посередине круга.— Итак, ты избил свою жену? Говори — да или нет?

— Да, отец,— простонал человек.— Уж очень она меня разозлила... Такая упрямая...

— Видишь эту скулу? А этот глаз? Сейчас ты у меня узнаешь, как это больно...— Тут начальник подозвал двух караульных, Ифи и Илаку, как самых крепких, и громовым голосом повелел:

— Бейте его!

Ифи и Илаку ошалело молчали, словно на них вылили ушат ледяной воды. Их охватил жгучий стыд. За что станут они бить человека, не причинившего им никакого вреда? Ведь в деревне все мужья колотят своих жен. И случается, у жены не только под глазом темнеет синяк... Между тем виновный умолял:

— Ну, что ты, отец... Ведь ничего не случилось... Да я ее пальцем никогда больше не трону...

— Сказано — бейте его! — проревел карлик.

Илаку уже собрался крикнуть: «Не могу!», но увидел, что Ифи с перепугу осторожно ударил кулаком в лицо провинившегося мужа. Тогда, отбросив колебания, он последовал примеру товарища. Однако начальнику показалось этого мало и, кликнув одного дружинника — рослого крепыша,— он бросил ему:

— А ну, Масичу, покажи-ка пример этим неженкам.

Дружинник, как хищный зверь, кинулся на провинившегося. Несчастная жертва падала под ударами и снова поднималась. Увидев, что из носа мужа хлынула кровь, жена с отчаянным воплем бросилась на колени перед грозным начальником.

— Довольно, отец, довольно!.. — взмолилась она, обхватив его ноги.— Мы ведь часто с ним деремся... Случается, и я его поколочу чем придется... Ну, а в этот раз он прибил меня, я его по глупости сама довела...

Начальник охотно выслушал ее мольбы и жалобы, но отменять наказание не собирался. Напротив, заметив, что дружинник устал и сдает, он велел «неженкам» сменить его. Однако им не долго пришлось бить несчастного — тот, потеряв сознание, упал замертво. Лицо его чудовищно вздулось и кровоточило, нос был разбит, глаза затекли, губы распухли. Перепуганная женщина, испуская жалобные вопли, на коленях доползла до безжизненно распростертого на земле тела. Кляня беспощадного начальника, она проливала слезы на раны мужа, словно желая их залечить.

Прежде чем все разошлись, начальник подозвал к себе двух молодых парней из Сайпуренды и сказал с угрозой:

— На первый раз я вас прощаю, вы еще новички. Но в следующий раз вы у меня узнаете, где раки зимуют.— Тут он кивнул в сторону безжизненно лежавшего тела.

Среди жалобщиков находился один человек, который все утро уступал свою очередь другим. Он выглядел бездельником, его выпуклые и бегающие глаза светились недобрым огнем. С терпением, мало вязавшимся с выражением его лица, он дождался, пока двор опустел, чтобы с глазу на глаз поговорить с начальником. Оба скрылись за дверью зала правосудия, откуда начальник через мгновение вышел с искаженным лицом, а его собеседник по-кошачьи неслышно выскользнул из дома.

Начальник не стеснялся бахвалиться перед дружинниками своими подвигами. Глаза его загорелись злобой, и, кликнув сержанта, он спросил:

— Знаком тебе гнусный старик, по прозвищу Хукумари? Тот, что живет здесь поблизости? Прихвати с собой четверку людей из охраны и приволоки ко мне старика. Мы пересчитаем ему ребра, этому гаду.

Сержант вернулся поздно ночью. Он был один. Начальник с пеной у рта принялся изрыгать проклятия и угрозы и, не слушая объяснений злополучного сержанта, приказал запереть его на всю ночь в камере «для взбучки».

Дружинников в Саукапанпе было много, не меньше сотни. Но не все были на месте. Половина из них отправилась с «поручением» в отдаленную провинцию. Спали они в двух просторных помещениях, или «конюшнях», как называл их начальник, на овчинах и попонах, принесенных из дому.

В ту ночь людей из охраны не тревожили. Но еще до рассвета затарахтела машина начальника. Не успело солнце позолотить нежную синеву горных вершин, как полутонка уже вернулась. В кузове в тесном кольце дружинников стоял человек с закрученными назад руками. Его огромное тело было согнуто в поясе и в коленях; на крупном костистом лице, обросшем щетиной, настороженно застыли глаза. Арестованного заперли в камере «для взбучки». Зловещий карцер помещался в углу заднего двора; о заключенном ничего не было известно до тех пор, пока поздно вечером Исмичу не получил приказ отнести ему кружку воды и миску похлебки. Когда паренек открыл дверь, в нос ему ударило невыносимым зловонием застоявшейся мочи и кала. В камере царил мрак, окна не было, теснота не давала арестанту возможности вытянуться на полу во весь рост. Лицо его было изуродовано побоями, на теле зияли раны. Ни стола, ни постели. Бедняга сидел прямо на полу, прислонясь к стене и вытянув ноги.

— Возьми, отец,— сказал Исмичу, и в голосе его послышалась щемящая боль,— здесь вода в кружке.

— Я ничего не вижу,— ответил заключенный. В самом деле, казалось, что на лице у него никогда не было глаз.

— Так протяни руку.

— Я не могу пошевелить рукой...

Исмичу с трудом напоил человека, поднеся кружку с водой к узкой щели, которая была когда-то человеческим ртом. Что же касается похлебки, то не было никакой возможности накормить ею несчастного человека — края миски не помещались в узком отверстии между вспухшими губами. Тут Исмичу услышал, что его зовут, и поспешил закрыть дверь камеры; все же он успел заметить, что стены ее сплошь забрызганы кровью — потемневшие пятна перемежались со свежими ярко-красными мазками. Когда и за что получил «взбучку» человек по прозвищу Хукумари? На этот вопрос Исмичу не находил ответа. За весь день никто не слышал никакого шума и не видел никакого движения внутри тюрьмы.

В сумерках пришла жена арестованного с котелком супа и кувшинчиком чичи. Старая, простая и некрасивая женщина. Не слишком беспокоясь, она попросила разрешения увидеться с мужем. Ей ответили, что никто, кроме начальника, не вправе разрешить свидание, а он как раз в отъезде. Женщина заплакала, но дружинник поспешил сказать, что ей, мол, нечего огорчаться, что может случиться с ее мужем, подержат два-три дня да и выпустят. Женщина утерла слезы, отдала дружиннику котелок с похлебкой и чичу для мужа и побрела домой. Не успела она скрыться из виду, как дружинник принялся уписывать похлебку, запивая ее чичей и сопровождая свое занятие прибаутками, от которых у парней из Сайпуренды защемило сердце. Эти прибаутки на языке кечуа в общем означали: «За здоровье Хукумари».

На четвертые сутки ночью капрал отобрал четырех парней из охраны и, раздав им лопаты и кирки, повел в загон. Там в углу он велел им вырыть яму. Капрал был добродушным и общительным человеком. Пока парни трудились над каменистой землей, он, не дожидаясь расспросов, болтал о зловещих событиях, происходивших в стенах тюрьмы.

— Не думайте, что вы тут копаете колодец или шахту. Объяснять долго не приходится. И без того понятно. Это могила; таких могил мы уже немало вырыли в загоне. Да вы, может, сами догадываетесь, что роете могилу для Хукумари, он ведь сегодня помер. Хоть он был здоровяком, но больше четырех дней не выдержал. Другие дольше выдерживают. Бедняга до последней минуты твердил, что не виновен. Но донос есть донос. Его видели в городе, когда он нес ягненка в дом хозяина. По его словам, он нес ягненка на ярмарку, а хозяин подошел и купил, но не смог взвалить его себе на плечи, и тогда крестьянин взялся отнести к нему в дом проданное животное. Кто разберет, правду ли он говорит, может, это так, а может, и не так. Ясно одно — люди видели, как он вошел с ягненком в дом, следом за ним хозяин, а вышел он оттуда только несколько часов спустя. Спрашивается, что он делал столько времени в доме хозяина? Он уверял, будто разделывал тушу — не даром, мол, а за плату. Но ведь это означает связь с помещиками, измену нашему делу. Бедняга дорого заплатил за свой проступок.

Когда могила была вырыта, те же четверо парней опустили в нее труп. Потом их позвали к начальнику, который принялся их расспрашивать обо всем понемногу, видно, хотел выведать, как они смотрят на такое дело. Парни не смогли скрыть, что подавлены происшедшим. По счастью, начальник спешил.

— Так мы караем изменников, запомните,— бросил он кратко.

На другой день рано утром пришла вдова.

— Мне снился дурной сон, боюсь, не случилось ли чего с моим мужем,— сказала она охранникам.

Тут появился начальник в своей кожанке с револьвером за поясом. Завидев женщину, он выпалил ей прямо в лицо:

— Твой муж умер и похоронен, он предатель! Не вздумай здесь устраивать историй. Не то придется и тебе пересчитать ребра. Убирайся и держи язык за зубами.

Словно под тяжестью ноши, внезапно обрушившейся ей на плечи, женщина пошатнулась, колени ее задрожали. В широко раскрытых глазах, исполненных ужаса и тупо уставленных в землю, не было ни слезинки. Она долго молча стояла, потом повернулась и побрела прочь, повторяя хриплым шепотом:

— Убийца!.. Убийца!.. Убийца!..

Пройдя несколько шагов, она присела на обочину дороги, спустила ноги в канаву и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Она жалобно причитала, называя мужа своим единственным другом и защитником; осталась она без него одна-одинешенька, и впереди ее ждут одно лишь горе, страдания и голод. Горькие жалобы доходили до слуха охраны. Начальник успел уехать, и один из дружинников, обозлившись, стал гнать женщину. Но она в ответ только кричала, называя его мошенником, негодяем, убийцей. Когда он замахнулся на нее, грозясь прибить, ей пришлось уйти, но, убегая, она продолжала выкрикивать:

— Убийцы, вы не дали мне даже поплакать над телом мужа... Убийцы!.. Убийцы!..

В это время с другой стороны дороги показались крестьяне. Добежав до казармы, они, с трудом переводя дыхание, сказали, что им надо немедля увидеть начальника. В соседнем селе в трактире видели помещика Киспе Вела. В свое время слава об этом помещике гремела по всей долине. Еще более скупой и жадный, чем генерал Кастильехо, он отличался неслыханной жестокостью, на его совести было немало крови, местные индейцы дрожали при одном его имени. После земельной реформы его долго, но безуспешно разыскивали. Теперь, когда он появился в городе, настало время свести с ним счеты. В подобных случаях Родас Плата был незаменим. Не трогая дружинников, он велел двум новичкам из охраны поднять всех крестьян из поместья, чтобы окружить не только трактир, но и соседние дома, а то птица улетит. Все произошло, как было приказано, но захватить добычу живьем оказалось не так-то просто. Два молодых парня из охраны не смогли справиться с толпой крестьян, когда им в руки попался некогда грозный и беспощадный помещик. В памяти индейцев свежи были воспоминания о жестоких побоях, о захваченном, якобы за потраву, козленке, об изнасилованной сестре, дочери или жене. В сердце каждого с неудержимой силой вспыхнула жажда мести, каждый хотел отплатить за незаслуженные обиды. Негодяя выволокли на улицу, а он, всхлипывая, как женщина, умолял о пощаде и, ползая на коленях, пытался обнять ноги, которыми его били. На улицу высыпали соседи, но не нашлось никого, кто бы вступился за помещика. Все хорошо знали, как опасны разъяренные индейцы.

Пленник не долго мучился. На дне высохшего ручья чей-то сокрушительный удар свалил его с ног, и голова его гулко ударилась о камень. Он неподвижно застыл, лицо его превратилось в бесформенную кровавую маску, одежда висела клочьями. Он был мертв. Парни из охраны приказали поднять тело. Но какой-то старик сорвал с себя пояс и повелительно крикнул:

— Потащим, как собаку!

Быстро связали несколько кушаков вместе и скрутили узлом руки и ноги убитого. Еще недавно всемогущий повелитель, он превратился в ничто, а бывшие рабы волокли его, словно отвратительную падаль, по дорожной пыли до Саукапанпы. Завидев это шествие, начальник вскочил как ужаленный и разразился проклятиями. Впрочем, он так же внезапно успокоился и велел отнести покойника в его бывший дом в поместье. Когда толпа с трупом исчезла из виду, начальник воскликнул:

— Ладно, все к лучшему. Так и надо поступать с этими дьяволами!

Туми распрощался со своим вечно недовольным хозяином, когда здание было уже подведено под крышу. Целую неделю бродил он по соседним городам в поисках работы, но все безуспешно. Устав от бесплодных поисков и смекнув, что сбор урожая не за горами, он решил взяться за пристройку для дочери. Кое-что для начала у него уже было припасено. В одно воскресенье он заготовил глину, в другое — притащил камни из соседнего ущелья. В городе ему удалось купить по сходной цене дверь и оконце из старого разобранного дома.

Он задумал пристроить комнатку рядом с кухней. Потом, со временем, придется что-нибудь придумать и для Хуанчо и для его младших братьев — нельзя же им всю жизнь спать под навесом. Они тоже его дети, надо и о них позаботиться.

Сперва был вырыт котлован для фундамента, потом уложен камень. У Хуанчо не хватало времени помогать отцу, но Миките удавалось урвать от домашних дел часок-другой для постройки своей комнатки. Ведь это для нее строили, как же не постараться? И девушка превратилась в настоящего чернорабочего. Она научилась замешивать глину и переносить ее на спине. В несколько дней были возведены стены, комнатка получалась на славу — довольно просторная, отлично побеленная внутри и снаружи. Впереди стояла задача посложнее: раздобыть тес для крыши. Не то чтобы Туми не подумал об этом заранее. Нет, просто он послушался жены и вместо того, чтобы купить тес на складе, решил поискать по деревням дышла от старых плугов. Фортуна сама уже приглядывала подходящий материал во время своих странствий из села в село. Но обычно крестьяне приспосабливали дышла для ткацких станков и других хозяйственных надобностей. Наконец однажды она вернулась домой с известием, что в горах на фермах продается по сходной цене «кевинья»⁷. И вправду, Туми припомнил, что ему самому приходилось об этом слышать.

Туми предпочел бы приобрести тес сортом получше, но деньги были на исходе, хочешь не хочешь, надо идти в горы. На Фортуну рассчитывать не приходилось: из ее скудного заработка ничего не выкроишь — жалких грошей едва хватало на покупку мяса, хлеба и овощей для семьи. Туми уже нанял двух ослов, но в назначенный день выехать не удалось: Фортуне пришло в голову, что ехать порожняком слишком дорого, можно отвезти маис, коку, соль и другие продукты, которые были редкостью в горных селеньях, тогда тес обойдется вдвое дешевле. Туми одобрил такую счастливую мысль, но он ничего не смыслил в подобных делах и на всякий случай решил взять с собой старшую дочь; жена готовилась родить, да и домашних дел у нее было по горло. Фортуне не очень хотелось отпускать дочку, но, поддавшись уговорам мужа, она наконец согласилась.

На горных фермах в это время начинали копать картофель, и по дороге отцу с дочерью повстречалась целая ватага парней и девушек, отправлявшихся на работу в горы. Молодежь каждый год совершала такие путешествия. За несколько недель удавалось набрать таким образом два-три мешка на семью, и в хижине на первое время картошки было вволю. Почти все ехали верхом на ослах без поклажи. С веселыми криками молодые индейцы догнали Туми у самой околицы деревни. Где соберутся парни и девушки, там всегда услышишь веселые взрывы смеха. Илаку, гарцевавший на тощем белом осле, поспешил к Миките и, спрыгнув, предложил ей сесть в седло. Девушка бросила решительное «нет» и быстро догнала отца; но отец уговорил ее согласиться, ведь путь далек, местность гористая, на высоких перевалах с непривычки дышать трудно, парень уступал своего осла от чистого сердца, и девушка наконец поняла, что разумнее согласиться. Илаку, не сводя глаз с красивой девушки, вызвался помочь ей; но каково же было его разочарование, когда Микита, ухватившись одной рукой за гриву осла, а другой — за седло, одним прыжком очутилась на спине животного.

Дорога была извилистая, а перевалы порой так круты, что приходилось спешиваться, чтобы дать хоть немного передохнуть животному. На вершинах легким не хватало воздуха, сердце учащенно билось, а голова раскалывалась от невыносимой боли. Время от времени по пути встречались надгробные камни, мужчины почтительно останавливались и сыпали на них горсть маиса, а женщины — разноцветные камешки.

До места добрались к заходу солнца. На обширном плоскогорье без единого деревца, окруженном высокими холмами, там и сям темнели хижины. Река, журча и прыгая по гальке, пересекала равнину. Завидев ее издали, измученные жаждой ослы вскачь бросились к берегу.

Найти приют оказалось делом нелегким. В одних хижинах уже устроились постояльцы, в других совсем не было места. Наконец в сумерках путники набрели на жилье, стоявшее близ старой дороги. Всей гурьбой они разместились под навесом, а ослов поставили в пустой загон.

У хозяина хижины нашелся тес, но не слишком хорошего качества; кроме того, он не нуждался в продуктах, которые привез с собой Туми; накануне он произвел довольно выгодный обмен с жителями долины. Туми нашел подходящие жерди в других хижинах, но ни один хозяин не хотел менять свой товар целиком на продукты. Один соглашался взять маис; другому, напротив, требовалось немного коки, иной хотел запастись солью, а были и такие, что зарились на деньги. Тут дочь проявила материнскую смекалку. Видя, что отец колеблется, она решительно заявила, что незачем брать весь материал у одного хозяина: кому нужен маис, тот охотно даст несколько досок для крыши, а тот, что нуждается в коке, найдет у себя немного тесу. Отцу понравился такой план, и он тотчас привел его в исполнение. Однако к ночи оказалось, что не весь его товар пристроен, да и тесу маловато. На другое утро никто не хотел покупать его продукты на деньги, все предлагали меняться, и неожиданно у Туми набралось под вечер немало мешков с картофелем.

Теперь ничего не оставалось, как спуститься в долину, продать картофель и с вырученными деньгами снова вернуться в горы за тесом. Прежде чем улечься спать, Туми подозвал дочь и принялся обсуждать с ней, как поскорее сбыть товар. Микита рассказала, сколько картошки собрали девушки в поле, и попросила отца оставить ее с подругами — ведь лишний мешок картошки всегда пригодится семье. Отец, видимо, колебался, но девушка продолжала упорно настаивать, пока не добилась согласия отца.

Туми отправился в путь до рассвета. Микита с друзьями, среди которых был и Илаку, проводила его до ручья. Когда все вернулись назад в хижину, Ифи затеял возню с Чапакой, а Илаку попытался обнять Микиту. Но девушка, отпрянув, запустила в него камнем, да так метко, что камень задел лицо парня. В тот день ее со всех сторон донимали шутками, и над картофельными грядками не переставая звенел смех. Но в общем день для нее кончился удачно: она набрала картошки немногим меньше, чем другие. Днем Илаку ни разу не подошел к Миките, но под вечер по пути в хижину он как бы невзначай поравнялся с ней, безуспешно пытаясь завести разговор; потом вдруг пребольно ущипнул ее за руку и хотел было пуститься наутек, но разъяренная девушка вмиг вцепилась ему в лицо и расцарапала его так, словно бороной прошлась. Парни разразились дружным хохотом. Но женщины ее осудили.

— Ай, Суруми, настоящая кошка! — в ужасе воскликнула одна из них.

— Вот глупая девчонка! — прибавила другая.

— Этот котенок еще не научился жить среди людей,— вставила свое слово третья, самая разумная из всех.

Илаку, крепкий, статный парень, тяжело переживал постигшую его неудачу.

Добравшись до своего пристанища, крестьяне увидели при мертвенном свете сумерек полутонку на дороге у входа. Человек в темном комбинезоне возился с мотором.

— Никак машина начальника из Саукапанпы,— неуверенно протянул Мисику.

— Так оно и есть,— подтвердил Ифи,— а это водитель, он мне знаком.

В хижине царила суматоха, как это бывает в праздник. Хозяйка ощипывала курицу и бранила дочь, не успевшую почистить картошку. Хозяин, человек лет пятидесяти, сутулый, горбоносый, с позеленевшими от коки губами, подхватив в охапку новые одеяла, отправился выбить их во дворе; младшая дочка вбежала, запыхавшись, с полной бутылкой; по всей видимости в бутылке была водка, потому что чича редко попадается в горах.

Хозяин сиял от радости; при виде постояльцев, входивших во двор, он прекратил свою работу, чтобы торжественно сообщить им новость:

— Наш друг Родас Плата соблаговолил остановиться у нас в хижине. Его машина заблудилась в горах здесь поблизости, и я счастлив, что он проведет с нами весь вечер. Войдите и приветствуйте начальника.

Мисику кинулся было в хижину, но, увидев, что остальные молча направились к навесу, смущенно побрел вслед за товарищами. В довершение всего как раз в тот вечер подоспела его очередь стряпать вместе с неказистой Презентой. В кувшине не оказалось воды, пришлось идти к ручью.

После ужина начальник собрал свою личную охрану, всех обитателей хижины и окрестных индейцев. «Пугало из Саукапанпы», как его прозвали, стоя во дворе, принимал приветствия; со всех сторон подходили местные жители, обнимали его, целовали у него руку, точь-в-точь как у прежних помещиков. Наконец, он уселся в углу под навесом, где в прибитом к стене подсвечнике горела парафиновая свеча, одна из тех свечей, что принесли с собой жители долины, ибо хозяева горной фермы не привыкли к другому освещению, кроме луны и звезд по ночам. Опустившись на кучу седел за неимением табуретки, с которой в горах были знакомы не больше, чем со свечой, начальник обратился к собравшимся крестьянам, сидевшим прямо на земле. Пользуясь своим пребыванием в этих краях, он решил прочесть им «лекцию». Что именно подразумевал под словом «лекция» карлик из Саукапанпы, было уже хорошо известно. Разглагольствуя, он то и дело поглядывал на Микиту, случайно усевшуюся прямо против него, хотя и не в первом ряду. Сперва девушка подумала, что он, верно, случайно смотрит в ее сторону; но когда она заметила блеск настойчиво устремленных на нее глаз, ей стало как-то не по себе. Чем объяснить, что этот ублюдок смотрит на нее с таким упорством?

Ночью девушке приснилось, что за ней гонится незнакомец с обезьяньими глазами на исцарапанном, как у Илаку, лице. Она бежала по изрытому картофельному полю и, увидев ручей, преградивший ей путь, не раздумывая, бросилась в воду. Но ручей оказался так глубок, что вода доходила ей до груди. Тут она заметила, что это вовсе не горный ручей, а река в деревне, где она часто купалась. Вода была свежей и приятной. Внезапно она почувствовала на себе чей-то упорный, пристальный взгляд. Вокруг никого не было, и все же чьи-то глаза неотступно преследовали ее. Потом она поняла, что это отражение дневного света в реке. Мягкое и ласковое, как улыбка. Нет, не отражение света,— из водной глубины на нее смотрели нежные, улыбающиеся глаза. Она их уже где-то видела. Потом ее внимание привлек кактус с длинными иглами, росший на самом берегу реки. «Какие длинные иглы, ими можно починить разорванную псом одежду»,— сказала про себя девушка и потянулась к растению. Но кактус рос совсем не на берегу, а за изгородью ее родной хижины. Потом кактус исчез из виду, девушка торопливо одевалась под навесом, брезжил рассвет, надо было поскорее заштопать разорванные штаны. И вдруг на пороге хижины она встретилась с глазами Томаса, смотревшими на нее, словно из глубины реки. Раздались чьи-то встревоженные голоса, и девушка вскочила. Во дворе столпились парни, полуодетый Ифи кричал, что из загона исчезли ослы, а из частокола выдернуты палки. Все повскакали и наспех оделись.

До рассвета было еще далеко, но крестьянам светили звезды. Они двинулись по следу и вскоре установили, что ослы вышли из загона все вместе. Карменса и Мануку тихонько всхлипывали, решив, что животных больше не найти. Однако мужчины клялись всеми святыми, что никто не угонял скота — ведь на земле нет ни одного человеческого следа, а раз это не воры, то животных нетрудно отыскать. У оврага следы копыт разделились. Тогда крестьяне тоже разделились на две группы. Еще дальше следы показали, что животные разбрелись в разные стороны. Микита шла вместе с Чапакой и Ифи. Продвигаясь по следу, они неожиданно наткнулись на Илаку и Тили. Тут обрадованный Илаку, забыв обо всем на свете, быстро подбежал к девушке.

— Илаку,— обратилась к нему Микита как ни в чем не бывало,— ты не заметил, как вчера болтливый ублюдок с меня глаз не спускал?

— Еще бы не заметить! — живо подхватил паренек.— Казалось, он только с тобой и болтает. Но ты, Микита...

— Знаешь что, Илаку? — прервала его девушка.— Не пойму чем, но ты мне ужасно напоминаешь этого ублюдка.

Все громко захохотали. Но Илаку не растерялся.

— Что ж, возможно. А все-таки я от тебя не отойду.

Под звездным небом молодой парень почувствовал, что девушка глянула на него так, словно опять камнем запустила.

Между тем звезды гасли, как усталые глаза. На востоке заалели вершины. В расселинах все отчетливее выступали из темноты заросли кевиньи. Занималась могучая и ясная заря.

— Ой! — взвизгнула Чапака, отскакивая и потирая руку выше локтя.— Ты так больно щиплешься!

— Что ты, дурочка! Я просто хотел обрадовать тебя,— гляди, вон там в зарослях пасутся наши ослы,— оправдывался Ифи.

— Нашел, как обрадовать! — возмутилась Микита.

Ифи не обманывал. Вдали, у подножия горы, паслись среди зарослей животные, теряясь в высокой траве. Трое мужчин так и кинулись вперед. Девушки остались позади.

— Нам незачем бежать, они и без нас справятся,— сказала Чапака, продолжая неторопливо шагать.

Мужчины быстро удалялись. Солнце бросало на равнину первые лучи из-за горных вершин.

— Глянь-ка, кондор! — закричала Чапака, хватая Микиту за руку.

Девушки замерли на месте. Огромная птица с распростертыми крыльями кружилась, почти касаясь земли, над волом, недалеко от пропасти. Описывая круги, она мощным ударом крыла гнала животное к обрыву, и дрожащий от страха вол пятился, приближаясь к своей гибели.

— Скорее! — крикнула Чапака.— Мы еще успеем его спасти.

— А что, если кондор нападет на нас? — испугалась Микита, но все же бросилась следом за подругой.

— Вот глупышка! Да мы подымем крик, станем размахивать плащами, и увидишь, кондор улетит.

Но им не пришлось ни кричать, ни размахивать плащами. Прежде чем девушки добежали, вол исчез в пропасти, а кондор стремительно взмыл вверх и принялся чертить в небе широкие круги.

Вол сорвался в глубокую пропасть. Глянув вниз, девушки различили неясные очертания животного — шея у него была свернута, рога, казалось, ушли в брюхо. Меж тем кондор по-прежнему кружился в вышине, словно совершая древний ритуал, прежде чем приступить к пиршеству. Над соседней вершиной появился второй кондор и тоже закружил над добычей. Вскоре со всех сторон слетелись хищные птицы, чертя в небе зловещие круги, расходясь и снова встречаясь в воздухе. Девушки насчитали четырнадцать хищников; один за другим они опустились на дно пропасти и уселись вдали от своей жертвы. Наконец опустился последний, и все неподвижно застыли на своих местах, словно чего-то выжидая. С белым ожерельем вокруг шеи, они были поистине прекрасны; другие, сплошь черные, выглядели тоже величественно. Ни один не шевелился.

— Ждут своего вожака,— прошептала Чапака.

В самом деле, в небе появился вожак кондоров. Не описывая кругов, он горделиво и плавно опустился вниз на скалу в стороне от других, а те не спеша, шаг за шагом, все теснее смыкали кольцо вокруг своей жертвы, соблюдая, однако, известное расстояние. Могучим взмахом крыла вожак кондоров слетел со скалы вниз и стал торжественно приближаться к добыче; остальные замерли на месте и, как верные вассалы, созерцали это зрелище. Тяжело прыгнув на тушу, вожак добрался до головы и, нащупав глаза, вырвал их мощным клювом. Вслед за вожаком к туше неторопливо подошли другие хищники, и начался пир. С замиранием сердца Микита следила за невиданной картиной. «Они едят все вместе,— думала она про себя.— Каждый из них делится добытым куском с другими, и никто не начинает раньше вожака». И девушка продолжала с удивлением наблюдать за обычаями хищных птиц; ничего подобного ей не приходилось видеть среди людей.

Вернувшись под навес, Микита и Чапака застали там только Мануку и Витачу, которые кончали варить завтрак. В первые минуты тревоги никто не подумал о том, что кого-то следует оставить на кухне. Вот почему, когда все вернулись, на работу пришлось идти с голодным желудком. Что касается животных, то все оказались в целости; стреноженные, они мирно паслись неподалеку в зарослях кустарника. Девушки вчетвером наспех закусили и побежали на картофельное поле, не забыв прихватить с собой котелок с готовым завтраком для остальных товарищей.

В середине дня на горную ферму прискакал отряд дружинников из Саукапанпы с вьючными ослами. Сержант, возглавлявший отряд, потребовал от хозяина поля по два мешка картофеля из каждого десятка. Крестьянин разразился негодующими криками. Неслыханное самоуправство, грабеж. Этакого грабежа не видали даже во времена помещиков. Вечные поборы, то натурой, то деньгами, по случаю и без случая,— так несчастные крестьяне далеко не уедут. Выходит, что земельная реформа не помогает беднякам, а с каждым днем ухудшает их положение.

— А ты вообразил,— крикнул взбешенный сержант,— что начальник и дружинники станут голодать, отдав вам даром всю землю?

— Но вы же получаете то, что вам причитается! Так или не так? Вам дают сахар, муку, рис с тем, чтобы вы продавали их нам. Так или не так? Почему же мы до сих пор куска сахара от вас не видели? Отвечай, отвечай...

Удар кулаком сбил говорившего с ног, и крестьянин безжизненно растянулся на земле. Жена его, молча стоявшая рядом во время спора, испустила громкий вопль и вместо того, чтобы бежать за подмогой, швырнула в лицо злодею огромный ком земли.

— Разбойник, бродяга! — закричала она.— Убей и меня! Убей и забирай себе весь урожай! Разбойник, висельник!

То ли занятый своим разбитым в кровь носом и засыпанными землей глазами, то ли по другой причине, сержант молча проглотил брань женщины и велел своим людям приготовить мешки. Между тем пострадавший поднялся на ноги. Жена встала рядом с ним, и оба в бессильной ярости молча смотрели, как дружинники проворно ссыпали картофель в мешки и навьючивали их на ослов.

Жители долины, побросав работу, стояли в сторонке, пораженные дерзостью хозяина поля, не побоявшегося высказать сержанту всю правду, а больше всего взволнованные неслыханной смелостью крестьянки.

— Молодцы! — вымолвил наконец Витача.

— Нам, людям из долины, следовало бы многому поучиться у горцев,— подхватил Илаку.

Когда крестьяне вернулись с работы, начальник из Саукапанпы был еще в хижине; полутонка, доверху нагруженная картошкой, уже поджидала его на дороге. Микита так и обомлела, обнаружив пропажу теса, купленного ее отцом. Подбежав к хозяйке, она узнала, что начальник велел погрузить тес в машину. Девушка направилась к Ублюдку. Будь он трижды начальником, он не смеет распоряжаться ее добром. Уж она с ним разделается почище той крестьянки, что вступилась за своего мужа.

Но начальника не оказалось ни в хижине, ни в машине. Не было ни его, ни шофера, ни охранников. Девушка решила сама снять тес с машины; но он лежал на дне, под мешками с картошкой. Ей оказалось не под силу сдвинуть с места набитые картофелем мешки. Она побежала к своим за помощью. Единственный, кто не колеблясь вызвался помочь девушке, был Илаку. Но Мисику решительно воспротивился такой попытке.

— Не вздумай ссориться с начальником, девушка,— сказал он.— У этого человека большая власть, и смотри, как бы он не осерчал на твоего отца. Лучше поблагодари его за даровую доставку теса.

— Замолчи, подхалим! — возмутилась Микита.— Ты готов ему, как пес, ноги лизать!

Тут появился Ублюдок (надо заметить, что это прозвище с той поры так и осталось за начальником). Микита, не сморгнув, обратилась к нему с вопросом, почему он велел погрузить чужой тес на свою машину. Начальник добродушно и даже весьма милостиво ответил:

— Не сердись, девушка, я вовсе не собираюсь его украсть. Вчера мне повстречался на дороге твой отец, он попросил меня захватить тес, а заодно привезти и тебя домой. Видишь ли, он задержался и не сможет сюда вернуться. Я не знал тебя в лицо, а потому и не предупредил с вечера, да и как я мог догадаться, что ты с отцом остановилась именно здесь.

Микита опешила; опустив голову, она отошла в угол навеса.

— Мы отправляемся, девушка,— произнес дружелюбно, но довольно холодно Ублюдок.— Собирай свои пожитки и садись в машину.

Ни девушке, ни ее товарищам в голову не пришло усомниться в словах начальника. Даже Илаку и тот поверил, хотя и был явно огорчен. Микита собрала заработанный картофель, одеяло и шкуры, на которых она спала. Все молча проводили ее взглядом. Микита даже обрадовалась такой непредвиденной помощи. Путь домой был длинен, с крутыми спусками и подъемами, а рассчитывать, что тебя подвезут на машине, не приходилось. Да и копать картошку было дело нелегкое, к тому же Илаку с его глупостями успел ей порядком надоесть.

Ублюдок любезно пригласил девушку сесть рядом в кабину. Охваченная непонятным страхом, Микита ответила, что предпочитает ехать на мешках с картофелем. Но маленький человечек умел так настойчиво и вкрадчиво уговаривать, что девушка сдалась. Ночь обещала быть холодной и ветреной, дорога была плохая, извилистая, и неровен час ее сбросит на резком повороте в пропасть. Микита уселась рядом с Ублюдком, оробевшая и молчаливая. Но начальник из Саукапанпы умел внушить к себе доверие; он отбросил начальнический тон и, ни словом не упоминая о земельной реформе, принялся рассказывать забавные сказки, в которых участвовали медведь, кондор, лиса и обезьяна; такие сказки рассказывают обычно малым детям.

Машина мчалась в темноте горной ночи, фыркая, подпрыгивая на ухабах, делая резкие повороты. При ослепительном свете фар перед глазами мелькали то зловещие пропасти, то крутые отвесные скалы, то склоны, поросшие кактусами и карликовыми терпентиновыми деревьями.

Оставив позади последний горный склон, полутонка спокойно покатила по ровной обширной долине. Ублюдок сидел молча и, казалось, дремал, истощив запас своих сказок. Ночь была темная, но на безоблачном звездном небе отчетливо вырисовывались черные зубцы гор. Внезапно Микита сообразила, что холмы ее родной деревни остались в стороне. Ее охватил леденящий страх.

— Останови машину! — крикнула она повелительно.— Куда ты везешь меня? Остановись!

— Мы заедем сперва в Саукапанпу,— спокойно и равнодушно ответил начальник.— Сгрузим там весь картофель, а потом отвезем тес в Сайпуренду. Разница в несколько минут.

— Нет! — закричала встревоженная девушка.— Сейчас же останови машину! Я хочу сойти! — И она попыталась открыть дверцу. Дверца открылась, но спрыгнуть на ходу ей не удалось — две сильные руки обхватили ее, как клещами.

— Ты разобьешься насмерть! — решительно проговорил Ублюдок.— Это тебе не с седла прыгать. Пойми, я сброшу груз в Саукапанпе и отвезу тебя домой.

На ферме в горах Микита ничего дурного не заподозрила. Но сейчас непонятный страх подсказывал девушке, что гнусный плут готовит ей опасную западню. Она должна была кричать и вырываться. Неожиданно отчетливая мысль пронзила ее мозг. Пожалуй, лучше успокоиться и все обдумать. Если она не угомонится, карлик будет все время держаться начеку и ей не представится возможности сбежать и скрыться. Не лучше ли последовать его же примеру и пуститься на хитрость.

Когда они приехали в Саукапанпу, Ублюдок, немало пораженный, наблюдал, как спокойно вошла девушка в казарму. Она вела себя так, словно все было в порядке вещей — и охранники, и винтовки, и раненые арестанты с окровавленными лицами и кое-как перевязанными ранами. Карлик провел ее в свою комнату, и она как ни в чем не бывало уселась на край железной койки, с любопытством разглядывая белые простыни и чистые одеяла, словно желая сказать: «Здесь, наверно, славно спится», или: «Эта кровать как раз по моему вкусу».

Вошла миловидная и нарядная девушка, неся два блюда с ужином; она кинула на Микиту любопытный взгляд.

Когда карлик, усевшись за стол, позвал Микиту поужинать вместе с ним, она взяла тарелку и, примостившись прямо на полу, как у себя дома, принялась есть руками, похваливая вкусное кушанье. Миловидная девушка снова вошла, на этот раз с кувшинчиком чичи и двумя стаканами. Микита одним духом опорожнила свой стакан и подставила, чтобы ей налили второй. В ответ на расспросы карлика она рассказала, как живется ей дома. Карлик с удовольствием слушал рассказ и налил своей гостье третий стакан. Девушка выпила, потом сказала, что ей надо выйти. Начальник понял ее и, проводив во двор, показал на дверь. Микита, не спеша и слегка покачиваясь, словно захмелела от чичи, направилась в угол двора.

Она понимала, что мешкать не время. В глубине большого сарая лежала у стены груда досок. «Как раз то, что мне надо»,— подумала девушка. В мгновение ока она была наверху и глянула через стену вниз. Пожалуй, слишком высоко. Э, пустое. Ей удалось — откуда только силы взялись — сдвинуть тяжелую длинную доску, перекинуть ее по другую сторону стены и проворно спуститься вниз.

Вдохнув полной грудью свежий ночной воздух, Микита пустилась наутек через поле. Не останавливаясь, минуя хижины, чтобы не разбудить собак, девушка добежала до дороги, по которой в тот незабываемый день шла с родителями в город, чтобы купить первую пару башмаков и белую шляпу.

Путь был долог; Микита бежала одна в ночной темноте, но она была спасена. Ослепительно сверкали звезды, вдалеке лаяла собака, на соседней пустоши стрекотали кузнечики.

Никогда так не разыгрывается воображение, как в одиночестве. Невольно Микита вновь и вновь возвращалась к мысли о карлике, о том, как она ловко провела его, как вырвалась из его лап. Ей припомнился вдруг Илаку с исцарапанным лицом и назойливостью москита, припомнился и недавний сон, берег веселой реки, росший поблизости кактус, пес, изорвавший штаны, и пристальный взгляд Шахтера. До чего же этот человек непохож на других...

Неожиданное появление Микиты в поздний предрассветный час произвело переполох в хижине. Отец, мать, братья — все вскочили, зажгли светильник. Не успела девушка закончить рассказ о своих злоключениях, как Туми разразился градом упреков: вместо того чтобы наотрез отказаться от любезностей лживого Ублюдка, дочь поддалась его уговорам и попалась в ловушку, точно никогда не слыхала, какой дурной славой он пользуется в народе.

— Ладно, тата,— защищалась Микита от нападок отца,— пускай я попала в ловушку, но ведь я сумела вовремя сбежать. Ни ты, ни мать никогда не говорили мне ничего дурного об этом человеке. Откуда ж мне было знать? Ведь я дальше хижины нигде не бываю, где ж я могла слышать?

— Дерзкая девчонка! — крикнул отец, замахиваясь на дочь ремнем из воловьей кожи, и, не схвати Фортуна вовремя его за руку, ремень опустился бы на плечи девушки.

— Не горячись, Туми,— сказала жена.— Девочка поступила легкомысленно. Знала она его или не знала, все равно нельзя было доверяться этому плуту. Но ведь все кончилось и ничего непоправимого не произошло.

В самом деле, все сошло гладко. Спустя несколько дней удалось вызволить тес. Туми уже совсем собрался снова пойти в горы, но потом передумал и решил сходить в Саукапанпу. Однако, напуганный зловещими слухами, доходившими из этого ада, идти один он побоялся,— смельчак и тот не отважился бы сунуть туда нос. Туми обратился к руководителям синдиката. Все, за исключением Фрукту, вызвались пойти вместе с ним. Ублюдок спозаранку уехал в город, но двое из его охраны оставались на месте. Услыхав, что охранники сами погрузили тес на машину и свалили его в углу двора, заместитель начальника, индеец, с виду прожженный парень, умевший, впрочем, скрывать свои мысли под легкой усмешкой, разрешил забрать тес.

Вызволив тес, Туми без всяких помех закончил пристройку. Внутри глинобитная лежанка заменяла кровать, сбоку находился шкаф в виде ниши, проделанное в стене круглое оконце выходило на восток.

«Чаллаку» было древним народным обычаем. Почитание богини Пачамамы пустило глубокие корни в сознание индейцев, ревностно воздающих ей и поныне почести. Празднества в честь богини Пачамамы устраиваются по случаю посева, уборки урожая, при закладке жилья и после его окончания. Таким образом, Микита не могла обновить свое новое жилище, не воздав необходимых почестей богине.

Родители готовились устроить в этот день семейное торжество. Заодно отец, незаслуженно оскорбивший дочь, решил загладить свою вину перед ловкой девушкой, которой удалось вырваться из когтей грозного Ублюдка. Все знали, к каким ухищрениям прибегал этот человек, соблазняя и превращая в своих любовниц самых красивых девушек долины, хотя и был женат. Обычно индейцы отличаются верностью своим женам; случается, что молодой холостяк меняет возлюбленных, но когда он женится, ему и в голову это не приходит. Однако Ублюдок, громивший богачей, усвоил все их повадки; на беду, его дурной пример нашел немало подражателей.

Семья пригласила на новоселье самых близких друзей, в том числе, конечно, Илаку.

Празднество началось под вечер. Когда гости собрались в комнате, Фортуна внесла котелок с кушаньем, а Туми — пузатый кувшин чичи. Микита сама вырыла в углу ямку и закопала в нее часть еды. Потом, наполнив кружку чичей, окропила углы, вылив все до последней капли. Наконец хозяйка раздала гостям кушанье из котелка, когда же дело дошло до чичи, каждый, прежде чем выпить, плеснул несколько капель на пол. После первой кружки языки развязались и затрещали не хуже охапок хвороста, подброшенного в огонь. Раздались звуки бандуррии, Илаку пригласил Микиту танцевать. Девушка убежала, как испуганный зверек. Отец пошел за ней. Вот еще, разве можно так поступать с хорошим парнем. И девушке пришлось пойти танцевать с Илаку. Пара за парой пускалась в пляс, и плясали до тех пор, пока не опустошили кувшин до дна.

Микита была в восторге от своей новой комнатки и наслаждалась ее уютом. Она раньше обычного укладывалась в постель и спала до утра, пока мать не приходила ее будить.

Не прошло и недели с того дня, и вот однажды под вечер перед самым ужином девушка увидела, как мать, прикрыв миску с кушаньем, поставила ее на дымящийся котелок на кухне. Дети затормошили мать, для кого это она оставляет ужин, а мать, чтобы угомонить детей, повторила испанскую поговорку, которую ей случалось слышать в городе:

— Любопытство не доводит до добра, Виктуку и Хуанчо прогонят со двора.

Покончив с ужином, Туми велел дочери перенести свою постель на прежнее место под навес. Девушка вздрогнула. «Ждут гостя»,— подумала она, и перед ее глазами встал образ Шахтера, сияющий, словно луч солнца в ее комнатке. «Наверняка он»,— прошептала Микита, поднимая на плечо свернутые шкуры с одеялом.

Наступила ночь. Микита неожиданно услыхала собачий лай, доносившийся со стороны оврага, как раз позади ее комнаты. Но вместо того, чтобы взглянуть, кто пришел, девушка замерла на месте, охваченная необъяснимым страхом, словно она в чем-то провинилась. Потом ей вдруг захотелось убежать, спрятаться, она комочком сжалась в углу навеса, под которым устраивались на ночь младшие братья. Минуту спустя она увидела, как Шахтер и отец пересекли двор и, разговаривая, направились в новую пристройку. Сердце девушки бешено заколотилось.

Туми кликнул Фортуну и что-то шепнул ей. Миките не удалось разобрать ни одного слова, но отец наверняка послал мать в деревню, потому что она тотчас же вышла из дому. Сердце девушки разрывалось между страстным желанием увидеть Шахтера, всласть наглядеться на него, и непонятной боязнью очутиться с ним рядом. Борьба продолжалась недолго: отец велел ей зажечь коптилку и принести из кухни припасенный матерью ужин. У Микиты подгибались от страха колени; она силилась скрыть от всех, что у нее дрожат руки. Девушка засветила коптилку, принесла ужин, но так и не подняла глаз от полу, ни разу не взглянула гостю в лицо.

— У тебя подросла дочка,— вот все, что она услышала о себе из уст пришельца.

Как и всегда, друзья подходили поодиночке. Только теперь их уже было значительно больше, наверняка десятка два, и в маленькой комнате сразу стало тесно. Все же собравшиеся кое-как разместились, и Шахтер засыпал их вопросами. Ответы оказались не слишком утешительными. Руководители союза бездействовали. Казалось, земельная реформа их совсем не трогала. Тщетно крестьяне обращались к ним с просьбами и предложениями. Только однажды они отправились в Саукапанпу и вернулись оттуда с ворохом обещаний. Им и в голову не приходило связываться с другими союзами в долине. Если крестьяне настаивали, они отвечали: «Вы получили землю? Помещиков прогнали? Ну, что же вам еще нужно? Хватит с вас и того, что земля ваша и досталась вам даром». С другой стороны, между крестьянами не было единения; то ли они не понимали, как важно действовать сообща, то ли были вполне удовлетворены теми ничтожными клочками земли, которые им удалось засеять.

Шахтер объяснил, что друзья недостаточно поработали. Нужно настойчиво подталкивать руководителей союза, разработать ряд требований, упорно настаивать на их выполнении, и не только в Саукапанпе, но и в префектуре, и перед президентом. Следовало также получше разъяснить крестьянам необходимость вместе обсуждать действия руководства и до известной степени заменять его. Просто непонятно, как это люди Сайпуренды, которые неоднократно на деле доказывали свое единство и боеспособность даже в тех случаях, когда приходилось выступать на защиту повседневных нужд, не хотят теперь объединенными силами бороться за то, чтобы вся земля перешла в их руки, как это положено по новому закону. Шахтер дал точные и ясные указания на будущее. Потом он предупредил крестьян, что вскоре от них потребуют сдать оружие, полученное в день фалангистского мятежа. Так вот, надо всеми правдами и неправдами удержать это оружие. Не за горами то время, когда это оружие им пригодится. Итак, оповестить о предстоящем распоряжении всех, кто получил в свое время оружие, и заранее подготовить потайные места для его хранения. Эту подготовку уже проводят друзья в других поместьях по соседству да понемногу и по всей стране.

Наконец Шахтер перешел к другим вопросам, связанным с жизнью крестьян. Его речь, неторопливая, спокойная, лилась, освежая ум и сердце внимательных слушателей, подобно тому как мелкий дождь освежает кукурузные всходы. И как высохшее поле жадно впитывает всю без остатка влагу, так и собравшиеся крестьяне впитывали в себя каждое слово своего друга.

Микита не спала. Неподвижно лежа в постели, она старалась не пропустить ни единого звука, доносившегося до нее едва слышно, неясно, как щебет птиц на кактусах в ущелье. Только иногда вдруг громко и отчетливо прозвучат такие слова, как «братья»... «объединиться»... «бороться»... Она чувствовала себя счастливой, ведь ей довелось близко подойти к нему и подать миску с ужином. Но она упрекала себя за то, что не посмела поглядеть ему прямо в лицо, в глаза или на его рот. Только руки она разглядела, смуглые и крепкие, почти как у ее отца. Шахтер продолжал говорить. Девушка ощутила властное желание быть рядом с ним, смотреть на него, слушать его голос, понимать, что он говорит. Вскочив с постели, она неслышно скользнула к открытой двери и, не дойдя до порога, притаилась, чтобы не попасть в круг света, отбрасываемый лампочкой. Он сидел на краешке лежанки, и девушке из темноты было хорошо его видно. Сказав, что он кончил, гость попросил задавать ему вопросы. Послышался голос старого дядюшки Тунью.

— Я много слышал о тебе, Шахтер. Знаю, ты многое сделал для нас, и вот сегодня я пришел познакомиться с тобой. Но я не знаю, и никто не смог мне объяснить, кто ты, откуда и чего ты здесь ищешь. Обычно наставники, что приходят сюда, задушевно беседуют с нами и сулят чудеса. Раньше они брали с нас поборы, обещали выхлопотать землю; нынче у нас требуют опять же мзду, обещая выправить бумаги на владение землей. Сдерут с нас деньги, продукты, а потом — поминай как звали! Ну, а ты как будто ничего не пытаешься у нас выудить. Друзья, сказывают, тебя не всегда и ужином-то накормят, а ты не жалуешься и приходишь снова и снова. Это мне кажется чудно́, вот почему я прошу тебя сказать, кто ты, откуда и что у тебя на уме.

Потом заговорил Дони.

— Я тебя прошу о том же, что и дядюшка Тунью. И не то что прошу, а мне это очень нужно знать. И еще я хочу знать, почему в тот день, когда случился мятеж, один человек, сущий дьявол, спросил, не коммунист ли ты. Ты ответил «да», и он показал тебе спину. Так вот скажи, почему так вышло; и еще скажи, верно ли, что коммунисты такие, как их описывали хозяева и как о них до сих пор говорят наши священники. Думаю, что нет, ведь хозяева были, да и остались нашими врагами, а священники с ними всегда заодно. Мне думается, им выгодно, чтобы мы не знали правды. Расскажи-ка нам об этом как можно подробнее. Я тебе верю и надеюсь, что ты не станешь нас обманывать.

Микита видела, как глаза Шахтера засветились мягким блеском.

— Да, друзья мои. Пришло время сказать вам, кто я и чего здесь добиваюсь. Я такой же индеец, как и вы. Об этом говорит мое лицо. Мои родители были крестьянами и арендовали землю у одного богача, владельца шахт в южной части Потоси. Я родился в деревне, сейчас мне двадцать два года. Я был еще совсем мальчонкой, когда в нашей деревне открыл школу молодой парень, он называл себя Понго Пума. Только позже я узнал, что настоящее его имя было Васкар Пума. С ним была женщина, очень белая и очень красивая, она казалась хозяйкой; но в действительности была его женой и работала, пожалуй, больше, чем он,— ведь, кроме домашних дел, она еще помогала мужу в школе. Каждый день она ходила по индейским хижинам и уговаривала крестьян посылать своих детей в школу. За обучение они не требовали денежной платы и соглашались получать от того кукурузой, пшеницей или картошкой, а от другого — какой-нибудь живностью. Мои родители отдали меня в школу, как и прочие крестьяне. Я выучился читать. Учитель с женой полюбили меня. По воскресеньям они звали меня к себе, сажали с собой за один стол, потом мы вместе гуляли по полям. Такое знакомство принесло мне немалую пользу: я быстрее других научился говорить по-испански, да и многому другому от них выучился. Прежде всего они научили меня по-иному увидеть жизнь индейцев. По их словам, рабство, нищета и все страдания наши не были чем-то неизбежным или карой, ниспосланной свыше. Все это происходило из-за господства богачей, это они захватили землю, орудия и поработили индейцев, чтобы жить за их счет. Учитель Пума утверждал, что господство богачей существует не вечно и что настала пора подняться на борьбу с ними. Правда, на стороне богачей сила, но зато их по сравнению со всем народом ничтожное меньшинство. А сила, даже большая сила, если она в руках меньшинства, никогда не устоит против народа. Народ, единый и полный решимости,— это такая сила, говорил учитель, какой еще мир не видел.

Но не я один был любимцем наших учителей. Вскоре я стал встречать у них других учеников, иногда нас собиралось в доме человек десять. Так мы научились вещам, которым нас не могли научить в классе. Много разных знаний было заложено в нас в то время, а зерно, падающее в землю, дает всходы.

Проучился я в школе пять лет, а потом стал работать в поле. Тут по деревне поползли слухи, будто учитель — коммунист и будто бы он учит ребят коммунизму. Слухи быстро распространились по всему краю и дошли до ушей владельца шахт, а тот построил в деревнях часовни, нанял на свои деньги священника и поселил его в доме неподалеку от школы. Священник объезжал деревни, служил обедни и произносил проповеди против коммунизма. Но в нашей деревне не все крестьяне ходили к обедне, а другие, когда начиналась проповедь, шли домой. Вскоре те, что не посещали церкви или уходили до конца службы, были выгнаны из поместья. Среди них оказался и мой отец. В те времена на шахтах как раз ощущалась нехватка рабочих, и выгнанные с помещичьих полей, не теряя времени, отправились в Пулакайо. Мой отец нанялся работать под землей, а мне удалось пристроиться туда же учеником.

Но не прошло и года, как на шахте появился учитель Пума с женой. Священники так основательно обработали крестьян нашей деревни, что они больше не пускали своих детей учиться, а потом школа сгорела. Учитель нанялся на шахту, как и мой отец.

В те дни, когда деревенский священник рьяно нападал на коммунистов, вызывая разноречивые толки прихожан, мы, ученики, частенько обращались к учителю с тревожными вопросами, вроде тех, что пришли сегодня в голову Дони...

Внезапно пес, дремавший у входа в хижину, кинулся с яростным лаем на дорогу. Микита, осторожно обойдя луч света, падавший во двор, побежала узнать, что случилось.

Две человеческие фигуры улепетывали, спасаясь от собаки. Пристально вглядываясь в темноту, девушка узнала в одном из них дядюшку Фрукту, а в другом — коррехидора. Микита хотела было поделиться своим подозрением с собравшимися друзьями, но увидела, что свет погашен, а отец, выйдя, крадучись, из хижины, знаками велит ей молчать.

Собрание на этом и закончилось. Мужчины, молча выждав значительное время, стали расходиться, как и пришли, поодиночке разными тропинками. А Микита строила такие радужные планы: Шахтер проведет ночь в ее новой комнате; подымется спозаранку, едва запоют птицы; она вскочит, быстро разведет огонь и приготовит завтрак. Не успеет он и одеться, как она сама подаст ему полную дымящуюся миску похлебки. Но нет. Шахтер тоже выскользнул из хижины вместе с Исмичу и только протянул на прощанье руку сперва отцу, а потом ей. Словно огонь пробежал по всему ее телу, она стояла, не шелохнувшись, рука висела, точно парализованная. Отцу пришлось сказать: «Попрощайся же с гостем», прежде чем девушка спохватилась и робко протянула руку, на мгновение исчезнувшую в широкой и сильной ладони Шахтера. Тут пес снова залаял. «Да замолчи же, несносный»,— подумала про себя Микита, но не посмела произнести вслух.

Фортуна поднялась вместе с первыми птицами. Прежде чем выйти, она закутала голову платком и накинула пончо. На дворе ее, верно, ждет такой же пронизывающий холод, как и все эти дни по утрам. Открыв дверь, мать увидела, что Микита уже встала и бежит к колодцу, держа на бедре кувшин.

Небо светлело, глубокое и чистое, без единого облачка. Воздух был кристально прозрачный, от утреннего леденящего ветра перехватывало дыхание. Тут и там, вдали и вблизи простирались, пламенея, кукурузные поля, тяжелое золото созревшей пшеницы, казалось, призывало серп жнеца.

Настал необычайный день, торжественнее всех праздников, еще более знаменательный, чем день посева. То был день жатвы. В этот день глаза и руки наглядно видели и ощущали плоды ежедневных усилий, с которыми крестьянин целый год преодолевает все трудности и невзгоды. Обычно Туми загодя подсчитывал в уме, какой урожай он снимет. Так поступил он и на этот раз, и если его расчеты окажутся правильны, амбара не хватит для всей кукурузы. А коли к початкам маиса прибавить еще и пшеницу... Впрочем, за хранилищем дело не станет, ведь в запасе была еще новая комната Микиты.

Фортуна опередила мужа: она вышла с большой жаровней, полной раскаленных углей, и пучком саракоа⁸. Поставив жаровню на край закрома, который Туми приготовил накануне, Фортуна кинула на угли полную горсть травы. Легкий дымок взвился над жаровней и медленно пополз по маисовому полю. Губы Фортуны шептали молитву богине Пачамаме,— да ниспошлет она семье обильный урожай. Подойдя ближе к маисовому полю, Фортуна нашла там всех в сборе — мужа с детьми и друзей, приглашенных на праздник урожая. Как и всегда, гостей было немного, только самые близкие друзья, в том числе и дядя Агапу с женой. В сторонке толпилось несколько женщин в надежде, что и о них вспомнят. Это были обитательницы бедных хижин, там кукурузу съели, прежде чем она созрела; теперь они хотели помочь в уборке и заработать немного. Подальше собралась стайка девчонок и мальчишек; пользуясь обычным в этих краях правом, они готовились ринуться в поле и подобрать все, что останется после уборки. У Фортуны было мягкое сердце, и все это отлично знали. Она частенько повторяла: «В трудные дни — а их и не сосчитать — меня выручали. Теперь настал мой черед помочь землякам». Не дожидаясь, пока женщины обратятся к ней с просьбой, она сама позвала их и построила вперемежку с мужчинами. Не беда, что набралось столько народу, конечно, часть кукурузы придется раздать, зато соберут быстрее урожай, да и людям помощь.

Туми разом смекнул — сборщиков слишком много, пожалуй, не меньше, чем бывало на полях Кастильехо, но он не любил перечить жене и только шептал про себя со злости: «У дорогой женушки бестолковая голова. Ну, куда нам столько помощников, только зря кукурузу расходовать». Потом, успокоившись, решил: «А может, оно и лучше. Все сегодня и закончим».

Народ двинулся вереницей, у каждого мужчины был подвязан к спине мешок так, что отверстие его приходилось как раз сбоку под рукой; женщины припасли себе сумки, подвязанные таким же образом. У всех поблескивали в руках ножи, и дружной гурьбой все разом двинулись вперед — каждый по своей борозде, взрезая сухие твердые листья и бросая крупные очищенные початки в мешки и сумки. Позади шел Туми, а следом за ним подносчики, готовые подхватить у сборщиков полные мешки; из мешков кукурузу ссыпали в закром. На почтительном расстоянии от сборщиков и подносчиков двигалась ватага ребятишек, примечая зорким глазом, где кукурузный початок избежал встречи с ножом сборщика. Убедившись, что работа идет полным ходом, Фортуна с Микитой и женой дяди Агапу поспешили в дом, где их ожидало немало дел. Хуанчо и младшие сыновья были освобождены от резки кукурузы: им поручили глаз не спускать с ребят, не то забегут, чего доброго, сбоку да и нарвут початков с еще не убранной борозды.

Туми с наслаждением прислушивался к шелесту сухих листьев, к резкому и короткому хрусту, с которым початки отделялись от стебля. Солнце начинало пригревать, в воздухе разливалось приятное тепло, смягчая резкий утренний холод. Люди двигались медленно; все усердно работали, оставляя позади себя мягкие стебли с пучком взрезанных гнезд, бессильно свисавших, словно маленькие выпотрошенные куклы. Пока руки занимались кукурузой, языки то и дело отпускали шутки, вызывавшие взрывы смеха. Туми с удовлетворением и гордостью поглядывал на быстро наполнявшиеся мешки и сумки,— сразу видно, что урожай удался на славу. «Мне и во сне не снилось,— думал Туми,— что доведется столько засеять и собрать. Что ни говори, а без земельной реформы я бы пропал. Если так останется, нам, крестьянам, больше не придется терпеть горе».

После полудня отец велел Хуанчо сбегать в хижину и узнать, готов ли полдник. Мальчуган долго не возвращался, а когда появился, на голове у него высился большой кувшин чичи, слишком тяжелый для тринадцатилетнего паренька. Следом за ним показались Фортуна и Микита; они обеими руками поддерживали на бедре котелки с готовым полдником. А позади всех жена дяди Агапу несла огромную стопку глиняных мисок.

Работу прервали, все столпились вокруг закрома, возвышавшегося посередине убранного участка. С нескрываемым восхищением смотрели индейцы на обильный урожай. В одной стороне высилась куча красноватых початков, рядом белые, а подальше желтые. Предстояло еще резать и другие сорта кукурузы, а между тем закром был уже почти полон. Еще никогда не приходилось крестьянам видеть такой богатый урожай, разве что у помещиков. Каждый думал, что достанься ему, как Туми, семена и упряжка волов, он, пожалуй, собрал бы не меньше. Когда за каждым будет закреплен наконец дополнительный участок, никто не сможет пожаловаться на свою долю или позавидовать чужой удаче.

Полдника хватило на всех, даже на стаю ребятишек. Чича тоже досталась всем; потом люди прилегли отдохнуть. Когда же работа возобновилась и Фортуна с Микитой остались только вдвоем, долго сдерживаемое волнение вырвалось наружу. Бросившись на колени перед горкой красных початков, мать и дочь целовали землю, плакали, зарывали лицо в душистый маис. Так возблагодарили они Пачамаму, милостиво ниспославшую им обильный урожай.

Рабочий день кончился, хотя всего убрать не успели. Каждый вернулся к себе в хижину с ворохом отличной кукурузы; среди початков не было ни одного с изъяном, а ведь из рук помещика частенько доводилось получать подгнивший маис. Выдав последнее вознаграждение, хозяева привели в порядок собранные кучи и водрузили на каждую крест из маисовых стеблей.

Перетаскать всю кукурузу в тот же день было немыслимо, и Туми пришлось остаться на ночь в поле близ закрома, ведь могло случиться, что какой-нибудь заблудившийся прохожий воспользуется удобным случаем. Тули и Илаку охотно вызвались составить ему компанию на ночь.

На другое утро все обитатели хижины, не исключая и ребятишек, взялись без помощников закончить уборку оставшегося участка, а Илаку и Тули отправились к соседям раздобыть ослов для перевозки урожая. Спустя два часа на поле не осталось ни одного початка, и все принялись усердно наполнять мешки.

Утро стояло тихое и солнечное, легкий ветер чуть слышно шуршал опустевшими стеблями кукурузы. Сердце Фортуны переполнилось радостью, в голове мелькали радужные мысли о будущем. Микита бегала взапуски с младшими ребятами, они в шутку дрались, то и дело слышался их веселый смех.

Уже перевезли и перетаскали домой больше половины урожая, как вдруг все вздрогнули, заслышав далекий рокот мотора. Вскоре можно было различить облачко пыли на дороге. Потом показались полутонка и грузовик. Машины быстро приближались.

— Ублюдок! — глухо прошептала Микита, помертвев от ужаса, и опрометью бросилась в хижину.

Она застала отца в своей новой комнате, куда ссыпали кукурузу из мешков, и, дрожа, задыхаясь от волнения, крикнула, глядя на него испуганными глазами:

— Тата, Ублюдок! Ублюдок приехал на поле!

В самом деле, полутонка и грузовик остановились на дороге близ закрома. Фортуна, обливаясь слезами, спорила о чем-то с незваным гостем. По одну сторону стояли вооруженные стражники, по другую столпились испуганные дети, молча наблюдая происходящее.

— Брось, Фортуна,— сказал Туми жене с каким-то странным спокойствием.— Брось, я ждал, что этот человек явится за плодами своих трудов.

— Молчи, скотина! — проревел карлик и ударил его кулаком в лицо.

Конечно, кулак тщедушного карлика никого не мог сбить с ног, а тем более такого рослого и здорового индейца, как Туми; но Туми понимал, что не смеет ответить ударом на удар. Вот почему сдержанная ярость и сознание своего бессилия вызвали на его лице холодную, презрительную усмешку. Тогда стражники бросились на крестьянина с прикладами. Фортуна, не в силах безучастно смотреть, как избивают ее мужа, стала бросать комья земли в извергов. Ребятишки последовали примеру матери. Стражникам пришлось волей-неволей выпустить ружье из рук, чтобы протереть засыпанные землей глаза.

Но отец и дети были бы зверски избиты, не вернись вовремя Илаку с Тули и не подоспей проходившие по дороге дядюшка Фили с сыновьями.

Ублюдок приказал своим людям набить мешки оставшейся кукурузой и погрузить их на машину; он угрожающе потрясал кулаками и на ходу бросил распростертому на земле Туми:

— Скажи слава богу, мошенник, что мы не поволокли тебя в Саукапанпу.

Дядюшка Фили и молодые парни в бессильном гневе смотрели ему вслед. Голова Фортуны была разбита в кровь, тело ныло от побоев, но она не смолчала:

— Ты за все заплатишь, убийца! Твой труп, как падаль, протащат по всем дорогам!

Начальник из Саукапанпы налетал, как саранча, на всех земледельцев долины. Никто не спасся от него, каждый, хочешь не хочешь, должен был отдать ему пятую часть урожая. Те, кто попытался оказать сопротивление, вроде Туми и его жены, не добились ничего, если не считать побоев, а вдобавок ко всему разбойник, чтобы покарать строптивцев, захватывал еще большую добычу. По слухам, амбары в Саукапанпе ломились от маиса и пшеницы, а грузовики беспрерывно подвозили все новые мешки. Бригада поденщиков от зари до зари веяла кукурузу, зерно свозилось в город и продавалось скупщикам, которые вели дела с национализированными шахтами. А те, как известно, платили, не торгуясь.

Близилась годовщина пресловутой земельной реформы; выделенные начальником комиссии объезжали деревни в долине, взимая налог деньгами и натурой для приема и угощения президента, министров и многочисленных гостей, которые собирались прибыть на торжество в честь такого великого события. Обычно требования комиссии были непомерно высоки, и если крестьянин упорствовал, не желая раскошелиться, непрошеные гости врывались в его хижину и тащили все лучшее, что имелось в кладовой, оставляя позади себя слезы и проклятья.

Разнесся слух, будто скоро возьмутся за измерение помещичьей земли, чтобы разделить ее и передать крестьянам; этот слух снова пробудил в сердцах крестьян давнишнюю надежду. В подтверждение слухов вышел приказ внести деньги для оплаты землемеров. Новый расход был чрезвычайно обременителен для скудного крестьянского хозяйства. Но люди охотно шли на эту жертву — наконец-то каждый из них получит свой законный надел, свое неоспоримое право на землю. Землемеры выдадут каждому бумагу на право владения, и уж тогда бояться будет нечего.

Стоило посмотреть, с каким рвением бедняки принялись разыскивать деньги для взноса. У кого не было зерна для продажи, вел на соседнюю ярмарку ягненка, свинью или осла. А те, у кого не было ни хлеба, ни скота, занимали деньги под высокие проценты. Туми обошелся тем, что продал часть урожая. Фортуна была сама не своя от радости. Подумать только, она станет хозяйкой обширного поля, по меньшей мере всего участка, который им удалось засеять в этом году. Она перебирала в уме все, что сможет купить: одежду для всей семьи, молочную корову — ведь теленок скоро подрастет и станет ходить в упряжке с недавно купленным волом. Надо бы соорудить еще одну пристройку, вроде той, что сделали для Микиты, но только попросторнее — для ребят. Их, пожалуй, удастся послать в деревенскую школу, а потом — кто знает, может, и в городскую. Конечно, все это придет не сразу, а постепенно, с каждым новым урожаем.

Фортуна горела желанием сама внести деньги. Завернув малышку, родившуюся всего несколько недель назад, и перекинув сумку с ребенком за спину, как это делают все индианки, она отправилась в деревню. Руководители союза — среди них был и дядя Фрукту — принимали взносы от крестьян. Дядя Фили и Дони, зажав деньги в руке, ожидали своей очереди. Когда настал черед Фортуны, она, с трудом сдерживая волнение, протянула пачку денег дяде Фрукту. Но тот отдернул руку и только головой покачал.

— Нет,— сухо сказал он после некоторого молчания.— От тебя я не могу принять взнос.

Фортуна была из тех, кто стойко переносит удары. Другая на ее месте, пожалуй, растерялась бы, заплакала. Но она впилась глазами в человека и твердо спросила:

— Как так? Разве мы не такие же крестьяне, как все? Разве земельная реформа нас не касается?

— Начальник говорит, что нет,— недовольно пробурчал он.— Вот так, не могу.

— А какая причина у начальника для такой несправедливости?

— Кто владеет собственным участком, того реформа не касается. Ни один землевладелец — а их в долине немало — не получит дополнительно ни клочка земли. Так распорядился начальник. А кроме того, ведь Туми вовсе не был арендатором ко времени реформы. Он ведь работал каменщиком и...

Фортуна повернулась и пошла прочь, не дослушав последних слов. По дороге домой она не удержалась от слез. Все надежды на безбедную жизнь, все мечты, которые уже начали было осуществляться, внезапно рухнули, растоптанные, как оставшийся в поле маис. Фортуна шла по дороге, шатаясь, словно на нее свалилось тяжелое бремя.

Приказ Ублюдка, направленный против мелких собственников, был воспринят в деревне как месть за ловкую проделку Микиты, оставившей начальника с носом в его собственной крепости, ну, и, конечно, за дерзкое поведение отца в тот день, когда карлик нагрянул, чтобы заграбастать чужой урожай. Все открыто возмущались. Сегодня пострадал Туми, а завтра Ублюдок наметит себе новую жертву. Крестьяне спешили высказать свое негодование руководителям союза и настаивали на отмене несправедливого приказа. Они проявляли с каждым днем все больше упорства. Наконец, руководителям пришлось отправиться в Саукапанпу, откуда они вернулись, понурив головы: начальник и слышать ни о чем не хотел. Но крестьяне не сдавались, напротив, они действовали еще настойчивее прежнего. Теперь они требовали, чтобы их жалоба была передана как народное решение. Руководители ответили отказом. Тогда крестьяне постановили собраться, и в назначенный день пришли поголовно все. Руководителям не оставалось ничего другого, как тоже явиться на собрание. Тут на них со всех сторон посыпались обвинения в бездействии, в недостатке честности, в равнодушии к интересам крестьян и, наконец, в темных махинациях. Крестьяне припомнили им, как они угнали помещичий скот в Саукапанпу, как расхитили семена, как таинственно исчезли последние упряжки, но больше всего крестьяне упрекали своих руководителей за то, что те превратились в безропотных рабов Ублюдка. Снова на поверхность всплыла грязная история с продажей на сторону сахара, ситца и других товаров. Руководители даже не пытались оправдываться, им решительно нечего было сказать в свою защиту, изворачиваться и обманывать они и вовсе не решались, чтобы не попасть из огня да в полымя, ведь народ возмущен до предела. Они сдались безропотно, как ягнята. Первое имя, названное для замещения этих плутов (как еще их назвать?), было имя Туми. Но Туми ответил, что раз, по мнению начальников из Саукапанпы, он не крестьянин, а землевладелец и к тому же еще каменщик, не следует его выбирать, от этого дела в деревне пойдут не лучше, а хуже. Вот почему выбрали в конце концов дядю Хасу, дядю Агапу, Дони, Исмичу, Илаку и Тули. Напоследок собравшиеся поручили новым своим представителям требовать, чтобы Туми наравне со всеми выделили участок. Потом все разошлись.

На другой же день новые руководители отправились в Саукапанпу; до позднего вечера в деревне тщетно ожидали их возвращения. Тревога нарастала. Уж не стряслась ли с ними какая-нибудь беда? Собираясь кучками на деревенской площади и на улице близ дороги, крестьяне говорили, что нечего сидеть сложа руки. Надо все обдумать и действовать. Нечестно бросать товарищей на произвол судьбы. Они пошли, как представители народа, выполнять поручение, и ежели с ними что стряслось, за это отвечают все. Кто-то предложил пойти к Туми посоветоваться. Туми — человек опытный, жизненные невзгоды закалили его. Он встревожен не меньше других и, может, уже надумал, как поступить.

Двор Туми заполнился людьми. У него и в самом деле из головы не шла история с товарищами. Видно, их не слишком-то ласково приняли в Саукапанпе. Уж не приказал ли Ублюдок их арестовать, а всем известно, что ждет арестантов в этом аду. Надо хорошенько обдумать, с какой стороны подойти, чтобы добиться освобождения шести товарищей. Не отправиться ли в город к «политическому командованию» с требованием немедленно освободить арестованных? Но это займет несколько дней, и, пожалуй, они все же ничего не добьются. Ведь Ублюдок ходит в любимчиках, и власти избегают перечить ему. Не лучше ли скопом отправиться в поход на Саукапанпу, без оружия, и не возвращаться домой иначе, как с товарищами. Но в таком случае придется бросить поля, а время посева подходило к концу. И все-таки крестьяне высказались за второй план как за единственно разумный.

Только около полуночи опустел двор Туми. Фортуна уже улеглась, но еще не спала, поджидая мужа. Да и как тут было уснуть, если товарищи арестованы, а мужчины собрались у порога хижины, чтобы обсудить, как действовать дальше. Когда Туми стал раздеваться, Фортуна сказала, что идти в Саукапанпу одним лишь крестьянам из Сайпуренды нелепо, ведь их не больше семидесяти, считая и подростков. Не лучше ли обратиться за помощью к индейцам из соседнего поместья или прихватить с собой и женщин. Туми, казалось, пропустил мимо ушей совет жены.

Решено было собраться на рассвете в помещичьем доме.

Еще не рассвело, когда Фортуна поднялась, чтобы приготовить мужу завтрак и кое-что на дорогу; ее не покидала мысль, что и женщинам следует как-нибудь помочь арестованным делегатам, ну хотя бы пойти с мужчинами до Саукапанпы; но она ни словом не обмолвилась об этом и проводила мужа из дому.

Велико было удивление Туми, когда он узнал, что другие женщины разделяют мнение Фортуны и уже собрались в большом доме; перекинув за спину узелок со снедью, они стояли рядом с мужьями. Туми почувствовал себя пристыженным, но минуту спустя он увидел на пороге дома Фортуну.

В назначенный час выступить не удалось из-за ленивцев, медливших расстаться с подушкой. Солнце стояло уже высоко, когда отряд двинулся в путь. Но едва он вышел на дорогу, как вдали показался грузовик, который полз не спеша, тяжело подпрыгивая на ухабах и оставляя позади себя клубы пыли. Хотя никакого уговора заранее не было, но отряд повиновался Туми. Он дал команду остановиться,— машина, как видно, ехала с вооруженными, а это не сулило ничего хорошего. В кузове и в самом деле оказались стражники. Надо было, прежде чем они подъедут, сообразить, как поступить дальше. Выбрали старейшего и отрядили его в соседние союзы за помощью. Разговаривать с приезжими будет только Туми. Наспех договорились также о других мерах, на тот случай, если в грузовике не окажется товарищей и придется вступить в схватку.

Машина попыталась проложить себе путь сквозь толпу, но застряла, так как никто не двинулся с места. Туми неторопливо подошел к кабине. В ней сидели двое. Туми их знал. Один был помощник Ублюдка, другой — сапожник, по прозвищу Юнпака, известный своим пристрастием к чиче. Сняв шляпу и поклонившись, Туми спросил, почему не вернулись делегаты. Помощник Ублюдка поклялся, что к вечеру они будут на месте, и высказал желание поговорить с «народом», он, мол, привез важные известия.

— Хорошо,— почтительно ответил Туми.— Где ты желал бы поговорить с нами?

— Все равно... Ну, скажем, там, где вы обычно проводите ваши собрания.

Толпа направилась к большому дому, загородив всю дорогу, так что грузовику пришлось медленно тащиться в хвосте.

Люди исчезли за дверью дома; Туми, все еще держа шляпу в руках, смиренно стоял близ кабины, ожидая, что приезжие выйдут из машины. Помощник начальника был способен на любые проделки, и ему не раз случалось отсыпаться после попойки прямо на улице; но на работе не было человека более предусмотрительного, чем он. Вот почему, хотя в воздухе не пахло грозой, он все же велел охране следовать за ним.

Крестьяне раздвинулись, образовав узкую дорожку от главного входа до внутреннего двора, как это было в обычае при торжественной встрече важных особ. В знак приветствия в воздух взлетели шляпы. Женщины бросились на колени и целовали пришельцам руки. Их было немного, человек пятнадцать; они продвигались вперед цепочкой, в душе удивляясь такому восторженному приему. Им не раз доводилось слышать, что индейцы из Сайпуренды — народ опасный, с ними, мол, надо держать ухо востро. А оказывается, совсем напротив...

Едва последний человек вступил во внутренний двор, как пронзительный свист прорезал воздух. В тот же миг случилось нечто непонятное, неслыханное. Стражники почувствовали, как чьи-то цепкие, железные руки кольцом сжимают им горло. Раскрытые рты тщетно ловили воздух, в глазах потемнело, колени подогнулись... Все продолжалось лишь одно мгновение. Но когда кольцо вокруг горла разжалось, их ружья, по-прежнему сверкавшие на солнце, оказались в чужих руках. Иные, самые упорные и крепкие, еще цеплялись за ствол, но на одного стражника приходилось по три-четыре крестьянина, так что сопротивление длилось не долго. Что же касается помощника, то едва у него мелькнула мысль схватиться за револьвер, как мощная рука Туми, словно клещами, стиснула его запястье. Сапожнику Юнпаке никто не угрожал — он сам, дрожа от страха, поспешно сорвал с себя пояс вместе с револьвером и, не глядя, сунул в руки женщины, оказавшейся поблизости. Между тем оставшийся в машине водитель, то ли почуяв неладное, то ли движимый любопытством, заглянул в прихожую; при виде обезоруженных стражников он круто повернул и бросился назад к машине, чтобы сообщить в Саукапанпе о происшедшем. Он уже запустил мотор и собирался рвануть машину вперед на дорогу, когда заметил целившиеся в него ружейные дула. Первым его движением было, не обращая ни на что внимания, дать ход, но грянувшие выстрелы вдребезги разбили ветровое стекло. Тогда, выскочив из кабины, он поднял руки вверх и был тотчас отведен в дом.

При звуке залпа из соседних домов выглянули встревоженные лица. Со всех сторон спешили люди. Там и тут в долине прозвучали одинокие выстрелы. То были крестьяне, спешившие на призыв гонца, посланного из Сайпуренды за подмогой. Каждый держал в руках винтовку, полученную в день фалангистского мятежа, винтовку, которую крестьяне сохранили, ослушавшись приказа. Вот наконец и пригодилось оружие; можно было доставить себе удовольствие — дать один-два выстрела.

Туми распорядился запереть пленников в подвал, служивший карцером для индейцев во времена управляющего Рудесиндо. Таким образом, толпа, хлынувшая и затопившая обширный двор Сайпуренды, не встретила никого, кроме начальника и сапожника Юнпаки. Какой-то старик растолкал локтями толпу и, задыхаясь от ярости, крикнул помощнику Ублюдка прямо в лицо:

— Где наша земля? Где землемеры и обещанные бумаги на владение? Выходит, реформа только для вас, дармоеды, что сосете нашу кровь, бесчестите наших дочерей, избиваете тех, кто смеет вам бросить правду в лицо? Отвечай, сволочь!

Тут кто-то из подоспевших крестьян выстрелил в воздух, и начальник помертвел от ужаса. На выручку к нему пришел Туми; он успокоил старика, тихонько отстранил его и обратился к начальнику:

— Теперь мы согласны выслушать тебя, приятель. Ты как будто привез нам важные вести?

Но перепуганный начальник не знал, с чего начать. Губы его дрожали, круглые белесые глаза не отрываясь смотрели на грозную монолитную толпу.

— Давай! Говори! — раздалось со всех сторон.

Тогда он стал нанизывать слова глухим, прерывающимся голосом. Из его бессвязного лепета крестьяне с трудом поняли, что Родас Плата не признал вновь избранное руководство союза и заменил его посредником, а он, помощник начальника, приехал сюда с Юнпакой, чтобы именно ему и передать все дела. Крестьянские же делегаты приедут домой, как только комиссия вернется в Саукапанпу.

Туми сообразил, что мешкать не время. Успокоив толпу, он начал:

— Ладно, приятель. Ты останешься здесь вместе со стражниками. А Юнпака отправится в Саукапанпу и скажет начальнику, что мы вас не выпустим, пока не вернутся наши — живыми и невредимыми. Знай, с вами будет то же самое, что и с ними. И еще запомни: коли мы не вызволим наших, вам отсюда не выбраться. Мы сумеем бороться. И последнее: никаких посредников нам не нужно.

Толпа приветствовала слова Туми таким оглушительным ревом, что содрогнулся воздух.

Юнпака уехал на грузовике. Тунью и дядя Фили, участники войны в Чако, напомнили, что следует позаботиться об обороне. Людей в Сайпуренде немало, оружия тоже хватит. Из тайников появились на свет ружья; сообща с соседними союзами сформировали целый батальон; построили укрепления вокруг дома и на дорогах.

Но кровь не пролилась. На другой день рано утром караульный, стоявший на крыше, донес, что едет легковая машина. Это был автомобиль префекта.

Раздались звуки рога, и равнина вмиг стала черной от людей.

Префект прибыл с мирными намерениями. Он говорил о кротости, согласии, единении крестьян и прочих вещах. Пообещал, что завтра же пришлет землемеров, а через несколько недель в руках у крестьян будут документы. Не успел он закончить свою речь, как прибыл грузовик, а в нем оказались шесть делегатов в добром здравии. Приказ Родаса Платы о назначении посредника превратился в клочок бумаги.

Прошло немало времени с тех пор, как крестьяне внесли деньги на обмер земли. Мелькали дни и недели, а землемеры, обещанные префектом, все не появлялись. Индейцы робки и пугливы; только после длительной и упорной внутренней борьбы они решаются предъявить какие-то требования, на чем-то настаивать, но обычно верх берут робость и страх: индейцы научились терпеливо ждать и молча надеяться. Жизнь их представляет собой длинную цепь, выкованную из долготерпения и ожидания. Индейцы верят, что обещание рано или поздно будет исполнено, а изданный закон проведен в жизнь. Крестьяне Сайпуренды, несомненно, продолжали бы молча ждать, не доведись им встретиться с шахтером Томасом, который упорно твердил им свое, подобно тому как нежданный гость стучит да стучит в запертую дверь. Слова их друга то и дело приходили им на память. «Просить. Требовать. Настаивать. Идти в префектуру. Идти к президенту»,— молотом стучало в мозгу крестьян; наконец они избрали делегацию во главе с Туми, чтобы идти к префекту — просить и требовать.

Как и в предыдущих случаях, им пришлось целых три дня ожидать аудиенции. Милостиво протягивая им руку, префект произнес на языке индейцев: «Как поживаете, приятели?», а индейцы улыбались ему и даже преклоняли колени. О, наш друг префект — чудесный человек. С ним можно отлично столковаться. Но когда делегаты напомнили ему об обещании, данном в тот памятный день, префект отговорился тем, что ему хотелось избежать кровопролития и междоусобицы; а в сущности, земельная реформа его и не касается. Им лучше всего обратиться к политическому командованию.

Пришлось потерять еще три дня, чтобы в конце концов услышать, будто обмерить землю так, за здорово живешь, нельзя, нужно предварительно назначить мировой суд, а для этого следует переговорить с адвокатом правительственной партии. И крестьяне получили новое направление.

Адвокат оказался мастаком по части мировых судов, но еще больше он смыслил в гонораре. Прежде всего он, к великому удивлению крестьянских делегатов, спросил, в состоянии ли они оплатить его труд по тарифу. Тариф у него был необычный, недаром же он числился специалистом. Не греша многословием, он кратко назначил «столько-то с носа». Но такие деньги и во сне не снились крестьянам. Они совсем ошалели и только переглядывались, меж тем как Туми через силу пролепетал:

— Отлично, дорогой приятель доктор... Мы сообщим союзу...— И делегаты вышли.

Внезапно крестьяне почувствовали непреодолимую усталость, словно оставили позади много дней пути. Однако усталость не помешала им сосредоточить все мысли на том, откуда взять деньги для адвоката. Подходя к грузовику, они увидели, что кто-то издалека бежит к ним, яростно размахивая руками и подавая им знак остановиться. То был шахтер Томас. Не кто иной, как Томас. Он подбежал к ним, задыхаясь, шумно выражая свое удивление и радость. Эти дни крестьяне даже не вспоминали о своем друге; им и в голову не приходило, что он может их выручить в городе. Привыкнув к его неожиданным появлениям в хижине Туми, они никогда не справлялись, где разыскать его в случае надобности. А вот теперь стоило ему появиться, как разом стало легче и спокойнее дышать. Именно он-то и окажет им помощь, в которой они так нуждаются.

Выслушав рассказ о мытарствах крестьянских делегатов, шахтер повел их в юридическую контору, где адвокат, державшийся совсем иначе, чем тот специалист, сообщил им много полезного о земельной реформе и мировом суде, но о тарифе или гонораре даже не заикнулся. В миг составил он заявление в областной земельный суд и повторил им еще раз, как надо следить за ходом дела. Он сам отправится в город, чтобы принять участие в заседаниях суда, если же тем временем у крестьян возникнут трудности, пусть снова обращаются к нему.

Не понимая, почему адвокат ни словом не обмолвился о гонораре, Туми решил сам заговорить об этой стороне дела.

— Не беспокойтесь,— сказал адвокат.— При окончании дела вы заплатите, сколько сможете.

Делегаты дивились и ушам своим не верили. Однако слова прозвучали вполне отчетливо. Взволнованные и озадаченные люди кое-как пролепетали слова благодарности.

— Здесь, в городе,— сказал Туми,— тебя ошеломляет одна неожиданность за другой.

— И ведь до чего разные неожиданности! — подхватил Тули.

— Одни горше горького,— добавил Илаку,— а другие — как дары, что падают с неба.

— Объясни-ка нам, Томас,— сказал Дони,— почему этот адвокат не потребовал от нас денег?

— Потому что он товарищ.

— Что это значит? Кого так называют?

— Тех, кто борется за всех обездоленных и угнетенных.

«Выходит, что адвокат — коммунист, как и Томас»,— подумал Туми про себя. Но вслух ничего не сказал. Верно, такая же мысль промелькнула у всех, и с тех пор никто не обращался к Шахтеру со словом «приятель», все называли его «товарищ».

День близился к концу, пора было собираться в путь. Но Шахтер уговорил делегатов остаться еще на день. Долго уговаривать их не пришлось, всем хотелось о многом посоветоваться с Шахтером, ведь, в сущности, никто не успел выложить, что у него на душе. Томас повел друзей в Каракоту, и там, усевшись на корточках вокруг огромного котла с жареным мясом, крестьяне отдали дань вкусному блюду. Потом Шахтер повел их к себе. Его жилье оказалось значительно теснее, чем комнатка Микиты. Там стояла деревянная кровать, застланная старым одеялом, стул и стол, заваленный книгами. Эта клетушка, вспомнилось Туми, точь-в-точь похожа на жилище его школьного учителя.

По старому обычаю гости примостились у стены на корточках, и каждый вытащил свой мешочек с кокой. Томас угостил друзей ароматными сигаретами; сигареты не понравились им, однако все закурили. Между тем Туми принялся подробно рассказывать о схватке с людьми из Саукапанпы. Шахтер слушал с напряженным вниманием, не пропуская ни одного слова, когда же рассказчик умолк, долго смотрел перед собой немигающим взглядом.

— Вы здорово рисковали,— проговорил он,— но к этому вынудили вас обстоятельства. Так или иначе, вы приобрели отличный опыт. Вам удалось добиться того, что желание народа восторжествовало над произволом жалкого Ублюдка из Саукапанпы, а главное, вы убедились, что можно и нужно добиваться союза с другими объединениями крестьян. Думаю, они поддержат вас и в других, более важных случаях. Укрепляйте же этот союз, вовлеките в него всю долину. Кое-кто из товарищей уже работает в этом направлении.

Туми испытал некоторое разочарование. Ведь борьба разгорелась из-за несправедливого приказа Ублюдка, а товарищ Томас даже не заикнулся об этом.

— А как ты считаешь,— спросил Туми Шахтера,— правильно ли он поступил со мной?

— Совсем неправильно. Это вопиющая несправедливость. Ни в одном из пунктов земельной реформы нет таких ограничений. Но они пытаются обездолить не только тебя, а очень многих. Кое-кто норовит разжечь ненависть между арендаторами и мелкими собственниками. Похоже, что таков лозунг правительства; цель ясна: отвлечь внимание крестьянина от защиты его кровных интересов, от борьбы за надел и право собственности на землю. Чем ожесточеннее и длительнее будет эта борьба, тем легче будет правительству отсрочить, а потом и вовсе отменить проведение земельной реформы. Твоим случаем, Туми, займется адвокат на судебном разбирательстве.

Между тем комнатушка потонула в сумерках.

— А сейчас,— сказал Шахтер, вставая,— пойдем и поищем, где вам переночевать.

Все устроились в разных местах. Кто у рабочего, кто у студента, а кто в доме школьного учителя. На другое утро спозаранку Шахтер отправился собирать своих друзей и проводил их до стоянки грузовика. Все благодарили Шахтера за заботу. По дороге они стали наперебой расспрашивать друг друга, как прошла ночь. Раздались смех, шутки.

Туми попал в рабочую семью с тремя малышами. Сердечные люди. Они кончали ужинать, когда Шахтер привел к ним гостя. Жена поспешила раздуть едва тлевший в очаге огонь и, хотя Туми уверял, что успел поужинать, принялась что-то стряпать. Такого вкусного ужина ему в жизни не приходилось есть, вдобавок он получил еще полный стакан чичи. Когда пришло время укладываться спать, хозяева устроили гостю в той же комнате — второй у них не было — отличную постель на полу из своих одеял. Перед сном рабочий рассказал гостю, как надо бороться, чтобы семья не голодала, а дети ходили в школу, как необходимо неустанно воевать против жадных до прибыли хозяев, для чего созданы союзы и чего добиваются бастующие. Самое главное, по его словам, это суметь объединить людей, чтобы вместе вести борьбу. Рабочий называл Туми товарищем, и Туми начинало нравиться это слово. Товарищ звучало ласково и дружелюбно, пожалуй, так же ласково, как индейское слово «вауке».

Исмичу попал к студенту, молодому парню с живыми глазами, весельчаку и балагуру. Студент мог говорить часами и решительно обо всем. Исмичу слушал хозяина дома очень внимательно, однако сейчас ничего не мог припомнить из его рассказов. В голове мелькали отдельные мысли, обрывки фраз, все смешалось, точно в кипящем котле. Парень повел его ужинать в закусочную. В разговоре он называл его товарищем, а ведь это слово звучит куда лучше, чем приятель, с которым к тебе обращаются в Саукапанпе; как-то сердечнее и внушает больше доверия. Дома студент сказал гостю: «Товарищ, ты останешься спать здесь, на моей кровати, а я переночую у друзей», и, не слушая никаких доводов гостя, взял и ушел. Тут перед Исмичу встал вопрос: как быть? Постель сверкала безупречной чистотой. Если ляжешь, обязательно запачкаешь. Но не сидеть же всю ночь на стуле! В конце концов, сняв верхнее одеяло, он лег и укрылся своим пончо. Постель оказалась такой мягкой, что тело его проваливалось куда-то. Исмичу почти всю ночь глаз не сомкнул.

А у Илаку вышло и того лучше. Он попал к школьному учителю, который поместил его одного в комнату старшего сына. Комнатка небольшая, но так красиво убрана, что и описать невозможно. Долго он сидел на подоконнике, уставившись на чудесное покрывало, от которого просто в голове мутилось. Забраться в эту прекрасную кровать он не посмел, боялся оскорбить приютивших его хозяев, разгневать их. И когда сон окончательно сморил беднягу, он растянулся на ковре и укрылся своим пончо. Учитель, привыкший рано вставать, показался на пороге как раз в ту минуту, когда гость открыл дверь; при виде нетронутой постели сердце хозяина переполнилось горечью. Пристыженный Илаку поглядывал на него с опаской, смутно сознавая, что совершил непростительную ошибку.

— Товарищ,— начал школьный учитель, устало опускаясь на край кровати,— я понимаю. Тебе никогда не доводилось лежать в такой постели, и ты думаешь, что на это имеют право только люди особой касты, баловни судьбы, до которых тебе далеко. Ты в жизни не знал ничего, кроме глинобитной лежанки, покрытой овечьей шкурой, и думаешь, что лишь на это и имеешь право. Нет, товарищ. Мы, бедняки, имеем право на все, только богачи не желают этого признавать. Они живут за наш счет, их благополучие построено на нашем труде, а как мы живем, им безразлично. Но нам это не безразлично. И над этим надо подумать. Мы заслуживаем лучшей доли. Ты имеешь право на землю, нормальные условия жизни, удобное жилище, на человеческое обращение. Но счастье не придет само по себе. Нам предстоит его завоевать. А как завоевать, это ты скоро поймешь, товарищ.

Дядюшка Агапу тоже узнал за одну ночь не меньше, чем другие. Он попал в семью рабочего, механика,— огромного, плечистого парня, с руками, тяжелыми, как кувалда. Его жена, маленькая и худенькая, казалась рядом с ним куколкой. Рабочий радушно принял гостя и, когда Шахтер ушел, предложил ему поужинать. Дядюшка Агапу еще не успел проголодаться и рассказал, как они поели жаркого. «Гостеприимство без угощения,— возразил рабочий,— плохое гостеприимство. Там, где тебя хорошо накормят, ты можешь быть уверен, что тебя ценят». И хозяин попросил жену развести огонь. В ответ она только фыркнула, как избалованная кошечка. Не может она каждый час разводить огонь. От жаровни у нее голова болит. Да и картошки осталось самая малость, а мяса и вовсе не хватит на завтра. «Не ворчи, жена,— ответил рабочий, вставая.— Пойдем-ка, товарищ, в другое место, где к нам будут внимательнее, чем дома».— «Нет, нет,— испуганно воскликнула жена.— Не уходи. Я сейчас». И вскоре на столе уже стояло блюдо с жареной картошкой и хорошим куском мяса. Дядюшка Агапу не мог надивиться, как быстро жена схватилась за готовку, когда муж собрался уйти; проворно разведя огонь, она вмиг поджарила мясо и картошку ломтиками. Все было приготовлено с такой быстротой и сноровкой, какой гостю еще не приходилось видеть.

Наступил день, когда собралась так называемая «сельскохозяйственная хунта». День, которого крестьяне дожидались с таким нетерпением,— ведь это должно стать для деревни необычайным событием. Предстояло коренное изменение всей деревенской жизни. Наконец-то каждый крестьянин с полной определенностью узнает, что принесла ему земельная реформа. Воочию убедится, что он владеет землей, руками ощупает свой надел, который ему передаст судья со словами: «Все это целиком принадлежит тебе».

Каждый узнает, сколько у него земли, где она лежит, что и когда ему следует сеять.

Накануне этого дня, поздно вечером, когда все в хижине уже улеглись, залаяла собака и, перепрыгнув ограду, кинулась на дорогу. Только Туми собрался кликнуть старшего сына, Хуанчо, и послать его взглянуть, кто там бродит, как лай смолк и во дворе послышались шаги.

— Добрый вечер, Туми...— раздался голос нежданного гостя. И Туми тотчас узнал в пришельце своего любимого друга. Вскочив с постели, он быстро оделся, а Фортуна, накинув платье, ощупью нашла в темноте спички и торопливо зажгла лампу.

— Товарищ Томас,— сказал обрадованный Туми,— ты всегда приходишь нежданно-негаданно.

— Так ведь такое дело,— ответил Шахтер, присаживаясь на край лежанки.— Мне сказали, что медлить никак нельзя...

— Кто? — удивился Туми.— Кто мог сообщить тебе об этом?

— Ты до сих пор еще не знаешь? А я-то думал, что мои друзья хорошо это знают.

— Конечно...— неуверенно протянул Туми.— Мы уже говорили об этом, и не раз. Наверно, партия. Только мы еще хорошо не знаем, что такое партия, а ты нам до сих пор толком не объяснил.

Фортуна внесла полную миску маисовой каши со свежим овечьим сыром. Шахтер проголодался и принялся за еду, похваливая хозяйку.

— Дело срочное,— сказал он, продолжая жевать.— Завтра заседание. Приедут члены хунты, судья и, возможно, адвокат помещика. Наш адвокат, собиравшийся также присутствовать, вчера арестован вместе с другими товарищами... Любопытно, что о нем вспомнили как раз накануне заседания хунты. Полагаю, что тут не простое совпадение.

Глаза Фортуны наполнились слезами. Туми тоже не смог скрыть своей тревоги. Но Шахтер успокоил их. Пусть не волнуются, ведь именно поэтому он и поспешил в деревню, чтобы научить руководителей союза, как себя вести и на чем настаивать.

Когда первое волнение улеглось и все важные вопросы были решены, Фортуна заглянула в комнату Микиты и с удивлением увидела, что девушка собирает свою постель и готовится отнести ее под навес. Не успела мать и рта раскрыть, как дочь, проворно вскинув на плечо скатанные валиком шкуры, вышла из комнаты.

Микита долго лежала и думала о Шахтере. Вот он спит сейчас в ее комнатке на лежанке, где обычно спит она. Какой необыкновенный человек! Такого больше не сыщешь на свете. Микита не находила в нем ни одного недостатка. Как была бы она счастлива услышать от него хоть одно слово, чего не дала бы за один мимолетный взгляд! Но она понимала, что лучше поменьше мечтать о нем,— ведь с того дня, как он смутил ее своей улыбкой, когда она поутру заглянула в его комнату, чтобы починить разорванные собакой брюки, он словно умышленно избегал ее. Но не все ли равно. Она его любит, и этого достаточно. А все-таки, если бы он хоть чуточку проявил к ней внимания, просто взглянул бы на нее!..

Микита поднялась ни свет ни заря, решив опередить мать и пораньше развести огонь, вскипятить котел воды, почистить картошку. Но каково было ее удивление, когда, свернув шкуры и сложив свою постель в углу под навесом, она столкнулась возле кухни лицом к лицу с Шахтером. Стоя посреди двора с полотенцем в руках, он улыбался ей одними глазами, совсем как в то утро...

— Добрый день, Микита,— сказал он, и голос его прозвучал необыкновенно тепло.— Принеси мне немного воды.

Окончательно смутившись и даже не ответив на приветствие, девушка схватила ведро и, спотыкаясь, побежала к колодцу. Вернувшись, она принялась поливать ему воду на руки, пока он не вымыл лицо и голову. Потом бросилась от него прочь, словно спасаясь от преследований, и вбежала на кухню, где мать уже разводила огонь.

Туми, не откладывая, собрал руководителей союза, и Шахтер повторил все сызнова несколько раз, чтобы они лучше запомнили.

Крестьяне рано утром явились в помещичий дом; но ждать им пришлось долго — власти лишь к полудню прикатили в своем роскошном автомобиле. С ними прибыли доверенный помещика Кастильехо, адвокат и землемер со своими тяжелыми инструментами. Позднее пришел пешком другой землемер, со стороны крестьян.

Начало заседания не сулило ничего доброго. Зачитав ряд документов, адвокат принялся перелистывать брошюру и высказывать всякие соображения по поводу закона о земельной реформе. Он говорил громко и уверенно. Крестьяне ничего не поняли, но чутьем угадали, что выступление этого краснобая было не в их пользу. Когда «блюститель закона» закончил свои разглагольствования и председатель хунты предоставил слово руководителям союза, они почувствовали, будто мозги их туманом заволокло. Из всего, что Шахтер старался втолковать им, не сохранилось ни единой мысли, ни одного слова.

— Господин президент,— проговорил, собравшись с силами, Туми, между тем как дядюшка Агапу что-то шепнул на ухо Илаку и тот кинулся опрометью прочь.— Испанского мы не знаем, а потому не поняли ни слова и просим, пускай нам повторят на нашем языке все, что сказал доктор.

Доверенный генерала с присущей ему хитростью возразил против этого требования: чем попусту тратить время, не лучше ли крестьянам изложить свои претензии и доводы. Председатель, кинув насмешливый взгляд на доверенного, велел секретарю перевести на язык кечуа не только речь адвоката, но и все зачитанные в начале заседания документы. Из перевода стало ясно, что адвокат пытался доказать, будто Сайпуренда — «сельскохозяйственное предприятие» и стоит под защитой буквы и духа закона о земельной реформе, а следовательно, «не подлежит отчуждению». Он обещал доказать в ходе заседания, что речь идет о «производстве», где всего несколько месяцев назад кипела сельскохозяйственная и скотоводческая деятельность. Когда переводчик дошел до этого пункта, толпа разразилась бурей негодования; послышались свистки и громкие выкрики:

— Полдюжины захудалых коров!

— А доили их господские служанки!

Между тем Илаку обегал все вокруг в поисках Шахтера. И вот, в конец измученный, нашел его под навесом в беспечной беседе с Микитой. Молодого паренька словно ножом полоснуло по сердцу.

— Ты что здесь с девушкой расселся! — крикнул он, задыхаясь от ярости.— На заседании нам совсем рот заткнули. Ступай туда!

Шахтер бросился бегом к помещичьему дому. Дорогой Илаку почувствовал острое, жгучее раскаяние. Ослепленный гневом и ревностью, он грубо обошелся с товарищем.

— Не сердись на меня,— шепнул он сокрушенно на бегу.— У меня как-то невзначай вырвалось... Не знаю...— тут он хотел было прибавить что-то о Миките, но не решился; к чему ревновать, ведь девушка всякий раз давала ему отпор, он с этим уже свыкся, да и мало ли в деревне других красивых невест.

Во дворе помещичьего дома царила гнетущая тишина. Как говорится, муха пролетит, и то услышишь. На звук шагов Шахтера все головы повернулись, и из груди крестьян вырвался вздох облегчения. Видно, все, даже начальники, ожидали появления этого человека.

Доверенный, казалось, задался целью возражать решительно против всего; он потребовал удалить Шахтера с заседания, ведь Шахтер не является законным представителем, а потому нет надобности выслушивать его доводы. Председатель снова усмехнулся и не только предоставил вновь пришедшему слово, но и велел секретарю внимательно и точно записывать все, что он скажет. Хотя в руках Шахтера не оказалось никакой брошюрки, было ясно, что он на зубок знает земельную реформу. Изложив статью закона о «непроизводительной латифундии» и о «сельскохозяйственном предприятии», он заявил, что в Сайпуренде никому и во сне не снился трактор или иная машина. Тот факт, что здесь когда-то паслось с полдюжины коров местной породы, еще не говорит о механизации или промышленном значении поместья. Перед нами латифундия, где никогда не существовало другого вида обработки, кроме сдачи участков в аренду; к тому же налицо излишки земли, а потому, согласно закону о земельной реформе, каждому крестьянину полагается дополнительный надел.

Адвокат не потрудился опровергнуть доводы Шахтера, ограничившись просьбой зафиксировать в протоколе его точку зрения, ранее им изложенную. Далее он заметил, что не все претенденты на дополнительный надел состояли арендаторами латифундии, а иные являются, кроме всего прочего, мелкими собственниками и не подпадают под действие закона. Для примера он упомянул Туми. Шахтер немедленно опроверг довод адвоката. Этот крестьянин родился на помещичьей земле, которую он с детства поливал своим потом, трудясь на благо хозяина. Новый закон не исключает из общего правила крестьян, владеющих собственным клочком земли, или тех, что в силу произвола помещика потеряли в свое время арендный участок.

Прежде чем закрыть заседание, председатель объявил, что к работе допускаются оба землемера — один от помещика, другой от арендаторов. Да, да, от арендаторов, а отнюдь не от Саукапанпы, которая тянула в свое время с крестьян деньги, якобы для оплаты землемеров; когда же крестьяне пожаловались, что деньги они внесли, а землемеров не видели, начальник Саукапанпы разразился бурей негодования и угроз по адресу «коммунистов», заслуживших, по его мнению, хорошей взбучки. Пришлось снова собирать деньги и обратиться за помощью к товарищам из города, чтобы не упустить время.

После заседания власти уселись в машину, на которой прибыли, и укатили, а землемер, желавший немедленно приступить к работе, остался. Но положение его оказалось нелегким: сколько он ни просил и ни настаивал, никто из крестьян не пожелал помочь ему или хотя бы выслушать его. Волей-неволей пришлось обратиться к другому землемеру, вдвоем они смогут положить начало работе, чтобы затем каждый из них действовал в интересах своего доверителя. Но руководители союза, помогавшие своему землемеру, наотрез отказались от предложения противника. Шахтер, однако, иначе смотрел на дело, считая, что вдвоем землемеры быстрее справятся с работой. И в конце концов индейцы поняли, что их друг прав.

Поместье представляло собой обширный четырехугольник пахотных и луговых земель с несколькими неширокими оврагами, двумя-тремя дорогами и помещичьим домом. Таким образом, измерить границы можно было за час с небольшим. Как раз в том месте, где начали протягивать рулетку, стоял старый, ветвистый кактус, который, казалось, ждал, когда люди закончат свою работу, чтобы предложить им отдых под свежей тенью зелени; солнце падало отвесно, воздух накалился. Подойдя наконец к кактусу, люди увидели Микиту; опершись о ствол дерева, она сидела рядом с завернутым в полотно чугунком и кувшинчиком чичи. Полдник оказался обильным: курятина, картошка, кисель, маисовая каша, брынза. Усевшись под деревом, Шахтер поймал на себе девичий взгляд, исполненный нежности. Горячая волна охватила его. Он уже давно ждал такого взгляда и наконец дождался. Уже давно мысль о девушке не покидала его, а образ ее жил в тайнике его сердца, как гнездо горлинки, спрятанное в гуще листвы. Но он не давал своему чувству прорваться наружу, ведь он не знал, какой отклик встретит оно в девичьем сердце, а больше всего боялся напугать ее отца, потерять дружбу с ним; не рухнет ли тогда здание, которое ему с таким трудом удалось воздвигнуть.

Еще не успели покончить с полдником, как вдруг появились мать Илаку и жена дядюшки Хасу с полными чугунками всякой снеди и кувшинчиками чичи. Сочные куски баранины и жареные кролики усердно запивались доверху наполненными кружками чичи,— словом, настоящее пиршество. Все весело шутили, смеялись. Микита не отрывала глаз от Томаса, а он, сидя вместе со всеми на земле, отвечал взглядом, полным благодарности за ее любовь.

Вечером двор Туми наполнился гостями. Весть о том, что Шахтер оказал крестьянам на заседании хунты неоценимую поддержку, разнеслась по всей деревне. Старики, женщины и дети — все спешили увидеть этого человека, о котором уже давно слышали всякие чудеса. Иные женщины из благодарности пытались поцеловать у него руку, но он, не желая этого допустить, обнимал их и целовал в лоб.

До поздней ночи просидел Шахтер во дворе и отвечал на бесчисленные вопросы о реформе; крестьянам хотелось, например, знать, как она проводится в других поместьях. Когда все разошлись, Томас, несмотря на усталость, еще долго говорил с Туми. Наконец он улегся, но мысли о Миките гнали сон прочь. Ему хотелось без конца думать о ней, думать со всей нежностью и страстью, переполнявшей влюбленное сердце. Он сам не знал, сколько времени прошло в мечтах о девушке, как вдруг издалека донесся неясный шум мотора. Еле слышный рокот медленно и словно осторожно приближался, нарушая ночную тишину. Внезапно он смолк. Что это, грузовик? Полутонка? Что делать здесь машине в такой поздний час? Несомненно, она остановилась на другом конце деревни. Смутное чувство тревоги вспыхнуло в его сознании, как маленький горящий уголек. На память пришла старая поговорка, которую он частенько слышал в шахтах: осторожный человек стоит двух. Могло случиться, что в Саукапанпе пронюхали о его появлении в этих краях— ведь на этот раз обстоятельства заставили его открыто выступить в суде. Поглощенный тревожными мыслями, он вдруг уловил щебет фичитанки на ветвях персикового дерева, росшего за оградой. Словно подброшенный пружиной, Шахтер вскочил с постели — с давних пор он слышал, что пение этой птицы среди ночи возвещало приближение непрошеного гостя. Наспех одевшись, он уже собирался выглянуть во двор, как вдруг пес стрелой кинулся на дорогу. Шахтер успел только прыгнуть через изгородь и прижаться к земле рядом с кактусом.

Микита, которой тоже не спалось в эту ночь, услыхала, как и Томас, далекий рокот мотора, а вслед за ним щебетанье птицы; сперва она подумала, что мимо идет запоздалый путник, возможно, школьный учитель, часто возвращавшийся в этот час из города. Но когда пес опрометью бросился на дорогу, девушку охватил внезапный страх и, вскочив на ноги, она при свете звезд увидела близ дома отряд стражников. В голове мелькнуло: скорее предупредить Томаса, помочь ему скрыться. Но Томаса уже не было в комнате. Она моментально сообразила: «Если увидят пустую постель, решат, что мы помогли ему скрыться, а тогда отцу несдобровать». И девушка скользнула на опустевшее ложе.

Часть стражников окружила хижину, другие ворвались в дом и вмиг обыскали все углы. Но нигде не нашли и следа Шахтера, под навесом постель Микиты уже успел занять Хуанчо.

Девушка лежала ни жива ни мертва от страха; ей казалось, что под ней проваливается глинобитная лежанка, но, к счастью, во главе отряда оказался не Ублюдок, а какой-то новый начальник. Он вел себя совсем по-иному. Никого не оскорбляя, он только сказал Туми перед уходом:

— Тебе не пристало знаться с коммунистами. Никому в деревне не следует впускать к себе этих псов. А мы знаем, что один из них частенько заглядывает к тебе. Сегодня он тоже здесь был, да ты помог ему скрыться. В другой раз ты дорого заплатишь за это.

Туми хотелось крикнуть: «А что дурного, если в мой дом приходит коммунист? Известно ли тебе, что такое коммунист, за что он борется, как живет? Коммунист не чета тебе, Ублюдку или другому горе-начальнику». Но разумнее было смолчать. Их было много, а он один.

Начальник подал команду уходить. Один из стражников задержался под навесом, чтобы при свете лампы поправить ремень на сандалиях. Когда он двинулся вперед, во дворе на него с рычаньем бросился пес и вонзил ему в ногу острые клыки. Рассвирепев не столько от боли, сколько от досады, человек выстрелил в животное. Описав в воздухе дугу, бедный пес тяжело рухнул наземь.

Землемеру арендаторов пришлось порядком потрудиться. Крестьян было много, а земли недостаточно. Распределение арендных участков представляло собой поистине головоломку. Кое-где участки группировались вместе, а кое-где, напротив, были разбросаны на расстоянии гектаров. Между тем следовало к каждому владению прирезать дополнительную площадь. Без доброжелательной помощи Томаса, отлично знакомого с местностью, землемеру было бы просто не по силам справиться с такой задачей.

Прирезать каждому крестьянину положенную по закону дополнительную площадь оказалось делом невозможным. Выходило, что каждый получит лишь немного более положенного. Здравый смысл подсказал, как надо составить план земельных участков. Для некоторых вопрос разрешится просто, но большинству придется бросать жребий. Шахтер вызвался поговорить с крестьянами. Таким образом задача облегчалась.

Закончив разбивку участков на плане и заручившись подписью адвоката на прошении, Шахтер получил возможность дать делу необходимый ход. Он передал в канцелярию хунты все чертежи и документы, а потом, дождавшись темноты, отправился туда, где, словно светляки в траве, мерцали ласковые девичьи глаза. Дожидаться темноты в городе было небезопасно, и он спустился к реке, где, растянувшись на зеленом берегу, предался сладостным мечтам, вспоминая недавно прочитанные «Идиллии» Теокрита и «Эклоги» Виргилия. Перед глазами влюбленного неизменно вставал образ статной дочери Туми, и часы незаметно летели один за другим, сумерки сгущались, цветущий луг сливался с беспредельным небесным сводом.

Теперь Томасу и в голову не приходило искать приюта в другой хижине. Собака больше не залает, он пройдет, крадучись, никем не замеченный. Ловко перескочив через ограду, Томас подошел к открытой двери хижины, где семья уже готовилась к ночному отдыху. Сегодня все особенно обрадовались приходу друга: ведь он, несомненно, принес им хорошие вести из суда. Хуанчо, успевший уже задремать, проворно вскочил и побежал за руководителями союза, а Микита, перенеся, как обычно, свою постель под навес, то и дело под разными предлогами заглядывала в комнату к родителям, чтобы бросить украдкой взгляд на гостя и почувствовать, с какой любовью смотрят на нее ласковые глаза.

Когда все собрались в комнате девушки, Шахтер развернул на лежанке копию плана и пустился в подробные объяснения. Все молча слушали, а когда он кончил, единодушно одобрили план. По их мнению, раз нет возможности расширить участок каждого крестьянина, надо согласиться с разработанным планом; а тот, кому повезло, пусть порадуется своей удаче.

Перед тем как разойтись, руководители союза напомнили Шахтеру, что он уже давно обещал им объяснить кое-что важное. Уже не раз он откладывал это объяснение, но надо же им наконец услышать, что такое партия. Сегодня, пожалуй, поздно, да и не все собрались, так не назначить ли встречу на завтра. Шахтер колебался — ведь совсем недавно Туми и его семья чуть было не пострадали из-за него. Приходится соблюдать осторожность, похоже на то, что в деревне имеются и соглядатаи, и доносчики.

— А то как же! — откликнулся дядя Агапу.— Фрукту, Мисику и еще кое-кто. Но мы так наломали им бока, что вряд ли они снова примутся за старое.

— Это негоже,— возразил Шахтер.— Таким путем не исправишь зла, а только ожесточишь противника, и он станет еще упорнее. Надо поговорить с ними, доказать им, что они ошибаются, попытаться привлечь их к общему делу, хотя они и не желают понять, что дело это действительно общее.

Друзья пообещали наблюдать за всеми подозрительными, и Шахтер, хоть и сознавал всю опасность положения, уступил непреодолимому желанию остаться в хижине на целый день, чтобы всласть наглядеться на Микиту, почувствовать ее близость. Сияние девичьих глаз притягивало его, как огонь — неосторожного мотылька.

Фортуна, обычно рано поутру отправлявшаяся по своим делам на базар, осталась в этот день дома. Ни друзья, ни посторонние к ним не заглядывали. Туми снова ушел в соседнее село на поиски работы. Дети убежали в школу. Шахтер не решался и носа высунуть из комнаты, ведь его могли невзначай увидеть: ограда вокруг двора низкая, а хижина прилепилась высоко на холме, у подножия горы. Волей-неволей пришлось весь день провести взаперти. Впрочем, он отнюдь не тяготился затворничеством, только ощущал смутное волнение. С ним, как всегда, была книга, но в этот день ему не читалось, хотелось только одного: увидеться наедине с Микитой. Однако это было не так легко. Мать находила для дочери одну работу за другой: подоить корову, прибрать комнату и навес, пойти к колодцу постирать белье, помочь на кухне. Но девушка урывала минуту, чтобы послать Томасу долгий взгляд, светившийся любовью. Она не пыталась скрывать свое чувство и проявляла его так же открыто и естественно, как утренняя заря освещает дорогу путника.

На этот раз Фортуна сама отнесла гостю утренний завтрак, затем полдник. Казалось, мать всеми силами старается ни на минуту не оставить дочь наедине с гостем. Возможно, это диктовалось безотчетным стремлением каждой матери охранять свою дочь. Но возможно, Фортуна подметила, материнским чутьем уловила нить, связывающую эти два молодых существа, крепкую нить, которая все теснее и теснее сближала их. Она знала из опыта, что не следует резко обрывать эту нить, но всячески противилась быстрому сближению девушки с юношей, как говорится, старалась держать хворост подальше от огня.

Настал вечер. Туми вернулся из села. Поодиночке, крадучись, пришли друзья. Пригласили только тех, кто внушал полное доверие, тех, кто жаждал слушать Шахтера, его слова, ясные и обжигающие, как солнечные лучи.

— Ну вот, товарищи,— начал он,— вы уже давно спрашиваете, почему меня зовут коммунистом, что это означает и что такое коммунистическая партия. Неожиданный случай помешал мне ответить вам при последней нашей встрече на этот вопрос. О себе говорить не стану, ведь я в партии то же самое, что лист на дереве или початок на кукурузном поле. Будем же говорить только о партии, но прежде, чем начать, поговорим еще и о других вопросах.

Речь Шахтера лилась спокойно, неторопливо; в первую очередь он объяснил крестьянам, что такое политика, в чем она заключается и какие цели преследует. Потом перешел к вопросу, что такое политическая партия. Он рассказал о других партиях страны — реакционных или традиционалистских — и обрисовал их характер, разоблачил демагогические приемы, продажность их руководителей, стремление извлечь личную выгоду из политики и обычную тактику в отношении народа: куча посулов до прихода к власти, а потом — гнет, поборы и преследования. До поры до времени такие партии находят поддержку народа; но стоит им упрочить свое положение, как они превращаются в дерево, быстро теряющее свою листву осенней порой. Да иначе и быть не может: партия меньшинства, родившись внутри имущих классов, растет благодаря их заботам и является их естественным защитником, а следовательно, врагом трудящихся — рабочих и крестьян, составляющих основу страны. Ведь надо иметь в виду, что интересы тунеядцев коренным образом расходятся с интересами трудового люда. Благополучие богатых основано на нищете народа. Невозможно защищать интересы одной стороны, не ущемляя интересов ее противника, вот почему реакционная партия неизбежно становится врагом трудящихся. Каждое свое утверждение Шахтер подкреплял примерами из политики недавних правителей, хорошо известных его слушателям.

Но угнетенный народ не вол, покорно подставляющий шею под ярмо. Он терпелив, даже слишком терпелив, но настает час, когда трудящиеся поднимают голос в защиту своего человеческого достоинства; нередко они становятся на путь открытого восстания. С давних пор происходят подобные восстания в стране. Тут Шахтер назвал Алехо Калатаюда, Томаса Катари, Хулиана Апаса и других народных вождей, отдавших свою жизнь в борьбе за идею. Рассказал о периоде республики в стране, отмеченном многочисленными крестьянскими восстаниями. Упомянул частые случаи забастовок на шахтах — почти все они были потоплены в крови — и о других рабочих стачках, которые ныне то и дело разражаются в городах.

Такая борьба испокон веков ведется повсюду, не только у нас. Жизнь убедила трудящихся в необходимости организации и дисциплины, чтобы успешнее вести борьбу, и вот, следуя по пути, намеченному великими мыслителями (тут Шахтер привел имена Маркса, Энгельса, Ленина, и кратко объяснил, кто они такие), коммунисты создали в некоторых европейских странах свою партию, которая не всегда носит такое название, но неизменно возникает на тех же основах.

Итак, ясно, что коммунистическая партия родилась в недрах класса трудящихся, среди рабочих и крестьян, и возглавляется людьми из того же класса, его лучшими сынами. Коммунистическая партия, плоть от плоти трудящихся, только им и обязана своим рождением.

Коммунистическая партия — авангард рабочих и крестьян. Таково ее положение, да оно и не может быть иным. Ибо она родилась, чтобы защищать интересы трудящихся, возглавлять их борьбу, выручать из беды, обеспечить победу и вести их по пути к лучшей, более справедливой жизни.

Коммунистическая партия не обольщает рабочих и крестьян несбыточными мечтами и ложными обещаниями. Она часто предлагает им тот или иной план, но план боевой и осуществимый.

Партия — живой, трепетный организм, чья постоянная и динамическая деятельность требует огромного напряжения его сил.

Шахтер подчеркнул, что коммунистическая партия не только ведет борьбу за осуществление своих текущих требований, но и ставит целью со временем установить строй, при котором исчезнут все классовые привилегии, перестанет существовать кучка баловней судьбы, живущих за счет тяжкого труда рабочих и крестьян; разбив цепи нищеты и рабства, новый закон жизни даст человечеству хлеб, свободу, культуру, радость, словом, все то, что ныне считается уделом богачей. Подобный строй уже осуществлен в различных странах мира: в Советском Союзе, в народно-демократических странах Европы, в народном Китае, в Корее и Вьетнаме. Во всех этих странах исчезли классовые привилегии, а с ними канули в вечность голод, проституция, неграмотность...

В этот миг громкий протяжный крик нарушил тишину темной ночи.

Тревогу подняла Микита. Опершись о косяк двери, она впитывала в себя слова Томаса, как освежающий напиток. Неожиданно до ее слуха донесся легкий шорох за оградой, словно кто-то, крадучись, наступил на сухой маисовый лист. Глаза ее впились в темноту и различили отряд стражников, готовых прыгнуть через ограду во двор. В ужасе девушка пронзительно вскрикнула и забилась в комнату родителей. Фортуна, вскочив с постели, кое-как натянула на себя платье; но два стражника, притаившиеся у двери, загородили выход. Хуанчо и Виктуку, увидев вооруженных людей, на четвереньках доползли до загона. Испуганные овцы сбились в кучу, но мальчикам удалось перескочить через стену и броситься ничком в канаву, по обеим сторонам которой поднимались, темнея, персиковые деревья. Некоторое время они осторожно ползли, стараясь не привлечь внимания стражников, зорко карауливших окрестности по другую сторону ограды; потом братья кинулись бежать. Стражники пустились было вдогонку за ними, с криками: «Стой, не то стреляю!». Но кто догонит проворных мальчуганов, подгоняемых страхом? Ружья молчали, и ребятишки, запыхавшись, ворвались в первую хижину, потом во вторую, в третью, повсюду рассказывая о том, что приключилось в их доме.

Между тем, едва раздался тревожный крик Микиты, Дони, сидевший близ двери, вскочил и выглянул во двор, но тотчас отпрянул и, щелкнув дверным засовом, глухо прошептал:

— Саукапанпа!

Шахтер заметил, как помертвели лица людей, и почувствовал, что страх охватил и его.

— Много их? — спросил он, с трудом превозмогая дрожь в голосе.

— Кажется, да...— ответил Дони.

Со двора не доносилось голосов. Только яростные удары прикладом сотрясали запертую дверь. Наконец раздался чей-то окрик:

— Эй, открыть дверь! Дверь открыть! Дверь!

Крики чередовались с ударами.

Крестьяне переглянулись, потом с молчаливым вопросом повернули головы к Шахтеру: «Что делать? Открыть? Нет?»

— Кажется, их немного,— ответил Шахтер.— Пожалуй, открыть и дать им отпор.

— Нет, товарищ,— возразил Дони.— Мне показалось, их много. Слишком много.

— Тогда открывать не следует,— сказал Шахтер.— Ведь они, небось, поволокут нас в свою Саукапанпу, а там, как полагается, станут пытать. Чем гибнуть там, лучше...— «пролить кровь на нашей земле», хотел он добавить, но вместо этого только сказал: — ...лучше дать отпор здесь.

— Да,— спокойно и торжественно подтвердил дядюшка Агапу,— пусть нас лучше здесь убьют.

Удары прекратились. Теперь враги налегли на дверь. Но она не поддавалась. Туми купил крепкую дверь из дома, пошедшего на слом. Зато засов еле держался. Крепыши, вроде Илаку и Туми, налегли на дверь с внутренней стороны, и начался упорный, отчаянный поединок.

Звук рога резко прозвучал в ночи. Еще и еще. Снаружи нажим на дверь ослабел, грянул выстрел. По лицу Туми как будто муха пролетела. Осажденные невольно попятились. Снова выстрел. Дверь с грохотом упала, в комнату ворвались стражники. Свет погас, и в тесном помещении все смешалось. Крестьяне выскочили во двор; однако там они были вмиг окружены бесчисленной сворой. Немногим удалось бежать; остальные были сбиты с ног и измолочены прикладами.

В деревне настойчиво трубил рог. Ему ответил другой из соседнего союза. И еще один. Вскоре вся долина звенела. В деревне грянул выстрел, затем еще и еще. Словно откликаясь, раздались выстрелы в соседних союзах. И наконец человеческая лавина хлынула к осажденной хижине. Прихвостни из Саукапанпы, обладавшие тонким нюхом, вовремя сообразили, что с таким натиском им не справиться; лучше убраться подобру-поздорову. Но не той дорогой, которой они приехали (оттуда навстречу им уже несся шквал пуль), бежать надо в противоположную сторону, вверх по горному склону.

Когда крестьяне достигли хижины Туми, они нашли одни лишь неподвижно распростертые тела — мужчин во дворе, а женщин — Фортуны и Микиты — в комнате.

Заглянув тихонько в окно, рассвет осторожно набросал очертания комнаты. Маленькой комнаты с высокими белоснежными стенами. Кровать. Ночной столик. Стул. На кровати чудесное изваяние. Нет. Спящая девушка. Узкая повязка охватывает ее голову. Нежное смуглое лицо светится счастливой улыбкой. Под белым покрывалом угадываются красивые линии ее расцветшего тела.

Проснувшись, словно от ласкового поцелуя в щеку, девушка медленно подняла веки. Ее глаза легкокрылыми бабочками устремились навстречу новому, светлому дню, а мысли затрепетали, как птенчики, откликнувшиеся на зов матери.

Блаженное состояние. Приходило ли ей когда-нибудь в голову, что она будет лежать в этой мягкой белой постели среди безупречной чистоты, тишины и покоя? Да ей и во сне не снилось, что она будет окружена такой заботой и любовью.

С этой мыслью она просыпалась каждое утро после той ужасной ночи.

Когда дверь поддалась и в комнату ворвались стражники, Фортуна с яростным воплем кинулась вперед и, как кошка, вцепилась в глаза первому, кто ей попался на дороге. Микита уже готова была последовать примеру матери, но сильный удар прикладом в лоб свалил ее наземь, как валят в горах дерево. Придя в себя, она услышала шепот человека, низко склонившегося над ней: «Жива... Дышит...» А голос рядом произнес: «Фортуна тоже жива». У девушки было такое чувство, будто череп ее расколот надвое, а когда ее подняли и посадили, глаза залило теплой липкой струей: из глубокой раны на лбу стекала кровь.

Во дворе не смолкал гул голосов. То были уже не стражники, а друзья, сбежавшиеся на подмогу осажденным.

Когда Фортуна пришла в себя, первым ее вопросом было, жив ли ее муж. Да, все живы. Фортуну вместе с дочерью уложили в постель. Открытой раны у матери не оказалось, только огромная шишка на голове; все тело нестерпимо ныло, и не было сил пошевелиться.

На рассвете двор еще был полон соседей. Здесь были и мужчины, и женщины, и дети.

Из соседней деревни на зов поспешил знахарь, он тщательно промыл и перевязал раны. Когда последний пострадавший получил помощь, издалека донесся рокот мотора. Вскоре на дороге показался красный грузовик и затормозил возле хижины. Из кабины вышел коренастый бородатый водитель, а следом за ним Хуанчо, который ходил за машиной в город по распоряжению Шахтера.

Осыпая проклятиями «злодеев из Саукапанпы», водитель направился во двор; при виде молчаливых страданий раненых, сбившихся в углу, он замер и только пробормотал: «Товарищи!.. Товарищи!..»

Знахарь распределил, кто останется на его попечении, а кого ввиду тяжелого состояния необходимо тотчас отвезти в город. Таких оказалось пять: четверо мужчин и одна девушка — Микита. Больше всех досталось Туми; у него были сломаны рука и ключица, раскроена голова, все тело в кровоподтеках. У дяди Агапу во всю щеку зияла рваная рана; глаза на чудовищно обезображенном и распухшем лице почти совсем заплыли, он едва различал очертания предметов; сильная боль в пояснице не давала ему ни лежать, ни сидеть, ни подняться на ноги. У Тули было сломано ребро, а багрово-синяя лодыжка непомерно вздулась; знахарь предполагал, что у него тоже перелом, во всяком случае, он не брался помочь пострадавшему. У Шахтера была содрана кожа с половины лица, казалось, по нему прошло целое стадо волов; сломанная рука висела безжизненной плетью. У бедняжки Микиты на лбу темнела такая же глубокая рана, как и у отца; жалобные стоны против воли вырывались из ее груди,— боль была нестерпимой.

Негодующие крики крестьян не смолкали всю ночь. Как разъяренные звери, они рыскали по окрестностям в надежде схватить преступников. Они поднимались на холм, шарили по оврагам, стреляли наугад. Все было тщетно. Кто-то предложил взять Саукапанпу приступом. Все ухватились за эту мысль, и разногласия возникли лишь при обсуждении плана атаки. Шахтер, придя в себя, стал возражать против такого сумасбродства со всей энергией, на которую он был только способен в тот момент.

Нагруженная пострадавшими машина готовилась отправиться в путь: вокруг нее сгрудилась толпа. Женщины плакали. Мужчины, охваченные бессильным гневом, молчали. Машина тронулась, и Шахтер, который не мог произнести ни слова, собрал остаток сил и поднял вверх судорожно стиснутый кулак здоровой руки. Крестьяне вновь воспрянули духом — так оживают поля, когда после пронесшейся бури на небе светлым знамением засияет радуга. Лес сжатых кулаков взметнулся вверх, и стоголосое эхо отозвалось в горах на единый мощный крик:

— Возвращайтесь здоровыми! Мы ждем вас, товарищи!

Эти слова прозвучали клятвой в сердце Шахтера.

Хотя водитель осторожно вел машину, раненые несказанно страдали. Микита протяжно стонала и вскрикивала. При каждом толчке на ухабах девушке казалось, что ее бедная голова оторвется от шеи. Напрасно товарищи по несчастью старались ее подбодрить. Окровавленная повязка на лбу все сильнее намокала; при въезде на окраину города девушка, которую Шахтер с трудом поддерживал здоровой рукой, потеряла сознание. Раненых поместили не в больницу, а в клинику, носившую имя необычное и полное значения — «Тупак Катари». Хирург весь день делал рентгеновские снимки, вправлял суставы, накладывал гипс, швы.

Это были тягостные дни. Единственной отрадой раненых была нравственная поддержка со стороны городских товарищей. Проникнутые чувством единства, рабочие, ремесленники, студенты, служащие — все старались вселить в них бодрость, согреть дружеским, братским словом. Боль понемногу стихала, дни потекли спокойные. Но посещения друзей не прекратились, напротив. Теперь они приходили целой гурьбой, принося с собой то корзинку фруктов, то кулек сластей. Посыпались шутки, рассказы, зазвенел смех.

Четверо мужчин лежали в маленькой палате. Она была настолько тесна, что приходилось удивляться, как в ней разместили четыре койки. Гостям и вовсе негде было повернуться: кто присаживался на край постели, а кто просто стоял у порога.

Палата Микиты была даже меньше, чем ее комнатка дома. Девушка, которая, казалось, пострадала больше других, поправлялась быстрее всех. Она рано вставала и принималась помогать сестрам в клинике.

Свободные часы после перевязок, лечения и прихода друзей Шахтер посвящал чтению газет, принесенных товарищами: самые важные известия он переводил на язык кечуа. Но кончалось чтение газет, а времени до конца дня оставалось еще очень много. Иной раз он принимался читать и переводить вслух какую-нибудь книгу. Но это было утомительным занятием. Крестьяне не могли долго слушать малопонятные, а иной раз просто неинтересные для них вещи. В не заполненную ничем пустоту проникала скука, назойливая, как писк москита. Один только Шахтер не скучал. Время, заполненное мыслями о Миките, летело быстро. Теперь он боялся, что она и слышать о нем не захочет. Страдания, выпавшие на долю девушки и ее родителей, способны нагнать страх на любого человека. Познакомившись с опасностями, подстерегавшими коммуниста, даже искренне любящее существо не выдержит испытания. Ведь Микита заглядывала в мужскую палату только затем, чтобы справиться о здоровье отца.

Предаваясь таким грустным размышлениям, Шахтер однажды решил, что надо научить Микиту читать. Туми нашел мысль друга превосходной, остальные тоже безоговорочно ее одобрили. Но ни у кого этот план не вызвал такого волнения и восторга, как у Микиты. Научиться читать — эту мечту девушка лелеяла с давних пор. В школе она выделялась своим усердием и понятливостью. Когда же пришлось ради домашних дел расстаться со школой, девушка втихомолку пролила немало слез.

Учитель — товарищ — принес девушке составленный им на языке кечуа рукописный букварь. Он считал, что нелепо обучать детей на непонятном им языке. Правильнее преподавать в школе на родном языке. Тогда маленькие индейцы научатся читать с такой же легкостью, с какой постигают эту премудрость их сверстники, для которых родной язык — испанский.

В первый день занятий оказалось, что Микита все забыла. То немногое, чему она научилась в школе, улетучилось из ее памяти. Но усердие и желание учиться были так велики, что, к удивлению Шахтера, девушка с необычайной быстротой осилила букварь. Таких же успехов она достигла и в письме. По просьбе девушки ее новый учитель задавал ей на урок по три-четыре странички прописей. Она уходила к себе в палату, и через два-три часа на всех строчках красовались старательно выведенные буквы.

Как-то, взяв рассеянно в руки тетрадку, Шахтер наткнулся на неожиданную находку — всего два слова, но в его глазах они превратились в целое послание: девушка твердой рукой вывела на первой строчке томас, а на второй — шахтер, как привыкли его называть в деревне. Когда учитель взглянул на ученицу, та от смущения уставилась глазами в землю, щеки ее вспыхнули заревом. Окрыленный надеждой, Томас, как подобает влюбленному, счел своим долгом откликнуться и на другой же день написал среди букв-образцов имя Микиты. На этот раз ревностная ученица заполнила его именем все строчки.

С той поры влюбленные постоянно обменивались этими наивными, ребяческими посланиями. Но для влюбленных не существует ни наивности, ни ребячества. Счастье любящего состоит в том, чтобы каким угодно путем донести свою мысль до сердца любимой.

Однако вскоре Шахтеру стало ясно, что уроки закончатся раньше, чем ему хотелось бы. Микита глотала одну за другой страницы букваря, как самые заманчивые сласти. А он желал бы вечно чувствовать ее подле себя, наслаждаться звуком ее голоса, вдыхать свежий аромат ее тела. Он вернулся к первым урокам, якобы желая проверить, не забыла ли она пройденного. Но ученица отвечала так, будто только вчера выучила. Повторение заняло всего несколько минут. Но он любил, а любовь, как известно, творит чудеса и подстегивает воображение. Итак, любовь натолкнула Шахтера на мысль, что девушке не худо бы познакомиться с арифметикой, историей и географией. Отцу, понятно, и в голову не пришло возражать. Как не радоваться тому, что дочка в клинике учится — не хуже, чем в школе.

Однажды раньше обычного часа, отведенного для посетителей, в клинике появились дядя Хасу, Илаку и Дони. Их отрядила в город деревня справиться о здоровье раненых. Они прихватили с собой кувшинчик чичи и немного денег. Все оживились. Не закрывая рта, рассказывали крестьяне о последних событиях в деревне. О похищении, закончившемся браком. О смерти старика дяди Фили. О хорошей погоде. О подоспевших ко времени дождях, суливших славный урожай. Попав в город, они мимоходом заглянули в сельскохозяйственную хунту и получили там кое-какие бумаги, но, что в них написано, пока еще не известно.

Шахтер развернул бумаги. В них он нашел «заключительный доклад» хунты о принятом решении. В точном соответствии с законом поместье было признано «непроизводительным», а следовательно, целиком подлежащим разделу. Это вызвало бурю восторга. Тули прыгнул на койку и принялся выкидывать коленца здоровой ногой, Микита пустилась в пляс. Паренек, не спуская на пол больной ноги в гипсовой повязке, подхватил девушку и, подбросив вверх, уронил на койку Шахтера, который покраснел так, словно нечаянно выдал свою самую заветную тайну. А девушка, упавшая прямо на колени Томаса, вскочила одним прыжком на ноги, зардевшись как маков цвет. Шумное веселье не смолкало до вечера. Все в клинике переполошились. На пороге появился встревоженный хирург; но, узнав причину общей радости, присел побеседовать со своими больными и даже выпил с ними стаканчик чичи.

Вскоре Миките сняли повязку с головы. Когда она вошла в палату показаться отцу, все с удивлением обнаружили, что от глубокой раны не осталось и следа, если не считать тонкой, едва заметной полоски на лбу. Новый повод для радости.

— Скоро мы все поправимся,— заключил Тули.

— И вернемся в родные места,— добавил дядя Агапу.

Шахтеру захотелось отметить выздоровление Микиты. Он уже свободно ходил, хотя рука была еще в шине; хорошо бы, сказал он Туми, отправиться с Микитой на прогулку, показать ей город.

— Тебе ни в чем нет отказа,— ответил Туми.— Да и девушке неплохо пройтись и развлечься.

Они вышли из клиники. Шахтер повел Микиту в центр. Он показывал ей улицы, прохожих, многоэтажные дома, встречавшиеся им по пути. Микита слушала его как завороженная, от счастья сердце ее готово было выскочить из груди. Они шли, а руки их, жившие, казалось, своей собственной жизнью, нашли друг друга и переплелись в тесном пожатии. Так дошли они до парка и сели в автобус. Не обмолвившись ни единым словом, они сошли на окраине города и отправились бродить вдвоем по тропинкам среди деревьев, цветов и птичьего гомона. У подножия горы в тени терпентинового дерева, пологом раскинувшего свои густые ветви, Томас нежно привлек к себе девушку. Она подняла голову, их губы встретились. В этот миг все вокруг потонуло в море лучезарного света.

Судья по сельскохозяйственным вопросам обладал отличной выправкой. На улице, где он прогуливался всегда один, гордо выпрямившись, его можно было принять за средневекового рыцаря, закованного в железные доспехи. Но у себя в конторе он преображался. Казалось, своды законов составляют его единственную пищу в жизни. От него даже веяло статьями закона, которыми надышались его легкие. Бросалось в глаза неизменное стремление судьи сохранить дистанцию между своей особой и тяжущимися сторонами; эта дистанция была точно измерена в метрах. Ни одному посетителю не удавалось, независимо от цели визита, увидеться с ним иначе, чем на заседании. Никто не имел права войти к нему, прежде чем предварительно не войдет секретарь суда, покидавший кабинет только с разрешения судьи.

Руководители из Сайпуренды частенько наведывались в суд: им не терпелось узнать, не последовало ли решения по их делу. Но всякий раз секретарь суда отрицательно качал головой. Судья милостиво назначил им аудиенцию и с убийственным спокойствием заявил, что разрешить вопрос о земле — это не миску кукурузы съесть; пусть запасутся терпением и дадут ему время всесторонне изучить дело.

Крестьяне запаслись терпением. Шли дни, недели. Месяц. Два месяца. Наконец решение было принято. Но если заключение хунты обрадовало земледельцев так, словно все их надежды уже сбылись, воплотившись в зримые, полные до краев закрома, сулившие хижинам мир и изобилие, то, познакомившись с решением суда, они испытали такое чувство, будто на них обрушился небесный свод. Им и в голову не приходило, что их давнишняя мечта нежданно-негаданно угаснет, как огонек под ливнем. Решение суда от первого до последнего слова расходилось с постановлением хунты и признавало Сайпуренду образцовым «сельскохозяйственным предприятием, не подлежащим отчуждению». В заключение суд требовал возврата земли ее владельцу с возмещением всех нанесенных ему убытков.

Руководители бросились в город, чтобы посоветоваться с адвокатом и Шахтером, который без колебаний сказал:

— Надо бороться. В высших инстанциях можно добиться отмены решения. Я не уверен в успехе, но бороться необходимо. К борьбе надо привлечь соседние союзы и вместе нажимать, требуя неукоснительного применения закона.

Адвокат тоже был возмущен решением суда.

— Какая гнусность! Издевательство над законом! Правосудие пригвождено к позорному столбу! — И он тут же составил обжалование. Доводы адвоката превращали судебное решение в жалкий клочок бумаги.

И вот в деревне снова возродилась надежда, робкая и неуверенная, как слабые ростки зелени после первых живительных дождей на выжженной зноем земле.

Руководители союза не забыли слов Шахтера. Они отправились в ближние и дальние деревни с тем, чтобы охватить всю долину. Однако стоило больших усилий растолковать соседям, что решение суда касается не только Сайпуренды, но неизбежно распространится и на все прочие поместья. Это скорее пробный шар. Ведь судья действовал не по собственному вдохновению. За ним стоят помещики, это они приводят в движение тайные пружины, не скупясь при этом на банкноты. Не за горами следующий удар. Потом еще один, еще и еще. Но если земледельцы объединятся и вместе дадут отпор, беззаконные наскоки прекратятся. Отдельный союз легко можно побить во всех инстанциях; но достаточно найти опору в соседних союзах, и победа почти наверняка обеспечена. Следует создать объединение союзов долины и попытаться нажать не столько на судей, сколько на правительство. В этой борьбе нечего надеяться на поддержку Саукапанпы, ведь всем уже давно известно, что она действует в корыстных целях и создана скорее для угнетения земледельцев, чем для их поддержки и защиты.

Вот как рассуждали руководители Сайпуренды, понабравшись ума-разума у Шахтера. Теперь они открытыми глазами смотрели на жизнь и умели найти убедительные доводы. Крестьяне только диву давались, как это руководители научились так складно и умно говорить. Надо заметить, что Туми лучше других усвоил новые идеи. Он не числился в руководстве, но без него не предпринимался ни один шаг, в особенности если предстояло, как сегодня, отправиться в крупные союзы, чтобы заручиться их поддержкой.

Все убедились в необходимости действовать сообща, но это еще не значило, что они готовы пойти на объединение и решительные шаги. Перед их глазами маячила опасность двоякого рода: одна подобна далекой грозной туче, предвещающей бурю, которая, может статься, рассеется по пути и не дойдет до них, другая подобна ливню, готовому вот-вот разразиться над их головой. В первом случае еще есть время поразмыслить; во втором — не остается ничего другого, как броситься на поиски убежища. Опасность, о которой вещали руководители Сайпуренды, представлялась их соседям всего-навсего облачком, темнеющим над далекой вершиной.

Все усилия сайпурендских вожаков остались безуспешными. В одном из отдаленных союзов им прямо заявили, что, дескать, незачем «проповедовать» по примеру лютеранских пасторов, куда лучше направить свои усилия на какое-нибудь толковое дело. Народ не желал больше слышать ни о союзах, ни о борьбе. Доставшаяся им земля — много ли ее или мало — дает все необходимое, а президент обещает вот-вот прислать бумаги на владение; не осталось ни господ, ни управляющих; крестьяне живут мирно, не собираясь что-либо просить или требовать, так пускай же их оставят в покое. Напоследок они посоветовали сайпурендским крестьянам, коли у них что не ладится, обратиться без промедления к президенту. Как известно, президент — родной отец для земледельцев, и уж он-то им ни в чем не откажет.

У жителей Сайпуренды не было в обычае пренебрегать добрыми советами. Мысль обратиться к президенту пришлась им по душе и застряла в мозгу, как птичка в клетке. Не раз им приходилось слышать, что президент и в самом деле благородный человек и надежный защитник земледельцев, а ежели его благие намерения пока не осуществились, то виновата в этом окружающая его свора негодяев. Шахтер также не раз советовал им направить своих делегатов к высшим властям, в том числе он упоминал и президента.

Между тем время шло. Урожай ожидался хороший на всех полях, как и в прошлом году. Повсюду крепкие стебли, увенчанные красноватыми початками, стремились ввысь. Невозможно было сказать, какой участок даст самый богатый урожай. Но смутное чувство неуверенности не покидало крестьян. Кому достанется урожай, не наполнит ли он, как и в прошлом году, амбары Кастильехо? Руководители исколесили всю долину, неустанно повторяя: «Надо бороться»; но никто их не слушал. Тяжба в суде продолжалась, и было мало надежды выиграть ее.

Как-то утром явились стражники из Саукапанпы, на этот раз без оружия, и передали руководителям союза приказ не убирать урожай ни на одном кукурузном поле, кроме прежних арендных участков. Когда же крестьяне задали вопрос, откуда такой приказ, они коротко бросили: «Сверху». И больше ничего не прибавили, даже словом не обмолвились, в чью же пользу пойдет урожай. Руководители решили дождаться Туми, чтобы вместе обсудить приказ. Туми твердо сказал, что даже в том случае, если их дело в суде будет окончательно проиграно, нынешний урожай принадлежит лишь тем, кто пахал и сеял. Судебная тяжба еще не закончена, тем больше основания не дать никому и носа сюда сунуть. Все согласились с Туми, который предложил поставить вопрос на собрании.

Собрание состоялось. Пришли все, даже Мисику и дядя Фрукту. Странное дело, крестьяне спокойно выслушали новый приказ. Никто не возмущался, не спорил, не кричал. Но никому не пришло в голову отказаться от урожая. Даже те, кому нынешний год не удалось засеять ничего, кроме прежней узкой полоски, стояли за то, чтобы вместе защищать весь урожай. Когда поставили вопрос о необходимости заранее принять меры, кто-то предложил немедленно обратиться к властям и потребовать отмены приказа. Тогда дядя Агапу пересказал все, что ему довелось услышать в дальнем союзе, и в заключение предложил тут же на месте выбрать комиссию и отрядить ее в столицу к президенту. Мысль была одобрена, выбрали Туми, дядю Хасу и Дони. Напоследок поднялся дядя Фрукту и сказал дрожащим, но решительным голосом:

— Я был надсмотрщиком у Кастильехо, прихвостнем Рудесиндо. Когда я состоял в руководстве союза, я частенько поступал в разрез с общими интересами и даже занимался доносами. Как-то меня поколотили, что же, скажу прямо, я этого заслужил. Именно после побоев я понял, что нехорошо поступаю, враждуя с моими братьями, такими же бедняками, как я сам. Но верьте, что не я донес на Шахтера, когда он в последний раз был у Туми, я вовсе не знал, что Шахтер собирается в деревню. За Мисику тоже ручаюсь. Мы с ним решили никогда больше не вредить своим и, не зная, как с вами помириться, сходили в город к Шахтеру. Он посоветовал открыто признаться во всем перед собранием и попросить — дайте нам случай смыть с себя пятно и заслужить ваше доверие. А ежели вы против, назначьте нам наказание, мы все стерпим.

— Немногого стоит такая исповедь,— раздался из толпы голос дяди Апули.— Мы сами что ни год исповедуемся в церкви, а потом еще пуще грешим. Главное — на деле показать, каков ты. Нам нужны дела, а не слова. Дядя Фрукту и Мисику заслужат наше доверие, если будут вести себя, как полагается мужчинам, настоящим мужчинам.

Город, казалось, повис над бездной. Отвесные склоны, глубокие ущелья. Все такое необычное и чуждое. Улицы, дома, прохожие. Автомобили, автобусы мчатся вверх и вниз по улицам, задыхаясь, словно от горной болезни.

Сейчас наши путешественники уже успокоились. Но вчера...

Вечерело, когда поезд ворвался в бескрайную, совершенно бесплодную равнину. Паровоз и время как будто заключили союз, чтобы удлинить томительное, надоедливое путешествие. Путники дремали при неверном свете электрических ламп. Пока товарищи клевали носом, Туми высунул голову в окно, и глазам его внезапно представилось странное зрелище. Казалось, земля и небо поменялись местами: звезды сверкали внизу, в глубокой темной бездне.

— Город! — крикнул кто-то позади Туми.— Город!

Да, это был город. Среди ярких огней перед глазами Туми возникли очертания крыш и стен. Он окликнул товарищей, но они уже впились в волшебное видение. Короткий миг — и зачарованный город исчез, как прекрасный сон, прерванный пробуждением. Паровоз и время, взявшись за руки, снова понеслись вперед, окутанные ночным мраком.

Наши друзья стали ощущать первые признаки беспокойства. У них не было твердой уверенности, что их встретят на вокзале. Правда, Шахтер обещал дать радиограмму городским товарищам. Крестьянам следовало ожидать в определенном месте на вокзале и не трогаться с места, пока за ними не приедут. А что, если непредвиденный случай помешает товарищам встретить приезжих? Или, приехав на вокзал, они не узнают крестьян? Словом, в голове роились всевозможные страхи, такие понятные прибывающим ночью в неизвестный город.

Доехав и сойдя с поезда, крестьяне выполнили буквально все наказы Шахтера. Просторная платформа вмиг превратилась в муравейник. Лица. Спины с навьюченными узлами. Крики. И вновь лица. Но пассажиры быстро исчезли из виду, и, залитый желтым светом фонарей, вокзал опустел. Друзья продолжали стоять, с нетерпением поджидая тех, кто должен за ними приехать. На платформе не видно было ни одного живого существа. Стало до такой степени пустынно и безлюдно, что казалось, вот-вот протяжно завоет горный ветер.

Они не умели определять время минутами или часами. Для них время непрерывно струилось, словно вода в реке. Мысли их бушевали, как волны, а страхи росли, как ил на берегу.

Вдали показалась тень. Она приближалась медленно, будто ночной призрак. Шапка, нахлобученная чуть не до плеч. Широкий, длинный балахон, похожий на одеяние колдуна. Может, тот самый товарищ? Нет, на товарища он не похож. Подойдя к ним, человек заговорил на непонятном языке. Впрочем, его движения были достаточно красноречивы: надо убираться с вокзала. Приезжие вышли на открытое место, обширное, как площадь, и присели на корточки в углу. Они проголодались, но есть было нечего. Тогда, достав свои мешочки, они принялись жевать листья коки.

Никто за ними не придет. Может, Шахтеру не удалось вовремя сообщить, а может, некого было послать за ними на вокзал. И наконец, может, кто и искал их среди суматохи, но не нашел или не узнал. И вообще разве на таких бедняков стоит тратить время в этом огромном городе? Здешние товарищи, возможно, совсем не похожи на Шахтера. Так или иначе этим сиротам, потерявшим отца, придется ждать здесь рассвета, а там уж можно будет куда-то пойти и разыскать хоть кого-нибудь, кто понимает их язык и возьмется помочь им.

Неожиданно Дони различил в темноте голову, которая, казалось, катилась по земле. Улица впереди петлями спускалась вниз. Вскоре у головы появились шея, плечи, ноги. Человек быстро приближался, широко шагая, отдуваясь и фыркая.

Это был он. Тот самый, на которого они уже потеряли надежду. Молодой парень. Он обнял их, как это делал Шахтер, и дружелюбно заговорил с ними. Не впервые уже случается такая неудача. Радиограмму, которую Шахтер дал накануне, доставили с большим опозданием, после прихода поезда. Он разом выбежал, опасаясь, что товарищи уйдут искать ночлег.

Они пустились в путь. То вверх, то вниз. По широким улицам. По кривым переулкам. Мимо помоек, где что-то вынюхивали и дрались между собой псы и человеческие существа. Еще никогда не доводилось крестьянам созерцать такое зрелище. Ничего подобного и в голову не придет. Они вздрогнули, как под напором ветра, услышав объяснение:

— Это крестьяне, которых голод выгнал из деревни. Их сотни в городе. Они пришли сюда в надежде найти работу. Но нашли еще более страшную нищету да кучи мусора, где им иной раз удается вырвать из собачьей пасти корку хлеба, выброшенную богачом.

— Но как же так?..— запинаясь, спросил дядя Хасу; его точно громом поразило.— Разве им не дали землю? А реформа?

— Реформа, товарищ, прекрасная мечта.

Никто больше не расспрашивал. Все стало ясно. Разве сами они не боялись, что земля вот-вот уплывет из их рук?

Товарищ привел их на постоялый двор; они вошли в небольшое помещение, где пол был почти сплошь устлан набитыми соломой тюфяками из дерюги. На каждом тюфяке лежало тщательно сложенное одеяло. В углу крепким сном спали двое, вероятно, супружеская чета, остальные постели были свободны.

Супруги бесшумно покинули комнату, едва забрезжил рассвет. Вслед за ними поднялись и крестьяне, привыкшие рано вставать. В углу обширного двора дородная девушка, закутанная в пончо, раздувала огонь в очаге, на котором стоял большой медный котел. На улицах еще не было и признаков жизни. Наши путешественники вышли — им хотелось посмотреть город. Несколько кварталов вверх и столько же вниз. Поперечные улицы, кривые и извилистые, не давали возможности разглядеть город. Да, в сущности, восхищаться здесь было нечем. Приземистые лачуги, ветхие и грязные. Прекрасные здания, которые они видели вчера из окна вагона, украшали, очевидно, другую часть города.

Когда на улицах стало оживленнее, друзья вернулись на постоялый двор. Вслед за ними появился и вчерашний парень в сопровождении парня постарше, с виду простого и спокойного. Он был из племени аймара, языка кечуа не знал и объяснялся со своими товарищами по-испански.

Дразнящий аромат кофе реял во дворе. Мужчины и женщины столпились вокруг дородной девицы, которая сидела на плитах двора, поджав под себя ноги по местному обычаю, и казалась несколько смущенной перед таким стечением народа; впрочем, она ловко справлялась со своим делом, протягивая каждому чашку дымящегося кофе с хлебом и получая взамен деньги.

— Вы, конечно, еще не завтракали,— сказал старший из товарищей.— И мы тоже не успели,— прибавил он, смеясь, словно в этом было что-то забавное, и направился к медному котлу; за ним потянулись остальные.

Все выпили кофе. Надо признаться, что на аппетит жаловаться не приходилось. Старший из товарищей не разрешил приезжим заплатить за завтрак, точно он и в самом деле был богач. Потом все вернулись в дом.

Несмотря на свою молодость, старший парень производил впечатление опытного человека. Из его разговора можно было заключить, что он принадлежит к тому роду людей, которые не бросают слов на ветер. Он был хорошо одет, куда лучше Шахтера, но держался скромно. Перебросившись двумя-тремя словами с приезжими, он спросил, что привело их в город, и внимательно выслушал подробный рассказ Туми. Потом, задав несколько вопросов, сказал:

— Да, дела идут неважно, и не только для вашей деревни, а для всех крестьян страны. Правительство издало новый закон, по которому оно отнимает у вас левой рукой все, что дало вам правой. По первому закону вы получали землю в таких размерах, которые граничили с мелкими владениями. Это было справедливо. Такая разумная мера давала в руки крестьян средства, обеспечивающие ему свободу. А по новому закону вы получаете жалкие наделы и нет никакой надежды на лишнюю пядь земли.

Эти слова подействовали на крестьян как ушат ледяной воды; погас последний огонек надежды, еще теплившийся в сердце.

— Теперь,— продолжал их новый друг,— давайте поразмыслим, как составить новое прошение на имя президента,— в прежнем виде оно уже не годится. Вам надо повидаться с ним и убедить его в том, что крохотный надел не поправит вашего нищенского положения и что новый закон необходимо изменить. Ведь иначе все останется так, словно и не было никакой реформы. Не забудьте объяснить президенту, что урожай нынешнего года должен целиком принадлежать вам, ведь вы затратили на него свои семена и много труда.

Далее он посоветовал крестьянским делегатам, прежде чем просить свидания с президентом, повидаться с министром и изложить ему свою просьбу. Но и после разговора с министром и президентом рано складывать оружие — ведь это только начало. Необходимо добиваться, чтобы остальные союзы долины также направили в столицу своих делегатов, а на месте надо устраивать митинги и демонстрации, словом, все время нажимать на правительство.

— А затем не худо бы,— сказал напоследок городской товарищ,— но это уж в крайнем случае, устроить общий поход на столицу с требованием отменить последний закон. Думаю, что это вполне осуществимо и могло бы оказать серьезное влияние на исход дела.

Добиться свидания с министром оказалось делом нетрудным. Но он не знал языка кечуа, а отыскать переводчика долго не удавалось. Министр был увертлив, насмешлив и вместе с тем наивен. Услышав слово «пегухаль», что означает на кечуа арендованный участок, он так и подскочил:

— Как, и вы еще жалуетесь? Какую площадь занимает ваш участок?

— Да это клочок земли, отец наш,— ответил Туми.— От урожая до урожая не хватает, чтобы прокормить детей. Об одежде уж и говорить не приходится.

— А я слышал, будто урожая с лихвой хватает на всю семью.

— Нет, отец, это неправда.

— Вот что, дети мои, все уладится. Я сам поговорю с президентом. Доверьтесь мне и будьте спокойны.

Свидание с министром прошло в такой простой и дружеской обстановке, что земледельцы от радости ног под собой не чуяли; на душе было так легко, будто дело уже наполовину улажено. Они дивились, что не кто-нибудь, а сам министр проявил столько понимания в их деле и сразу согласился помочь им. Тут невольно приходили на память мучительные и бесплодные переговоры с префектом и даже с Ублюдком.

Добраться до президента оказалось так же трудно, как проложить себе путь сквозь густые заросли. Без помощи городских товарищей крестьяне, пожалуй, никогда не достигли бы своей цели. Но даже дружеская поддержка не уберегла их от кое-каких весьма досадных неожиданностей. У президента определенный день в неделю был посвящен приему крестьян. Придя во дворец, наши друзья услышали, что этот день уже прошел. Пришлось дожидаться следующей недели. Явившись спозаранку, они оказались далеко не первыми. Много делегаций уже успели их опередить. Перед тем как попасть на прием, они подверглись целому ряду формальностей, включая личный обыск на случай, если у них припрятано оружие. Затем появился чоло, индеец, владевший испанским языком, с небольшой шкатулкой в руке. Из шкатулки он извлек медаль на узкой трехцветной ленте. Великолепную, сверкающую медаль величиной почти с ладонь. Парень настойчиво тыкал медаль в нос крестьянам.

— Ну как, замечательная, не правда ли? — спрашивал он то и дело.

Потом он принялся с пылким красноречием расхваливать достоинства президента, безраздельно посвятившего себя служению крестьянским интересам. С языка кечуа он переходил на язык аймара, так как в приемной было поровну представителей того и другого племени. Напоследок он сказал, что крестьянам следовало бы выразить благодарность своему избраннику, а для этого нет лучшего способа, как преподнести ему такую медаль. Расход пустяковый, только стоимость работы, ведь золото прислано из Типуани в дар от имени рабочих-промывщиков. Медалей хватало на всех, их было полно в шкатулке. Все молча, без единого слова принялись рыться в скудной крестьянской мошне, чтобы наскрести сколько требовалось. Руки у людей дрожали, глаза были испуганные, совсем как если бы ночью на большой дороге перед ними вырос из темноты незнакомец с ножом в руке. Товарищ Хосе, сопровождавший наших друзей из долины, шепнул им на ухо, чтобы они под любым предлогом отказались от покупки. Туми пришло в голову сказать, что они уже успели приобрести такую медаль. Чоло кинул на него разочарованный взгляд и больше не настаивал. Тут в кабинет вызвали первую делегацию. Время тянулось бесконечно долго.

Наши крестьяне из долины, попавшие к министру без предварительных помех в виде разглагольствований об его достоинствах, испытывали сейчас странное беспокойство, опасаясь, что президент не проявит к ним столько понимания и добросердечности, как министр. Невероятная медлительность, с которой открывались двери, впуская и выпуская одну делегацию за другой, превратила их беспокойство в терзание. Наши люди застыли, точно парализованные, когда внезапно двери кабинета открылись и вслед за выходившими делегатами на пороге показался секретарь, заявивший, что утренний прием закончился и остальных делегатов сеньор президент примет после полудня. Крестьяне из Сайпуренды вышли, пошатываясь; плечи их согнулись, словно под бременем внезапно свалившейся тяжелой ноши. Товарищ повел их поесть в ближайшую закусочную; вернувшись, они оказались первыми у дверей кабинета. Но радость их быстро угасла: тот же секретарь, выйдя, сообщил, что прием откладывается до будущей недели.

Не оставалось ничего, как запастись терпением. Безрадостные дни, бессонные ночи. Хотя товарищи выбивались из сил, чтобы скрасить ожидание «коллективными» прогулками, футболом и посещением кино, куда крестьянам случилось попасть впервые, отвлечь делегатов от беспокойных мыслей, граничивших порой с отчаянием, не удавалось.

Но так или иначе долгому ожиданию пришел конец. Наученные опытом, они на этот раз собрались пораньше и оказались почти первыми. Однако беспокойство наших друзей отнюдь не уменьшилось, тем более что товарищ Хосе, тот самый молодой парень, который приехал за ними на вокзал, был на этот раз занят и не мог сопровождать их. Зато пресловутый чоло не преминул явиться со своей шкатулкой, болтовней и улыбочками. При виде огромной блестящей медали, которая покачивалась на трехцветной ленточке, ни Туми, ни его земляки не нашли предлога, чтобы увильнуть от покупки. Язык так и прилип у них к гортани, они молча развязали кошель и вытащили деньги, которые предназначались на обед.

Чоло раскричался:

— Жалкие гроши! Их даже нищему стыдно подать! А ну-ка, раскошеливайтесь!

— У нас больше нет, господин! — собравшись с духом, пролепетал Туми.

— А что вы там в мошне припрятали? Давайте-ка сюда, нечего скряжничать!

— Так это на обратный путь, господин. Как же нам иначе добраться до дому?

— Об этом не печальтесь, приятели. Я вам устрою бесплатный проезд по железной дороге. Богом клянусь! — И он звонко чмокнул сложенные вместе пальцы правой руки.

Спор продолжался. Чоло клялся и божился, что исполнит обещание. В конце концов беднягам пришлось уступить. Они чувствовали себя побежденными и обескураженными, как чувствует себя человек, который совершил непростительную оплошность и понимает это. Вот почему, когда двери в кабинет открылись, пол заходил ходуном под их ногами, колени задрожали, лица помертвели, словно их вели на казнь. Но за дверьми их встретил приземистый добродушный человек с улыбкой, которая, казалось, говорила: «Добро пожаловать. Вам нечего беспокоиться».

Вслед за тем навстречу к ним, протягивая руку, вышел человек, чрезвычайно элегантно одетый. Важный человек с глубоко запавшими глазами, которые смотрели как будто искоса; губы его кривились не то презрением, не то укором. Он жестом пригласил их сесть на стулья, стоявшие в ряд перед столом, словно вылитым из стекла, а сам опустился в кресло напротив, позади стола. То был сам президент.

Тревога крестьян улеглась, и они не отрываясь смотрели в лицо президенту, стараясь связать его с тем образом, который они создали себе еще до объявления реформы. Благодетель, чьи чудодейственные руки сеяли лишь семена любви и добра! Рожденный затем, чтобы служить опорой и поддержкой беднякам, он в представлении крестьян был вооружен, подобно архангелу Михаилу, огромным огненным мечом, поражающим многоголовую гидру богачей. А сейчас перед ними сидел человек, мало чем отличавшийся от министра. Нет, все же не так. Они просто не сумели разглядеть его. Как солнце порой выплывает на небо, окруженное сверкающим ореолом, так и президент предстал их взорам в ореоле величия; в нем таилось нечто, свидетельствовавшее о его огромном могуществе.

Видя, что делегаты не нарушают молчания, приземистый человечек, выполнявший роль переводчика (он успел разглядеть медаль, зажатую в кулаке Туми) подошел к нему, считая своим долгом посоветовать, как следует вести себя в подобном случае. Туми, словно желая показать, что он ни перед кем не струсит, подошел твердым шагом к президенту, который между тем поднялся с кресла.

— Друг наш президент,— начал он, следуя совету переводчика,— отец и благодетель крестьян, обращаемся к тебе за правосудием и приносим тебе этот скромный дар, уверенные, что ты снизойдешь к нам и выслушаешь наши жалобы, выручишь из беды и твердой рукой искоренишь злую несправедливость, которую мы терпим.

Когда он умолк, медаль уже сверкала на груди президента. Давая понять, какое волнение его охватило, представитель высшей власти обнял говорившего и в благодарность за принесенный дар ответил речью, которая, несмотря на свою краткость, оживила надежды в сердцах земледельцев.

Снова опустившись в кресло, президент нажал кнопку одного из многочисленных звонков на столе, и в тот же миг перед взорами делегатов открылась боковая дверь и на пороге появилась девушка, превосходившая своей красотой ангелов в сельской церкви и одетая, как подобает небесным жителям, в воздушный наряд. Казалось, прекрасный ангел вот-вот растает в воздухе от одного лишь взгляда; но... раздался дробный стук каблучков, и девушка преспокойно уселась за стоявший сбоку столик. Из ящика стола она извлекла письменные принадлежности и, вооружившись карандашом, улыбнулась президенту, словно говоря: «Я готова». Тогда президент с помощью переводчика обратился к делегатам:

— Сообщите цель вашего прихода. Говорите спокойно, ваш слушатель готов прийти вам на помощь.

Дядя Хасу и Дони взглянули на Туми, словно желая сказать: «Тебе говорить...»

Туми начал, волнуясь и слегка заикаясь; но вскоре ему удалось овладеть собой. Он кратко изложил историю земельной реформы, которая родила в сердцах испольщиков сперва недоверие и сомнения, потом надежды. После обнародования закона крестьяне ждали, что власти не мешкая приступят к разделу крупных поместий. Народ верил, что его надежды сбылись, и считал уже землю своей, а потому каждый засеял поле, которое, по всем предположениям, должно перейти к нему в виде «дополнительного надела». Время шло, на требования крестьян руководители отвечали посулами. В конце концов пришлось обратиться в суд. В суде крестьяне столкнулись с оставшимися в прежней силе помещиками, и не удивительно, что деревня проиграла тяжбу. Туми подробно остановился на судебном решении.

— Несправедливость судьи,— продолжал Туми,— заставила нас просить у тебя правосудия и защиты, наш друг президент, отец и благодетель. Но здесь мы узнали, что новый закон отнимает у нас все, что дано первым, и наш надел урезается до размеров прежнего участка. Так нам ввек не расстаться с нищетой, ведь мы снова попадаем под ярмо хозяев.

Переводчик время от времени останавливал Туми, чтобы дословно передавать сказанное. Туми видел, что президент, внимательно слушая переводчика, с видимым наслаждением перебирает правой рукой рассыпанные на столе золотые медали. Между тем карандаш ангелоподобной девушки быстро скользил по бумаге, записывая слова переводчика.

— Сердце нам подсказывает, друг наш президент, отец и покровитель, что ты откликнешься на нашу мольбу и велишь отменить новый закон. Ведь ни один отец не согласится, чтобы дети его вечно жили в нищете, невежестве и бесчестии.

Президент спросил через переводчика, не желают ли делегаты еще что-нибудь добавить.

— А то как же,— сказал Туми.— Начальник из Саукапанпы велел нас предупредить, чтобы мы не трогали урожай, кроме как на наших арендных участках; остальные пашни будто бы не принадлежат нам. Это невозможно. Мы трудились не день и не два, а неделю за неделей, месяц за месяцем. Кукуруза полита нашим потом. Мы надеемся, что ты, наш друг президент, дашь нам письмо к начальнику Саукапанпы с приказом разрешить нам воспользоваться нашими трудами.

Президент снова велел спросить Туми, все ли он высказал. Туми отрицательно покачал головой — нет, не все,— но тут вмешался Дони.

— У нас имеется еще одно дело, тоже очень важное.

И Дони рассказал об издевательствах начальника Родаса Платы над крестьянами, рассказал о поборах деньгами и натурой, о пытках, которым подвергались люди в застенках Саукапанпы; не забыл он упомянуть и о том, как зверски были избиты мужчины и женщины в хижине одного из руководителей Сайпуренды.

— В сравнении с этим лиходеем,— заключил Дони,— хозяева были святыми.

Спросили и дядю Хасу, не желает ли он чего добавить,— нет, ему сказать больше нечего. Тогда президент ответил через переводчика на все вопросы пункт за пунктом. Он заявил, что новый закон и в самом деле никуда не годится; но виноваты тут, по словам президента, специалисты из «американской помощи». К сожалению, эти господа упрямо стоят на своем и не слушают никаких доводов. Вся беда в том, что отказаться от них невозможно — сотрудничество с ними предусмотрено соглашением с их правительством. Но президент все же подумает, как обойти новый закон и дать крестьянам обещанную землю. Что касается второго пункта, то делегатам достаточно обратиться в министерство, где они и получат приказ для начальника Саукапанпы; а президент тем временем снесется с министром по телефону. Что же до третьего вопроса, то на Родаса Плату имеется немало заявлений и уже решено сместить его.

Крестьяне поднимались по лестнице министерства с проворством оленя, взбирающегося по горному склону. Они радовались, уверенные, что приедут домой, в деревню, удачно выполнив поручение. Президент не отверг ни одной их просьбы и высказал готовность пойти им навстречу. Правда, он упомянул об «американской помощи», что это такое, крестьяне точно не знали, но, верно, речь идет о какой-то не слишком серьезной помехе. В конце концов он президент, ему по силам устранить любые препятствия. Так или иначе можно при случае спросить у Шахтера, что означает эта «помощь». Что касается приказа министра, они получат его без промедления, это ясно. С такими мыслями наши друзья вошли в приемную; но она оказалась битком набита крестьянами, ожидавшими своей очереди. Ожидание ни к чему не привело, так же как и при их первом посещении президентского дворца. На вечерний прием они поспешили прийти пораньше, но перед ними уже стояли по меньшей мере два десятка человек. В кабинет входило всякий раз по три-четыре человека, и хоть они не торопились выйти оттуда, все же Туми с товарищами постепенно приближались к той минуте, когда им вручат наконец заветный приказ. Однако, когда их отделял от дверей всего один шаг, на пороге появился секретарь, возвестивший, что министра срочно вызвали во дворец и вечерний прием прекращается. На другой день вовсе не было надежды на свидание с министром, так как он был на «заседании кабинета». На третий день возникло самое непреодолимое препятствие из всех, которые до сих пор возникали на их пути: министр выехал в дальнюю провинцию и вернется не раньше чем через несколько дней. Бедняги сообразили наконец, что получить пресловутый приказ не легче, чем поймать голыми руками птичку.

Решено было вернуться восвояси, не дожидаясь приказа. Дома они придумают, как собственными силами уберечь урожай от посягательств Саукапанпы. Делегаты отправились во дворец в поисках продавца медалей. Попавшись на удочку, как малые ребята, они в глубине души все же надеялись получить обещанный «бесплатный проезд». Но за ворота пройти не удалось. Часовой не пускал никого, кроме тех, кому была назначена аудиенция или кого привело срочное дело к президенту. Делегатов точно обухом по голове ударило. До сих пор они стыдились признаться перед городскими товарищами, что попались в ловушку. Теперь же не оставалось ничего другого, как поделиться с друзьями своим горем — ведь иначе им не вернуться в деревню. Товарищи ничуть не удивились, выслушав рассказ. Мелкие плуты свято следуют примеру крупных плутов: делают в малых размерах то же самое, что хозяева разрешают себе в большом масштабе.

Накануне отъезда к вечеру на пороге комнаты появился товарищ Хосе в сопровождении четырех незнакомых крестьян. Комната была достаточно вместительная, хватило места и для новых постояльцев, прибывших из провинции Потоси с той же целью — повидаться с президентом.

Товарищу Хосе пришлось уйти, не задерживаясь. Старший из вновь прибывших, человек лет пятидесяти, с высоким лбом, жидкой бородкой и настойчивым взглядом, обладал неиссякаемым запасом вопросов. Он хотел знать все. Что представляет собой долина в Кочабамбе, какова там земля, зерно, велик ли урожай, как живется крестьянам; подвигается ли дело с реформой, разделены ли поместья и получили ли крестьяне бумаги на владение землей; удалось ли делегатам повидаться с президентом, как он их принял, хорошо ли с ними обошелся и что пообещал. Туми, дядя Хасу и Дони терпеливо удовлетворяли любопытство старика.

— Видать, вам пришлось не так туго, как нам,— сказал потосинец.— Вам удалось хотя бы на время освободиться от хозяев, а это уже немалое дело. Нам же, напротив, теперь живется куда хуже, чем до реформы.— И, не дожидаясь вопросов, старик рассказал длинную и печальную историю.

Он говорил без передышки, не останавливаясь и не задумываясь, словно отвечал вызубренный урок. Из всего повествования — коротким его не назовешь — в памяти наших путешественников осталось следующее.

Как и все крестьяне в стране, потосинцы в ожидании раздела томились сомнениями и надеждами. После обнародования закона они поверили, что получат долгожданное освобождение. Они завладели крупным поместьем, и каждый засеял столько, сколько было в его силах. Помещики проявили большую осторожность, не решаясь тревожить осиное гнездо. Испольщики твердо надеялись, что земля будет без промедления поделена между ними и они получат документы на владение. Шли недели и месяцы, а никаких сообщений, когда и как произойдет раздел, не поступало. Крестьянским делегатам, выражавшим недовольство и требовавшим ускорить раздел, власти не перечили, опасаясь гладить их против шерстки. Между тем в кругах правящей партии стали появляться помещики, сперва они держались скромно, но потом принялись громкими фразами изъявлять свою преданность новому президенту. Вскоре многие из них возглавили отряды вооруженного ополчения, которые создавались под предлогом борьбы с врагами правительства. Понемногу стали распространяться слухи, будто бы поместья в округе не подлежат действию закона о реформе. И вот как-то один из помещиков с помощью вооруженного взвода силой захватил свою прежнюю землю, вернув крестьян к старому положению испольщиков, как это было до реформы. Его примеру последовали один за другим соседние помещики, постепенно прибирая к рукам потерянное было добро. Так, за короткое время почти все латифундии в Потоси вернулись к своим прежним владельцам. Этому в значительной степени способствовала разобщенность поместий в горной местности. Слух о том, что происходит в одном поместье, не скоро доходит до другого, ведь их разделяют не только километры, но и труднопроходимые горы.

Не надо думать, что земледельцы покорились своей участи. Они отказались работать, хозяева столкнулись с открытым возмущением индейцев. Но на этот случай в распоряжении помещика имеется свора вооруженных головорезов. Тогда за дело принялись союзы; сперва они пошли в областной Крестьянский центр. Но в руководстве центра не было ни одного крестьянина; а сельские ремесленники обращались с крестьянами не лучше, чем в свое время магнаты земли. Не добившись ничего в центре, союзы попытались найти другие пути и попали к заместителю префекта, который в довершение всех бед оказался крупным помещиком. Тогда все областные союзы объединились и, не признавая центр, состоявший из чуждых им людей, создали свой новый центр, по-настоящему крестьянский. Они выбрали делегатов, уполномочив их просить у президента справедливости. Делегаты вернулись с ворохом обещаний, из которых ни одно не было исполнено. Что ж, земледельцы будут сами защищать полученные по закону права.

Новый центр начал свою деятельность с признания Саукапанпы и других важнейших центров страны. Получив оружие, крестьяне принялись отвоевывать захваченную у них землю, изгоняя помещиков одного за другим. Случалось, упрямые гордецы оказывали сопротивление, что нередко приводило к стычке, а стычка не обходилась без убитых.

Противник не смирился с поражением. Заместитель префекта, алькальд, политическое командование, а главное, помещики — все объединились и подняли шум, распространяя через городские газеты нелепые сказки о бесчинствах крестьян, о зверской расправе с хозяевами и окрестными жителями.

Убедившись, что россказни о злодеяниях, якобы совершаемых крестьянами, не достигают своей цели, они принялись лихорадочно искать человека, чья голова послужила бы искупительной жертвой. Эту голову они нашли на плечах Кавиньи, крестьянского руководителя. Застенчивый и сдержанный, Андрес Кавинья был человеком очень отзывчивым и добросовестным. Он не успокаивался, пока не доводил начатого дела до конца, но в общем ничем не выделялся среди прочих руководителей; да никто из них и не лез в главари, никто не пытался навязать деревне свою волю — все вопросы решались по общему согласию.

Словно стараясь доказать, что у клеветников имеются некоторые основания травить его, Кавинья, преодолевая врожденную робость, становился все более общительным. Оказалось, что он и в самом деле сообразительнее, осторожнее и энергичнее других; он умел побеждать трудности, не отступал перед опасностями, улаживал разногласия и споры односельчан. Мало-помалу он выделился среди руководителей, и злоба помещиков, убедившихся в том, что они не ошиблись в своих предвидениях, все возрастала.

После очистки поместья от прежних хозяев борьба перешагнула за пределы деревни и приняла другие формы. Отправляясь по делам в город, земледельцы все чаще становились жертвой неслыханной травли. Их незаконно подвергали аресту и не выпускали до тех пор, пока они не уплатят крупный штраф. Обычно денег у арестованного не было, и приходилось ждать, когда его выручат руководители из Крестьянского центра. Именно из центра, потому что на руководителей союза никто и внимания не обращал, если только они не являлись с деньгами в руках.

Однажды руководители, поехавшие в город, чтобы добиться освобождения арестованных, сами не вернулись домой. Очевидно, их тоже задержали. Кавинья уже давно не смел нигде показываться; все знали, что покажись он где-нибудь в городе, ему уже не выйти оттуда живым. Вот почему товарищи оберегали его, да и сам он не лез на рожон. На этот раз он также остался на месте, занимаясь общественными делами в центре.

В ту ночь Кавинье не спалось. Его томила тревога за судьбу товарищей. Арестованные, которых руководители пытались вызволить, жили очень далеко, вести о них поступят нескоро, ведь еще ни один не вернулся домой. Земляки старались разузнать о них в окрестностях и в самом городе; кое-кто их встретил по дороге в город, но никто не видел, чтобы они оттуда вышли. Еще до рассвета были разосланы гонцы с приказом во все союзы области. Шпионы хозяев рыскали кругом весь день, но, не пронюхав ничего особенного, решили не отказываться от ночного отдыха. И вот едва забрезжил рассвет, как улицы города наводнились крестьянами, шагавшими молча, но решительно по направлению к центру. Двери тюрьмы открылись без единого крика или выстрела, а затем улицы опустели так же быстро, как и заполнились.

Для помещиков это явилось достаточным предлогом, чтобы поднять шум и засыпать редакцию газеты телеграфными сообщениями о том, как тысячи крестьян наводнили город, грабя и убивая мирных, беззащитных жителей. Одновременно они обратились к правительству за помощью и защитой. Правительству пришлось в ответ на этот вопль о помощи послать карабинеров под командой лейтенанта. Но карабинеры, придя в город, убедились, что жители благоденствуют в полном спокойствии.

Лейтенант провел там незабываемые дни. Если он не получал приглашения в гости к помещику, к услугам его была таверна с обильными яствами, превосходной чичей и веселыми красотками. Во время одной из попоек лейтенант проболтался, что прибыл сюда с приказом не покидать города, не отправив Кавинью на тот свет. С тех пор крестьянский руководитель удвоил осторожность. Прежде ему нередко случалось бродить одному в горах. Теперь его сопровождало человек пять вооруженных крестьян. Кавинья держал ухо востро, издалека чуял опасность. Устроить засаду в горах несложно. Но все засады лейтенанта одна за другой потерпели неудачу.

Как-то на рассвете Кавинья направился в далекое поместье, известное под названием Аньяваньи. Там возникли вопросы, требовавшие его присутствия. Его сопровождала четверка мужчин, из них лишь один принадлежал к руководству. Через несколько часов пути Кавинья обнаружил следы на каменистой тропинке; идти вперед было опасно. Пришлось свернуть в сторону Льюпи, ближайшей деревни, прилепившейся на горном склоне. Оттуда легко наблюдать, как пойдут дела дальше. Спустя два-три часа крестьяне снова вышли на тропинку, ведущую в Аньяваньи позади скалы, где, как они полагали, засел противник. Однако они без помех продолжали дальше свой путь. Дорога шла вверх между двумя вершинами. Достигнув перевала, они обнаружили многочисленную колонну вооруженных людей, поднимавшихся по другому склону. В колонне также их заметили и вмиг развернулись по горному склону, заняв боевую позицию. Кавинья и его спутники, укрывшись за скалой, вскинули ружья. Из своего убежища они могли наблюдать за обширной местностью, и противник, несмотря на множество естественных укрытий, не мог продвигаться вперед без потерь. Солнце стояло в зените, когда в горах началась перестрелка.

Положение было серьезное. Хотя Кавинья с товарищами и находились за надежным укрытием, их было слишком мало, чтобы справиться с многочисленным противником. Однако принять бой необходимо. Кавинья встретил у своих товарищей такую же решимость. Только раз его стиснутые губы разомкнулись:

— До последнего, товарищи.

— Да, товарищ,— откликнулись в один голос четверо,— до последнего.

Враг продвигался с огромными трудностями и неслыханным расходом патронов. Крестьяне стреляли только наверняка. И попадали метко. Немало карабинеров и помещиков было ранено и убито наповал. К вечеру Кавинья убедился, что кольцо вокруг них смыкается. Надо прикрыть фланги, решил он, и принялся подтаскивать камни. В эту минуту пуля пробила ему голову. Товарищи видели, как он ничком упал на камень и застыл; но не время было заниматься упавшим, враг, словно почуяв близкую победу, бросился вперед, пренебрегая укрытиями.

Товарищи Кавиньи боролись, как и обещали, до последнего. Никто не остался в живых.

Помещики на свой лад отпраздновали победу. Они велели схватить пять вдов и погнали их по площади на глазах потрясенного населения,— каждая вдова несла на груди отрубленную голову своего погибшего мужа. Зловещее зрелище, выдумка, вполне достойная помещиков.

На другой день тысячи крестьян окружили город. Карабинеры и помещики приготовились защищаться. Осаждавшим не удалось ворваться в город; но и защитники его не смогли снять осаду. На четвертый день на помощь поспешило правительство со своим всемогущим оружием — обещаниями. И мир снова водворился в Потоси.

Старик закончил свой рассказ; наступила глубокая тишина,— так бывает в горах, когда стихнут последние отголоски эха. Потом Туми сказал:

— Пролитая кровь все равно что семена, упавшие в борозду.— И вдруг заметил, что глаза старика наполнились слезами. Помолчав, он прибавил: — На место пяти товарищей поднимутся пятьдесят, сто, тысяча борцов, готовых отдать свою кровь за наше освобождение.

Микита вернулась из города со свертком журналов и пачкой книг; братишки и даже мать так и замерли от удивления при виде девушки. Хуанчо, Виктуку и Эванчу с жадным любопытством набросились на журналы, вновь и вновь перелистывая одну страницу за другой. Они не могли досыта наглядеться на диковинные картинки. Перед ними мелькали пышущие здоровьем дети, жизнерадостные юноши и девушки, крестьяне, всем своим видом выражавшие довольство и уверенность в будущем, женщины, которые, казалось, никогда не знали слез. Мальчуганы, разглядывая журналы, даже не пытались прочесть, что в них написано; они уже два года, как ходят в школу, но чтение им не дается: попробуешь прочесть вслух — и еще, чего доброго, осрамишься. Старшая сестра, напротив, охотно читала заголовки, напечатанные крупными буквами: «Советский Союз», «Народный Китай», «Венгрия», «Болгария». Она даже могла объяснить, что это за страны. Там нет ни богачей, ни бедняков, там народ не знает нищеты и безработицы, земля принадлежит крестьянам, все умеют читать, вся молодежь, все дети учатся. Микита отлично понимала прочитанное. Недаром же она училась у Шахтера, хотя и не так долго.

Стоило ей назвать Шахтера, и на память приходили все события в больнице, где она научилась читать, писать и узнала много других вещей. Девушка положительно преображалась, рассказывая, как однажды Тули подхватил ее и принялся с ней отплясывать, даром что она хромала, а потом вдруг бросил ее к Шахтеру, лежавшему на кровати. Как-то, слушая в десятый раз один и тот же рассказ, Хуанчо разозлился:

— Дался тебе этот Шахтер. Он у меня уже вон где застрял,— и мальчишка провел рукой по горлу.

— Ты только о нем и говоришь,— подхватил Виктуку.— Шахтер сделал то, Шахтер сделал это.

— А о ком же мне еще говорить? Разве найдется человек лучше его?

— Конечно,— решительным тоном заявил Виктуку, меж тем как Хуанчо задумался.— Наш отец.

Разговор детей случайно услышала мать. Только этого не хватало! Цыпленок едва-едва вылупился из яйца. Слыханное ли дело, девчонка в этом возрасте уже о мужчинах болтает. Но вслух Фортуна ничего не сказала, отложив неприятное объяснение до следующего дня.

Наутро, когда мальчуганы убежали в школу, а Микита собиралась гнать овец на пастбище, мать позвала ее на кухню и, усадив перед собой, сказала:

— Я слышу, дочка, ты частенько говоришь о Шахтере.

Лицо Микиты вспыхнуло багрянцем, глаза потупились.

— Почему ты так много говоришь о нем?

Микита, не зная, что сказать, еще пуще покраснела.

— Ну, отвечай, почему? Что же ты молчишь?

Девушка сообразила, что дольше молчать не годится. Надо что-то сказать.

— Я, мама,— пробормотала она еле слышно,— я часто о нем думаю.

— Как? Что за ерунду ты болтаешь, соплячка?

— Я стараюсь не думать о нем, но ничего не выходит. С каждым днем я все больше и больше о нем думаю, мама.

— Да ты понимаешь, что мелешь? Ведь ты еще совсем ребенок!

— Я говорю то, что на самом деле чувствую. А кроме того, я...

— Ты что, смеешься? Уж не влюбилась ли ты в него?

— Да, мама, и ничего не могу с собой поделать!

В горле у Фортуны вдруг пересохло; глаза ее метали искры, грудь от волнения вздымалась, словно в предчувствии неотвратимой беды.

— И ты вообразила, что он может тебя полюбить? Пойми, ведь ты ему не пара. Ну станет ли умный, образованный человек обращать внимание на такую простушку, как ты? Право, девчонка спятила.

— Томас меня любит не меньше, чем я его. Если бы ты только знала, как он меня любит! Если б ты видела...— «как он меня целует», собиралась сказать девушка, но мать оборвала ее.

— Бесстыдница! Не желаю тебя слушать! Убирайся!

После этого тягостного объяснения с дочерью раздосадованная Фортуна поспешила на базар. Когда она под вечер вернулась домой, Туми уже поджидал ее. Он пришел раньше обычного, вместе с другими членами делегации. Лицо жены в этот день было на редкость сумрачно, глаза заплаканы.

— Ты плакала, Фортуна? Какая-нибудь неудача?

— Напротив, все вышло удачнее, чем я ожидала.

— А глаза заплаканы.

— Нет, Туми. Просто сегодня очень ветрено. Ты мне лучше расскажи о деле. Как все вышло? Удалось вам встретиться с президентом?

Легкая тень набежала на лицо Туми — так иной раз облачко на миг затуманивает солнечный свет.

— Все в порядке, жена. Мы поговорили с президентом и вышли из дворца с кучей обещаний.

На этом разговор закончился; Фортуна не стала больше расспрашивать мужа, так как Микита внесла чугунок с ужином, а ребятишки пригнали стадо и расшумелись.

Крестьяне, с волнением ожидавшие своих делегатов, горели нетерпением поскорее узнать о результатах; было решено собраться наутро, чтобы все разом услышали, как обстоят дела.

Собрание началось тихо-мирно, но затем приняло неожиданный оборот. Люди с живым интересом и одобрением слушали отчет Туми вплоть до рассказа о том, что им так и не удалось получить у министра обещанный приказ. Здесь долготерпению наступил конец, казалось, оно вот-вот лопнет, как туго натянутая струна. Весть о борьбе крестьян из Потоси и гибели Кавиньи накалила атмосферу до предела. Раздались негодующие крики.

— Вот он, президент, наш родной отец! — с яростью бросил один.

— Замечательный президент! — подхватил другой.— Сегодня дает, назавтра отнимает.

— Наговорил с три короба, а потом на попятный. Чистое издевательство над бедняками!

Покрывая общий гул, раздался громкий возглас:

— Неужто мы дадим поступить с нами, как с потосинцами?

— Никогда-а-а! — загремело в толпе.

— Неужто потерпим, чтоб вернулся Кастильехо?

— Никогда-а-а!

В воздухе, как выстрел, грянуло:

— Сжечь усадьбу!

В тот день крестьяне собрались не в большом доме, а на деревенской площади. Руководителям союза не удалось удержать толпу, которая потоком хлынула через поле к усадьбе. Они только успели кинуться вперед и обратиться с призывом к наиболее благоразумным; по счастью, таких оказалось немало, и в конце концов беду предотвратили.

Дом не был сожжен; но после полудня двери в хижинах руководителей не закрывались. Все были готовы своей кровью защищать не только урожай, но и целиком поместье. Кто-то подал мысль, что хорошо бы заняться военным обучением, ведь почти никто не умеет обращаться с оружием, а, видать, скоро дойдет и до этого. Другие твердили, что надо бы укрепить связь со всеми союзами долины, заручиться их поддержкой и начать борьбу против тех, кто пытается вернуться вспять и лишить крестьян их законных прав.

Когда Фортуна позвала семью ужинать, Туми неожиданно воскликнул:

— Вот здорово, совсем позабыл! Подожди-ка с ужином, Фортуна, к нам должен прийти гость.

— Как? — с неудовольствием буркнула жена.— Опять Шахтер? И что это он повадился ходить к нам и только к нам? Мало, что ли, других хижин в деревне?

Туми пристально посмотрел на жену. «Бедняжка вконец запугана,— подумал он.— Чему тут удивляться, она немало настрадалась». А вслух сказал:

— Не бойся, Фортуна. Теперь все обойдется благополучно.

— Дело не в этом, Туми. Совсем не в этом. Ему просто незачем сюда ходить.

— А что случилось? Ничего не понимаю.

— Потом поймешь. Сейчас давай ужинать. Я тебе все объясню.

Между тем Микита понуро молчала; сердце ее сжалось в комочек, но, желая подбодрить себя, она мысленно твердила: «Я на все готова. Мне ничего не страшно». Отец сидел, задумавшись, а Фортуна, отложив часть кушанья в миску, поручила Хуанчо поставить ее на очаг в кухне.

Едва семья поужинала, Фортуна велела дочери отнести свои пожитки под навес и распорядилась, чтобы дети ложились спать: все матери считают, что не следует вести важные разговоры при детях. Но не успела она и рта раскрыть, как появились дядя Хасу и Тули. За ними вошли другие руководители союза и под конец — дядя Агапу. Как и всегда, гости примостились у стены на корточках и при свете лампы стали жевать листья коки.

Шахтер пришел раньше обычного. Здороваясь с ним, Илаку спросил, не выслеживал ли его кто-нибудь.

— Об этом нынче можно не беспокоиться,— ответил Томас.— Противник редко повторяет дважды подряд свой набег. Он знает, если в первый раз сорвалось, то и во второй лучше не будет.

— Ты говоришь, сорвалось? — с удивлением спросил дядя Агапу.— Да ведь они нас здесь почти насмерть забили.

— Они приходили не за этим,— вмешался дядя Хасу.— Им хотелось приволочь нас в Саукапанпу.

— Еще бы! — подтвердил Исмичу.— Но затрубил рог, раздались выстрелы, и план их провалился.

На этот раз ужин внесла в комнату не Микита, а сама хозяйка.

Совещание продолжалось недолго. Договорились кое о чем на следующее утро. О некоторых мерах на всякий случай. Потом разошлись.

Туми хотел еще посидеть и поговорить с Шахтером; но тот сказал:

— Не знаю, хорошо ли, что я часто бываю в твоей семье. Может, тебе придутся не по душе мои планы, если ты узнаешь, что я задумал.

Туми обомлел, у него даже голова перестала работать — так бывает с часами, когда лопнет пружина.

— ...Но Фортуна тоже должна выслушать меня...

Недавние слова жены молнией озарили сознание Туми. На память пришли разные мелочи из той поры, когда Микита лежала в больнице.

— Что ж, говори,— прошептал он едва слышно, а сам пошел за женой. «Этим и должно было кончиться,— мелькнуло у него в голове, когда он проходил через двор.— Только дурак не догадался бы».

Фортуна еще не ложилась. Сидя по индейскому обычаю на постели, она молилась и ждала, когда ее позовут. Она молча вошла в комнату и села на пол в углу. Брови ее насупились, глаза уставились в одну точку, помертвевшие губы сжались. Словом, тут нечего было надеяться на благоприятный ветер.

Шахтер заговорил. Но не так, как бывало на собраниях, а заикаясь, неуверенным, дрожащим голосом, словно все заготовленные слова смешались у него в мешке и вытащить подходящее никак не удавалось. Туми смотрел на своего друга и диву давался. «Просто не верится,— думал он,— что передо мной Томас, этот замечательный парень, толковый, уверенный в себе. Вот что делает любовь с мужчинами». Паренек говорил о своей любви к девушке, как она возникла, окрепла и какие у него планы. Он сравнивал свое чувство с деревом — оно родится из семени, потом семя пускает корни, стремится ввысь, к свету, превращается в мощный ствол, ветвится. В своем смущении Томас не знал, как лучше выразить силу своей любви, и закончил поэтическим образом: только топор смерти способен свалить это дерево.

Туми опустил голову в глубоком раздумье, как тогда за ужином. Фортуна по-прежнему сидела неподвижно, глядя в одну точку. Томас через силу пролепетал:

— Я хотел бы жениться... И прошу вашего согласия...

— Сразу я не могу ответить,— сказал после длительного молчания Туми.— Не могу ответить, потому что не знаю, любит ли тебя моя дочь.

— Твоя дочь! — крикнула Фортуна с болью и гневом.— Да она без ума от него! Понимаешь, без ума! Только о нем и говорит! — Тут мать разрыдалась.— Она, моя правая рука, она, которая уже всему научилась и заменяла меня в доме, когда я уходила...

— Не плачь, Фортуна,— сказал Туми, стараясь утешить жену.— Слезы — плохая примета перед свадьбой.

*

Когда Томас выступил на следующий день на совещании, это был совсем другой человек. Туми видел перед собой настоящего исполина, такого же мощного, как то дерево, о котором он говорил накануне. Сердце отца переполнилось гордостью. «Лучшего зятя мне не найти».

Шахтер впервые выступал на собрании крестьян. Этого потребовали сами крестьяне. Они по многим вопросам расходились с руководителями союза. А те все время ссылались на Шахтера: «Он так советует», «Он думает иначе». Крестьяне недоверчиво усмехались: «Не может этого быть». Наконец решили: «Пусть придет и сам скажет. Как он скажет, так тому и быть». Слава о Шахтере облетела всю долину, только и разговору было, что о нем. Но немногие знали Шахтера. Даже те, кто отвезли его в больницу в то памятное утро, не успели как следует разглядеть его лицо. Вот почему на этот раз вся деревня откликнулась на зов; потянулось также немало народу из соседних союзов.

Шахтер повторил то же, что когда-то говорил в деревне своим первым друзьям. Он объяснил, что представляет собой партия, стоящая у власти, рассказал об ее возникновении, составе, интересах, целях и методах, с помощью которых она управляет страной, словом, доказал, что нынешнее правительство не может открыто и честно защищать интересы деревни. Потом он, как и в первый раз, вкратце изложил характер земельной реформы; при каких обстоятельствах она объявлена, почему задерживается ее осуществление, каким искажениям она подвергалась и как лицемерно составлен закон, бессовестно обманувший все возлагавшиеся на него надежды. Шахтер подробно остановился на февральском декрете: он сокращал «дополнительную площадь» до жалких размеров прежнего участка арендатора, другими словами, давал крестьянину лишь тот клочок поля, который он обрабатывал до земельной реформы. Шахтер слышал, что деревня возмущена. Но было бы ужасной ошибкой, если бы крестьяне пошли по пути разрушения и поджогов — такие меры вызовут лишь противодействие со стороны правительства и сведут на нет все незначительные блага, которые им давал новый закон. Потеря этих благ означает возврат к старому, то есть к рабству, к нищете со всеми их последствиями. Не надо забывать, что власти, желая сохранить господство своего класса, прибегают к самым утонченным методам ограбления трудящихся. Они знают, что бедняк уступчив, беззащитен и непритязателен. Человек, у которого голодает семья, соглашается на любую нищенскую оплату. Ограбление — наилучший способ поработить не только отдельных лиц, но и целые народы. Чем больше нищает народ, тем меньше в нем твердости, человеческого достоинства и боевого духа. Итак, нам следует предпринять организованное мирное наступление на правительство, чтобы добиться отмены февральского закона. В наступлении должны участвовать все союзы долины и порознь, и вместе. Делегаты отправятся к президенту и вручат ему петиции от имени многочисленных крестьянских организаций. Возможно, что все окажется гласом вопиющего в пустыне; но все же это заставит правительство призадуматься, прежде чем приступить к отмене других законов, идущих на пользу крестьян. А главное, это будет содействовать объединению и организации крестьян, укрепит в них сознание своего человеческого достоинства и боевой дух. Напоследок Шахтер сказал, что никто не имеет права на урожай, кроме тех, кто потом своим поливает землю. Урожай надо защищать во что бы то ни стало.

Теперь в хижине стало просторно. Мальчуганы спали в бывшей комнате Микиты, а под навесом остался лишь ткацкий станок да кое-какой старый хлам. Утром мальчики бежали в школу, а Фортуна с крохотной дочкой на руках, привязав на спину узел со своим товаром, направлялась в ближние или дальние города. Для Туми, оставшегося без работы, время тянулось томительно долго, он бесцельно бродил по участку. Темным золотом пламенело кукурузное поле, предвещая близкую уборку урожая. Гречиха была уже убрана, посреди поля высилась огромная гора. Пшеница тоже ожидала косы. Иногда Туми предпочитал уйти со скотом на холм, как это делала, бывало, Микита. Тогда Хуанчо и Виктуку, вернувшись в полдень из школы, бежали на пастбище сменить отца. Под вечер он занимался делами союза. Тут дел хватало, хоть он и не числился председателем. Теперь уже не приходилось, как раньше, наведываться в соседние союзы, руководители сами приезжали из отдаленнейших уголков. Было решено, что делегация отправится в столицу, вручит правительству отчет собрания и сообщит о решении крестьян.

Кругом слышались разговоры о героической смерти Кавиньи. О Шахтере тоже много говорили; все восхищались его необыкновенным мужеством. «Вы счастливчики, что у вас такой помощник в борьбе, как Томас»,— твердили окрестные крестьяне своим соседям из Сайпуренды.— К нам тоже заглядывает то один, то другой, но таких, как ваш Шахтер, среди них нет; нам хотелось бы встретиться с ним, послушать его». Руководители из соседних союзов приходили главным образом проверить, правда ли, что в Сайпуренде решено не отдавать пятой части урожая лодырям из Саукапанпы. Между тем весть о том, что Саукапанпа требует свою долю из урожая и грозит непокорным всевозможными карами, облетела всю долину. Кое-где люди еще колебались, стоя на распутье и оттягивая время, пока не выяснится, что об этом думают их земляки из Сайпуренды.

Несмотря на угрозы, Туми не верил, что Родас Плата решится устроить налет на Сайпуренду. Ублюдок неглуп и знает, что здесь его ждет отпор. Пожалуй, нигде в долине он не терпел таких неудач. Не лучше ли действовать исподтишка, там, где его «подвиги» сойдут безнаказанно. Вернее всего, он предпочтет удовлетворить свои аппетиты в других, менее стойких общинах или по крайней мере начнет с них. Однако Туми держался настороже. Лучше быть начеку, думал он, чем попасть впросак. Вот почему по его совету ночью выставляли караул на дорогах, днем сторожили на вышках на холме. Мужчины спали в шалашах на поле с ружьем у изголовья. Достаточно затрубить в рог, чтобы поднять всех на ноги, и каждый уже заранее знал, что ему надлежит в этом случае делать.

*

Теперь Фортуне приходилось раньше обычного возвращаться домой; там ее уже не ждала с горячим ужином старшая дочь. Случалось, что Фортуна поворачивала к дому, не распродав и половины своего товара. Она входила в опустевшую хижину; во дворе лежали кучи мусора, кругом царило гнетущее молчание. Даже собачонка — еще совсем щенок — не радовалась приходу хозяйки; повиляет хвостиком и свернется в углу, словно хворая. С трудом сдерживаясь, Фортуна глотала просившиеся на глаза слезы. Как недоставало ей проворной дочки, верной помощницы, вносившей в дом тепло и уют.

Свадьбу пришлось справлять в городе — Шахтер был на примете у начальника Саукапанпы. Семья вместе с гостями отправилась на грузовике в город. Это было памятное событие; в деревне наверняка все вышло бы по-иному. Жених отказался от религиозного обряда; впрочем, он, пожалуй, уступил бы доводам и просьбам родителей, если бы невеста сама не отказалась от венчания в церкви. Свадьбу сыграли в доме одного из товарищей Шахтера, в просторном и нарядном помещении, с вечера щедро украшенном цветами и заваленном различными подарками. Подарки так и сыпались на молодых, их посылали товарищи жениха,— диковинные вещицы, никогда не виданные в деревне, но весьма полезные для городских жителей. На свадьбу собралось множество товарищей Шахтера. Крестьяне только рты раскрыли от удивления, когда Микита, нисколько не смущаясь, взяла перо со стола нотариуса и, словно это было для нее привычным делом, расписалась в большой книге. Все знали, что Шахтер учил девушку, но дивились, как быстро она овладела этой наукой. Свадьба вышла превеселая. Гости хорошо поели и мало выпили, не то что в деревне, где пили, пока не свалятся замертво. Танцевали тоже вдосталь под оркестр, игравший народные пляски так, что за душу хватало. Крестьянам особенно понравилось сердечное обращение рабочих; казалось, они век дружили вместе. Отлично одетые молодые парни приглашали танцевать тетушку Сипуку, Эванчу и Катиру. А новые подружки невесты — нарядные сеньориты и красивые городские индианки — без всякого жеманства шли плясать с дядюшкой Агапу, Илаку или Исмичу.

Молодые супруги поселились не в прежней тесной каморке, где случалось бывать отцу невесты, а в более просторной и удобной комнате с широкой кроватью, с ломившейся от книг полкой и другими красивыми вещами. Фортуна поняла, что дочь сделала хороший выбор. Еще ни одна деревенская девушка не выходила так удачно замуж.

Микита не забывала родной хижины. Обычно она появлялась на пороге в понедельник, когда не было базара и мать сидела дома. Она приходила рано утром с корзинкой на руке, мило одетая на городской лад. Вместо сомбреро с высокой тульей она носила теперь маленькую круглую шляпку, кокетливо сдвинутую набок. Платье на ней было короткое, из мягкой яркой ткани, такой непохожей на грубую байку, которую носят в деревне. На плечах — легкая, изящная накидка. И, наконец, туфельки из тонкой блестящей кожи на высоком каблучке, ничем не напоминавшие грубые скрипучие башмаки, которые родители купили ей на базаре в Клисе. Только теперь молодая женщина предстала во всей своей цветущей красоте.

Как, бывало, отец приносил домой гостинцы, так теперь дочь приходила в семью, неся корзинку с фруктами, сдобными булками и разными сластями. Никогда Микита не сидела сложа руки, точно гостья; она во всем старалась помочь матери. А если оставалось свободное время, она спешила заглянуть в хижины по соседству, где неизменно встречала радушный прием.

Когда Микита уходила, казалось, что вместе с ней дом покидало солнце. Как замерзает вода в зимние ночи, так застывала веселая улыбка на лицах детей. Туми молча ронял голову, у Фортуны сердце рвалось на части. Все в хижине печально вздыхали, хотя семья знала, что Микита ушла ненадолго, что пройдет неделя, и девушка снова покажется на тропинке. Но в мире рядом с печалью таится утешение, и нет вечной скорби для того, кто жаждет радости. Над миром властно царит жизнь со всеми ее требованиями; и огорченная семья утешалась мыслью о счастье Микиты. А чтобы судить, счастлива ли она, достаточно было взглянуть на нее, послушать ее голос. Счастье и радость искрились в глазах молодой индианки, как разноцветные камешки на дне источника. Слова радости срывались с ее губ, как чарующий гомон птиц, распевающих поутру на ветвистых деревьях. Помогая матери по хозяйству, Микита охотно делилась впечатлениями о своей новой жизни, рассказывала о муже. Он уже не был для нее Шахтером; он был «ее Томас». Так она обычно звала мужа, только иногда, когда ласковая волна переполняла сердце, она говорила «мой Туми»,— так звали и отца.

Миките хорошо жилось в городской обстановке. Ее Томас рано уходил на работу. Она шла за покупками, а потом посвящала часа два занятиям. Ох, сколько же ей приходилось учиться! Куда больше, чем в школе. Она давно поняла, что со своим Томасом сможет многого достичь. После занятий она готовила обед. Но не на закопченном очаге и не на плите — в хижине от угля и дров грязи не оберешься,— а на удобной и чистой керосинке. В полдень к обеду являлся Томас, он приводил с собой двух товарищей. А товарищи приходили не с пустыми руками, они клали на стол хлеб, фрукты, иногда деньги. Томас велел ей обедать не иначе, как за столом, рядом с ним. Он хотел, чтобы она принимала участие в общем разговоре. Иной раз затевался спор, и он всегда спрашивал ее мнение. А когда они оставались одни, он смотрел на нее с нежностью, говорил ласковые слова и целовал, крепко целовал в губы. Потом он снова шел на работу, а она принималась сперва за книги, потом за ужин. По вечерам они иногда отправляются в парк. До чего же красиво в этих парках, кругом деревья, цветы, по дорогам мчатся взад и вперед автомобили, ослепляя фарами, в аллеях гуляют люди, мечтательно бродят влюбленные пары. А то идут в гости к товарищам Томаса или в кино. Для Микиты нет большей радости, чем пойти в кино,— там увидишь многое, многому научишься. Бывают грустные, бывают веселые картины. Узнаешь о жизни людей в других странах, с их радостями, невзгодами и борьбой.

Между тем жители деревни по-прежнему зорко следили, не покажутся ли на дороге грузовики из Саукапанпы. Похоже на то, что они отказались от своей затеи; но Ублюдок хитер, как лиса, и весьма возможно, что он старается усыпить бдительность сайпурендских строптивцев, чтобы затем неожиданно прыгнуть на них, как кот на мышь. Крестьяне не торопились снимать урожай, понимая, что уберечь его в закромах куда труднее, чем в поле. В этом они были правы. Но передышка длилась недолго. Однажды разнеслась весть, что грузовики с вооруженными стражниками нагрянули на усадьбу, где у крестьян, как известно, не было оружия; однако ничего, кроме кукурузных листьев в поле, пришельцы не нашли — початки были припрятаны в надежном месте. Стражники попытались разграбить закрома, но крестьяне предпочли снести жесточайшие побои, лишь бы сохранить кукурузу. Грабители арестовали и увезли с собой крестьянских руководителей; но труды пахаря были спасены.

В другом поместье грабителей встретили ружейными залпами. Пришлось отступить — ведь грабить легче, чем воевать. Видно, Ублюдок предпочитал проливать чужую кровь в застенках своей казармы или нападать врасплох на безоружных. Убивать в открытом бою он не решался — это могло плохо для него кончиться.

Набеги прекратились. Саукапанпа, казалось, объявила перемирие. В Сайпуренде и в других поместьях долины, где крестьяне с оружием в руках охраняли свои поля, урожай был наконец убран. И тут по деревням разнеслась ошеломляющая новость, наполнившая радостью сердца: Ублюдок уступил свою должность другому, надеясь пройти в депутаты на предстоящих выборах. Наконец-то долина избавилась от злой напасти.

Микита по-прежнему наведывалась в хижину. Но однажды она пришла позже обычного, и на лице ее не было прежней радости. Она, как всегда, принесла корзинку с гостинцами, с губ ее не срывались ласковые слова, но в глазах притаилась непонятная грусть. Фортуна разом поняла, что стряслась какая-то беда; стараясь отогнать мысли о самом худшем, мать спросила, что за причина, отчего она так печальна. Микита ответила уклончиво, и это еще сильнее встревожило мать. Словом, она не отстала от дочери до тех пор, пока та не рассказала ей обо всем.

В субботу поздно вечером в дом к ним явилась полиция. По счастью, Томас еще не возвращался. Не найдя хозяина, полицейские перевернули все вверх дном в комнате не только у них, но и в соседних квартирах, дворах и сараях, наведя ужас на всех обитателей. Потом вытащили книги Шахтера и устроили во дворе костер. Микиту полицейские не выпускали из помещения до следующего дня. Поставили одного вооруженного у дверей и двух во дворе. Счастье, что Томас в ту ночь не вернулся домой. Не пришел он и на следующий день. Полицейские удалились. Когда Микита отправилась за покупками, к ней подошла подружка и украдкой сунула ей в несколько раз сложенную записку. Она побежала домой, чтобы прочесть ее. Записка оказалась от Томаса, он сообщал, что его ищут. Опасность не так-то скоро минует, и ей лучше всего не мешкая перебраться к родителям, туда он и станет посылать весточки. Томас просил жену не беспокоиться, скоро они опять будут вместе. В конце стояло: «Записку сожги».

Другая мать, пожалуй, пустила бы слезу, восклицая: «Вот какого мужа ты себе выбрала», и бросила бы дочери в лицо еще кучу упреков. Но Фортуна хорошо знала, что переживает в эту минуту Микита, а, кроме того, разве она сама не была свидетельницей и даже участницей той драмы, которая вот уже в течение нескольких лет разыгрывалась на просторах зеленой долины? Вот почему, когда дочка умолкла, мать, преодолевая волнение, сказала:

— Все ради нас. Для себя он ничего не ждет, о своей выгоде не заботится. Нет. Он борется только за нас. Хорошо бы ему сюда на время перебраться, уж мы бы постарались найти ему здесь тайник понадежнее.

Скоро и Туми вернулся с пастбища. Молча выслушав Микиту, он глубоко задумался; лицо его ожесточилось, глаза затуманились дымкой горьких воспоминаний.

— Как тяжело,— сказал он наконец с болью.— Кто знает, скоро ли мы теперь увидимся. А ведь именно теперь все с нетерпением ждут его слова.

— А я думаю, он скоро наведается к нам,— с надеждой откликнулась Фортуна.— Похоже на то, что он хочет укрыться именно в деревне. Надо подыскать ему верное убежище.

Туми не разделял мнения жены. Прятаться в деревне — об этом и думать нечего. Здесь-то как раз всего опаснее.

Фортуна и Микита в нетерпении считали дни. В пятницу около полуночи залаял пес. Туми, который со дня переезда дочери спал настороженно, мигом вскочил на ноги; но не успел он натянуть на себя штаны, как услышал, что Микита, быстро угомонив собаку, прошептала взволнованно: «Радость моя».

Свет зажигать не стали. Фортуна оделась впотьмах, дети тоже вскочили. Малышка Тунья захныкала, требуя материнскую грудь. Много говорить не стали. Фортуна и Микита уже приглядели убежище, лучшего не придумаешь. На другом склоне холма была глубокая и просторная пещера, известная под названием «Священная». На оголенном склоне трава не росла, и сюда не заглядывали ни пастухи, ни овцы. Как и до замужества, Микита погонит утром скотину на пастбище, прихватив еду для мужа, а после полудня, чтобы не возбуждать подозрений, ее сменят, как обычно, братишки.

Шахтер не скрыл, что в деревню его послала партия: не следовало терять связь с деревней, тем более теперь, когда в долине возникла благоприятная обстановка для партийной работы. Приспело время создать наконец в деревне первые партийные ячейки и руководить их деятельностью. Вот и все, что сообщил Шахтер; не медля долее, он отправился по извилистой дороге в Священную пещеру, взяв в провожатые одного Хуанчо, который взвалил себе на спину объемистый узел со шкурами и одеялами.

Рассвет застал Микиту на кухне, где она уже успела развести огонь, почистить картошку и приготовить завтрак для мужа. В тот день она раньше обычного вышла из хижины с узелком в руке и погнала впереди себя стадо; никогда в свою девичью пору она не карабкалась на холм с такой лихорадочной поспешностью, как в этот день.

Пещера находилась недалеко от вершины холма. В ширину просторнее, чем комната Микиты, она была высотой кое-где ниже человеческого роста. Ровное дно пещеры покрывала мелкая ракушка. Стены с большими гладкими выступами казались отполированными временем. Доступ в пещеру закрывали густые заросли кактуса; требовалось немалое искусство, чтобы продраться через эту чащу и не застрять среди длинных и острых игл.

Напротив возвышался другой, еще более крутой холм, а между ними на дне ущелья темнела чаща терпентиновых деревьев. В лесу, прыгая с камня на камень, бежал ручей.

Словно пастух и пастушка из древней сказки, проводили Микита и Томас часы и дни в этом диком, суровом мире.

Заслышав шорох гальки, Томас спешил навстречу Миките. Он крепко обнимал свою статную красавицу и долгим поцелуем приникал к ее свежим губам. Вместе они спускались в лес и, там, на берегу ручья, Микита развязывала принесенный узелок. Когда наступало время расстаться и Микита исчезала из виду, глаза, губы и руки Томаса снова томились в сиротливом одиночестве. А молодая женщина, расставшись с мужем, уходила, до краев переполненная им, им одним, унося глубоко в сердце его образ.

Иногда по вечерам приходил Туми с ворохом новостей. Друзья делились мыслями, обдумывали, как лучше построить первые коммунистические ячейки в деревне. Составляли примерный список кандидатов. Больше половины крестьян Сайпуренды просились в партию. Однако принимать надо с разбором, самых стойких, боевых, способных выполнить любое поручение и требование партии, готовых все снести и выдержать. А главное, надо сохранять в тайне всю работу, чтобы не всполошить недругов, а их не счесть — правительство, духовенство, помещики... О том, чтобы собираться в доме Туми, больше нечего и думать.

Создание первых ячеек происходило необычным порядком — без шума, в глубокой тайне; но именно эта таинственность придавала событию особое значение. Каждый считал для себя честью быть принятым в партию; чувствовал свою ответственность перед другими и, зная, что партия потребует от него безмерных усилий и жертв, готовился отдать все силы на общее дело. По сложившемуся обычаю низовые организации получали имена народных героев; первую окрестили именем «Кавинья», вторую — «Томас Катари», а третью — «Хулиан Апаса»⁹.

Основание ячейки «Хулиан Апаса» вызвало необычайный подъем и оживление. Она объединила, пожалуй, наиболее решительных и самоотверженных членов партии, а Шахтер произнес при этом свою самую волнующую речь из всех, с которыми он выступал в деревне. Собрание кончилось поздно. Стояла чудесная ночь — тихая, озаренная волшебным светом луны. Долина дремала, как дитя, уснувшее на груди матери. По дороге Туми, охваченный безграничной радостью, предложил Шахтеру остаться на ночь у них в хижине, ведь завтра день рождения Фортуны, в этом году ему хотелось отметить этот день торжественнее, чем всегда. Дома кое-что приготовлено, об этом позаботилась Микита. Бояться теперь нечего, Саукапанпа притихла, и даже ходили слухи, что адский застенок скоро совсем ликвидируется. И, наконец, Туми в последние дни удалось обнести дом высокой оградой, и с улицы уже невозможно увидеть, что происходит в хижине.

Шахтер не стал отказываться от приглашения тестя.

День прошел спокойно и радостно. Это был счастливейший для семьи день — ведь именно в этот день Микита, замирая от страха и счастья, шепнула на ухо матери, что она, ее дочь, тоже готовится стать матерью. Фортуна и не подумала держать в тайне этот секрет. Еще больше, чем будущего отца, весть обрадовала Туми, который не преминул похвастаться перед гостями — в доме собрались поздравить Фортуну самые близкие друзья,— что он скоро станет дедушкой.

Шахтера заставили выпить лишнюю кружку, и он положительно был не в состоянии отправиться к себе в пещеру. Пришлось послушаться тещи, обещавшей разбудить его затемно, и остаться на ночь в хижине.

Микита спала тревожно, то и дело просыпаясь. Зато Томас уснул с вечера глубоким сном; проснувшись как раз вовремя, он собирался уже соскочить с лежанки, когда жена шепнула:

— Погоди, моя радость. Я слышу, собака лает. Не бродит ли кто вокруг дома.

Шахтер не торопясь оделся в потемках и присел на край лежанки. Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату скользнула тень. Это был Туми.

— Я слышал лай собаки. Выглянул во двор — пусто. А все-таки я пойду проводить тебя.

Шахтер простился с женой, как всегда, долгим и нежным поцелуем, потом пошел прощаться с Фортуной и вышел во двор следом за Туми, который прихватил с собой ружье.

Залитая луной деревня спала мирным сном, как спит тот, у кого спокойна совесть.

Туми с зятем направились к холму. Они уже поравнялись со стенами школы, когда грянули почти разом два выстрела. Шахтера задело по лицу, точно крылом летучей мыши. Туми свалился, как дерево. Шахтер пригнулся и вмиг поднял упавшее ружье. Из-за угла кухни выскочили и кинулись к оврагу две тени. Шахтер выстрелил. Раз, другой. Но промахнулся, и оба беглеца скрылись в овраге. В деревне тревожно затрубил рог.

Томас встал на колени рядом с телом товарища. Туми был мертв. Пуля пробила голову.

Рог непрестанно трубил, надрываясь.

— Туми, товарищ!..— закричал Шахтер, словно мертвый мог услышать его.— Туми, товарищ!..

Мысленно он твердил себе: «Я виновник твоей смерти. Зачем я вчера остался у тебя на ночь? Зачем сегодня разрешил провожать меня? Твоя жизнь необходима. И нынче больше, чем когда бы то ни было. А я не сумел уберечь тебя».

Прибежала обезумевшая от горя Фортуна. За ней Микита, дети.

Рог трубил не переставая. На него откликнулся другой в соседнем союзе. И еще, и еще...

Фортуна замерла, молчаливая, неподвижная. Казалось, она не хотела, не могла поверить случившемуся. Потом, упав на колени, она обхватила руками тело мужа и зарыдала, без слов, без единой жалобы. Микита и меньшие братья испуганно глядели, словно были не в силах осознать, что отец мертв.

Толпой сбежались крестьяне. Одним из первых был дядя Хасу.

— Туми!..— закричал он и бросился ничком рядом с недвижимым телом друга, прильнув губами к окровавленной голове.— Туми, товарищ!.. Товарищ!.. Ты умер за нас, за нас всех! Туми, товарищ, мы никогда тебя не забудем! Ты по-прежнему будешь вести нас на борьбу. Однажды ты сказал, что кровь падает в землю, как зерно. Да, именно так. Твоя кровь, как семя, пустит корни в сознание нашего народа. Прощай, Туми, товарищ!..

Плотная толпа с оружием в руках обступила труп. То была деревня, поспешившая на помощь к хижине своего брата. Послышался крик:

— Вот они, убийцы! Их волокут.

И в самом деле, крестьяне из соседней общины волокли на веревке двух убийц. Их тела безжизненно подпрыгивали на каменистой тропинке. В одном из мертвых толпа узнала Рудесиндо, прежнего управляющего. Другой оказался стражником, да, стражником из Саукапанпы.

На рассвете темные густые столбы дыма поднимались вверх, в безмятежное небо, терпкий запах пожара проникал в хижины. Все помещичьи дома в долине пылали, объятые жадными языками разбушевавшегося огня.

---

---

---

Х. Лара

«НАША КРОВЬ»

Художник А. К. Голицын

Художественный редактор В. Я. Быкова

Технический редактор М. П. Грибова

Корректор Т. Г. Вульф

Сдано в производство 8/X-1961 г. Подписано к печати 17/I-1962 г. Бумага 84×108¹/₃₂=4,1 бум. л. 13,5 печ. л. Уч.-изд. л. 14,2 Изд. № 12/0713 Цена 86 коп. Зак. 2267

Издательство иностранной литературы Москва, 1-й Рижский пер., 2

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Московского городского совнархоза. Москва, Ж-54, Валовая, 28