Августовский месяц слабо освещал землю, но даже при этом неверном сиянии далеко был виден степной горизонт, на покатых холмах мягко светились отливающие тусклым серебром солонцовые западины и за ними — сухие, притихшие в вечерней дремоте заросли полыни.

Тонкие, как тростник, яблоньки, с их нежной и редкой листвой, не давали тени, и весь неогороженный школьный двор был залит ровным голубоватым светом. В яблоневой посадке, на усыпанной песком дорожке, сидели полуголые ребятишки. Среди них, поблескивая красным огоньком папиросы, лежал учитель Глеб Шевалдин. Дети поочередно направляли в небо большой полевой бинокль и внимательно вслушивались в глуховатый голос учителя.

— Расплывчатое свечение, которое коромыслом огибает все небо, называется Млечным Путем,— негромко говорил учитель.— Млечный Путь обозначает направление целой системы далеких, неведомых нам миров, среди которых движется и солнце — одна из звезд Млечного Пути...

На деревянном крыльце школы сидели совхозный ветеринар Егор Петрович Кущаев и школьный сторож — однорукий Фома. Между ними стоял наполненный дикой грушей-кислицей алюминиевый солдатский котелок. Ветеринар и сторож доставали из котелка терпкие груши, лениво грызли их и, усмехаясь, слушали то, что говорил учитель.

— Вот так почти что кажен вечер,— пожал плечами Фома.— Соберут ребятишек, бинокль вынесут и зачнут на звезды глядеть.

— Тоскует человек,— проворчал ветеринар,— жениться ему надо, осиротила его война.

Он пожевал твердую грушу, поморщился и сплюнул:

— Откуда вы берете такую дрянь?

— Да все ж хлопцы таскают Глеб Иванычу, аж в Лисий лог бегают за ними.

Ветеринар подбросил грушу на ладони и сказал глубокомысленно:

— Дикую грушу квасить надо: она, квашеная, под водку хорошо идет.

Фома махнул рукой:

— Такую грушу хоть медом полей, толку из нее не будет. Вот Глеб Иваныч яблони прошлый год посадили, «будем, говорят, яблоки кушать». А на наших солонцах отродясь ни одно дерево не росло...

— Самый яркий участок Млечного Пути,— донесся из садика глухой голос учителя,— находится в созвездии Стрельца, в южном полушарии, потому что там наиболее плотное скопление звезд.

— А чего там такое черное, вроде провалы? — перебил какой-то мальчишка.— Может, звезды поумирали и попадали с неба?

Ветеринар Кущаев засмеялся:

— Диалектик! Небось, под носом мокро, а туда же — «поумирали и попадали»...

— Нет, темные пятна создаются непрозрачными облаками, которые заслоняют от тебя звезды. По-видимому, массы туманностей и облаков распространены по всему Млечному Пути...

Фома хрипло вздохнул:

— Говорят, люди, что звезды, скрозь одни. А вот как угнали нас англичане из немецкого лагеря в Канаду, завезли в Скалистые горы и бросили в лесу за тридевять земель, глядели мы на эти чужие звезды и рёвом ревели за Россией, и сдавалось нам, что и небо русское совсем не такое. Валили мы лес в Скалистых горах, черную ель пилили, только ночью и отдыхали, на небо глядя...

Месяц поднялся выше. Где-то совсем близко, за яблоневой посадкой, наперебой затрещали два кузнечика, а на стерне, у холма, звонко залился перепел: «спать пойдем, спать пойдем».

— Пойдем спать, ребята,— сказал учитель,— матери беспокоиться будут.

— А зверобой завтра будем собирать? — спросила девчонка.

— Пойдете сами,— подумав, ответил учитель,— завтра днем я буду занят, а вечером продолжим нашу беседу...

Сторож толкнул коленом Кущаева:

— Всю школу травой засыпали, для лекарства заготавливают.

Дети простились с учителем и пошли по дороге в хутор.

Учитель поднялся, зевнул и, перекинув через плечо ремень бинокля, подошел к крыльцу. За ним потянулась вынырнувшая из темноты лохматая серая собака.

— Закрыл свой планетарий? — с незлобивой насмешкой сказал Кущаев.

— Закрыл. Завтра рано вставать: на станцию надо ехать.

— Зачем?

— Человека одного встретить. Ты, Егор, дашь мне жеребца?

— Жеребца я дам, пусть Фома приведет, а только желательно мне знать, Глеб Иванович, какого такого человека ты встречать собираешься?

Шевалдин засмеялся. Он стоял у крыльца, высокий, сутуловатый, в расстегнутом военном кителе, и лица его не было видно.

— Много знать будешь — скоро состаришься, Егорушка,— сказал он.— Завтра я тебя познакомлю с этим человеком. Золотой это человек и самый мне близкий. Зовут его Лиза Шестова.

Учитель замолчал, а Кущаев, заметив, что хозяин не расположен к разговору, поднялся с крыльца.

— Веди коня, Фома,— сказал он.— Поедешь со мной в совхоз и назад вернешься. Глебу Иванычу утром на станцию надо.

Пока сторож ходил к холму за жеребцом и запрягал его в рессорную двуколку, Кущаев стоял, пережевывая грушу, а Шевалдин ходил у крыльца, сунув руки в карманы. В темноте фыркал и топал ногой жеребец и неугомонный перепел отстукивал свою призывную песню.

— Так говоришь, «расплывчатое свечение»? — зевая, проворчал Кущаев.

— Что? — не понял Шевалдин.

— Это я так, от нечего делать. Ты, брат, не стесняйся. Может, этой твоей Лизе Шестовой надо чего, так ты скажи. Мне вчера привезли ящик винограду, сметаны могу прислать. Свежая сметана. Утром только собрала моя Дарья Романовна. А? Надо же человека кормить, а у тебя, кроме зверобоя да сухого донника, ничего нет.

Он уже пошел было к двуколке, потом повернулся к Глебу Ивановичу:

— Надолго приедет?

— Не знаю,— пожал плечами Глеб Иванович,— может, на один день, а может, останется навсегда.

— Э-э-э! — ухмыльнулся Кущаев.— Так ты, друже, так и говори — жду, мол, невесту.

Шевалдин махнул рукой:

— Какая невеста! Я, брат, сам ничего не знаю.

Кущаев и Фома уселись в двуколку.

— Ну, ладно,— серьезно сказал Кущаев,— будет видно, утро вечера мудренее...

История с Лизой Шестовой, девушкой, приезда которой ждал хуторской учитель Глеб Иванович Шевалдин, тянулась около пяти лет. Вскоре после того как началась война, жена и трехлетняя дочь Шевалдина погибли на пароходе, наскочившем на мину близ Очакова. Вторая, старшая дочь, Катя, была спасена матросом и отправлена в Сочи, где жила ее бабушка, мать погибшей жены Шевалдина.

Все это произошло в мае 1942 года, когда Глеб Иванович был в армии и его дивизия держала оборону под Белгородом. В тот самый день, когда Шевалдин получил письмо от тещи и узнал о смерти жены и младшей дочери, немцы прорвали участок нашей обороны, и дивизия начала трудное отступление, которое длилось полтора месяца.

Лейтенант Глеб Шевалдин служил в саперной роте. Эта рота не отдыхала ни днем ни ночью, и ему, Шевалдину, даже в те редкие часы, когда он мог растянуться где-нибудь на соломе или на полу разрушенной, покинутой хозяевами хибарки, не удавалось подумать о жене и отдаться своему горю, потому что он, смертельно уставший, мгновенно засыпал и спал до тех пор, пока его не расталкивали, и он снова начинал свою изнурительную, опасную работу.

Так проходили дни, и он, понимая, что его личное горе было только малой частицей того чудовищно-большого горя, которое переживали сотни тысяч людей, вдруг почувствовал однажды, что боль его тяжелой утраты притупилась, словно ее покрыла холодноватая, затвердевшая кора равнодушия. Его удивило и даже испугало это чувство, потому что жену — и особенно дочь — он любил, но время брало свое, и он смирился со своим одиночеством и решил: «Если останусь жив, то отдам всего себя дочери Кате и буду жить для нее».

Он неохотно и скупо говорил своим товарищам по полку, что никогда не женится и не изменит памяти покойной жены, но однажды в южном городе, где его рота строила большой мост, он встретил молодую девушку Лизу Шестову. Лиза была дочерью врача, у которого Шевалдин стоял на квартире. Вначале Глеб Иванович не обратил на нее внимания и почти не разговаривал с ней, но потом, когда Лиза — она училась в музыкальном техникуме — стала играть ему по вечерам на рояле, приходила встречать его на берег реки, и он по ее молчанию, робким и смущенным взглядам понял, что понравился ей, что-то внезапно изменилось в нем, и он потянулся к этой красивой, мечтательной девушке.

Шевалдин ни разу не сказал Лизе о своей любви, и она тоже ничего ему не сказала, но когда мост был закончен и саперная рота покинула город, Глеб Иванович получил от Лизы письмо, в котором девушка писала ему о том, что скучает по нем, будет ждать встречи с ним, что она уже полюбила его дочь Катю, которую никогда не видела, только за то, что Катя — его дочь.

Так между ними началась длительная переписка. Война продолжалась, войска перешли в наступление, саперная рота все дальше уходила от южного города, где жила Лиза, но в адрес полевой почты Шевалдина все чаще приходили милые девические письма, и он все чаще отвечал на них и однажды вдруг понял, что любит Лизу так безраздельно и глубоко, что не представляет жизни без нее и что ближе и дороже этой девушки у него никогда никого не будет.

Все ее письма — их за три года войны собралось около ста — Шевалдин хранил в полевой сумке, всюду возил с собой, а в часы отдыха, уединившись, перечитывал одно за другим, и ему казалось, что он, читая крупные, по-ученически размашистые строки, слышит голос Лизы, видит ее светлые глаза, руки, всю ее, такую близкую и такую далекую.

Но вскоре после окончания войны Лиза вдруг перестала писать. Глеб Иванович — полк его стоял в Южной Германии — посылал ей письмо за письмом, передавал через уезжающих товарищей полные мольбы записки, но никакого ответа не было. Уже перед самой демобилизацией он получил короткое сухое письмо от Лизиной матери, в котором было сказано, что Лиза уехала из города, что адрес ее пока неизвестен и что Шевалдину не следует беспокоить девушку, которая «устраивает свою судьбу»...

Мучаясь желанием побывать в том городе, где жила Лиза, и узнать все при встрече с нею, но вместе с тем заподозрив что-то неладное и подчиняясь оскорбленному самолюбию, Шевалдин перестал писать, а после демобилизации уехал в глухой степной хутор и стал работать учителем. Перед отъездом на хутор он побывал в Сочи и договорился с тещей о том, что Катя поживет у нее до тех пор, пока он устроится по-настоящему.

Так прошел год, Глеб Иванович весь отдался работе и старался не вспоминать о Лизе, но в июле получил письмо от Кати, в котором дочь сообщала, что Елизавета Сергеевна Шестова просила прислать его адрес. Через три недели Шевалдин получил телеграмму от Лизы. В телеграмме было сказано, что Лиза едет к нему.

Проводив Кущаева и Фому, Глеб Иванович долго сидел на крыльце, закрыв глаза. Думая о завтрашней встрече с Лизой, он как будто вновь переживал все то, что было пережито за пять лет, и томился и мучился в тщетных поисках ответа на вопрос — что означает приезд Лизы и как ему держать себя после всего, что произошло.

Он открыл глаза. Перед ним, облитые мягким светом молодой луны, стояли тонкие яблони. Их слабые, неокрепшие стволы были подвязаны к кольям, вбитым в жесткую, неподатливую землю. Глядя на яблоневые саженцы, Шевалдин вспомнил, как трудно было копать ямы в твердых, слоистых солонцах, как прошлым летом он с детьми тачками возил из оврага мягкую землю, чтоб засыпать этой новой землей вырытые ямы и уберечь нежные корни привезенных издалека саженцев от губительного яда тускло белеющей под жарким солнцем земли.

Раскачивая колени, он смотрел вдаль и видел голубоватое свечение вверху, усыпанное звездами небо и эту раскинутую под ночным небом, чуть всхолмленную полынную степь, неласковую, неродящую землю, на которой подобно затерянным в океане островкам, серебрились клочки тощей стерни.

Он смотрел на все это, думал о своих учениках — мальчиках и девочках, среди которых было много сирот, об этом посаженном им яблоневом саде, о травах, которые сушились в классной комнате,— и ему казалось, что он живет здесь не один год, а много-много лет и что вся его трудная жизнь с ее горем и радостью тоже похожа на солонцовую степь, которую надо глубоко вспахать, чтобы сделать живой и родящей.

«А кто ж, кроме меня, сделает все это? — думал Шевалдин.— Я уже не могу покинуть детей и эту степь, так же как не мог покинуть роту, когда она вгрызалась в землю под смертельным огнем...»

Думая это, Шевалдин поймал себя на мысли, что он как будто боится приезда Лизы, потому что ее приезд, как он думал, внесет смятение и раскол во все то, к чему он уже привык за год и чему решил посвятить свою жизнь. Да, он явно боялся встретиться с этой девушкой; и в то же время он готов был все отдать за то, чтобы только увидеть ее, услышать ее голос, узнать, почему так внезапно и грубо были оборваны их отношения.

«Кажется, Кущаев сегодня сказал, что утро вечера мудренее,— подумал он, поднимаясь с крыльца.— Утром она приедет, а я сижу, ничего не делаю. Надо приготовить ей комнату».

Он вошел в дом, нащупал в темноте дверь и зажег свечу.

Шевалдин занимал при школе большую комнату, в которой все было по-холостяцки временным — железная койка с солдатским одеялом, накрытый газетами стол, жестяной рукомойник в углу. На стенах не было ни одной картины, на подоконниках и на столе были сложены книги, ученические тетради, стояли бутылки с чернилами, клей, глобус. В углу, у дверей, висела длинная шинель, на которой темнели еще не успевшие полинять полосы от недавно срезанных петлиц и погонов.

Глеб Иванович усмехнулся: «Целый год живу тут и до сих пор не удосужился привести комнату в порядок. Вот приедет Лиза, прямо стыдно».

Он начал было убирать комнату: затолкнул дальше под кровать большой походный чемодан, почему-то передвинул стол, снял с подоконника бутылки с чернилами и поставил их на пол в углу, повертел в руках наполненную окурками консервную коробку, на которой еще желтел ярлык «Лещ в маринаде», потом, забывшись, положил коробку на кровать и задумался.

Он не слышал, как подъехал Фома, как он выпряг жеребца и отвел его в степь, и очнулся только тогда, когда сторож, гремя сапогами, прошел по коридору и открыл дверь.

— Коня привел, спутал его, пустил в ярок, нехай попасется,— сказал Фома.— Куда поставить корзинку?

— Какую корзинку? — удивленно спросил Глеб Иванович.

— Егор Петрович и Дарья Романовна передали, виноград там, сметанка, булочки. Романовна говорит — утром пекла.

— Ладно, поставь куда-нибудь.

— Надо бы на холодненькое, Глеб Иваныч.

— Поставь на холодненькое.

— А куда ж на холодненькое?

— Да куда хочешь.

Фома довольно долго возился где-то, пристраивая корзину, а вернувшись, застал Шевалдина в той же позе, в какой тот сидел.

— Где ж мы гостью-то нашу принимать будем? — осведомился Фома.

— Да вот я тоже думаю. Неловко у меня тут, Фома.

— Известно, неловко, все же молодая девушка, из города, Фома прошелся по комнате, потрогал пальцем столицу на окне, охотничью двустволку, почесал затылок.

— А что ежели для гости комнату вашу застелем, тумбочку можно из класса принести, полотенцем накрыть.

— Да-да,— обрадовался Шевалдин,— это будет самое лучшее.

Они оба до двух часов ночи возились с уборкой комнаты: побрившись, он поднес зеркальце к лампе и невольно усмехнулся: покрасневший от загара нос, выгоревшие на солнце волосы, в которых заметна была негустая седина, шрам на тяжеловатом крутом подбородке — след минного осколка, обтянутые темной кожей худые скулы, холодные серые глаза... Да, годы войны изменили его; тогда, в конце южного города, он посмотрел на часы и сказал дремлющему на табурете сторожку:

— Без четверти три. Запрягай, Фома. Поезд — в девять утра.

Когда Глеб Иванович уселся на двуколку и выехал со двора, уже почти рассвело. Рыхлый совхозный жеребец, пофыркивая и высоко вскидывая мускулистые ноги в белых чулках, побежал по набитой сухой дороге, и Шевалдин вновь почувствовал волнующую радость и страх, вызванный теперь уже совсем близкой встречей.

До станции было пятьдесят километров. Восход солнца застал Глеба Ивановича как раз на полдороге, на вершине голого, покатого бугра, с которого видна вся степь с ее редкими одинокими жердевыми вышками на бахчах, буровыми саманными сараями совхозных участков и приземистыми овечьими кошарами, почерневшими от пыли и дождей.

Пошевеливая вожжами, Глеб Иванович всматривался в розоватые плешины холмов, в лиловые тени в низинах и вспоминал тот день, когда он после демобилизации согласился ехать на работу в этот неприютный, суровый район.

«Куда вы едете? Ведь это у черта на куличках,— говорил ему туберкулезный учитель, слышавший разговор о назначении Шевалдина.— В этом проклятом районе ни один человек не держится: там, кроме овец да чертополоха, ничего нет...»

И даже инспектор в секторе кадров, вручая Глебу Ивановичу документ о назначении, сказал так, точно извинялся перед Шевалдиным: «Вы, как демобилизованный и орденоносец, заслуживаете лучшего места, поэтому можете считать себя на временной работе, а с окончанием учебного года мы переведем вас в другой район».

Однако Глеб Иванович, проработав год, не только не подал заявления о переводе, но и весь летний отпуск провел, никуда не выезжая. Чем больше было трудностей, тем более упрямым становился Глеб Иванович, и, когда узнал от колхозников о том, что за два последних года у них перебывало семь учителей, он решил, что никуда не уедет из хутора и останется тут навсегда.

Был ли Шевалдин одиноким на хуторе, как полагали некоторые его друзья? Нет, даже в первые дни своего пребывания тут он не испытывал чувства одиночества. Уже давно он воспитал в себе привычку к постоянному труду и к тому радостному общению с людьми большого труда, которое приносит глубокое нравственное удовлетворение.

«Напрасно ты сообщаешь мне о своем соболезновании,— писал Шевалдин одному из товарищей.— Ты, к сожалению, совсем не знаешь нашей советской деревни и думаешь, очевидно, что я живу тут на отшельническом положении «культурного одиночки». Правда, я работаю в таком месте, которое отнюдь не похоже ни на Сочи, ни на Невский проспект. Весной и летом у нас невыносимый, дьявольский ветер, пылища, безводье, осенью непролазная грязь, а зимой метели и стужи. Люди ведут тут борьбу за каждое посеянное в поле зерно, потому что его зубами вырывает из почвы ветер. Но, запомни, мой друг: человек нашего времени и нашего общества — сильнее природы.

Вместе со мной тут работают хорошие, честные и умные люди: колхозники, врачи, агрономы, партийные работники. Мы все сообща начали борьбу с проклятой природой, и, попомнишь мое слово, не сегодня, так завтра, но мы все-таки положим ее на обе лопатки. Это, братец ты мой, нелегкая штука. Тут красивыми декларациями и митинговым биением себя в грудь делу не поможешь. Тут надо ежедневно, ежечасно выполнять суровую будничную работу, иногда такую нудную и тяжелую, что какой-нибудь хлюст вроде тебя (не обижайся!) за тридевять земель убежит и станет устраиваться в городе на должность младшего помощника старшего бухгалтера. Были тут и такие!

Мне же остается сказать тебе одно: никакая сила уже не оторвет меня от того большого и настоящего, что мы тут начали и чему я учу своих учеников. Тут я буду жить и работать, пока не увижу плодов наших рук...»

Решение Шевалдина было непоколебимым. После телеграммы Лизы, то есть после внезапного воскрешения того, что он считал погребенным, Глеб Иванович растерялся. Он вдруг снова, как и пять лет назад, когда впервые увидел Лизу, почувствовал, что любит эту девушку, что на этот раз не сможет расстаться с ней и что с ее приездом в его жизнь ворвется то неспокойное и непонятное, чего он не хотел и боялся.

Солнце поднялось выше. Покачивающийся рыжий круп жеребца потемнел от пота, на сползающей набок ременной упряжи повисли белые хлопья пены. Жеребец стал фыркать, спотыкаться, чаще менять ногу. Глеб Иванович пустил его шагом, потом, взглянув на часы, остановил. «Конь отдохнет, а я покурю,— решил он,— до станции осталось не больше пятнадцати километров».

Глеб Иванович сошел с двуколки и осмотрелся. Степь тут была такой же холмистой, голой и выжженной, как и там, в окрестностях хутора. У дороги, густо заросшей лебедой и пыреем, вдоль неглубокой промоины желтели заросли зверобоя, донника, и среди них видны были буровато-красные кустики чебреца.

«Нарву Лизе цветов,— подумал Глеб Иванович,— встречу ее с букетом, как положено в таких случаях».

Он нарвал цветов и свежей полыни, а когда вернулся к двуколке, то увидел, что сапоги его и брюки позеленели от лебеды. Цепкая пыльца лебеды так въелась в кожу сапог и складки темно-синих брюк, что как ни отряхивался и ни топал ногами Шевалдин — он ничего не мог сделать. Большой букет цветов Глеб Иванович бережно уложил на сиденье двуколки. Жесткие цветы пахли острой полынной горечью, и только слабый запах чебреца едва пробивался сквозь эту едкую, сухую горечь.

«Напрасно старался,— усмехнулся Глеб Иванович,— все мои цветы желтые, а желтый цвет, говорят, цвет разлуки».

Положив цветы на сиденье, он тронул вожжой отдохнувшего жеребца и поехал дальше. Уже у самого спуска к станции Глеб Иванович встретил длинный обоз хуторского колхоза. Сдав зерно на элеватор, колхозники возвращались после ночной поездки домой. Серые — один в одного — круторогие быки медленно брели по дороге, поскрипывая тяжелыми ярмами. На возах, подстелив мешки, спали люди. Левее переднего воза шла босоногая девушка, с хворостиной в руках, в высоко подоткнутой юбке. Бурый от пыли платок закрывал лицо девушки так, что были видны только ее усталые темные глаза.

«Кто ж это? — прищурился Шевалдин.— Кажется, Ганя, младшая Агафьина дочка». Он остановил коня и хотел было окликнуть девушку, но она, оправив юбку, сама подошла к нему и поздоровалась.

— Сто двадцать центнеров сдали,— сказала девушка.— Всю ночь ехали, люди поморились, теперь спят все.

— Не браковали зерно? — спросил Глеб Иванович.

— Браковать не браковали, а все же сказали, что после молотьбы надо лучше веять.

Шевалдин осмотрел удаляющиеся возы, за которыми тянулось густое облако пыли.

— Груз мой взяли на станции? — озабоченно спросил он.

— Взяли,— ответила девушка,— там пять ящиков с тетрадями, глобусы, карты, книжки...

Она взглянула на цветы, лежащие в двуколке, и глаза ее сузились в улыбке.

— Это кому ж вы цветочков нарвали, Глеб Иванович? Должно, невесту встречаете?

— Я и сам не знаю, Ганя,— простодушно сознался Шевалдин.— Едет ко мне девушка одна в гости, вот и решил я цветов ей нарвать.

Ганя тронула загорелой рукой жесткие, как проволока, стебли сизой полыни.

— Полынок горько пахнет, и молоко у коров горкнет от полынка.

Она постояла, разглаживая босой ногой дорожную пыль, и вздохнула.

— Жених мой, бывало, красивые цветы приносил мне — белый левкой и майорчики, и такой есть трехцветный цветок — анютины глазки... Павликом звали его, жениха-то... Только карточка от него и осталась. Поранило его в сорок четвертом, и помер он в госпитале...

Девушка взглянула на Шевалдина, повернулась и пошла по дороге, догоняя далеко ушедшие возы.

Когда Глеб Иванович приехал на станцию, то есть на то место, которое когда-то называлось станцией, а теперь, после войны, представляло груду черных от копоти развалин, он узнал, что поезд опаздывает на полтора часа. Эти полтора часа показались ему вечностью.

Он распряг жеребца, вытер клочком сена его потные бока, поводил немного, потом привязал к двуколке, предусмотрительно вынув цветы и завернув их плащ-палаткой.

На разбитой станции не было ничего, кроме двух загнанных в тупик товарных вагонов, заменяющих вокзал, колодца с деревянным журавлем да огороженного проволокой места, на котором высилась гора покрытой брезентом пшеницы. Это место колхозники называли по старой памяти «элеватором».

У одного из вагонов сидел дежурный по станции — загорелый юноша в синей майке. Он деловито строгал ножом новую колодезную бадью и время от времени забегал в вагон ответить на телефонные звонки. Возле него вертелись двое детей — мальчишка и девчонка. У ворот «элеватора», растянув на проволоке пиджак и спрятав голову в тень, спал приемщик. На горячем от солнца перроне сидели три старухи-торговки с помидорами и арбузами.

Глеб Иванович бродил по перрону, посматривал на часы и думал о Лизе. И чем больше он думал о ней, тем более навязчивая и острая тревога беспокоила его.

«Зачем она едет сюда? — спрашивал он себя.— Почему она перестала писать мне? Если верить тому, что она уезжала из города, то где она была и почему ее адрес не был известен даже матери?»

Сотни раз он задавал себе эти вопросы — «зачем», «как», «почему» — и не мог ответить на них, потому что он пять лет не видел Лизы и не знал, как и чем она жила. Но если он и не представлял, как ответить на все эти мучающие его вопросы, то зато он хорошо знал, что любит Лизу, хочет видеть ее и хотел бы не расставаться с ней никогда.

Желание скорее увидеть Лизу так волновало Глеба Ивановича, что он уже два раза подходил к дежурному и нетерпеливо спрашивал:

— Тринадцатый скоро подойдет?

Дежурный лениво отставлял стянутую обручами бадью, с достоинством поджимал губы и небрежно ронял:

— Я ж вам уже говорил, что поезд опаздывает на полтора часа.

— Но, может быть, есть какие-нибудь изменения?

— А какие ж тут могут быть изменения? Раз опаздывает, значит, так ему положено.

— То есть как это «положено»? Опаздывать положено?

— Не опаздывать, а идти от Кривой Балки до Безводной час с четвертью.

— А может, он нагонит? — с надеждой в голосе спрашивал Глеб Иванович.

Уже не глядя на назойливого пассажира, дежурный сосредоточенно поглаживал зажатую между коленями бадью и говорил, ловко работая перочинным ножом:

— Нагнать он, конечно, не нагонит, а опоздать еще на десяток минут может, потому что с Кривой Балки начинается подъем...

Глеб Иванович с ненавистью смотрел на голые плечи дежурного, хмурился и уходил. Расстегнув китель, он снова шагал по перрону, подкладывал сена жеребцу, слушал неторопливый разговор торговок, и в сердце его стучало одно: «Лиза, Лиза, Лиза». «Я люблю тебя, Лиза,— говорил он себе,— я очень люблю тебя, ты, наверное, и сама не знала и не знаешь, как я тебя люблю».

Наконец, за дальними холмами послышался пронзительный гудок паровоза.

Торговки зашевелились, раскладывая свои арбузы. Поднялся, зевая, приемщик на «элеваторе». Дежурный натянул на себя тужурку, полинялую красную фуражку, вышел на перрон и сказал Шевалдину:

— Ну вот, гражданин, подходит ваш тринадцатый. Там в теплушке есть окошечко, можете взять билет. Кассирша уже пришла.

— Я никуда не еду, я встречаю,— взволнованно пробормотал Глеб Иванович.

Он кинулся к двуколке за цветами и с ужасом увидел, что жеребец развернул зубами плащ-палатку и разбросал и затоптал цветы. Ругаясь, Глеб Иванович собрал цветы как попало, стряхнуть с себя клочья сена, побежал на перрон. Когда подошел поезд, он так и стоял на перроне: без фуражки, красный от возбуждения, в расстегнутом кителе, в зеленых от лебеды сапогах, с измятым букетом полевых цветов.

Испуганный взгляд его перебегал от вагона к вагону, и вдруг он услышал звонкий голос:

— Глеб Иванович! Я тут!

Прямо перед ним, в тамбуре мягкого вагона, стояла высокая девушка в белом платье, в синей, небрежно брошенной на плечи косынке и в белых открытых туфлях. Блестя глазами и улыбаясь ярким красивым ртом, она протянула вперед кожаный чемодан и затянутый ремнями клетчатый портплед.

— Ну что же вы? Берите! — весело и требовательно сказала девушка.

— Лиза! Это вы, Лиза! — закричал Глеб Иванович.

Прижав локтем цветы, он бросился к вагону, принял из рук девушки вещи и остановился перед ней, счастливо улыбаясь, растерянный и взволнованный. Он не знал, что ему делать с помятым букетом, вертел его в руках и робко смотрел в смеющиеся глаза Лизы.

— Ну, здравствуйте, Глеб Иванович! — сказала Лиза.

Она подала ему руку, и он застенчиво протянул девушке торчащие во все стороны цветы:

— Это вам, Лиза, наши, степные...

Лиза удивленно подняла брови, прикусила губы, чтобы не засмеяться, и взяла цветы.

— Спасибо, Глеб Иванович, вы не забыли мою любовь к цветам.

Так они стояли, обрадованные и смущенные, еще не зная, о чем говорить и что надо делать, но в это мгновение дежурный по станции подошел к висящему на столбе рельсу и ударил по нему гаечным ключом.

— Боже мой! — закричала Лиза.— Звонок! Там, в вагоне, у меня еще коробка и саквояж!

Она, прижимая рукой цветы, побежала в вагон и тотчас же вышла с желтой круглой коробкой и маленьким саквояжем.

— Теперь все, можно ехать,— весело сказала она.— Ведь вы живете где-то на хуторе? Мне Катюша писала.

— Да, да,— засуетился Глеб Иванович,— пойдемте, Лиза. Мы сейчас поедем. У меня тут лошадь стоит.

Провожаемые любопытными взглядами скучающих пассажиров, они пошли к двуколке, и Глеб Иванович стал запрягать жеребца.

— Я быстро,— бормотал он, затягивая чересседельник.— Только надо коня попоить. Это недалеко, вон у того колодца.

— Почему вы меня не спросите, как я доехала? — спрашивала Лиза.— Мне все говорили, что добраться до вас — это подвиг.

— Да, я знаю,— улыбался Глеб Иванович,— дорога далекая, духота, скука...

Он привязал к задним рессорам Лизин чемодан, бережно накрыл его плащ-палаткой, уложил картонку и саквояж и помог Лизе сесть в двуколку. Подъехав к колодцу, Глеб Иванович напоил жеребца, взнуздал его и сел рядом с Лизой.

— Можно ехать,— сказал он,— а то жарко будет.

Они выехали в степь.

Глеб Иванович смотрел на Лизу, ощущал на своей руке, выше локтя, прикосновение ее маленькой энергичной руки, видел брошенные на колени девушки желтые венчики донника и стебли полыни и сквозь горьковатый и резкий полынный запах вдыхал тонкий аромат духов.

Они долго молчали.

Чем пристальнее Глеб Иванович всматривался в Лизу, тем более замечал в ней те привлекательные черты живости и милого лукавства, которые так нравились ему тогда, пять лет назад. Да, конечно, это была та самая Лиза, веселая и ласковая девушка, непосредственная и немного наивная, может быть, чуть-чуть эгоистичная, но честная и хорошая.

Правда, в ней как будто появились слишком подчеркнутые признаки модницы — эти дорогие духи, чересчур старательно подкрашенные губы — всего этого не было тогда.

Однако не это огорчило Глеба Ивановича, хотя и это не очень понравилось ему. Огорчило и удивило его другое: то, что в лице и в глазах Лизы появилось какое-то почти неуловимое выражение усталости и испуга. Этого выражения никогда не было у нее, и оно удивило Глеба Ивановича.

Он искоса посматривал на сидящую рядом Лизу, слышал, как она смеется, видел ее смеющийся рот и слегка прикрытое темными волосами маленькое ухо, но вдруг замечал, что Лиза, когда он начинал говорить, умолкала, слушала его, улыбаясь, а потом вдруг тускнела, на мгновение поворачивалась к нему, и в глазах ее появлялось то странное выражение, которое удивило Шевалдина.

Глеб Иванович все время порывался спросить у нее о самом важном — где она была в сорок пятом году и почему не писала ему, но каждый раз, как только он хотел спросить ее об этом, Лиза, очевидно, понимая намерения Глеба Ивановича, незаметно отвлекала его каким-нибудь пустяковым вопросом.

— Как же вы тут живете, Глеб Иванович? — спросила Лиза, когда они поднялись на покатый холм и поехали по ровной степной дороге.— Не надоело вам сидеть в глуши и возиться с чужими ребятишками?

— Нет, Лиза, не надоело,— усмехнулся Глеб Иванович.— Я всегда любил деревню, вы знаете. Работы тут непочатый край.

Она повернулась к нему:

— Катенька писала мне, что вы получили временное назначение и собираетесь переезжать в город...

— Нет, это не совсем так,— серьезно заговорил Глеб Иванович.— Мне, действительно, предложили считать себя на временной работе, но я уже не могу покинуть свою школу. Слишком много тут начато мною, теперь уже поздно уходить.

— А Катя? — спросила Лиза.

— Что — Катя?

— Ведь вашей дочери одиннадцатый год, ей надо учиться.

— Она учится в Сочи, во втором классе. Осенью я возьму ее сюда.

— Я знаю. Катенька недавно прислала мне фотографию и написала, что собирается ехать к папе...

— Да, она будет учиться в нашей районной школе.

— А дальше?

— Дальше видно будет...

Он снова хотел спросить ее, почему она не отвечала на его письма, но вместо этого сказал негромко:

— Я сохранил ваши письма, Лиза. Все — от первого до последнего. Все девяносто шесть. Вначале ведь вы мне часто писали, почти каждый день, а потом...

— Я тоже сохранила ваши письма,— поспешно сказала Лиза,— они все со мной, только я не знаю, сколько их, я не считала, но их тоже очень много...

Августовское солнце припекало все больше, в степи поднялся жаркий ветер. Рыжий жеребец бежал резвой, размашистой рысью, высоко вскидывая крепкие ноги и мягко раскачивая рессорную двуколку. За двуколкой неслась длинная полоса дорожной пыли. Выжженная летней жарой степь желтела поросшими донником холмами, только далеко на горизонте виднелись одиноко стоящие скирды соломы.

— Как пусто у вас тут,— вздохнула Лиза,— ни одного деревца, ни одного кустика, голая степь...

— К степи надо привыкнуть,— сказал Глеб Иванович.— Я привык.

Он помолчал и добавил, сдвинув брови:

— У нас очень мало влаги. Люди и скот мучаются без воды. Недаром и станция называется Безводная. И почва тут плохая, почти сплошь одни солонцы. На такой земле и урожаи никудышные, все посевы заглушает полынь.

Глеб Иванович остановил жеребца, поднялся на двуколке и помог подняться Лизе, робко и бережно придерживая ее за талию.

— Вот смотрите,— сказал он.— Вы видите — вся степь испещрена беловатыми западинками, которые видны до самого горизонта. Это все солонцы. На них, кроме типчака, ромашника да черной полыни, ничего не найдешь...

— Неужели тут поблизости нигде нет ни рек, ни озер? — удивилась Лиза.

— Озера есть, но лучше бы их не было,— угрюмо ответил Шевалдин.— Это соленые озера. К концу лета они пересыхают и превращаются в мертвые солончаки. На них вырастает красная солянка, овцы едят ее зимой... Чабаны солянкой лечат овец от глистов...

Смутившись и поняв, что Лизе, должно быть, неинтересно слушать это, Глеб Иванович усадил девушку, и они поехали дальше.

— А что, все-таки, держит вас тут? — спросила Лиза.— Неужели вам нравится такой скучный и некрасивый край?

— Нет, не нравится,— со вздохом признался Глеб Иванович.

— Чем же вас привязала к себе эта степь?

— Многим, Лиза. Вы поймете потом, я расскажу. А сейчас мне не хочется говорить.

Лиза слегка отодвинулась от своего спутника, пытливо заглянула ему в лицо и спросила, растягивая слова:

— Вы живете... один?

— Да, один,— удивляясь ее тону, ответил Глеб Иванович.

— Совсем один?

— Нет, не совсем. В школе со мной живет сторож Фома. Это инвалид, у которого жена и дочь умерли от сыпного тифа в запрошлом году. Сам Фома был в плену, потом англичане угнали его на лесные работы в Канаду и отпустили только тогда, когда ему отрезало руку электрической пилой. Вы увидите этого человека.

— Больше с вами никто не живет?

— Нет, никто.

Так они ехали и говорили обо всем понемногу — о дочери Глеба Ивановича, о родителях Лизы, о городе и о степи, но не говорили только о том, о чем им хотелось говорить больше всего, то есть об их отношениях.

Глеб Иванович ожидал, что Лиза сама заговорит, и ему казалось, что она вот-вот начнет говорить, но каждый раз, когда разговор подводил их к этому, Глеб Иванович снова видел в глазах Лизы несвойственное ей выражение беспокойства и усталости.

«С ней было что-то плохое,— тоскливо думал он,— и она не хочет или боится говорить об этом». Так он подумал, и острая жалость к Лизе удержала его от расспросов. Он почти перестал разговаривать, слушал то, что говорит Лиза (а она по-прежнему говорила о самом незначительном, взволнованно посмеиваясь и касаясь рукой его плеча и руки), и молчал, рассеянно перебирая вожжи.

Только у самого хутора — они подъехали к хутору в пятом часу вечера — он сказал:

— Вот наш хутор. Белый дом на холме — это школа. Я надеюсь... вы, Лиза, пробудете тут хотя бы...

Она умоляюще посмотрела на него и перебила испуганно:

— Я приехала всего на два дня, чтобы повидаться с вами...

Пока Лиза мылась, Глеб Иванович сидел с Фомой на крыльце, коротко и неохотно отвечая на его вопросы. Собственно, он даже и не знал: что можно ответить на вопросы о том, кем ему, Шевалдину, доводится Лиза, надолго ли она приехала, не останется ли она здесь совсем. Это были те самые вопросы, которые оставались без ответа не только для Фомы, но и для Глеба Ивановича.

— По всему выходит, она была вашей невестой? — допытывался Фома.

— Почти невестой,— уклончиво отвечал Глеб Иванович.

— Так можно, значит, считать, что она насовсем приехала?

— Этого я не знаю...

— Как же так не знаете?

— Вот так — очень просто: не знаю! — сердился Глеб Иванович.— Она мне ничего не писала об этом и ничего не говорила.

Фома укоризненно хмыкнул и покачал головой:

— Темное дело получается...

Он свернул одной рукой цигарку, закурил и сказал, глядя на дорогу:

— Ребята идут. Завернуть их домой или как?

— Нет, зачем же? — нахмурился Шевалдин.— Пусть идут, мы позанимаемся немного, только я их раньше отпущу сегодня...

В это время за его спиной распахнулось окно, и он услышал голос Лизы:

— Я уже, Глеб Иванович, можно заходить.

— Ты, Фома, присмотри за ребятами,— сказал Шевалдин,— а я сейчас.

Он вошел в комнату. Лиза, оживленная, порозовевшая после купания, сидела у стола в синем халатике. Мокрые волосы ее были распущены, и она, забрасывая темные пряди то на правое, то на левое плечо, щурясь и склоняя голову, расчесывала волосы. Ее крепкие, не тронутые загаром руки и ноги (она сидела без чулок, в мягких домашних туфлях) смутили Шевалдина, и он остановился было у дверей, но потом взял табурет и уселся у окна, поглядывая на дорогу, по которой группами и поодиночке шли ребятишки.

Первое, что бросилось в глаза Глебу Ивановичу, когда он вошел, было то, что комната его сразу изменилась: на подоконниках были разложены влажные простыни и полотенца, на спинке кровати висели вынутые из чемодана платья, на столе появились десятки новых предметов: зеркало в роговой оправе, флаконы духов, открытая пудреница, тюбик с губной помадой, шпильки, гребенки, булавки, какие-то воротнички, носовые платки,— множество мелочей, свидетельствующих о появлении женщины.

Комната была наполнена запахом мыла, духов, чистого крахмального белья, влажных Лизиных волос — тем сложным запахом чужих вещей, от которых Глеб Иванович давно отвык.

— Искупались? — спросил он, не зная, что сказать.

Лиза вздохнула всей грудью:

— Ох, с наслаждением искупалась. Я ведь четверо суток в дороге, прямо голова стала болеть от поездной сутолоки.

Наклонив голову, Лиза посмотрела на Глеба Ивановича сквозь опущенные на лицо густые пряди волос:

— У вас в комнате пусто, как в степи. Не балуете вы себя.

— Я уже привык к этому,— усмехнулся Шевалдин.

Лиза закинула волосы за спину, небрежно скрепила их гребнем, придвинула пудреницу и, почти не глядя в зеркало, стала пудриться ловкими, заученными движениями. Потом она взяла помаду и спросила, тихонько посмеиваясь:

— Вам нравятся подкрашенные губы?

— Я не думал об этом,— смутился Глеб Иванович,— но скорее — нет.

— Почему?

Она коснулась тюбиком слегка оттопыренных губ, разгладила краску мизинцем, быстро и умело подрисовала уголки на верхней губе.

— Потому что все-таки это неестественно,— сказал Глеб Иванович, глядя на Лизу.— Я не люблю лжи...

Лиза серьезно, не улыбаясь, выслушала Глеба Ивановича, взяла со стола носовой платок, стерла с губ краску и сказала виновато:

— Я не знала, что вам не нравится это...

И опять, как там, в двуколке, Глеб Иванович увидел в глазах Лизы выражение испуга, как будто то, что она делала, было слишком дурным, и она боялась, что ее накажут за это.

— Это вы напрасно, Лиза,— пробормотал Глеб Иванович,— если вам нравится, зачем же вы стерли краску? Я ведь только так сказал, между прочим...

Пока они разговаривали, почти совсем стемнело. Фома внес в комнату зажженную лампу, убрал с помощью Лизы стол и стал возиться с тарелками и стаканами.

— Вы, Лиза, ужинайте,— сказал Глеб Иванович,— а я прошу простить меня — там собрались ученики, нам надо побеседовать. Сегодня у нас продолжается работа. Мне не хочется отправлять ребят домой: они шли в школу из трех хуторов.

— Но ведь сейчас каникулы?! — удивилась Лиза.

— Ну и что ж? Летом тоже находится дело. Мы недолго...

— Тогда я лучше подожду вас и поужинаем вместе.

— Нет-нет,— загорячился Глеб Иванович,— как вам не стыдно? Вы кушайте, а то я рассержусь...

Он вышел из комнаты, захватив с собой бинокль.

Лиза нехотя поела, попросила Фому открыть окно, положила на подоконник подушку и присела на табурет у окна.

— Фома Григорьевич, можно погасить лампу? — спросила она.

— А чего же, конечно, можно,— согласился Фома. Керосин незачем жечь напрасно. Только я уж посижу тут с вами, Лизавета Сергеевна, чтоб вам не было скучно.

— Пожалуйста.

Фома погасил лампу, присел у стола и закурил, молча наблюдая за Лизой. Она, облокотившись на подушку, смотрела в окно.

За окном, в неярком лунном свете видны были едва заметные вершины холмов, серебристые пятна солонцовых западин, тонкие, как прутики, стволы яблоневых саженцев, среди которых слышался приглушенный голос Глеба Ивановича:

— В светлой полосе, которую вы видите, очень много звезд, и все они несутся по бесконечным пространствам вселенной гигантским потоком. Звезды не все одинаковы; одни из них движутся быстрее — их называют «быстролетящими», другие движутся медленнее, отстают и постепенно покидают звездный рой Млечного Пути, оставаясь в одиночестве...

Фома не видел, как Лиза, слушая Глеба Ивановича, долго смотрела в темное, глубокое небо и беззвучно заплакала, прижавшись к подушке.

После того как ученики разошлись по домам, а Фома лег спать, Лиза и Глеб Иванович вышли из комнаты и отправились в степь. Они пошли довольно далеко, к самым холмам, и там сели на бровке полынных зарослей.

В степи стояла та глухая тишина, какая бывает только вдали от больших городов и от железной дороги. Эта степная тишина не была мертвым безмолвием — ночная степь жила своей жизнью, но в ней не было того невнятного, бесконечного гула, который в городе не прекращается ни днем ни ночью. Общая тишина ночи только подчеркивала и оттеняла немногие звуки в степи.

Тут можно было услышать все: как протяжно и тонко перекликнутся сверчки, как прошелестят и умолкнут травы или пройдет, крадучись по зарослям полыни, осторожный хорек. Тут, в этой тишине, ощущалось само дыхание вселенной — от легкого ветерка до еле слышного подземного шороха живых существ.

Степь лежала тихая, окутанная сумраком августовской ночи, и над степью сияло высокое темное небо, на котором мерцали звезды. Среди этих мириад звезд,— то далеких, еле заметных, то таких ярких, что можно было различить оттенки их мерцающего свечения,— пролегала призрачно-светлая, повитая искрящейся дымкой, полоса.

В ее безгранично глубокой протяженности, еле-еле видимые, почти недоступные человеческому взору, уходящие в небесную высь, слабо светились самые далекие звезды, и их было такое множество, что они уже не отделялись одна от другой, а казались трепетной туманностью, тающей в синеве великого пространства, которому не было ни начала, ни конца...

Лиза коснулась рукой руки Глеба Ивановича и прошептала:

— Я слышала ваши слова о быстролетящих звездах и о тех звездах, которые в силу законов своего движения отстают, покидают звездный рой и остаются в одиночестве... Я слышала это, и мне стало страшно.

— Лиза, расскажите, что с вами произошло и почему вы тогда перестали писать мне,— сказал Глеб Иванович.

— Я все расскажу,— волнуясь, ответила Лиза,— только для этого я приехала. И если вы когда-нибудь сможете простить меня, не сейчас, а когда-нибудь, я прошу вас простить...

И она, отстраняясь от Глеба Ивановича и глядя в сторону, стала рассказывать ему все, что пережила за два года.

Она рассказала о том, как познакомилась с человеком, который был молод, весел и красив, гораздо красивее Глеба Ивановича. С ним, с этим человеком, никогда не было скучно: он умел занимать тысячами мелочей, он окружил ее такой заботой и таким вниманием, что ей казалось, что он живет только для нее одной и что никто другой для него не существует.

— Этот человек служил в армии,— тихо сказала Лиза.— Я не знала, что он там делал, но поверила его рассказам о подвигах, которые он совершил, о страшной опасности, которой он подвергался, я поверила горячим словам о его мужестве, силе, ловкости. Мне тогда не казалось смешным и странным то, что он сам все это рассказывал о себе, потому что он казался мне честным и порядочным человеком...

Словно боясь, что Глеб Иванович не станет ее слушать или будет смеяться над ней, Лиза заговорила торопливо, проглатывая слова:

— Он стал часто бывать у нас, носил мне подарки, говорил о своей любви. Потом он сказал, что его часть уходит в Германию и что мне можно уехать с ним, поступив на работу в их полк по вольному найму.

— Как? — сквозь зубы спросил Глеб Иванович.

— Он так сказал — «по вольному найму».

— И вы поехали?

— Поехала,— прошептала Лиза.— Он говорил мне, что любит меня и всегда будет любить. Он... обещал мне много такого, что меня привлекало тогда, но что сейчас вызывает во мне только боль и отвращение.

— То есть он купил вас тряпками? — грубо спросил Глеб Иванович.

— Нет, что вы! — голос Лизы дрогнул.— Этот человек нравился мне. И я не знаю, как это все получилось...

Глеб Иванович встал, потом снова сел и спросил негромко:

— Вы жили с ним?

— Да,— еле слышно прошептала Лиза.

— Потом он вас бросил?

— Нет, я сама ушла. Я поняла, что он собой представляет, и узнала то, что он скрывал. Его товарищи рассказали мне, что он ни разу не был в боях, что всю войну он прослужил фельдшером в тыловом госпитале, что у него в Одессе жена и ребенок, что он... даже...

— Что? — перебил Глеб Иванович.

— Что он... что его судили за... расхищение... за кражу спирта.

Глеб Иванович стиснул Лизину руку.

— Молчите, Лиза! — хрипло сказал он.— Молчите, прошу вас. Я все знаю, то есть я не хочу этого знать. Я знал только то, что с вами случилось что-то плохое... Я даже предполагал, что с вами могло случиться именно то, что случилось... Подождите! Я предполагал это не потому, что вы были дурным человеком, а потому, что ваша родная мать написала мне, что вы... «устраиваете свою судьбу»... Чудесное слово — судьба!

Он раздражался, путал слова, встал и заходил взад и вперед. Краснея от стыда и жалости к Лизе, волнуясь и вновь раздражаясь, он заговорил с сердитой укоризной:

— Вы никогда не потрудились задать себе вопрос: что такое любовь? Вы думали, что любовь исключает долг, и считали ее цепью легких удовольствий. Я вот любил и люблю вас... Да, да, люблю...

Лиза заплакала и закрыла лицо руками.

— Я не виновата,— всхлипывая и давясь слезами, пробормотала она.— Вы были так далеко... Я не виновата, что так случилось...

— Нет, вы виноваты, Лиза,— стиснул зубы Глеб Иванович,— вы очень виноваты. Вы виноваты уже в том, что не знали и не хотели знать людей, в том, что вы ненавидели труд, в том, что вы поверили лжецу и негодяю...

Он на секунду представил себе облик того самого фельдшера, с которым Лиза жила, и слепая ярость сдавила ему горло так, что трудно стало дышать. Грубая, злая ругань уже готова была сорваться с его уст, но он сдержался и сказал, покусывая губы:

— Пойдемте домой. Мне трудно продолжать этот разговор.

Лиза поднялась, но, взяв за руку Глеба Ивановича, попросила:

— Подождите одну минуту... Вы ведь еще не спросили меня, а я не сказала вам, чем вызван мой приезд сюда... А вы можете подумать, что... мне... что я, после всего, приехала сюда, чтобы...

— Я не думаю этого, Лиза,— упавшим голосом сказал Глеб Иванович.

Он сказал это неуверенно и вновь почувствовал такую жалость к Лизе, что ему захотелось прижать ее к себе, успокоить, сказать о том, что он по-прежнему любит ее и готов верить всему, что она скажет. Но в то же время он страдал от всего этого, а больше всего страдало его самолюбие, и он молча ждал объяснения Лизы.

— Когда со мной случилось это,— волнуясь, сказала Лиза,— я увезла с собой ваши письма... Они помогли мне там. Я часто читала их и поняла то, чего раньше не могла понять... Мне кажется даже, что я стала понимать, что такое любовь... Мне стало жаль всего потерянного мною, и захотелось увидеть вас.

Лиза взглянула прямо в глаза Глебу Ивановичу:

— Мама писала мне о вас, а у Катеньки я после узнала ваш адрес. И я приехала только для того, чтобы рассказать все это... только для этого... Завтра я уеду и никогда не буду беспокоить вас.

Она, всхлипывая, прижалась к Глебу Ивановичу и проговорила, задыхаясь:

— Я думала, что вы... что вы скажете мне — что мне делать и как жить. Я ведь совсем не умею жить, меня никто этому не учил...

— Успокойтесь, Лиза,— с усилием выговаривая слова, сказал Глеб Иванович,— успокойтесь и пойдемте домой. Вам надо отдохнуть. Завтра мы поговорим обо всем, а сейчас вам надо отдохнуть.

Он взял ее под руку, и она доверчиво прижалась к нему.

Так они шли, ни о чем не говоря, подавленные тем, что произошло, и каждый из них думал обо всем этом по-своему, потому что каждый по-своему понимал жизнь и видел свое назначение в жизни не в том, в чем видел другой.

Лизу никогда не тревожил вопрос о том, для чего она живет и каково ее назначение. Правда, она училась в музыкальном техникуме и даже любила музыку, но это были ее «занятия», и она занималась музыкой только потому, что таково было желание ее матери.

Окруженная любовью и постоянной заботой родителей, Лиза не знала, что такое труд, и привыкла к тому, что все необходимое для того, чтобы «нормально жить», давалось ей без всякого труда и усилий с ее стороны, ей же оставалось только заниматься собой. И она читала, ходила в театр, играла на рояле, но делала все это без увлечения и без страсти. Единственное, что ее увлекало и заботило,— это была она сама. И она всю свою молодую энергию и волю отдавала мелочным, эгоистическим заботам о том, чтобы у нее были нарядные платья, модные туфли и чулки, хорошие духи и пудра, дорогие безделушки, то есть все то, за что платил деньги ее отец, а она должна была только сказать отцу или матери — чаще матери,— что ей хотелось бы купить ту или иную вещь. И отец ее, известный в городе терапевт, занимаясь, помимо службы, частной врачебной практикой, предоставлял дочери полную возможность жить той беззаботной и бесцельной жизнью, какой она жила, и сам считал эту жизнь не только нормальной, но единственно приемлемой.

Однажды, когда Лизу вместе с другими студентами послали из города в колхоз, чтобы помочь колхозникам быстрее убрать осыпающийся хлеб, Лиза побыла на уборке всего два дня, а на третий день, получив от отца справки и бюллетени, удостоверяющие ее несуществующие болезни, она вернулась в город и весь конец августа, то есть все те дни, когда ее товарищи работали в поле, пролежала в постели с книжкой в руках. С помощью таких же справок отец освободил ее и от работы во время войны, и от всяких дежурств в техникуме, и от всего того, что, по его мнению, могло нарушить нормальную жизнь любимой дочери.

Потом, когда с Лизой произошла та самая история, о которой она рассказала Глебу Ивановичу, Лиза впервые задумалась над тем, как ей жить, и поняла, что она жила не так, как нужно.

Глеба Ивановича Лиза по-своему любила, но любовь эта не выходила за пределы ее, Лизиных, представлений о любви, а представления ее заключались в убежденности, что сама она должна только отвергнуть или принять чью-то любовь к ней и потом жить той же беззаботной и легкой жизнью, какой она жила.

Правда, еще задолго до приезда на хутор в Лизе уже произошел душевный перелом, и глубину этого перелома она почувствовала особенно в тот вечер, когда случайно услышала слова Глеба Ивановича о звездах, которые отстают от звездного роя и остаются в одиночестве.

Лежа в постели, Лиза видела темный квадрат неба в распахнутом окне, красноватый серп месяца и светящуюся полосу звезд. Закинув руки за шею, широко раскрыв глаза, она смотрела в окно, и ей казалось, что все люди уже ушли куда-то далеко вперед, а она осталась одна, что ей уже никогда не догнать ушедших и что она умрет в таком же одиночестве, как умирают звезды, падая вниз и исчезая в небесном мраке.

Всматриваясь в сияющий свет ночного неба, Лиза словно впервые поняла, что она упустила что-то очень важное в жизни, гораздо более важное, чем то, чем она жила.

— Что же мне делать? — беззвучно шептала она, ворочаясь на жесткой шевалдинской койке.— Что мне делать? Ведь я должна обязательно что-то сделать, а что — я не знаю...

Она думала о многих девушках, имена которых сейчас с благоговением произносили все люди. Должно быть, эти девушки тоже любили хорошие духи, пудру, говорили о блузочках, завивали волосы, но, кроме всего этого, у них в жизни было и что-то другое, несравненно более важное и значительное, чем блузочки и завивка. И они, эти девушки, радостно подчинившись велению этого самого важного в жизни, просто, обыкновенно, с горячей готовностью, пошли на страдания и на подвиги...

Но... ведь война кончилась, на смертные подвиги сейчас не нужно идти. Где же то большое и важное, чем жив человек, и что надо делать для того, чтобы не оказаться тусклой падающей звездой?

Лиза прижимала к груди колючее солдатское одеяло Шевалдина, ворочалась, ища ответа на мучительный вопрос: что делать сегодня, завтра, сейчас, как жить именно ей, Лизе Шестовой, которая вдруг оказалась здесь, в этой степи, и лежит сейчас в этой неуютной комнате?

...Глеб Иванович тоже не спал.

Он лежал среди яблоневых саженцев, постелив на землю шинель и подложив под голову старую стеганку. Он тоже смотрел в небо и видел звезды, но думал не о звездах, а о том, что произошло с Лизой и как ему теперь поступить. Протянув руку, он гладил шершавый тоненький ствол яблони и думал: «Ее можно вырвать из земли одним движением руки, и она засохнет. Так же и Лиза. Она так же беспомощна и слаба, и если ей не помочь, она засохнет, как яблоня, вырванная из земли».

Думая так, Глеб Иванович мучился от жалости к Лизе, но в то же время в нем поднималась злая обида против нее и почему-то перед ним вставал образ той самой девушки Гани, которую он встретил утром в степи и которая говорила ему о своем погибшем женихе.

«Вот они — два разных человека,— думал он.— Одна вяжет в сутки по шесть тысяч снопов, ночью возит хлеб, доит корову, убирает навоз, стрижет овец, и руки и ноги у нее исцарапаны острой стерней и ладони шершавые, как эта яблонька. А другая томится от безделья, ищет легких удовольствий, прячется от настоящей жизни, капризничает, тоскует, обманывает себя и других».

Но как ни осуждал Глеб Иванович Лизу, как ни унижал ее в мыслях — вместе с непрошеной жалостью к ней он чувствовал и то, что он не только все еще любит ее, но и что, если она уедет сейчас, ему очень трудно будет расстаться с ней навсегда.

Тщетно искал он выхода из этого тупика, долго думал, курил папиросу за папиросой и уснул только к утру.

Лиза тоже уснула поздно, а когда проснулась, услышала негромкие голоса во дворе. Кто-то разговаривал с Глебом Ивановичем, покашливая и по-старчески кряхтя. Лиза прислушалась.

— Ты посуди сам,— гудел старческий голос,— ежели у нас в отаре оказалось штук тридцать ягнят без маток, то мне нужно добыть дерево для раскола, чтоб в этот самый раскол маток ставить и сирот под ними кормить.

— Не могу, Тарасыч, мне дерево нужно для ремонта парт,— не очень уверенно возражал Глеб Иванович.

— Парта, милый человек, не помрет, а ягненок без титьки подохнет. Как же можно для живой худобы три доски жалеть?

— Я не жалею, но у меня парты без спинок.

— Так тебе ж сказано, Иваныч, что председатель обещался через неделю доски вернуть.

— А почему ты не кормишь ягнят коровьим молоком из соска?

Старик сердито плюнул:

— Заладил одно — из соска, из соска. Чего у меня, тридцать рук, что ли, чтоб кажного ягненка кормить по-отдельности? Ты вот спробуй своих школяров из соска покормить...

— Иди, Фома,— сказал Глеб Иванович,— дай Тарасычу взаймы три доски, а то он до вечера не отвяжется...

Когда голоса утихли, Лиза, не спавшая всю ночь, задремала, но вскоре ее разбудил новый разговор. На этот раз голос был женский.

— Бригадир прислал до вас, Глеб Иванович,— торопливо говорила женщина.— Понеси, говорит, учителю литр воды с того колодца, что вчера вырыли на четвертом участке. Нехай, говорит, Глеб Иванович пробу воде сделает, какие в ней существа примешаны. А то, говорит, вода в колодце дюже желтая на цвет и известкой отдает. Нехай, говорит, учитель скажет, чи можно, чи нельзя этой водой скот поить.

— А разве Егор Петрович не смотрел колодец? — спросил Шевалдин.

— Завтра обещался смотреть, да к нему далеко ехать, кони все заняты, а скотина не ждет, скотину-то сегодня поить надо.

— Хорошо, давай воду, Марфа, я посмотрю...

В разговор вмешался чей-то третий хрипловатый голос:

— В сельпо детскую обувку привезли, так ты ж дай, Иваныч, свое мнение, кому там в первую очередь распределять.

— Хорошо, я зайду, Василий Кузьмич,— ответил Шевалдин.

Вслушиваясь в эти голоса, Лиза взглянула на часы, лежащие на табурете рядом с кроватью: было двадцать минут шестого.

«Неужели так рано? — подумала она.— Или часы отстают?»

Приподнявшись, она посмотрела в окно. Степь была озарена красноватым светом восходящего солнца. У подножия холмов темнели длинные тени, от земли поднимался едва заметный парок.

Среди двора стояли женщина в синем платке, высокий мужчина в потертом комбинезоне и Глеб Иванович. Он был в белой ночной сорочке и стоял с лопатой в руках, слушая то, что говорили мужчина и женщина.

Лиза вспомнила ночной разговор с Глебом Ивановичем. «Теперь он все знает, и он скажет, что мне делать,— подумала Лиза.— Я же сделаю все, что он скажет, хотя и не понимаю еще, как он живет здесь, в этой степи...»

Она соскочила с койки, прошлась по комнате, поеживаясь от утреннего холодка, умылась и оделась. Услышав возню в соседней комнате, Лиза пошла туда.

На подоконниках, на партах и даже на полу классной комнаты на аккуратно расстеленных чистых листах бумаги лежали цветы и травы: широкие, с прожилками, листья подорожника; уже высохшие, связанные тонким шпагатом пучки полыни; желтые цветы подсолнечника и зверобоя, бессмертника и крапивы; целые вороха белых цветов ромашки и тысячелистника; лазоревые, зубчатые лепестки васильков; отдельно сушились тщательно очищенные корни пырея, черные рожки спорыньи, дикой груши.

В классе стоял резкий запах цветов и трав. Три белобрысые девчонки, сидя на корточках, клеили бумажные мешочки и тут же, на полу, раскладывали их для просушки. Увидев Лизу, девочки хором сказали «здравствуйте» и, с любопытством поглядывая на нее, продолжали, однако же, свою работу, ловко орудуя ножницами, кистью и клейстером.

— Это мы все сами насобирали,— сказала Лизе одна из девчонок, видимо тяготясь молчанием.

— Как — сами? Втроем?! — удивилась Лиза.

— Нет, зачем... вся школа собирала, с Глеб Ивановичем...

Очевидно, полагая, что незнакомая женщина не представляет, для чего нужны сложенные в классе растения, вторая девочка сочла нужным добавить:

— Из этого лекарство будут делать, которое в аптеках. Потом этим лекарством больных будут лечить — у кого голова болит, или горло, или сердце...

Лиза понимающе кивнула головой и вышла во двор.

Солнце уже взошло, над степью летали птицы, за ближними холмами голубели негустые столбы дыма — это хуторские хозяйки затопили летние очаги.

Глеб Иванович, опустившись на колени и отложив лопату, разминал пальцами землю в лунке. Рядом с ним стояло ведро с известкой, из ведра торчала щетка.

— Доброе утро, Глеб Иванович! — тихо сказала Лиза.

Он обернулся, и она увидела его осунувшееся лицо. Улыбнувшись краешком губ, Глеб Иванович поднял глаза:

— Доброе утро, Лиза. Вы уже встали? Мы, наверное, разбудили вас своими разговорами?

— Нет, мне просто не спалось.

— Мне тоже,— сознался Глеб Иванович.— Правда, я всегда встаю рано. Много дела.

Он привстал, взял из ведра щетку, легким нажимом снял с нее лишнюю известь и стал белить ствол деревца. Лиза молча смотрела на его загорелые, голые по локоть руки, испачканные землей и известкой. Она стояла так близко, что несколько капель извести упали ей на голову.

Глеб Иванович заметил это и снова улыбнулся:

— Отойдите, Лиза, а то я побелю вас вместе с яблоней.

— Дайте, я попробую,— попросила Лиза.

Он передал ей щетку.

— Попробуйте. Только не торопитесь. Надо накладывать известь ровным слоем и забеливать каждый сучок.

Лиза взяла щетку и стала белить, неловко разбрызгивая известку. Поджав губы, она старательно водила щеткой по тонкому древесному стволу и не смотрела на Глеба Ивановича.

— Выше не надо. Вот до этих пор хватит.

— Хорошо...

Они стояли у яблони, ни одним словом не напоминая друг другу о вчерашнем разговоре, хотя оба думали только об этом и не могли думать ни о чем другом... И, несмотря на то, что каждый из них знал, о чем думает другой, они делали вид, что вчера ничего не произошло, и поэтому можно перебрасываться пустяковыми фразами, не имеющими никакого отношения к тому, что их тревожило и волновало.

— Зайцы начали баловать,— сказал Глеб Иванович, наблюдая за Лизой.— Вчера подбирались к двум крайним яблонькам, придется окутать стволы соломенными чехлами.

— Скажите, Глеб Иванович,— не слушая его, спросила Лиза,— кто вам готовит обеды?

— Обычно готовит Софья Захаровна. Это вторая учительница, она сейчас поехала в Саратов, к сыну. Сын у нее в Саратове работает в пароходстве.

— А сейчас кто готовит?

— Сейчас Фома. Он у меня по-военному. Впрочем, мы сейчас пойдем завтракать, и вы оцените его кулинарные способности...

— А как вы находите мои способности садовника?

— Что ж, вы подаете некоторые надежды,— отшутился Глеб Иванович.

Он слил ей из кружки на руки, принес полотенце, умылся сам, и они пошли завтракать. Завтрак, действительно, был хороший: свежие пышки со сметаной, яичница и виноград. Когда Лиза похвалила отлично испеченные пышки, Фома зарделся от радости, но тут же разоблачил себя:

— Пышки пекла тетка Агафья, я еще с вечера попросил ее.

После завтрака Глеб Иванович занимался анализом воды, потом уходил в сельпо и в правление колхоза, а когда вернулся, сказал сидящей на крыльце Лизе:

— Если вы не будете сердиться, я оставлю вас до вечера. Сегодня у нас работа в степи, мне надо побывать там.

— Может, и мне пойти с вами? — спросила Лиза.

Глеб Иванович смущенно улыбнулся:

— Как хотите. Я и сам хотел сказать вам об этом, но дело в том, что это не очень близко. Придется ехать на арбе, верблюдами, и я не знаю, как вы...

— Ну и что ж? — воскликнула Лиза.— Поедем на арбе!

Она поднялась с крыльца:

— Я пойду переоденусь.

Глеб Иванович походил по двору, переоделся сам, потом позвал Фому и сказал, виновато опуская глаза:

— Сейчас подойдет колхозная арба, так ты, Фома Емельяныч, подмости там на арбу чего-нибудь, сенца, что ли, и постели мою шинель.

— Разве Лизавета Сергеевна тоже поедут? — осведомился Фома.

— Да, хочет поехать.

Через несколько минут на дороге, возле школы, остановилась длинная арба, в которую были впряжены здоровенные верблюды. На арбе, поджав ноги, сидела Ганя с батогом в руке, а за ней громоздилась целая орава ребят.

— Ну чего, поехали?! — закричала Ганя.

— Сейчас,— повернулся Глеб Иванович,— одну минутку...

Фома принес охапку сена, аккуратно разложил его в передке арбы и накрыл шинелью.

Ганя осторожно отодвинула шинель и хотела присесть на досках, но Глеб Иванович сказал укоризненно:

— Садитесь сюда, Ганя, так ведь удобнее.

Вытянув босые ноги, девушка послушно села на шинель.

Из комнаты вышла Лиза в сером дорожном плаще и в косынке, чуть прикрывающей кудрявые волосы.

— Ну вот, устраивайтесь,— покраснел Глеб Иванович,— чем богаты, тем и рады...

Он помог ей взобраться на арбу, усадил рядом с Ганей, а сам примостился среди учеников.

— Поехали!

Высоко поднявши головы, шлепая ногами по мягкой, нагретой солнцем пыли, верблюды пошли по дороге скорым шагом.

Повернувшись к Гане, Лиза доверчиво спросила:

— А куда мы едем?

Темные глаза девушки блеснули из-под туго завязанного платка.

— В степь едем. Там наши колхозники окопы копают.

— Какие окопы? для чего? — удивилась Лиза.

— Деревья будем сажать.

С любопытством посматривая на Лизу, Ганя стала рассказывать о лесопосадке, для которой в степи готовились траншеи:

— Это все наш председатель Лука Петрович с Глеб Иванычем придумали. Надо, говорят, посевы от суши уберечь. У нас тут степь знаете какая? За месяц ее не объедешь, а кругом — ни кустика. И земля воду в себя не принимает, как камень сбита. Вода струйками по ней течет, половину зерна на пахоте вымывает...

Ганя прикрикнула на верблюдов и продолжала, поглядывая то на Лизу, то на сидящего сзади Глеба Ивановича:

— Самое злое у нас — это ветер. Как задует с весны, никакого спасения. Поднимет с земли черный прах и несет его по степи так, что солнца не видать. Сдирает этот ветер всю пахоту с поля, выдувает зерно, сушит землю, и, конечное дело, люди почти что каждый год остаются без хлеба. То соседние колхозы нам хлеб дают, то государство помощь оказывает... Ну вот, Лука Петрович и придумали с Глеб Иванычем деревья насадить по степи. Мы, говорят, и влагу сбережем и посевы от ветра лесопосадкой укроем...

Усмехнувшись, Ганя оглянулась на беседующего с учениками Шевалдина:

— Непосидючий они человек. Цельное лето с посадками этими возились, с агрономом в райзо поспорили. Тот одно доказывает, что дуб не примется, а они свое гнут: дайте мне, говорят, школьную делянку, то есть, значит, землю отведите, и тогда увидите, дескать, примется дуб или не примется!

Слушая Ганю, Лиза пыталась понять, почему все это так захватывает Глеба Ивановича, но мысли ее беспорядочно обрывались, и она с затаенной тоской всматривалась в бесконечную, выжженную солнцем, изрезанную темными оврагами и промоинами степь.

То здесь, то там белели на истоптанной земле солонцы, окруженные красными и лиловыми пятнами чахлых растений. Но редкие солонцовые лунки, с их беловатыми и красно-лиловыми бликами, терялись в унылом однообразии полыни, ромашника и шалфея, и потому вся степь казалась сероватой, безжизненной пустыней.

Изредка над степными холмами, преодолевая ветер неуклюжим косым полетом, пролетала разлохмаченная ворона, или у дороги, деловито потряхивая куцым хвостиком, копошилась ржаво-бурая посметюха, но скрипящая арба двигалась дальше, и перед глазами Лизы по-прежнему расстилалась серая, пахнущая острой горечью, сухая полынь...

Еще издали Лиза увидела людей, растянувшихся по степи длинной жидковатой цепью.

— Ого! — радостно закричал Глеб Иванович.— Уже к Лисьему логу повернули, значит, сегодня засветло кончим!

— А чего ж не кончить,— отозвалась Ганя.— Лука Петрович всех на работу привел... весь вечер ходил по хутору и загадывал выходить до солнца!

Через полчаса верблюды дотащили арбу до того места, где стоял тракторный полевой вагончик, вокруг которого хлопотали старухи кухарки.

— Вы, пожалуй, останьтесь с Ганей,— сказал Глеб Иванович Лизе,— она будет подвозить людям воду, а вы можете отдохнуть. Я сейчас сниму сено, постелю вам шинель...

— А чего там отдыхать,— усмехаясь, вмешалась Ганя,— нехай они с ребятами идут участки размерять.

— Да, правда, можно размерять участки,— согласился Глеб Иванович.

Он снял с арбы смотанный в кольцо шнур, два колышка и топор:

— Ну, пошли!

Окруженные весело галдящими учениками, переговариваясь с ними и поглядывая друг на друга, они пошли к месту работы.

Через всю степь, сколько видно было, узкой и ровной линией темнели длинные, только что вырытые траншеи. Тринадцать рядов траншей начинались у края неглубокого оврага, огибали его по гребню, тянулись в сторону холма и, перевалив через покатую вершину, исчезали где-то за далеким склоном.

На четырех крайних траншеях работали люди. Их было много, больше ста человек. Молчаливые, с темными от пыли лицами, они докапывали неглубокие траншеи, выбрасывая лопатами тощую, пепельно-серую землю.

Среди работающих было много женщин, и Лиза почему-то задержала взгляд на одной немолодой колхознице в побелевшей от солнца стеганке и сбитом на затылок платке. К ней часто подбегали два мальчика, и она, вынув из кармана стеганки кусочки сахара, совала их детям, а сама, яростно нажимая на лопату тяжелым солдатским башмаком, продолжала копать, словно боялась, что отстанет от других.

Когда Глеб Иванович подошел к людям и стал разговаривать с председателем колхоза, скуластым человеком в брезентовой тужурке, Лизе вдруг бросилось в глаза то, что Шевалдин ничем не отличается от окружающих его людей.

Одетый в потертые брюки и запыленные кирзовые сапоги, в полинялой спецовке, какую в городе обычно носят монтеры, он остановился, дымя махорочной скруткой, и сразу же грубовато возразил чернявому парню, слов которого Лиза не слышала:

— Бросьте эти бабушкины сказки! Он дурак и лодырь, а вы повторяете его болтовню! Если таких слушать, так нам век придется сидеть на пустырях и ждать божьей милости...

— Правда, правда, Иваныч! — поправляя платок, закричала колхозница в солдатской стеганке.— Он хоча и агроном, а всю осень моему звену душу мутил: боронуйте, говорит, рожь следком за сеялкой. Дюже умный! Так бы и остался наш участок зимой без снега, ежели бы его послухали...

— Пусть он не дурит,— жестко бросил Глеб Иванович председателю.— Зимой продержим желуди в песке, а весной садить будем и каждому настоящий уход дадим...

— Да ты не серчай, Иваныч! — усмехнулся председатель.— Его уже отзывают куда-то, а в райзо новый агроном едет, говорят, толковый мужик...

Лиза издали наблюдала за Глебом Ивановичем, вслушивалась в то, что он говорит, и понимала, что Шевалдин всем существом слит с этой незнакомой ей жизнью, что он во всем этом, наверное, видит нечто гораздо более важное, чем ее, Лизин, приезд. Она сразу заметила это, потому что здесь, в степи, он почти не говорил с ней, и только, проходя мимо с председателем колхоза, успел попросить, ласково и смущенно улыбаясь:

— Возьмите, пожалуйста, шнур и промеряйте с ребятами четыре полосы по триста метров. Ребята знают, как это делается, и покажут, где надо мерять, там есть метки... — И сразу же повернувшись к председателю, он спросил его, продолжая прерванный разговор: — Ну и что?

— Ну, а я, значит, говорю, что пахать этот бугор вдоль склона — глупость, потому что и талая и дождевая вода будет потеряна...

— А она? — засмеялся Глеб Иванович.

— А она уперлась и доказывает, что при поперечной пахоте наверху мелкая борозда будет и пласт на ребро станет.

Глеб Иванович опять засмеялся, но Лиза не расслышала, что он сказал председателю, так как оба они отошли в сторону, взяли лопаты и стали копать на новом месте.

Промеривая полосы, Лиза несколько раз проходила мимо Глеба Ивановича, и он на секунду оставлял работу и провожал ее той ободряющей и немного застенчивой улыбкой, которая так нравилась Лизе.

Лиза видела, что Глебу Ивановичу, как и другим, очень тяжело работать. То место, на котором он копал, было затоптано скотом — все лето тут было воловье тырло,— и земля была неподатливая и твердая, как камень. Уже на полинялой спецовке Шевалдина давно проступили влажные пятна, на лбу его, под глазами и вокруг губ легли серые подтеки пыли, а он все копал, часто поплевывая на ладони и с силой вбивая лопату в землю.

Иногда он перебрасывался с людьми какими-то, должно быть, веселыми словами, потому что все смеялись, но Лиза не слышала его слов и только удивлялась тому, что Шевалдин так захвачен этой тяжелой и, как ей казалось, неимоверно скучной и однообразной жизнью.

Правда, думая так, Лиза сознавала и то, что сама она еще не может в полной мере судить об этой жизни, потому что в ее представлении не укладывалось все то, к чему тут стремились люди, и она была твердо убеждена лишь в том, что унылая, скучная степь останется такой же унылой и через двадцать и через тридцать лет.

Добросовестно промеривая с ребятами линии будущих посадок, Лиза отмечала какие-то цифры в блокноте, но ничего не ощущала, кроме усталости, скуки и гнетущей жажды.

Когда Ганя подвезла на верблюдах бочку с водой и один из учеников подал Лизе помятый солдатский котелок, она неумело зачерпнула из бочки, сделала два глотка и сморщилась: вода была теплая, мутная, с отвратительным привкусом горечи и соли...

— Какая тут ужасная вода! — сказала она, проходя мимо Глеба Ивановича.

Воткнув лопату в землю, Глеб Иванович вытер рукавом спецовки мокрый лоб и пробормотал виновато, точно он сам был причиной безводья в степи:

— Вы напрасно пили... Я взял для вас флягу с чаем... Воды у нас тут нет... вот пробуем с Лукой Петровичем новый колодец копать... на одиннадцатом месте пробуем, может, докопаемся...

Лиза покраснела. Ей почему-то стало стыдно за слова об ужасной воде, и она, бесцельно вертя шнур, постояла немного и пошла к ребятам.

...Перед вечером работа была закончена. Лиза и Глеб Иванович доехали на арбе почти до самого хутора, и он сказал на повороте дороги:

— Пойдемте пешком, тут недалеко.

Они слезли с арбы и, минуя хутор, пошли через степь к школе.

— Скажите, Глеб Иванович,— остановилась Лиза, с жалостью глядя на его измазанное подтеками пота и пыли лицо,— разве в этом счастье? И зачем вам нужно все это?

— Давайте сядем, Лиза,— устало обронил Глеб Иванович.— Я вам обещал сказать сегодня все, что я думаю о наших отношениях,— произнес он, когда они сели,— но я прошу вас понять, что мне очень тяжело и неприятно говорить...

Лиза сидела, вытянув ноги, и обрывала руками листья травы. Изорванные травинки сыпались ей на юбку и на голые колени. Она ничего не ответила Глебу Ивановичу, только робко взглянула на него исподлобья.

— Мне тяжело говорить,— повторил он,— потому что вы можете подумать, что я обвиняю вас в том, что с вами произошло. Я не хочу обвинять вас в этом, но вынужден говорить о других, более обидных вещах.

— Каких? — спросила она.

— Я сейчас скажу.

Он прилег на бок и на секунду задумался. Лиза смотрела на него сверху вниз, ожидая, и по-прежнему мелко-мелко рвала листья травы.

— Знаете, Лиза,— сказал Глеб Иванович,— для того чтобы быть счастливым, человеку надо видеть многое. Однако есть еще люди, которые живут нудно и мелко... праздно живут...

Он помолчал, подыскивая слова, потом усмехнулся невесело:

— Вы извините меня, Лиза, но вы, кажется, принадлежите к числу таких людей. Да-да. Не обижайтесь на меня. Ведь над вами не было высокого неба, а был только тесный потолок вашей комнаты. Вы знаете,— горячо сказал Глеб Иванович,— есть на земле крошечные насекомые — эфемериды. Их называют поденками, потому что они живут не дольше одного дня. Коротким днем меряют они свою жизнь и не могут заглянуть в то, что будет завтра. К сожалению, у нас еще есть люди, которые уподобляются поденкам. А разве так можно жить?

— Так нельзя жить,— тихо отозвалась Лиза.— Я думала об этом ночью и вспоминала о войне...

— Подождите, Лиза! — перебил Глеб Иванович.— Не нужно думать, что подвиги совершаются только на войне. Без подвига, если хотите, вообще нет жизни, особенно в наше время...

Глеб Иванович не успел договорить то, что хотел, так как к холму подбежала ватага ребятишек. Увидев учителя, дети остановились. Впереди всех стояла плачущая девочка лет десяти, та самая, которая утром клеила мешочки в классе и говорила Лизе, что из трав будут готовить лекарства.

— Что вы? — спросил Глеб Иванович.— Чего ты плачешь, Люба?

Дети переглянулись. Чей-то голос произнес из-за спины плачущей девочки:

— Мишка Поярков побил Любу.

— Мы собирали колоски,— перебил второй голос.

— На третьем участке...

Глеб Иванович нахмурился:

— Подождите, не все сразу. Так я ничего не пойму. Рассказывай ты, Варя.

Худенькая девочка в зеленом платье сложила руки на животе и заговорила, оглядываясь, словно ища подтверждения своим словам:

— Мы, Глеб Иванович, собирали после лобогрейки колоски на третьем участке. Там нет воды, и мы от самого хутора несли тыкву с водой. Когда пришли на участок, Люба закопала тыкву и соломой прикрыла, чтоб вода не нагрелась. Воды в тыкве было мало, по полкружки на каждого. Солнце припекло, нам всем захотелось пить, а воды в тыкве не стало.

— Почему? — спросил Глеб Иванович.

— Потому что Мишка Поярков вылил нашу воду в паучью нору. Он почти что не работал, все убегал куда-то, и ребята видели, как он откапывал тыкву.

— Ну, и что?

— Люба посылала Мишку за водой и пригрозила, что вам расскажет. А он обругал ее, и тыкву растоптал ногами, а потом стал бить Любу...

— Миша, иди-ка сюда! — позвал Глеб Иванович.

Курносый, светлоглазый мальчишка в серых холщовых штанах и в залитой арбузным соком сорочке вышел вперед.

Глеб Иванович спросил его, не повышая голоса:

— Зачем ты это сделал?

— Я не делал,— проворчал Мишка, глядя в землю.

— Врет, врет! — закричали ученики.— Он и воду разлил, и тыкву растоптал, и Любку побил!

— Значит, ты ко всему еще и лжешь мне? — сурово сказал Глеб Иванович.— И, наверное, думаешь, что это пройдет безнаказанно?

— Я хотел пить,— мрачно протянул Мишка.

— А они разве не хотели пить? Или ты лучше других? Другие работали, а ты, вместо того чтобы помочь товарищам поскорее убрать поле, не только ничего не делал, но еще разлил всю воду и побил девочку, которая слабее тебя...

— Я больше не буду,— равнодушно пообещал Мишка, пряча глаза.

— Хорошо, Миша,— подумав, сказал Глеб Иванович.— Сегодня ты поедешь со мной в совхоз и по дороге мы поговорим с тобой. Ступай переоденься и скажи председателю, что я прошу дать мне лошадь...

Когда дети ушли, Глеб Иванович с грустью посмотрел на Лизу:

— Слышали? А ведь мать Мишки Пояркова — лучшая звеньевая в колхозе, вы ее видели на работе, такая пожилая женщина в стеганке, а отец был расстрелян немцами на этом самом холме, где мы с вами сидим. И разве не подвиг заключается в том, чтобы воспитать Мишку так, чтобы он стал настоящим человеком?

— Да,— тихо отозвалась Лиза,— это правда.

Глеб Иванович помолчал.

Даже не глядя на Лизу, он видел ее всю, чувствовал ее беспокойную близость и не знал, как объяснить ей то, что он думал, потому что в нем самом боролись томительное влечение к ней и глухая ненависть к тому, как она жила.

— Что касается вас, Лиза,— сказал он,— то вам надо отыскать то небо, которого у вас еще нет. Это не так легко, особенно вам... И если вы найдете силу и мужество преодолеть в себе равнодушие к истинной жизни и увлечение пустяками — вы станете иным человеком.

— Но что же мне все-таки делать? — спросила Лиза.— Ведь одного желания мало.

— Конечно.

— Так что же мне делать? Пойти работать на консервную фабрику или кассиршей в кинотеатр?

— Надо делать то, что вы любите,— серьезно сказал Глеб Иванович.

Лиза все рвала траву, и уже мелко оборванные листья травы закрыли ее колени и засыпали юбку сизо-зеленым ворохом.

Она доверчиво коснулась руки Глеба Ивановича.

— Ну, а вы,— спросила Лиза, с усилием выговаривая слова,— вы когда-нибудь сможете простить меня?..

Щемящая боль сжала сердце Глеба Ивановича.

Он приник к ее ладони сухим горячим ртом.

— Глупый ребенок,— прошептал он,— маленький, глупый ребенок... И учить вас надо, как Мишку Пояркова...

Теперь уже он не мог говорить, он только гладил большими руками и целовал пахнущую травами теплую ее ладонь. Тихонько плача, Лиза придвинулась к нему, разбрасывая траву и осыпая его мелкими травинками, а он, подавляя в себе мучительное, радостное влечение к ней, поднял глаза и сказал глухо:

— Поймите, Лиза, вы не мне зло причинили, вы себя обидели. И зачем говорить, чтоб я простил вас? При чем тут мое прощение, если больше всего зла вы себе причинили? Я же по-прежнему люблю вас и буду любить...

Слушая то, что говорил Глеб Иванович, Лиза подумала, что он сейчас скажет о самом главном, то есть о том, как же сложатся их отношения, и он, действительно, стал говорить об этом.

— Мне очень хотелось бы, чтоб вы остались со мной,— сказал он, волнуясь,— но я боюсь того, что тут еще очень много неясного и что вы, Лиза, не поняли меня до конца.

Слегка отстранившись от Глеба Ивановича, Лиза задумчиво окинула взглядом огромную, распростертую под синим небом безводную степь с ее выгоревшими на солнце холмами, одинокими скирдами и маячившими на горизонте овечьими кошарами.

— Вы надолго останетесь тут? — несмело спросила Лиза.

Глеб Иванович вопросительно посмотрел на нее и ответил твердо:

— Надолго, Лиза...

Почти весь следующий день Лиза была предоставлена самой себе, так как Глеб Иванович зачем-то уезжал на третий участок и в контору овцеводческого совхоза, а Фома работал во дворе колхозного правления, заготавливая с плотниками доски для парт.

Лиза посидела с девочками в классе, помогла им укладывать в пакетики сухие травы, потом пошла с Любой на хутор. Она почему-то думала, что хутор далеко от школы. Она совсем близко, но не был виден, так как стоял в глубокой и узкой долинке, на которой еще заметно было старое, заросшее бурьяном русло давно высохшей речки.

Хутор был маленький — в полсотни дворов,— и в нем не было ни одного деревца. Саманные хуторские хаты с их гладкими глиняными крышами не отличались по цвету от всей степи и были похожи на степные холмы.

Почти все хуторяне находились в поле — колхоз заканчивал молотьбу на дальнем участке, и поэтому единственная хуторская улица казалась вымершей. Только во дворе колхозного правления возились два плотника, а в хате, сидя за столом у распахнутого окна, щелкал костяшками счетов горбатый счетовод.

Лиза прошлась с Любой по хутору, потом девочка позвала ее к себе, открыла припертую коромыслом дверь и усадила в хате, затемненной от солнца прибитыми на окнах мешками. В хате было чисто, прохладно, и Лиза с удовольствием отдохнула и выпила принесенную Любой из погреба кружку холодного молока.

— Ну, как же вы тут учитесь, Люба? — спросила Лиза.

— Хорошо учимся,— весело ответила Люба,— мы с Глеб Иванычем в поле работали и всяких бабочек и жуков собирали, он нам почти каждый день рассказывает про землю, про луну, про звезды. А зимой даже старики ходят к Глеб Иванычу учиться; только не днем, а вечером.

— Значит, вы любите Глеба Ивановича?

— Любим,— слегка смутилась девочка.— Все говорят, что у нас на хуторе еще не было такого учителя.

Помолчав, Люба сочла нужным сообщить гостье:

— У него дочка есть, такая, как я. Катей зовут. Она скоро сюда приедет, с нами учиться будет.

— А в город Глеб Иванович ездит? — поинтересовалась Лиза.

— Почти что никогда не ездит. Когда вызовут, он едет. За все время, кажись, два раза ездил. Он по воскресеньям на охоту ходит. Как с утра пойдет, аж до ночи в степи. Летом стрепетов приносит, а зимой — зайцев. Один раз волка убил такого, что мы подходить к нему боялись.

Слушая разговорчивую девочку, Лиза мысленно представила жизнь Глеба Ивановича на хуторе, и чем яснее представляла она эту жизнь, тем больше начинала понимать, что есть тут нечто очень значительное и важное, то самое, что привязывает Шевалдина к этой неприютной, выжженной солнцем степи. Лиза чувствовала, что она еще многого не знает, но и то, что она видела и слышала — этот разговор с маленьким Мишкой Поярковым, яблоньки, высаженные на холме, где никогда не росло ни одно дерево, работа в поле и собранные с детьми степные травы, утренний разговор о досках с колхозным чабаном, даже распределение детской обуви,— все это теперь постепенно воссоздавало в воображении Лизы картину трудной, но имеющей свой смысл жизни Шевалдина, той жизни, которая впервые раскрывалась перед Лизой во всей своей глубине.

«Он сказал, что любит меня и что очень хотел бы, чтоб я осталась с ним,— думала Лиза, сидя в прохладной хуторской хате,— он сказал также, что тут еще очень много неясного и что я не понимаю его до конца. Но это неправда, я его так люблю, что ради него я готова остаться в этой степи и жить той жизнью, которой он живет. Надо только, чтоб он сам понял это, чтоб он поверил мне, и тогда все будет хорошо...»

Думая так, Лиза искренне верила в то, что все будет хорошо. Она даже не подозревала того, что ее готовность остаться на хуторе еще не означала готовности целиком слиться с этой нелегкой, но радостной жизнью. Она подходила к оценке этой жизни со стороны, так, словно снисходила до нее, словно приносила тяжелую жертву ради любимого человека и согласна была поступиться своими привычками, желаниями, то есть тем, что до самого последнего времени казалось ей наиболее важным и дорогим.

«Я скажу ему сегодня обо всем, и он увидит, что я готова жить по-иному,— думала она в радостном возбуждении.— Осенью к нам приедет Катя, я познакомлюсь с ней, и начнется у нас троих новая жизнь».

Она возвращалась в школу вместе с Фомой, который закончил работу к полудню и, узнав, что Лиза на хуторе, решил зайти за ней и проводить домой.

— Ну, как хутор-то наш, понравился вам? — спросил Фома, когда они перешли долину и стали подниматься по дороге на холм.

— Зелени совсем нет,— уклончиво ответила Лиза,— а так ничего, домики чистые, аккуратные.

— Какой там ничего! — Фома засмеялся.— Дрянной хуторишка. Летом мы тут жаримся, как караси на сковородке. Воды у нас нет, колодец на хуторе один, глубокий-преглубокий, измучаешься, пока бадью наверх поднимешь. По утрам в нем вода еще чистая, а к вечеру, когда скотину напоят и огороды польют, одна муть остается. А то, бывает, суховей как задует — спасения нет. Пылюка по всей степи стоит такая, что глаз открыть нельзя. И горит тогда все на солнце — и посевы, и огороды, и трава,— будто пал прошел по земле.

— А осенью, наверное, непролазная грязь?

— Такая грязь, что ногу не вытянешь. У нас все суглинок да солонцы. Осенью и зимой колхозники детей на конях в школу возят.

Должно быть, спохватившись и подумав, что своими разговорами о хуторе он может сослужить Глебу Ивановичу плохую службу, Фома на всякий случай осведомился:

— А вы как, Лизавета Сергеевна, не думаете у нас остаться?

Лиза покраснела.

— Мы еще не решили,— смущенно сказала она,— это ведь не так просто.

— Конечное дело,— деликатно согласился Фома,— тут надо все прикинуть и обдумать. А только я одно скажу вам, Лизавета Сергеевна: у кого корни здоровые, тот и в нашей степи жить будет. Недаром говорят, что не место человека красит, а человек место. Я вот за войну скрозь поездил, и так мне сдавалось, что лучше нашей степи ничего нет. К ней только руки приложить надо, и она, земля-то наша, отблагодарит за труд. А народ у нас до работы привычный, добрый народ...— Фома повернул к Лизе свое усатое, скуластое лицо.— Наш председатель колхоза Лука Петрович еще весной с Глеб Иванычем план один обдумали.

— Какой план? — спросила Лиза.

— Распределить воду в степи по-хозяйски, чтоб, значит, каждая пашня влагой была обеспечена. Тут у нас озера есть, и вода в них сладкая. Правда, уж очень далеко они, эти озера, ну, да без труда ничего не бывает. Так вот Глеб Иванович и надумали с председателем орошение от этих озер произвести...

Слушая Фому, Лиза еще больше укрепилась в мысли, что она должна поговорить с Глебом Ивановичем и рассказать ему о своей готовности остаться здесь, и, хотя в глубине ее души еще таилась боязнь, что ей будет тут очень трудно, она решила остаться ради Глеба Ивановича и сегодня же сказать ему об этом. Правда, она решила вместе с тем попробовать уговорить его: покинуть хутор и уехать куда-нибудь в другое место, пусть даже в деревню, но только не такую глухую и неприютную.

Глеб Иванович вернулся из совхоза только перед вечером. Видно было, что он очень соскучился по Лизе, потому что лицо его вспыхнуло радостью и глаза посветлели, когда он увидел ее на крыльце с книжкой в руках.

— Вы еще не умерли от тоски?! — закричал он ей издали, улыбаясь и торопясь к ней.

— Нет,— засмеялась Лиза,— я ходила на хутор с Любой, потом Фома Григорьевич рассказывал мне, как он жил в Канаде, потом мы с ним обед варили.

— Даже обед варили?! — удивился Глеб Иванович.— Это очень кстати, потому что я голоден, как волк.

Весело переговариваясь с Лизой, Глеб Иванович умылся и присел на ступеньке крыльца, усмехаясь, блестя белыми зубами, оживленный и радостный.

— Сегодня пятница или суббота? — спросил он, озабоченно морща лоб.

— Кажется, пятница,— неуверенно сказала Лиза.

— Суббота, суббота! — отозвался из комнаты Фома.— В пятницу вы за Лизаветой Сергеевной на станцию ездили или в четверг?

Глеб Иванович с недоумением посмотрел на Лизу:

— В самом деле, суббота. Как бежит время!

— Идите обедать,— позвал Фома,— а то борщ стынет.

Они обедали втроем, и Глеб Иванович весело рассказывал о своей поездке к директору совхоза. Директор дал, наконец, твердое обещание в течение ближайшего месяца построить для школы метеорологическую станцию и спортивную площадку, а также огородить школьный двор.

— Школа второй год помогает совхозу,— объяснил Глеб Иванович.— Мы и посевы от сорняков очищали, и на уборочной работали, и совхозный клуб привели в порядок, а директор все только сулит нам журавля в небе. Пришлось пристыдить его и сказать, что прервем с ним дипломатические связи...

Глеб Иванович рассказывал Лизе о том, что колхоз решил передать школе два улья с пчелами, что с весны дети начнут разводить кроликов, что из обкома комсомола получено письмо, в котором комсомольцы обещают собрать для школы три тысячи хороших книг.

Он говорил обо всем этом с веселым возбуждением, посмеиваясь и ероша волосы, но Лиза видела по его глазам, что он ожидает от нее чего-то, что это ожидание волнует и тревожит его и что ей надо сказать ему о самом главном: что она решила остаться на хуторе и только съездит за своими вещами, чтобы тотчас же вернуться и жить здесь.

— Сегодня у вас будут ученики? — спросила Лиза.

— Нет, не будут,— ответил Глеб Иванович,— по субботам мы не встречаемся.

— Значит, вам некому будет рассказывать о звездах?

— А вы хотите слушать рассказы о звездах?

— Хочу.

Отодвинув стул, Глеб Иванович подал Лизе руку:

— Пойдемте в степь, подальше. Я люблю вечерние прогулки в степи...

Они пошли по дороге, держась за руки и перебрасываясь короткими, незначительными фразами. Над степью густели сумерки, и, хотя от нагретой за день земли еще струилось неостывшее тепло, над низинами уже тянуло холодком ночи. На голой вершине ближнего холма они увидели зайца, который, пугливо поводя ушами, некоторое время следил за ними, а потом кинулся вниз и через секунду исчез. Слева от дороги что-то прошелестело в сухой траве, и Глеб Иванович сказал: «Хорек». Совсем близко от них пролетела ночная птица. Со стороны хутора изредка доносился лай собаки. Небо все больше темнело, и все ярче светились на нем трепетные, точно живые, звезды.

— Я много думала о вас сегодня,— сказала Лиза.

— Хорошо или плохо думали? — спросил Шевалдин.

— Хорошо.

Он нежно погладил ладонью ее руку. Лиза ответила на его ласку слабым движением пальцев.

— Я думала о вас,— повторила она,— и старалась понять вашу жизнь. По правде сказать, я многого еще не понимаю.

— Чего, например? — осторожно спросил Глеб Иванович.

— Я не понимаю, зачем вам хоронить себя на этом жалком хуторе, среди пустынной степи? В чем тут смысл? Если вы так любите деревню, то неужели вы не могли бы устроиться в районе, где есть река, сады? Неужели там вы принесли бы меньше пользы точно таким же детям? Я думала об этом, и мне показалось даже, что вы стали сухим стариком, который бежит от людей и только из упрямства закопался в такой безрадостной волчьей глуши.

Она помолчала, думая, что Глеб Иванович будет возражать ей, но он ничего не ответил. Идя рядом, он тихонько гладил ее руку, и Лиза не видела в темноте его лица и не знала, как он отнесся к ее словам.

— В самом деле, разве это не так? — горячо продолжала Лиза.— Разве это не странный каприз, не прихоть? Неужели в другом, более живом и красивом месте нет детей, которых надо воспитывать, или меньше дела, или люди там не такие?

Он опять ничего не ответил, и Лиза, прижавшись к нему, сказала дрогнувшим голосом:

— Мне очень страшно было бы оставаться здесь. И не только потому, что человек затерян в этой дикой степи, где нет ни лесов, ни воды, ни людей... Но я... решила все же остаться тут ради вас.

В голосе Лизы звенели слезы, и она, сжимая руку Глеба Ивановича, сказала совсем тихо:

— Я решила остаться тут только ради вас, потому что я люблю вас и, может быть, когда-нибудь пойму то, чего сейчас не понимаю. Не думайте, что это каприз. Я все обдумала и решила остаться, потому что теперь, после этой встречи, мне нельзя, невозможно потерять вас.

Глеб Иванович остановился.

Обняв Лизу, он прижал ее к себе и стал целовать ее рот, волосы, соленые от слез глаза...

— Сядем, Лиза,— сказал он, наконец.

Они сели на траву.

Глеб Иванович закурил. Огонек зажигалки на мгновение выхватил из темноты их руки и лица и погас. Лиза долго ждала, что скажет Глеб Иванович, а он все молчал, думая о чем-то, и когда заговорил, Лиза не узнала его голоса, полного мучительной боли и страдания.

— Что я могу сказать вам, Лиза? — медленно и глухо начал он.— К сожалению, вы, действительно, ничего не поняли. Я очень благодарен вам за вашу готовность принести такую тяжелую для вас жертву, но... но я не могу ее принять.

Он резко повернулся к ней и спросил, кусая губы:

— Вы слышали... или нет... вы чувствовали когда-нибудь, что такое настоящее творчество?

Он привстал и возбужденно взмахнул рукой:

— Вы увидели сейчас только мертвую степь, правда? Вы увидели только диковатого Мишку Пояркова, у которого порванная рубашка задубела от арбузного сока? Вы увидели только никудышную, чахлую яблоньку, которая погибает от зноя в неласковой тощей земле? Вы ведь только это увидели, Лиза?

Хриплый голос Глеба Ивановича зазвенел:

— Вы ведь только это увидели? — повторил он.— А я вот вижу то, чего еще нет, но что будет. Я вижу золотую, в рост человека, пшеницу в этой мертвой проклятой степи. Я вижу пышные яблоневые сады, в которых ветви гнутся до земли от налитых соками плодов. Я даже вижу Мишку Пояркова, который будет умнее, лучше и счастливее меня... Я все это вижу потому, что в общем труде людей уже есть и мой большой труд. Как же я могу покинуть все это? Как же я брошу то, чего я так жду?

Уже не скрывая злых, непрошеных слез, он поднялся и сказал твердо:

— Нет, Лиза. Я не могу принять вашу жертву. Вам надо уехать потому, что пребывание ваше здесь причинит боль и мне и вам. И только тогда, когда вас потянет сюда и вы увидите то небо, которое видят люди, только тогда приезжайте, я буду ждать...

Молча пошли они по степной дороге и ни одним словом не нарушили тягостного молчания.

Рано утром Лиза собралась уезжать. На станцию ее отвозил Фома, так как Глеб Иванович должен был начать занятия в школе.

— Мы пойдем вперед,— сказал Глеб Иванович Фоме,— а ты догонишь нас у Волчьей западины...

Лиза была одета в то же белое платье, в котором она приехала, и та же синяя косынка лежала у нее на плечах. В последний раз взглянув на окруженный молодыми яблонями дом на холме, Лиза подала Глебу Ивановичу руку, и они пошли в степь.

На степных травах, словно легкая изморозь первых холодов, серебрилась обильная роса, в недвижном воздухе стоял запах осеннего увядания, терпкий и влажный запах отдыхающей земли.

Когда впереди показалась Волчья западина — розовеющая под утренним солнцем неглубокая солонцовая плешина, Глеб Иванович остановился.

— Прощайте, Лиза,— угрюмо сказал он,— мне пора идти...

Лиза посмотрела на его измученное, осунувшееся лицо, и острая боль сжала ее сердце. И вдруг, глядя на Глеба Ивановича, на тронутую холодноватой росой степь, на красный край школьной крыши, которая еще виднелась за холмом, вдыхая всей грудью резкий запах земли и ощущая всем телом глубокую и чистую синеву неба, Лиза с ужасом подумала о том, что она уже не может покинуть все это, потому что тут останется что-то, ставшее для нее дорогим,— не только человек, стоящий перед ней, но и нечто гораздо более значительное, чем он, то самое, что держит этого сильного, мужественного человека в степи.

Она слабо улыбнулась и сказала тихо:

— Почему вы так... почему вы не хотите, чтоб я... чтоб я осталась?

Брови Глеба Ивановича дрогнули. Он крепко сжал Лизину руку и, подавляя в себе желание сейчас же, сию минуту сказать о том, чтоб Лиза осталась,— вместо этого сказал отрывисто:

— Нет, Лиза. Уезжайте. Это будет лучше для нас обоих. Я не хочу, чтобы вы через год упрекнули меня в том, что я погубил вашу жизнь. Вы именно так сказали бы мне. А я не хочу, чтоб моя любовь к вам была оскорблена прикосновением этого... Уезжайте, Лиза...

И он произнес, наконец, то, что считал самым сокровенным и самым важным:

— Я знаю, Лиза, что вы вернетесь... Я хорошо знаю это... И я без вас не могу жить... Понимаете? Жить без вас не могу. Вы подумайте обо всем этом хорошо и, если вы захотите вернуться, приезжайте... Я всегда буду ждать вас.

Заметив приближающуюся двуколку, Глеб Иванович спросил торопливо:

— Вы ведь вернетесь, Лиза?

И она ответила, плача:

— Вернусь...

Он неловко обнял ее и сказал, уходя:

— Прощайте. Я буду ждать.

Вечером на деревянном крыльце школы сидели ветеринар Кущаев и Фома. Они доставали из котелка терпкие груши, лениво грызли их, смотрели в темное, усыпанное звездами небо и слушали спокойный голос Глеба Ивановича.

— Среди звезд Млечного Пути,— говорил Глеб Иванович притихшим ученикам,— есть мертвые обледенелые звезды, лишенные атмосферы, и есть звезды, на которых, по-видимому, уже шумят горячие, окутанные облачными парами океаны — источник появления и развития новой жизни.