Суд над Степаном Пырей вышел непростым.

На кругу Гаврила Трофимович выложил всю картину как есть. Не приукрашивал ни в одну сторону, ни в другую.

Наш станичный эскулап Семен Петрович сперва ругался и Пырю отпускать не хотел. По его словам, рана тяжелая, болезному нужен покой. Но дело было уж больно серьезное. Да и сам Степан, когда услыхал, из-за чего в лекарской поднялся сыр-бор, на месте усидеть уже не смог.

В итоге его привезли на возке и усадили на лавку. Выглядел он неважнецки. Лицо серое, губы пересохшие. Видно было, как рана, полученная от горца, при каждом движении отдает болью.

Все началось с обвинения за связь с Бабушкиным. Были тут нами пересказанные показания убитого Ваньки Семушкина, царствие ему небесное. К ним добавились признания самого писаря, которого к тому времени уже разговорили. Ну и, конечно же, улики материальные — награбленное разбойниками добро, часть которого на момент задержания преступника уже перекочевало в седельные сумы Бабушкина.

Однако после обвинения пришло время защиты. И тут уж мы с Асланом замолвили словечко на пользу Степана, чтоб все было по справедливости. Рассказали о последнем бое, где Степан принял правильную сторону и даже отличился храбростью. А вдобавок получил ранение, можно сказать "искупил грех кровью".

— Бабушкин ему орал, чтоб тот стрелял, — рассказывал я. — Аслан был уже совсем рядом, и оружие у Пыри наготове имелось. А Степан развернул карабин в другую сторону. Снял абрека, который в Аслана целился, и сразу кинулся на второго с кинжалом. От него эту рану и получил.

— Так и было, — подтвердил Аслан. — Ежели бы Пыря тогда не помог, может, я бы тут сейчас и не стоял.

Степан опустил голову и сжал пальцы в кулак. Видно было, что все равно не гордился собой, а стыдился. Думаю, что все-таки имелась еще совесть у этого казака. Не продал ее Бабушкину с концами.

Старики заговорили. Начиналось самое сложное. Нужно было решать, что с ним делать.

С одной стороны, все ясно. Пыря связался с Бабушкиным, позарился на легкие деньги, подрядился в охрану, хотя видел, что дело у писаря мутное. Не малолетка, чай, все понимал. Тридцать семь годов, в походах бывал, службу знает.

С другой стороны, вспоминали его прошлые заслуги и прегрешения.

— Мы с ним с турком на кордоне воевали, — хмуро сказал один седоусый казак. — Справно он служил тогда. Было дело, мне жизнь спас. Пулям не кланялся.

— И с конокрадами под Тихой балкой отличился, — добавил Анисим Степанов. — Один из первых тогда в бой кинулся, это многие видали.

— Да и теперь же крови казачьей Пыря не пролил, — поддержал Трофим Бурсак. — Худо сделал, вестимо, что спутался с этим писарем хитромудрым, в том спору нет. Но ведь опомнился ж в последний миг...

— Кабы дальше по той дорожке шел, то и была бы кровь, куда без этого! — зло бросил кто-то.

Круг загудел и Гавриле Трофимовичу пришлось прикрикнуть, чтобы всех угомонить.

Старики еще долго перетирали прошлое Степана. Вспомнили, как после смерти жены Пыря выпивать стал чаще, да как в долги влезал. Припомнили как на кругу громче всех орал да не ради станичной выгоды. Теперь-то всем стало ясно, откуда тогда ветер дул, и чьим языком Пыря говорил.

— Бес попутал да змий зеленый, — заключил дед Игнат, сидевший рядом с атаманом. — Не его первого, не его последнего. Но одно дело вот так оступиться, а другое — своим в спину ударить.

Гаврила Трофимович поднялся.

— Решение такое предлагаю, казаки. Степана Пырю из станицы гнать не будем. Дадим ему искупить вину за связь с Бабушкиным и разбойниками, за бесчестное поведение и за то, что клюнул на легкие деньги. Льгот и выплат положенных его лишим.

Пыря сидел неподвижно, никак не реагируя на приговор, но было видно, что слушает внимательно. А Строев продолжил:

— А когда рана его заживет, отправим на год служить на дальний кордон. Пущай искупает свою вину.

Понятнее дело, что Пыря в свои тридцать семь лет староват уже для строевой службы, в резерве давно находится, а не в служилом разряде. Но песок из одного места пока не сыплется, так что и правда пущай послужит.

Гаврила Трофимович помолчал и добавил глядя на обвиняемого:

— Но есть и другой путь, Степан. Коли служить не хочешь, можешь принять наказание розгами на площади при всех. Публично. И после того живи как знаешь.

Вот тут Пыря вскинул голову. В глазах его мелькнуло возмущение и обида. Без слов было понятно, что он никогда не выберет позор в виде публичной порки.

Степан попытался подняться с лавки. С первого раза не вышло, качнуло его, но он все же встал, опираясь рукой о стену.

— Службу выберу, братцы, — сказал он глухо, но уверенно. — Хоть куда пойду, и искуплю.

Никто не сомневался в подобном его решении. Но все молчали, словно ждали еще чего-то.

Тогда Степан обвел взглядом круг, тяжело вздохнул и добавил:

— Простите, казаки. Бес попутал, да и змий зеленый, будь он неладен. Повелся я, послушал Бабушкина, видать сам ума не нажил. Думал, деньгу легкую заимею, а вышло...

Не договорив, он махнул рукой с досадой. Потом сглотнул и перекрестился.

На том вопрос с Пырей и решили.

К нему подошел Семен Петрович, осмотреть болезного. Видно было, что Степан держался из последних сил.

Степан Пыря, каким бы дурнем не был, все же он из наших. А вот писарь иногородний так просто отделаться не должен.

Привели Бабушкина.

Понятное дело, он не казак, чтобы его провинности разбирать на станичном кругу. Однако разговоров вокруг земли для переселенцев было слишком уж много. А потому атаман решил сперва объяснить станичникам подноготную всех интриг вокруг этой темы, а уж потом передавать Бабушкина по гражданскому ведомству.

— Бабушкин, — начал Гаврила Трофимович спокойно, — скажи-ка нам, как вышло, что ты награбленное у разбойников скупать решил?

— Какое награбленное? — всплеснул руками тот. — Гаврила Трофимович, я, бывает, что-то покупаю, что-то продаю. Ко мне всякий люд ходит, порой товар приносит. Мне откуда знать, краденое оно или нет?

— Значит, не знал, с кем встречался? — усмехнулся в усы дед Игнат, хитро прищурившись.

— Да откуда же мне знать-то? — Бабушкин даже обиду изобразил.

— А церковное серебро тоже по случаю скупал? — сухо спросил кто-то из стариков.

Бабушкин моргнул. Снял очки, протер, хоть они и не запотели, снова водрузил на нос.

— Какое еще церковное серебро? — изобразил непонимание.

— То самое, что ты себе в переметные сумы набивал, — сказал Гаврила Трофимович. — Или хочешь сказать, само оно туда насыпалось, а ты и не заметил?

Все заулыбались ехидно, а Бабушкин даже не покраснел. Вот все ему как с гуся вода. Возмущенно затряс головой да замахал руками:

— Да я как увидел, так обомлел, что не сразу даже понял в чем подвох! Когда сообразил, то хотел отказаться. Да не успел. Эти ваши казачата налетели внезапно, пальбу подняли, разбойников тех перебили. А я-то как раз хотел тех душегубов на чистую воду вывести! Думал, соберу доказательства, а потом мы их всех по закону и арестуем, как положено. Нельзя же без особого разрешения людей стрелять всем кому попало. Даже если это разбойник, вначале надо вину доказать, судить, а потом уж наказывать. А казачата ваши.. Сорвали мои планы. Там такая свара началась, что не до разговоров стало.

Да уж, хитрец. Знает, что никто ему не верит, но все равно не сдается, вертится, как уж на сковородке.

— То есть ты хочешь сказать, что первый раз с этими разбойниками встретился? Раньше не сообразил, что пора их на чистую воду выводить? — весело ухмыльнулся я. — И в Пятигорск скупщику награбленное не ты привозил, а твой брат-близнец?

В первую секунду не все поняли, что я шучу. А когда дошло, то казаки дружно грянули громким смехом.

Бабушкин наконец потерял самообладание. Невинные глазки за стеклами очком вдруг сузились, зло зыркнув на меня.

— А ты, Григорий, помалкивай. Мал еще!

— Сам-то может и мал, да для станицы сделал не мало, — вступился за меня дед Игнат, и голос его зазвенел сталью. — А ты отвечай, паскуда, когда спрашивают. Не юли тут.

— Не понимал я, говорю же... — пробормотал Бабушкин, но уже с меньшей уверенностью. — Откуда ж мне было знать...

Атаман достал несколько бумаг, вначале показал всем желающим, а потом самому Бабушкину. Часть настоящие, часть поддельные, но все эти документы проходили через руки Бабушкина и все его подписью были заверены.

Я увидел, как заволновался писарь, снова протирая очки. Понял, наконец, что крыть нечем, теперь уж точно не отвертится.

— Вот, гляди, — сказал атаман. — Бумаги знакомы?

Бабушкин долго щурился, изображая чуть ли не абсолютную слепоту.

— Впервые вижу, — не найдя разумных доводов, писарь пошел в отказ прямо в лоб. — Подбросили мне. Или вы сами их написали. Мало ли нынче грамотных развелось. Вон казачата даже умеют...

— Так тут твоя подпись, паскуда!

— Не моя! — чуть ли не взвизгнул Бабушкин. — Не ведаю, кто это сделал! Подделка!!!

— Значит, и подпись не твоя, и товар не твой, и серебра не видел, и людей не знал? — покачав головой, с усмешкой подвел итог атаман.

— Именно так, — торопливо кивнул Бабушкин. — Все так и есть. Завистники оклеветали.

Старики больше не имели к писарю вопросов. Всем и так уже было все ясно.

Гаврила Трофимович тоже устал от такого "суда" и только махнул рукой:

— Хватит, нет уже моего терпения больше. Будем заканчивать этот цирк. Бумагу составим и завтра с конвоем отправим этого деятеля в Пятигорск. Пущай полицмейстер дальше с ним разбирается.

Бабушкин сразу побледнел, хотя по лбу его катились капли пота. Холодного, вероятно.

— Гаврила Трофимович... Да за что же? Я же человек мирный. Вспомните, как я вам помогал!

Атаман поморщился от тех воспоминаний, ничего не ответил. Только кивнул двоим казакам.

Вяло упиравшегося писаря подхватили под руки и утащили прочь. Он еще оглядывался, пытался оправдываться, искал сочувствия хоть у кого-нибудь, но не нашел. Насколько я видел, всем было противно. И когда Бабушкина увели, собравшиеся испытали наконец некоторое облегчение.

Аслан подошел к Строеву.

— Гаврила Трофимович, дозволь мне с конвоем идти.

— Тебе-то зачем? — внимательно посмотрел на него атаман.

— Все равно в Пятигорск надо, — ответил Аслан. — Алене да сыну кое-чего купить хотел. Заодно пригляжу, чтобы эта паскуда никуда не свернула по пути.

— Добре, езжай, но только не один. С тобой еще троих отправлю. До Пятигорска доведете, сдадите как положено.

— Слушаюсь, атаман, — кивнул Аслан.

На том и порешили.

Станичники расходились, обсуждая случившееся. Мы с Асланом тоже собирались по домам, когда к нам подошел Гаврила Трофимович. Остановился рядом и глянул на меня своим фирменным взглядом. Я сразу понял, что у того дело имеется.

— Видали, как извивался, собака? — негромко спросил он.

— Как не видать, — ответил я. — Он по этой части мастак. Еще неизвестно, как его дело в Пятигорске решат. Может, откупиться попробует или вступится кто-нибудь, нам пока неведомый. Покровитель, так сказать. Я тому нисколько не удивлюсь.

Аслан угрюмо кивнул, соглашаясь с моими опасениями.

Гаврила Трофимович оглянулся. Несколько казаков еще топтались неподалеку, но близко никто не стоял. Мои пацаны кучковались поодаль и делали вид, что обсуждают что-то важное.

— В Пятигорске он еще пуще языком молоть начнет, — продолжил атаман. — Там его полицейские да чиновники допытывать станут. А у этой паскуды язык длинный и память больно хорошая.

Я кивнул, поняв, к чему он клонит.

— Вот так, Гриша. Он, стервец, знает, где у нас что криво проходит. И теперь точно начнет выворачивать, лишь бы самому выпутаться.

— Еще и сверху приплести может.

— Приплетет, как пить дать. С три короба наплетет, а потом из Пятигорска сюда с проверкой нагрянут, а то и из Ставрополя. Бабушкину себя отмазать надо любой ценой. Он и так под наблюдением был за прошлые провинности, а теперь уж...

Выходило, что самый надежный вариант — это если писарь до Пятигорска вовсе не доедет. Все мы это понимали. Гаврила Трофимович помолчал.

— Дорога до Пятигорска не близкая, на ней всякое случиться может... — тихо произнес он наконец. — Арестант дурить начнет. Бежать, к примеру, попробует. Али под лошадь попадет. Мало ли...

— Понял, Гаврила Трофимович, — ответил я и перевел взгляд на Аслана.

— Вот и добре, — сказал атаман и пошел в правление.

Мы с Асланом остались стоять молча.

— Ты ведь тоже понял, что он сказал, братка? — спросил я.

— Понял, Гриша. Не дурак, чай.

— Сделаешь?

— Сделаю. Что еще остается? Дело худое, но раз надо... — Аслан хлопнул меня по плечу. — Не доедет, не беспокойся.

Я посмотрел на него и вздохнул.

Аслан ушел к себе собираться в дорогу, а я направился домой. По пути дал своим парням задание для самоподготовки. Снег поскрипывал под сапогами, и я отчего-то вспомнил про Турова. На кругу он сегодня отсутствовал, да и вообще давненько его не видал.

До выселка Феофановича я добрался привычно. Меня сопровождал Хан. Похоже, он уже полностью оправился от былых ран. Да одно то, как недавно уделал Бабушкина, не дав тому выстрелить в меня, о многом говорило.

Правда, и лопал теперь в три горла. Лишь бы с таким аппетитом не разжирел да маневренность не потерял.

Мерин Сапсан шел спокойно. Я не торопился, ехал, погруженный в свои мысли. В целом проблема Бабушкина, кажись, решилась. Да еще способом, о котором никто и подумать не мог.

Правда, свято место долго пусто не бывает. На его должность, присматривать за переселенцами, конечно, кого-то назначат. Может из нынешних иногородних найдется кто, а может из тех, которые скоро прибыть должны. Там-то народу много будет... Ладно, придет время — там поглядим.

Выселки Турова встретили меня тишиной.

На базу был порядок. Собаки молчали. На первый взгляд ничего худого не заметил.

Удивило другое — Феофанович не вышел встречать. Обычно он каким-то шестым чувством чуял, что я еду. Стоило мне объявиться, и он уже тут как тут.

Но не в этот раз.

Я привязал мерина, подошел к двери и осторожно постучал. В ответ тишина. Постучал еще раз.

— Семен Феофанович! — позвал я. — Ты живой там? Проведать решил, а ты и не встречаешь!

Ответа не было. Мне стало уже не по себе.

Я шагнул к окну, чтобы заглянуть внутрь, и заметил возле крыльца женский платок на крючке. Вроде как смутно знакомый.

И в этот момент из-за угла дома донесся тихий женский смех. Сдержанный такой, голос взрослый. Явно не молодая девица хохочет.

Следом услышал непривычно ласковый голос Турова:

— Ну и хохотушка ты, оказывается, Татьяна Дмитриевна. Приятно слушать.

Наконец-то до меня дошло, что здесь происходит, и я облегченно улыбнулся.

Теперь все стало на свои места. Семен Феофанович, значит, совсем не хворает. Скорее уж наоборот, чувствует себя получше многих.

Я собрался было тихо уехать, сделав вид, будто меня тут не было. Но не судьба. Из-за угла вышел довольный Туров в кое-как заправленной рубахе и со взъерошенными волосами. Таким я этого матерого казака еще не видывал.

За его плечом появилась Татьяна Дмитриевна Тетерева. Темное платье, на плечах шаль. Обычно строгая прическа сделана наспех, несколько прядей выбились у виска.

Увидев меня, она вначале будто бы испугалась, а потом, узнав, расслабилась. Смотрела спокойно, хотя щеки ее налились румянцем от смущения.

Я кашлянул в кулак, тоже изображая смущение.

— Прости за беспокойство, Семен Феофанович, — сказал я. — Я уж думал, что ты приболел, вот и решил проведать.

Туров весело прищурился, улыбаясь.

— Проведал? — спросил он.

— Проведал, — кивнул я. — Вижу, здоровье у тебя крепкое, даже завидно чутка.

Татьяна Дмитриевна отвернулась, будто поправить шаль. Слушать подобные мужские намеки — это перебор было даже для взрослой опытной женщины.

— Гриша... — заметив реакцию своей возлюбленной, грозно глянул на меня Туров, предупреждая от лишних шуточек.

— Все, все! — поднял я раскрытые ладони. — Понял, не дурак, дурак бы не понял. А я немой, глухой и вообще мимо проезжал.

— Вот и езжай пока что мимо, — буркнул Туров, бросив быстрый взгляд на Татьяну Дмитриевну. — А завтра привози своих башибузуков.

— Добре! Семен Феофанович, буду, — улыбнулся я. — И если помощь какая нужна, ты говори, не стесняйся.

— Иди уже, — цыкнул мастер на меня.

Я с трудом сдержал улыбку, отвязывая Сапсана. Уже собирался запрыгнуть в седло, как Туров подошел ближе и сказал тихо:

— Ты чего приезжал-то?

— Да, ничего особого, — махнул я рукой, убрав улыбку, — почуял что-то, а чего и сам не пойму, вот и приехал.

Туров кивнул, задумавшись.

— Жив я, здоров. Нечего беспокоиться попусту.

— Это уже понял, слава Богу.

Я отъехал шагов на сто и оглянулся. Туров и Тетерева стояли рядом и глядели мне вслед. Признаться, я только рад буду, если у них все сладится. Любви все возрасты покорны. А уж эти близкие мне люди счастья заслуживают не меньше других.

***

Конвоиры вернулись через два дня, ближе к вечеру. Я как раз был возле правления, заходил к атаману кое-что согласовать по полосе препятствий. Днем солнышко светило, а к вечеру, как только оно скрылось за холмами, стало зябко.

Сначала услышал стук копыт. Потом из-за поворота показалась четверка казаков. Аслан сидел в седле ровно и смотрел на меня напряженно. Мне аж почудилось, что наш план медным тазом накрылся.

Гаврила Трофимович вышел на крыльцо почти сразу. Видать, и сам их ждал.

— Ну? — спросил он коротко.

Один из казаков спешился, поправил папаху и вытер лоб рукавом.

— Не довезли живым, Гаврила Трофимович.

— Чего ж так?

Казак покосился на Аслана. Тот спешился и сам подошел к крыльцу.

— Дурить писарь начал, — сказал он глухо. — Сперва просился по нужде, а потом рванул. Мы крикнули, да куда там. Пришлось стрелять по ногам.

— Попал?

— Попал, да вот только не в ноги. Нагнулся он неудачно, аккурат в спину пуля его и догнала. До Пятигорска он уже холодным доехал.

— Получается, довезли все-таки? — не сдержал скрытой радости и мрачно пошутил атаман.

— Довезли, — ответил ему Матвей Трошев. — Полицмейстеру тело сдали. Ну и все бумаги тоже, как полагается. Спрашивали они нас обо все в подробностях, а Аслану в конце даже бумагу выдали.

После этих слов казака, Аслан вынул из-за пазухи сложенный лист и протянул его атаману. Гаврила Трофимович пробежал глазами и удовлетворенно кивнул.

— Добре. Что ж тут поделать, видать, у этого Бабушкина судьба такая. Получил по заслугам.

Я стоял возле крыльца и смотрел на Аслана. Ради блага станицы ему пришлось против закона пойти. Но что тут поделать? Иначе могло обернуться куда хуже для нас всех. А так Бабушкин сполна ответил за свои грехи. Туда ему и дорога.

Зима мало-помалу выдыхалась — солнышко стало чаще пригревать, с крыш днем закапает, а ночью снова подморозит, вот и висели на всех строениях красивые сосульки. Кто-то считал дни до Масленицы, кто-то прикидывал запасы к празднику. Бабы хлопотали, на казаков ворчали, задания раздавали. К весне много чего приготовить надо, а к празднику многим еще и свинью или овцу под нож пустить. Хлопот полно, но хлопоты те приятные.

После прошедших судов, вылазок, разбойников и покойников такая перемена настроения казалась почти сказочной. Ну и слава Богу! Жизнь продолжалась. Очень хотелось, чтобы хоть несколько седмиц обошлось без засад, абреков, продажных писарей и прочей дряни, что липнет ко мне с первого дня в этом мире.

Добавилось и другое серьезное дело — свадьба Насти Тетеревой.

Я, признаться, до сих пор не очень понимал, как назвать чувства, которые когда-то к ней испытывал. Была это юношеская влюбленность? Наверное. Хоть в уме-то я давно не мальчишка, но телу того не объяснишь. Глаза видят красивую девицу, кровь играет, и попробуй с этим что-то сделай.

Надо бы когда-нибудь с этим вопросом разобраться, может и вправду вдовушку какую сговорить?

А по поводу Насти жизнь сама все расставила по местам. В судьбе Тетеревых я принял немалое участие. Вытащил их из такой задницы, что вспоминать лишний раз не хотелось. Настю спасал в Ставрополе, потом Татьяну Дмитриевну да Ваньку к нам в станицу пристроил, с домом помог. И вышло так, что стали они нам навроде родни. Не по крови, а по духу, по взаимопониманию. А вдобавок потом бойко и садами нашими занялись.

А теперь вот Настя выходила замуж.

И не за кого попало, а за Сергея Рубанина — младшего офицера из эскадрона Бекетова, того самого драгунского корнета, которому тоже тогда довелось гоняться за бандой абреков. Когда мы еще только познакомились с поручиком, встретившись в первый раз. Я тогда еще вызвал подозрение, якобы хочу наших в ловушку заманить. Теперь-то и вспоминать об этом смешно.

Мы сидели дома. Печь топилась, в горнице пахло жареным луком и свежим хлебом. Даша сегодня кухарила и, как водится, шуршала у печи так, словно ей полк накормить надо, а не нас с дедушкой.

Дед Игнат сидел на лавке и строгал какую-то деревяшку. Вроде без особой нужды, просто любил он всякие поделки для ребятни вырезать.

— Вот, Гриша, — сказал он, не поднимая глаз, — как сам жениться надумаешь, так только гляди, лучше не зимой. Ну его. Осенью, после сбора урожая, куда сподручнее. И стол богаче, и погода больше радует.

— Дед, ты с чего это вдруг? — я чуть не поперхнулся узваром.

— А с того, — спокойно ответил он. — Не все ж тебе по горам скакать да паскуд всяких ловить. Род продолжать тоже кому-то надобно. Ты, внучок, о том крепко подумай.

Даша у печи тихонько хмыкнула, а я сделал вид, что не услышал.

— Осенью, говоришь?

— А то. Но и зимой свадьбу играть можно. Вон Тетерева как решила. Между Рождеством и Великим постом время благодатное. Холодновато, спору нет, зато люди от хозяйства посвободнее. В поле трудиться не надо, походов у казаков тоже почитай и нет.

— Татьяна Дмитриевна с Настей дату-то выбрали?

— А то, как же, — дед поднял глаза. — Еле вписались. Надо ведь, чтобы с постами не совпало, да чтобы батюшка Василий добро дал. Решили, кажись, в самые последние дни перед Масленицей. А она-то уже вот-вот, на носу почитай.

— Да, уже скоро совсем, — всплеснула руками Даша. — А у них еще небось и конь не валялся в приготовлениях к свадьбе. Слишком уж быстро сговорились и решили не откладывать.

— Ну так жених — человек военный, офицер! — пояснил дед. — Ему особо не приходится выбирать, вот и спешит, пока возможность имеется. Но раз батюшка Василий добро дал, значит, пущай женихаются. Раз церковь дозволяет да воинское начальство служивого отпустило, чего ж тянуть?

— Выходит, дедушка, две свадьбы в Волынской в одно время будут? — уточнил я.

— Ну а то, — крякнул дед. — Кравцова вдова, которой вы, Гришка, колодец чистили, за Кузьму Блинова собралась. Те по-нашему, казачью свадьбу играть станут. С песнями, обрядами всеми, как положено. А Настасья наша за драгуна этого идет, так они, думаю, великорусскую свадьбу гулять станут, не по-казачьи. Уж не знаю даже, хорошо ли это…

— Хорошо, деда, почему ж нет? — успокоил я старика. — Корнета Сергея Рубанина я знаю. Хороший честный парень, достойный офицер. И в деле я его видал. Подлости в нем не заметил, а это нынче дорогого стоит. Не из дворян он, а из разночинцев, но порядочный, смелый и умный, далеко пойдет. Скоро поручиком станет, потом ротмистром. В общем, будет Настя в свои зрелые годы женой полковника, как минимум. Надеюсь, все у них хорошо будет.

Дед помолчал и перекрестился.

— Ну дай-то Бог…

Перед глазами вдруг встала Настя не нынешняя, а та, с ярмарки. Испуганная, исчезающая от меня в толпе. Потом дорога на Ставрополь, кровь, грязь, Хан с перебитым крылом, записка с угрозой от подручных графа Рубанского.

Сколько всего на ее хрупкие плечи тогда свалилось. Пусть уж теперь у нее будет обычная человеческая радость и счастье.

— Чего задумался? — спросил дед.

— Да так, — отмахнулся я. — Думаю, подготовка теперь начнется веселая.

— Уже началась, — буркнула Даша от печи. — Татьяна Дмитриевна с утра к Алене заходила. То рушники нужны, то посуду пересчитать, то договориться, кто пироги стряпать станет, то советовалась кого звать. Алена с Машкой после обеда к ним пойдут. Да и я тоже схожу, в таком деле лишние руки всегда пригодятся.

— Сходи, конечно. Но Машку-то зачем? — удивился я. — Она ж там скорей мешать будет, чем помогать.

— А ты поди, Гриша, удержи эту егозу, — усмехнулась Даша. — Там же свадьба. Для нее теперь важнее праздника и нет.

— Это точно… — хмыкнул в усы дед. — За это, Гришка, не переживай. Как свадьбу готовить бабы и девки лучше нашего знают.

Как уже говорилось, у Блинова с Кравцовой все планировалось по казачьему обычаю. Сватов обсуждали, кто за дружку станет, как родню рассадить, как молодых встречать. Старухи судачили о том, и настроение это само собой передавалось всей станице. А вот Насти с Рубаниным выходило иначе. И жених не казак, и Тетеревы хоть у нас в Волынской и прижились, но не казачьего роду будут. Потому свадьба намечалась обычная русская. Хотя я сильно сомневался, что в нашей расчудесной Волынской что-то может пройти совсем уж обычно.

— Ох, и намается отец Василий два венчания в один день проводить, — ухмыльнулся я. — Это в большом городе привычное дело, а станичный батюшка изведется от переживаний.

— Да уж, — ответил дед. — Ему теперь хоть разорвись. Тут благослови, там повенчай, тут поругавшихся помири, а там уж исповедай перед смертью… А еще каждому кажется, что батюшка именно ему первому внимание уделить должен.

Даша засмеялась, помешивая варево в чугунке.

— Ничего, дедушка Игнат, батюшка у нас опытный, сдюжит.

— Опытный-то опытный, — согласился дед. — Даст Бог ему терпения.

Пока болтали, я припомнил, что Настя, хитрюга, заранее ведь и не объявляла, что собралась за Сергея Рубанина. По крайней мере, мне ничего не говорила. Я узнал совсем недавно, и для меня это стало сюрпризом.

Когда они только успели сойтись?

Корнет появлялся-то в станице за полгода всего пару раз, потом снова пропадал на службе. Настя с матерью в наших общих делах крутилась. А я, выходит, и не заметил, что рядом творится. Живем бок о бок, а потом вдруг узнаешь, мол, не чужая тебе девица замуж выходит.

Вспомнил и другое. Тот вечер, когда пообещал Насте дать двадцать пять рублей серебром на приданое. Не ради красного словца обещал, конечно. Тогда она через такие беды прошла, что поддержать ее хотелось, уверенности в завтрашнем дне добавить девчонке.

Деньги у меня имелись, и на это дело не жалко было. Тем более корнет Рубанин в золоте тоже не купался, он ведь не сын богатого помещика. Максимум, что смогли родители, поклон им за это, — дать сыну образование. Офицерское звание — это хорошо, но жалование армейское невелико, а гнездо молодым все равно с нуля вить придется.

Я подумал и отложил сто рублей. Для Тетеревых сумма весьма серьезная. Молодой семье хорошее подспорье, мало ли что понадобится.

Дарить решил не на свадьбу, а заранее, чтоб при желании можно было эти деньги не только на потом отложить, но и в организации праздника использовать. События из подарка делать не стал. Поклоны да благодарные ахи-вздохи мне не нужны. Решил просто передать и дальше по своим делам пойти. Потому после обеда отправился к Тетеревым.

— Гриша пришел! — крикнул Ванька, увидев меня у ворот.

— Вижу, — отозвалась Татьяна Дмитриевна. — Ты под ногами-то не вертись, окаянный.

— Я и не верчусь, — обиделся Ванька. — Я помогаю.

Татьяна Дмитриевна отправила этого помощника за дровами, и мы остались в горнице одни. Она усмехнулась, глядя сыну вслед, и пригласила меня к столу.

Я тянуть не стал. Достал из-за пазухи холщовый мешочек и положил перед ней.

— Вот, Татьяна Дмитриевна. На приданое Насте. Я когда-то обещал. Молодым обустроиться надо, надеюсь, что поможет и в дело пойдет.

Она не ахнула, не всплакнула. Просто замерла на миг. Лицо осталось спокойным, но я видел, как дрогнули ее пальцы, когда взяла серебро.

— Григорий, — тихо сказала она. — Это большие деньги…

— Не отказывайтесь. Деньги наживем, а помочь молодым — дело святое.

Она поднялась, подошла ко мне и обняла.

— Спасибо тебе, Гриша, — еле сдерживая слезы благодарности, поблагодарила она. — Для молодой семьи много чего понадобится. Сергей человек хороший, но служивый, а не купец какой.

Я помолчал немного и спросил то, что крутилось в голове с самого утра:

— Татьяна Дмитриевна, а сватовство-то было иль обручение? Может я пропустил, когда уезжал из станицы?

Она покачала головой.

— Привычного ничего и не было, Григорий. Ни смотрин долгих, ни обручения, как то обычно положено. Все быстро пришлось делать.

Она печально вздохнула и посмотрела в окно.

— Сергей ведь офицер. Служба у него, а теперь, считай, время военное. Отпустили ненадолго. Так что сладим как сможем. Лишь бы все благочестиво прошло. Хочу еще к Игнату Ерофеевичу зайти, поговорить. Завтра, наверное, навещу вас.

На следующий день Татьяна Дмитриевна и правда пришла с самого утра.

Я отчего-то все крутил в голове, кабы не вышло чего дурного с того, что две свадьбы случатся одновременно. Да еще и по разным обычаям будут проводиться. Дед сидел рядом и тоже хмурился.

— Надо заранее головой думать, — ворчал он. — Ежели вдруг напьются и драка случится, так чтоб не чересчур.

— Доброго здравия, Игнат Ерофеевич, Григорий! — в горницу вошла Татьяна Дмитриевна.

— И вам доброго, — поднялся я.

Даша тут же засуетилась у печи, поставила чашки, подвинула ближе свежий хлеб и плошку с медом. От каши пахло дымком.

— Садись, Татьяна Дмитриевна, каши поедим, — пригласил дед. — Самое время выбрала. Мы вон с Гришкой твою заботу как раз и перетираем.

— Мою? — устало улыбнулась она. — Ой, у меня голова кругом нынче от тех забот. То рушников не хватает, то муки, то девки спорят, кто каравай украшать станет. А еще Проня Бурсак вчера заявился и сказал, что для порядка может стать главным над котлами.

Я поперхнулся чаем.

— Проню к котлам? — переспросил дед. — Упаси Господи. Тогда гости к вечеру останутся без половины снеди, а сам Проня сядет у пустого чугуна и расскажет тебе, что только на соль и проверить успел.

Татьяна Дмитриевна рассмеялась.

— Вот и я так же подумала.

— Хозяева! Живы? — вдруг послышался от входа голос атамана.

— Живы, коли не шутишь. Заходи, Гаврила Трофимович! — крикнул дед.

Строев вошел, отряхнулся. За ним показался батюшка Василий.

— Я, между прочим, к Прохоровым не собирался, — проворчал он. — Меня Гаврила Трофимович по дороге перехватил и сказал, что тут, мол, дело важное. Зайти надобно.

— Так и есть, батюшка, — сказал атаман.

— Мне бы, атаман, еще пару рук да вторую глотку, тогда, может, и управился бы. Масленица на носу, а пока еще две свадьбы, исповеди, молебны… А казаки думают, что батюшка двужильный.

— Без вас никак, — развел я руками.

— Вот и я о том, — буркнул он, приняв чашку с чаем.

Когда все расселись, я коротко выложил, что меня тревожит.

— Если гулянья развести по разным дворам, то может не шибко ладно выйти. Станица у нас не большая, люди друг к другу ходить станут. Под вечер выпившие начнут шататься туда-сюда. Еще и свадьба на свадьбу может случиться.

Гаврила Трофимович кивнул.

— Верно говоришь. Там ведь наверняка драгуны приглашенные будут, так наши молодые казаки с ними силушкой помериться захотят. Кто крепче пьет, кто звонче играет, кто ловчее пляшет. А там и до мордобоя недалеко.

— Не хотелось бы такого на Настиной свадьбе, — тревожась, сказала Татьяна Дмитриевна.

— Никому не хотелось бы, — сказал дед. — Потому слушайте сюда. Венчания пусть идут своим чередом. Тут уж батюшка как скажет, так и будет. А вот угощение надо ставить не по разным концам станицы, а рядом. Тем более, что будут такие гости, которые на обеих свадьбах захотят быть. Длинные столы с обеих свадеб близко поставим, а старших так посадим, чтоб они все видели. И в случае чего вовремя остановили безобразия. Я сам гулебным атаманом одновременно на обе свадьбы стать могу, раз такое дело. Только приставов надо бы мне в помощь подобрать.

— Думаю со стороны гостей назначат пару толковых драгун для этого дела, когда попросим, — предположил я. — А еще моих парней отдам вам в помощники. Пускай тоже приглядывают, — предложил я. — Дежневы, Ленька, Васятка, Гришата, ну и Проню Бурсака тоже можно.

— У правления места хватит, — задумчиво сказал атаман, — там можно навесы поставить неподалеку друг от дружки. Если только мороз не прижмет, а погода будет как сейчас, то ладно получится.

— Молодым в любую погоду жарко будет, — пробормотал отец Василий. — Они и на снегу плясать станут.

***

Утро венчального дня началось с шума. Сначала Даша разбудила, громыхая ухватом у печи. Потом дед закашлялся так, будто решил поднять по тревоге половину станицы.

Мне нужно было заскочить к правлению, глянуть, все ли готово. Но по дороге не удержался и заглянул к Тетеревым.

Там с порога встретил Пелагею Ильиничну Колотову. В руках она держала небольшую шкатулку темного дерева, с медными уголками.

— Гриша, вот, глянь, — сказала она заговорщицким тоном. — От жениха подарок невесте. Сергей вчера поздно передал через драгуна своего. Просил, чтобы утром вручили, как снаряжать к венцу станут.

Я не успел ничего спросить, как откуда ни возьмись выскочил, как черт из табакерки, Ванюшка. В белоснежно чистой длинной рубахе и аккуратно приглаженными волосами.

— Гриша! — увидел он меня и сразу вытянулся. — А я нынче свадебный отрок!

— Вот оно как, — серьезно кивнул я. — Должность у тебя серьёзная.

— А то! — подтвердил он. — Мне велено на серебряном подносе перчатки и фату подать, туфельки невесте обуть, ну и потом провожать и фату позади нести. Дел много!

— Тогда смотри, не оплошай.

— Я-то? Ты чего, Гриша! Разве ж я хоть когда-нибудь подводил? — чуть ли не обиделся юный герой.

Я протянул руку, чтоб привычно потрепать его по волосам. Вспомнил о праздничной «укладке», поспешил отдернуть ладонь. Вместе с ним и Пелагеей Ильиничной мы вошли в горницу.

— Доброе, Татьяна Дмитриевна, — поздоровалась Колотова и подала женихову шкатулку. — Вот, от жениха передали.

Все уставились на нее и притихли. Даже Машка, сидевшая рядом с Аленой, перестала болтать и вытянула шею.

Настя стояла возле окна. Волосы распущены по плечам, на щеках румянец.

— Откроем женихову шкатулку-то? — нетерпеливо подала голос Машенька. — Страсть, как интересно!

Настя улыбнулась, кивнула и замочек мягко щелкнул.

Внутри лежала белая фата, свернутая легким облачком. Рядом две венчальные свечи, перевязанные узкой лентой. Маленький футляр с кольцами. Булавки, перчатки, тонкий платочек. Еще крохотный пузырек духов, от которого потянуло непривычным, но приятным ароматом.

Настя рассматривала все предметы восторженно затаив дыхание, чуть ли не с благоговением.

Пелагея Ильинична хлопнула в ладони.

— Ну чего стали? День короткий, батюшка ждать не станет. Настасью снаряжать надо.

Меня, по-хорошему, следовало сразу выставить за дверь. Я и сам уже хотел откланяться, но Татьяна Дмитриевна задержала.

— Григорий, постой в сенях пока, если не торопишься. Погляди, чтобы никто не вломился.

— Добре.

— А в горницу не пялься, — добавила Пелагея.

— Да больно надо, — буркнул я и вышел за двери.

Совсем ничего не видеть, конечно, не получалось. Дверь оставили приоткрытой. Я стоял в сенях, будто часовой у порога, и, признаться, поглядывал чутка, любопытно же.

Пелагея Ильинична командовала так, что спорить никому в голову не приходило. Алена подавала ленты и булавки. Даша и Татьяна Дмитриевна поправляли складки, разглаживали ткань.

Настя волновалась. Пальцы у нее подрагивали, когда пыталась что-то сделать сама.

— Не спеши, — сказала мать. — Мы поможем. Сегодня твой день, доченька.

— Туфельки подай, — велела Пелагея свадебному отроку.

Ваня схватил пару, едва не стукнулся лбом о край лавки, поднес, встал на одно колено и вытянулся важно.

— Правую сперва, — подсказала Машка из своего угла.

— Да знаю я! — резко ответил девчонке Ванюша.

И тут же подал левую.

Машка презрительно фыркнула. А женщины, наблюдавшие это, дружно рассмеялись.

— Она сама не туда легла, — обиженно сказал покрасневший от стыда Ваня. — Что я по-вашему, левую от правой не отличу что ли…

Настя потрепала брата по щеке.

— Не сердись, мой свадебный отрок. Без тебя мне точно никуда.

— Ну а чего они хохочут… — буркнул Ваня. Наверняка хотел добавить в адрес «глупых баб» что-нибудь более обидное, но сдержался.

А через пару часов мы уже пришли в церковь. Народу там было полным-полно и внутри, и снаружи.

Первым отец Василий велел готовиться Кузьме Блинову и Софье Петровне.

У вдовы Кравцовой не было девичьего трепета, который витал вокруг Насти с самого утра. Софья Петровна уверенно стояла у аналоя с венчальной свечой в руках. Лицо строгое, но спокойное. Сразу понятно, что женщина опытная и себя в обиду, если что, не даст.

Кузьма Блинов рядом с ней выглядел слегка неловко. Большой, крепкий, в новой черкеске, он то сжимал губы, то кашлял в кулак, то поправлял пояс, хотя тот и сидел как надо. Балагурить не пытался, молодого из себя не строил. Просто стоял рядом с женщиной, о которой решил заботиться.

Дай Бог им счастливой жизни.

В храме пахло воском и ладаном. Станичники шептались, потом затихли, когда батюшка начал службу.

Я стоял сбоку, возле деда. Видел, как Кравцова опустила глаза, когда отец Василий возложил на нее венец.

Венчание прошло тихо, без смешков. Когда молодожены вышли к дверям, кто-то из старух не выдержал и всхлипнул. Товарка ее тут же шепнула:

— Давно пора было Софье хозяина в дом. Одной-то бабе тяжко.

— И ему хозяйка нужна, — ответила другая. — Кузьма казак справный, не обидит. Да и Софья еще хоть куда.

Кравцова крепче прихватила рукав Блинова. Тот осторожно накрыл ее руку ладонью, и эта уже не молодая пара ушла от всеобщего внимания, открывая для себя новую жизнь.

Пока их поздравляли, возле церковной ограды послышался конский топот. Станичники стали оборачиваться.

Драгуны появились праздничным строем. Нарядные, подтянутые, все как на подбор. Кто-то из казаков рядом со мной уважительно присвистнул, но тут же получил тычок локтем от соседа.

Тон у свадьбы сразу стал иной. Не сказать, чтобы народ притих, но балагурить рядом с такими гостями стали осторожнее.

Корнет Рубанин вышагивал впереди. Собранный и немного взволнованный, спину держал ровно. Выправка у него что надо, армейская. Он заметил меня, коротко кивнул, и я ответил так же.

Рядом с ним шел поручик Бекетов. Я заметил, что рука у него висела на перевязи, а лицо было бледным и болезненным.

— Григорий, — сказал он, поравнявшись со мной. — Не гляди так. Я ж не умирать пришел, а на свадьбе друга и сослуживца гулять.

— Так вы же раненый, оказывается? Может вам бы полежать, а не венец держать, ваше благородие?

— Некогда лежать. Сегодня венец, завтра приказ, послезавтра дорога. У нас, знаешь ли, Гриша, семейная жизнь подчиняется расписанию службы. А венец удержу другой рукой, не беспокойся.

В храме драгуны стали с одной стороны, наши с другой. В Волынской нынче все переплелось: Тетеревы, Прохоровы, Блиновы, Кравцовы, драгуны Нижегородского полка. А главными в этом переплетении были Настя с Сергеем.

Невесту подвели к жениху. Она шла медленно. Фата тянулась сзади, но свадебный отрок нес её чинно и аккуратно.

Отец Василий начал венчание.

Я слушал службу и поглядывал на Бекетова. Он держал венец над головой младшего товарища здоровой рукой. Сначала твердо, даже нарочно стоял как оловянный солдатик. Потом пальцы у него побелели, плечо чуть дрогнуло. Я уже дернулся было заменить его, но Бекетов краем глаза заметил и мотнул головой. Мол, не смей.

Ну что ж. Хозяин барин.

Корнет Рубанин стоял под венцом, не видя, как тяжело его командиру.

А я вдруг поймал себя на совсем другой мысли.

Рубанин и Рубанский. Фамилии похожи, а люди будто из разных миров.

Этот юный корнет воплощал собой образ благородного и честного офицера. А Рубанский… Сразу вспомнились его подлые ходы через чиновников и разбойников, коварство и жадность старого паука, плетущего свою липкую сеть.

А еще вспомнилась Наташа Загорульская. Интересно, когда она стояла под венцом с Рубанским, вспоминала ли меня? Хоть на миг? Или ей там было уже не до меня вовсе?

Я почувствовал угрызения совести, что не бросился на помощь девушке, когда она на меня надеялась, и выругался про себя. А потом еще раз, злясь на себя уже за то, что раскис не вовремя.

Нашел время для кислятины, баран сентиментальный. Стою в церкви, на свадьбе Насти, а в голове снова боль и злость. Нельзя так. У близких людей сегодня праздник, нужно радоваться.

Когда служба подошла к концу, драгуны высыпали наружу первыми. А когда молодожены вышли из церкви, их приветствовали две шеренги молодцов с обеих сторон от входа.

Драгуны разом вынули шашки-нижегородки. Сталь со звоном скрестилась над головами молодоженов, проходящих по этому торжественному коридору.

Выглядело это действительно впечатляюще.

***

Для гуляния заранее расчистили снег и сколотили настил из досок. Два длинных стола поставили неподалеку, чтобы обе пары были на виду, но разные люди в одну кучу не смешивались и в случайные разговоры друг к дружке без приглашения не встревали.

У Блинова с Кравцовой все проходило проще и по-домашнему. Там сразу пошли шутки про новый дом, кур, огород, про то, что Кузьме теперь придется не только шашкой махать, но и забор чинить да жене угождать. Софья Кравцова краснела иногда, но улыбалась довольно. Блинов сидел рядом, немного растерянный, но тоже довольный, все ус свой накручивал да на жену поглядывал.

У Насти с Сергеем гости сидели более чинно. Драгуны даже расселись как-то кучнее, плечом к плечу, будто в строю.

Наши казаки поглядывали на них с интересом. Служилые, вроде тоже свои, да не совсем. Потому сначала приглядывались друг к дружке.

Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из наших начал мериться удалью с драгунами. У молодых кровь горячая, повод найдут и на пустом месте.

Первые здравицы пошли одна за другой. За жениха с невестой, за родителей, за мир в доме, за службу, за род. Дед Игнат сказал коротко, но так, что за столом сразу притихли:

— Дом держится не на стенах. На верности и взаимной поддержке он держится. Берегите друг друга, дети, тогда и Господь вас не оставит.

Бекетов сидел недалеко от Рубанина. Раненую руку поручик держал на перевязи, здоровой осторожно ел да немного выпивал. Я подсел к нему.

— Как рука, ваш бродь?

— При мне, а это главное Гриша. Жаловаться грех, помаленьку заживет.

— Это вы доктору скажите. Он оценит вашу скромность и велит еще месяц полежать.

— Доктор уже велел, — Бекетов усмехнулся. — Я его внимательно выслушал и поехал Сергея венчать.

— Серьезно досталось? — кивнул я на перевязь.

Бекетов глянул на свой рукав, будто впервые его увидел.

— Горцы мелкими группами уходили. Мы их прижали к ложбине. Думали, сейчас захлопнем коробочку, а они, черти, один ход заранее присмотрели. Двое открылись нарочно, на себя огонь взяли. Мы на них повернули, а там нас уже ждали. Вот в руку пуля мне и досталась.

Он вздохнул.

— Кость, слава Богу, не раздробило, но саблю удержать не смог тогда, поводья тоже. Конь сам меня вынес, умница. А вот Володе Синицину тогда так не повезло. В шею попало...

Я промолчал.

— До самого конца прошлого года мы в горах только этим и занимались, — продолжил Бекетов. — Ловили по горам да ущельям вражьи отряды. Стычек было очень много, десятки, но все мелкие. Это не полноценная война с тактически сложными сражениями, а охота за партизанами. Однако это не потому, что горцы так и не смогли объединиться, просто требовалось очистить плацдарм до того, как начинать глобальное наступление. А оно — говорю тебе это с полной уверенностью, Гриша — закончится окончательным занятием территорий шапсугов, абадзехов, убыхов и прочих черкесских народов.

Поручик взял кружку, подержал и поставил обратно, пить не стал.

— Настоящее наступление еще только-только начинается. И ты не представляешь, как мне жаль, что из-за этой дурацкой царапины я не могу в нем участвовать.

Я вспомнил из прошлой жизни, что датой окончательного покорения Кавказа считается 1864 год. А потом поспешил «утешить» Бекетова:

— Не стоит торопиться. Вам бы руку подлечить вначале, а сражений на наш век еще хватит.

— Да тошно, Гриша, когда товарищи воюют, а я бездельничаю. Негоже по тылам отсиживаться.

Бекетов все-таки сделал глоток, поморщился.

— Генералу Евдокимову, покорителю Чечни, руководство поручили, а он свое дело знает, — сказал поручик тише. — Теперь на нашем театре военных действий собрано 17 батальонов пехоты, 10 эскадронов драгун, 12 сотен казаков, 12 пеших и 8 конных орудий. Когда такая силища пойдет, черкесы ее уже никак не остановят.

Я глянул на его раненую руку, потом на драгун, что сидели чуть поодаль. Молодые лица, смех, румяные от мороза щеки. Сегодня они гуляли на свадьбе боевого товарища, а завтра… Кто его знает, что будет с ними завтра.

Я подумал и решился спросить:

— Раз уж вы в тех местах бывали… Слыхали, может, про девицу одну особенную среди абадзехов? Говорят, что шашкой машет так, что многих казаков перещеголять может.

— Девица с шашкой, говоришь? — улыбка пропала с лица Бекетова. Он глянул на меня пристально.

— Слухи разные слышал, — пожал я плечами. — У нас чего только не расскажут…

— Слыхал, — ответил Бекетов после паузы. — Только сказка там не богатырская, Гриша. Поганая скорее.

Я промолчал, но не спускал заинтересованного взгляда с поручика. Рядом выкрикнули «горько», гости засмеялись, Настя с Рубаниным встали и смущенно поцеловались.

— Молодая девица да одноглазый инвалид, которого она сопровождала, попались как-то на моем собственном пути, — сообщил вдруг Бекетов. — Было с ними еще с десяток поизносившихся абадзехов. Но сразу было видно, что именно девица в отряде верховодит. Я тогда еще немало удивился от вида такой командирши. И, как я сказал уже, рядом с ней ошивался и одноглазый инвалид. Один глаз повязкой замотан, второй смотрит недобро. Мне он почему-то знакомым показался. Вроде видел уже, а где, хоть убей, не вспомню.

Я медленно вдохнул.

Бекетов, конечно, видел Остапа. Я же их сам знакомил, когда мы ехали на государя поглядеть. Только поручик видел Остапа Ворона живого и здорового, с двумя глазами и бесовской легкостью в движениях. Потому и не узнал нового, изменившегося Остапа.

— Господин поручик! — крикнул кто-то из захмелевших уже драгун. — Вы нас слышите? Поддержите пари?

Бекетов отмахнулся, даже не оглянувшись на голос. Не до того ему сейчас было, свежие воспоминания не давали покоя. Да и я подливал масла в огонь своими расспросами.

— Так вот, — сказал Бекетов, глядя не на меня, а в кружку, будто что-то там видел. — Дело было под Рождество. Мы шли через предгорья, двигались медленно, потому что нога у одного из драгун распухла. Идем, стало быть, и видим: спускается с тропы маленький отряд. Десяток человек, может чуть больше. Все оборванные, лошади худые, мешки с припасами тощие, полупустые. Я сначала хотел команду дать — все-таки явно не мирных жителей повстречали. Но погодил минутку, наблюдая за горцами. И правильно сделал — оборванцы эти первыми белую тряпку выкинули.

Бекетов усмехнулся.

— Подошли, разговорились. Оказались абадзехами. Но не воевать шли, а уйти хотели. В Турцию, говорят, направлялись, к единоверцам. Собрались было пройти через убыхские земли к морю, сесть на корабль. А убыхи их не пустили.

— Не пропустили? — искренне удивился я.

— Именно. Вот тебе, Гриша, и дружные черкесские племена. Убыхи больше прочих подначивают остальных горцев к войне с русскими, а сами же ими и прикрываются. Отступить в Турцию им не дают, стыдят, упрекают в трусости, подначивают с нами сражаться. Помощь обещают да вот только не всегда обещанное предоставляют. Кабы эти абадзехи не положили столько наших в войне, так мне этот народец даже жаль было бы, право слово.

Я слушал и думал о том, что историю эту знаю наперед, но слышать ее из первых уст все равно было иначе. Куда тяжелее, чем читать в учебниках истории в 21 веке.

— Дальше-то что было? — спросил я.

— А дальше эти встреченные нами абадзехи рассказали, как сцепились с теми убыхами, которые их не пускали. Представляешь? Но вроде не врали — я в людях маленько разбираюсь. Однако столь малым отрядом пройти убыхские земли и благополучно сесть на турецкий корабль — задача непосильная, раз сразу не задалось. Потому абадзехи эти, окончательно поссорившись со своими «союзниками», возвратились домой.

— Домой? В родной аул?

— Ну как сказать… С домом у них, конечно, очередная незадача вышла. Вернулись они на пепелище. Не было больше их аула на прежнем месте. Вот такой вот урок всем тем, кто против государства Российского воевать начинает.

Я помолчал. Бекетов тоже молчал, кружку отодвинул, но глядел все равно куда-то мимо меня.

Именно такой судьбы для Дауров, Бажецук, Остапа я и опасался. Но вместе с тем подобного развития событий и ожидал как наиболее вероятного. Историю я знал из прошлой жизни и понимал, что будет происходить с черкесами и их поселениями при сопротивлении русской армии.

Загрустив, понуро ждал продолжения рассказа, даже не зная, что тут еще спросить-то.

— Но удивительно другое, — продолжил свой рассказ Бекетов. — Буквально через неделю мы встретили их снова. Уже обратно шли из родных мест и снова в сторону моря направлялись. Только теперь другой дорогой — хотели не через убыхов, а через шапсугов пройти, чтоб все-таки выйти к побережью и к кораблям. Не знаю, удалось им во второй раз или нет. Но я искренне пожелал им удачи и отпустил с миром. Даже мешок овса отдал — лошадей пожалел. Скотина ж не виновата, что у их хозяев в головах ветер гуляет. Слишком уж они жалко выглядели.

Я медленно выдохнул. Живы, значит, покамест мои старые знакомые. А дальше — как Бог даст.

А все ж таки редкой живучести этот казак Ворон. Мы ж его уже, считай похоронили. А может это шашки ему помогли? Они и его проклятие, и его спасение. Еще и птица такая… Неспроста вороны так любят места побоищ да кладбища…

Впрочем, молодцы Ворон да Лиса хотя бы в том, что не стали воевать с русскими. Стараются избежать сражений и уплыть, как и обещала мне Бажецук в одном из последних наших разговоров.

— Получается, это ранение, — я кивнул на руку поручика, — к той встрече никакого отношения не имеет?

— Совершенно никакого. Я ж о том говорил уже. То была совсем другая стычка, с шапсугами. И обидчик мой давно наказан, в том же бою. Наказан второй рукой, здоровой, — улыбнулся наконец-то доселе мрачный Бекетов, поднял правый кулак и демонстративно его сжал.

— Понятно, — сказал я и тоже невольно усмехнулся.

— Я вот что еще спросить хотел… — произнес я, когда пауза немного затянулась. — Корнет Рубанин когда в часть возвращается?

— Через неделю. — Бекетов бросил взгляд на молодоженов. — Служба ждать не может. Мундир он надел — значит, знал, на что шел. Девочка у него умная, с пониманием. Успела среди казачек пожить, а казачки знают, что такое ждать мужа со службы.

— Это верно… А вы сами когда возвращаться планировали?

— Пока доктора не дозволяют, — поручик недовольно поморщился. — Но думаю, что самое большее — еще месяц, и догоню корнета.

— Думаю, вскоре муж увезет жену из станицы, будут в городе жить, — сказал я. — У Тетеревых и дом в Пятигорске имеется.

— А может летом в Ставрополь переедут или в Екатеринодар, — поддержал Бекетов. — Но согласен с тобой, что в казачьей станице надолго не задержатся. Все-таки корнет Рубанин из другого теста человек, ему город нужен, общество, а не стада да посевы.

— Ну что ж, в добрый путь, как говорится, — вздохнул я. — Главное, чтоб в семье любовь была да чтоб все здоровыми жили.

* * *

Следующее утро после свадьбы для некоторых оказалось тяжелым.

Большинство гостей были припухшие, с тяжелыми веками и замедленными движениями. Кто не рассчитал с вином вчера, теперь ходил осторожно, словно боялся расплескать что-то внутри головы.

Двор правления, где вчера гуляли, пока толком не прибирали, так как казачья свадьба должны продолжаться самое малое дня три. В этом плане праздник Насти и Рубанина проигрывал, армейские драгуны не могли себе позволить столь долгих гуляний. Ну нам-то, станичникам, так даже спокойнее, что "совместная" свадьба за один день закончилась, а теперь большинство гостей уедет и только наши останутся.

Главное, что тот самый единственный день прошел благополучно. Никто никому вчера рожи не бил. Казаки с драгунами разошлись по-хорошему — выпили, попели, померялись удалью в пляске, но без каких-либо споров да конфликтов. Все ж таки с обеих сторон народ служилый, а не пьяное мужичье с ярмарки.

Я брел от Тетеревых к правлению, когда за углом услышал веселый голос Рубанина. Корнет разговаривал с кем-то из своих. Голос у него был веселый и добрый, и сам корнет прямо лучился от удовольствия. Мне он напомнил поджарого кота, наконец-то вдоволь наевшегося сметаной. Кроме того, жених накануне первой брачной ночи, в отличие от прочих, за вином особо не гонялся. Ждал куда более приятного удовольствия. И, судя по всему, остался весьма доволен результатом.

Рядом с Рубаниным стояли Бекетов и незнакомый мне драгунский унтер-офицер лет тридцати, с пышными бакенбардами. Унтер был широкоплечий, с коротким носом картошкой и хитрыми глазами. В руках он вертел какую-то маленькую коробочку вроде табакерки.

— Господин Прохоров! — шутливо окликнул меня поручик Бекетов. — Как спалось?

— Сносно, — ответил я, подходя. — А молодой наш, я гляжу, бодрее всей станицы нынче. Верно говорю, Сергей Андреевич?

Корнет засмеялся. Щеки у него порозовели от свежего воздуха, глаза блестели.

— Есть маленько, — признал он.

— Григорий, глянь-ка, — позвал меня Бекетов. Мне показалось, что сегодня он был в лучшем расположении духа, чем вчера.

— Вот, — унтер-офицер показал свою «коробочку», демонстрируя то, что хотел мне показать Бекетов.

На ладони у него лежала колода игральных карт.

Я разглядел, что карты не затертые, а новые, пока нетронутые.

— Предлагаю, господа, не бездельничать без толку, — хитро улыбнулся унтер. — Скучать на утреннем морозе — занятие бесполезное. А у меня вот имеется, как видите, чудесная атласная колода. Самого свежего издания, с рисунками художника Шарлеманя. В Екатеринодаре купил у одного иностранца. Поглядите, что за работа!

Он протянул мне карты веером. Я взял одну — туза пик. Рисунок и правда был хорош. Фигуры выполнены с прилежанием: короли в тяжелых латах, с коронами, с задумчивыми лицами средневековых государей. Валеты — лихие молодцы с усами, каждый при оружии, каждый смотрит чуть иначе. Изображения четкие, краски насыщенные. В провинции такая колода выглядит настоящим предметом роскоши.

— Хороши, — похвалил я, возвращая туза. — И во что же предлагаете играть?

— Преферанс. Нам четвертый как раз нужен. Вот поручик, вот корнет, вот я. Ну а четвертым — вы, молодой человек, окажите нам честь.

Я так и не понял, унтер искренне говорил или ерничал, общаясь со мной, подростком, в такой манере. Но никакой издевки в его голосе я не уловил, потому принял приглашение за искреннее. Хотя ситуация была мягко говоря странная, чтоб за один игральный стол садились офицеры да унтер, а вдобавок еще и подросток-казачонок. Еще б бабу позвали, ухмыльнулся я про себя. Да, в моей прошлой жизни карты стали чем-то обычным, играли и женщины, и дети. Но пока что среди казачества таким никто не баловался, грешно это. Да и офицеры предпочитали играть с равными себе. Видимо, слишком уж невмоготу им было сейчас, что решились на подобное. "Игровая зависимость", как сказал бы я в прошлой жизни 21-го века.

Бекетов и Рубанин действительно смотрели на меня выжидательно и чуть ли не просяще, так что я еще сильнее утвердился в своем мнении на счет "зависимости". В городах карточные столы были делом привычным — светский салон без них и не салон вовсе. Но одно дело за зеленым сукном в гостиной у какого-нибудь полковника, другое — в чужом доме, да вдобавок в казачьей станице. Потому господа офицеры старались соблюдать хотя бы видимость приличий и желали вначале получить хозяйское разрешение. По уму на этом дворе хозяином был атаман Строев, но он куда-то запропастился с утра. Да и мог не разрешить он такое нехорошее дело, как карты. Потому пошли домой ко мне. Я знал, что деда сегодня нет и не будет до самого вечера. Иначе, думаю, он бы не позволил играть и разогнал бы нас, подловив за этим бесовским занятием.

Спрашивается, а чего я-то, понимая недостатки этого странного предложения, все равно на него повелся? Да, признаться, мне и самому захотелось сыграть. Когда я последний раз играл во что-то азартное? В прошлой жизни было дело. Здесь же все больше кинжалы, лошади, разбойники. О картах и думать забыл. И если буду и дальше жить правильной жизнью казака, никогда и вовсе не сыграю. Потому решил согрешить, признаю. Потому явно буду каяться на исповеди у батюшка Василия.

— На деньги игра? — усмехнулся я.

— Хотя бы небольшие ставки нужны, разумеется, — подтвердил унтер. — Ради удовольствия, а не разорения друг дружки.

Унтер-офицера звали Федором Кузьмичом Ратаевым. Это я узнал, пока мы шли ко мне домой.

Игроки расселись в горнице за большим столом.

— В преферанс умеешь, Григорий? — спросил Бекетов, пока Ратаев тасовал колоду.

— Слыхал, но краем уха, — ответил я честно, так как правила преферанса из 21-го века и нынешнего времени значительно отличались. — Знаю, что игра дворянская, а я в светских салонах не бывал. Расскажите правила, если не в тягость.

Бекетов кивнул с таким видом, будто именно этого и ждал.

— Жаль, нет у меня с собой книжицы одной полезной, — сказал он. — Год сорок третий, автор некий Кульчицкий, называется «Некоторые великие и полезные истины об игре преферанс». Там все изложено так ясно и толково, что даже человек без карточного опыта вникнет. Но попробую сам объяснить, уж не взыщи.

Я кивнул и слушал. Слушал внимательно, потому что уже через пару минут понял, что поступил правильно, не понадеявшись на собственные знания. Например, сейчас, в девятнадцатом веке запись вообще не велась, а расчет производился после каждой раздачи. Не могу уверенно сказать, хорошо это или плохо, однако определенно делало игру более динамичной.

— Заранее условимся о прейскуранте: сыграл семерную — изволь получить выигрыш, сел без семи — плати штраф, — объяснял Бекетов. — Понятно?

— Понял, — кивнул я.

— Далее. Масти имеют старшинство. Пиковая семерная — восемь очков. Трефовая — двенадцать. Бубновая — шестнадцать. Червовая — двадцать. Бескозырная — двадцать четыре. Шестерная же оценивается вдвое меньше соответствующей семерной.

Я помолчал, прикидывая. Получалось, что червовая и бескозырная шестерная стоила дороже пиковой семерной — это уже был нюанс, который менял стратегию существенно.

— А мизер?

— Что? — не понял Бекетов.

— Мизер. Игра без взяток.

— Не слышал о такой, — сказал Бекетов с интересом. — Откуда?

— Слышал где-то краем уха, — уклонился я. — Может, придумали уже где-то?

— Возможно, — Бекетов пожал плечами. — Но мы так не играем. Хотя идея, признаться, занятная. Расскажешь потом подробнее.

— Господа, разрешите уже начинать? — с явным нетерпением в голосе поторопил нас Ратаев.

Унтер начал сдавать, и карты легли на стол.

Я смотрел на свою руку. Три карты — негусто, но посмотрим. В преферансе при неполной информации о силе соперников нужно прощупывать, а не рисковать с места в карьер.

Поначалу все именно так и вышло — я проигрывал. Не катастрофически, но стабильно. Новые правила я вроде как и понял, но порой действовал на автомате по старой памяти, по собственным закоренелым привычкам. А здешний преферанс требовал другого.

Ратаев играл грубо. Напором и без особых тонкостей. Он то лез в дорогой контракт с картами средними, то рисковал там, где разумнее было пасовать. В общем, солдатский стиль — либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Иногда получалось, но чаще он платил штраф. Но смотрел на потери небрежно и даже презрительно, словно потеря очередной монеты его совершенно не обеспокоила.

Рубанин играл иначе. Вчерашнее торжество и наверняка приятная ночь еще не улеглись в нем. Корнет был на душевном подъеме, на волне, как говорится. Когда получал хорошие карты, в нем сразу загоралось радостная эмоция. Еле-еле, самую малость, но краска на щеках становилась гуще, пальцы чуть крепче сжимали веер. Если же рука выходила слабой, он откидывался чуть назад, как будто отстранялся от стола — и это тоже о чем-то говорило.

Бекетов играл интереснее всех и считать его было тоже труднее. Он молчал почти всегда. Делал ставки ровно, без лишних жестов и без многозначительных пауз. Самый опасный за этим столом был именно поручик и я это быстро понял.

Ратаев барабанил пальцами по краю стола, когда блефовал. Я заметил это на третьей раздаче, проверил на четвертой — да, работает наблюдение.

Попробовал я проверить и Рубанина — и тут мои наблюдения тоже не подкачали. Он чуть больше краснел всегда, когда держал сильную масть. Я сыграл против него вслепую, исходя из одного этого — и угадал.

Даже к Бекетову удалось подобрать свой ключик. Он никогда долго не торговался с плохими картами. Быстрый пас от поручика — почти верный признак его слабой руки.

С этого момента дело пошло иначе. Я начал выигрывать. И даже не за счет того, что знал о картах, а исключительно потому, что узнал о манере игры моих соперников.

Вскоре Ратаев начал злиться, Бекетов оставался невозмутим, а вот Рубанин…

Он начал проигрывать сильнее всех. Сначала немного. Потом больше и больше.

Вышло так, что несколько раздач подряд карты ему шли плохие, а рисковал он в них излишне. Может, давал о себе знать вчерашний день — когда человек счастлив, он и на сомнительный контракт пойдет охотнее, чем следует.

Я задумался, стоит ли продолжать игру в том же духе, но тут услышал шаги у двери.

Настя заглянула к нам, наверное, она искала мужа.

Увидела любимого Сергея — улыбнулась в первую секунду. А когда дошло, что здесь происходит, то нахмурилась и закусила губу. На лице у нее мелькнул не то, чтобы упрек, но тихое расстройство. Сергей же азартно пялился на карты и даже не заметил тихо вошедшую молодую жену.

Настя не сказала ни слова. Постояла секунду и ушла.

В голове у меня что-то щелкнуло. Вот тебе и счастливое утро после свадьбы. Этот молодой придурок, которого я вчера нахваливал, сейчас же может все свадебные деньги проиграть! Воистину говорят, что идеальных людей не бывает и у каждого найдется своя слабость. Похоже, нашлась такая и у корнета Рубанина.

Я взял следующие карты и задумался.

Кажется, Бекетов тоже заметил Настю. И возможно подумал о том же, что и я. Это было понятно по тому, как долго и задумчиво он смотрел на пустой дверной проем после того, как Настя ушла.

— Что-то мы нынче, господа, слишком серьезно воюем с молодым супругом, — произнес он негромко, словно бы в шутку, но с явным намеком.

И бросил на меня быстрый, но многозначительный взгляд. Если бы я в этот миг не наблюдал за поручиком, то и не заметил бы этого полуподмигивания.

Я понял сразу и еле заметно кивнул поручику.

Рубанин поднял голову от карт, заозирался, словно бы только что проснулся.

— Что? Нет-нет, все в порядке, — сказал он бодро. Впрочем, я разглядел, что бодрость эта была наигранной.

— Следующая раздача, — объявил Ратаев и взял колоду.

И вот с этого момента многое за столом переменилось. Не грубо, а весьма тонко и аккуратно, так, что Ратаев и Рубанин ничего не поняли.

Бекетов, получая хорошую руку, пасовал раньше обычного. При других обстоятельствах он бы точно сделал ставку. Я в одном розыгрыше «не угадал» с ходом. Причем ошибся так глупо, как ошибаются совсем уж зеленые новички.

В общем, мы с поручиком начали играть на пользу Рубанина.

Унтер Ратаев злился, но в одиночку против троих он уже ничего не вытягивал.

Корнет Рубанин при этом не должен был ничего замечать. Именно это было важнее всего — чтобы он думал, что выигрывает честно, своей игрой. Иначе молодой офицер обидится, ведь наши «поддавки» тогда будут выглядеть подачкой, а не его победой.

На последней раздаче Рубанин получил руку — я видел, как у него чуть раздулись ноздри, один из его характерных признаков. Скорее всего там средняя рука, в другой ситуации рискованная. Но он объявил червонную семерную.

Бекетов спасовал. Я в розыгрыше снова «ошибся» — сбросил не ту карту, отдал взятку, которую при аккуратной игре держал бы. Ратаев попросту не справился.

Рубанин выиграл крупно. Особенно если считать относительно прежних потерь, которые в один момент перекрылись.

Мы с Бекетовым заулыбались и начали потягиваться, зевать, изображая, что уже устали от игры. Не забыли, разумеется, поздравить победителя. Унтер не разделял нашей радости, ворчал что-то, однако корнета тоже искренне поздравил с победой.

Рубанин не заметил нашего с поручиком сговора и был действительно счастлив. Только что женился, теперь вот обыграл всех в карты. Утро у человека выдалось по-настоящему удачным.

Потом Ратаев поспешил откланяться. Корнет Рубанин вспомнил, наконец, о молодой жене и поспешил к ней.

Мы с Бекетовым остались за столом вдвоем.

— Молодым супругам сразу же после свадьбы не следует оставаться в убытке, — сказал поручик с едва уловимой усмешкой.

Я помолчал.

— Вы это сразу решили? Или как Настя заглянула?

— Как заглянула, — признался Бекетов. — Хотя, если честно, и без нее не стал бы добивать. Неприятно бы получилось.

Я смотрел на него и думал о том, что зауважал поручика еще больше прежнего. Да, нашелся наконец свой недостаток и у Бекетова. Страсть к игре была пороком многих русских офицеров того времени. Проигрывали состояния, стрелялись на дуэлях, да мало ли всем известных историй... Однако Бекетов берега видел и мог утихомирить свой азарт ради более важной высокой цели. Главнее игры были для него человечность и благородство. Вот она — старая офицерская культура. Честь дороже выигрыша.

Двенадцатого февраля 1862 года я проснулся от грохота посуды. Наступила сырная седмица, и еще до рассвета на нашей кухне началось копошение хозяюшек. Я хотел перевернуться на другой бок, но нос уже учуял запах топленого масла, теплой печи и пшенной муки. Крупу для блинов мололи вручную, и шуму от этого было не мало. Какой уж тут сон.

Я быстро оделся и пошел глянуть, что там творится.

Аленка замешивала тесто в большой кадушке. Даша просеивала муку и уже успела припудрить себе щеки. Татьяна Дмитриевна хлопотала у печи, а Машка крутилась рядом, норовя всюду сунуть свой нос.

— Гриша, не стой столбом, коли встал! — шикнула на меня Аленка. — Или помогай, или иди к деду.

— Так я только поглядеть, — поднял я ладони.

— Поглядеть он явился, засоня, — улыбнулась Даша.

На лавке стояли миски, кувшины с молоком, яйца, сметана. Ложки и поварешки разложены по местам в рядок. Выходило, вся женская половина нашего прохоровского совместного хозяйства решила готовить именно на нашей кухне.

— Девчата, вы тут небось всю станицу блинами накормить решили?

— А ты думал? Масленица на носу, — отозвалась Татьяна Дмитриевна, не оборачиваясь. — Одни твои казачата прорву стрескают, а нам на цельную седмицу сготовить надо.

В горницу зашел дед. Видно, что сам проснулся уже давно, но в бабье царство вмешиваться не спешил.

— Чего расшумелись с самого утра? — буркнул он.

— Так блины же, дедушка! — вылезла из-за Тетеревой Машка.

— Блины, блины, то хорошо, — кивнул дед. — Только помни, егоза, Масленица не для того дадена, чтобы брюхо до отказу набить. Главное перед постом душу в порядок привести.

Он уселся с краю лавки.

— Мясо уж не едим. Молочное, яйца, рыба, масло, блины пока дозволены. А дальше Великий пост. Там уж не забалуешь.

Татьяна Дмитриевна ловко поддела первый блин деревянной лопаткой. Вышел он неровный, краешек чуть прихватило, зато пах так, что желудок сразу дал о себе знать.

— Первый, — пожала она плечами.

Аленка поставила блюдце. Татьяна Дмитриевна положила туда блин, смазала маслом и перекрестилась.

— За упокой родительских душ, — тихо произнес дед.

Все перекрестились. Даже вертлявая Машка притихла.

Когда стопка блинов начала расти, Хан, до того спокойно сидевший на жердочке, вытянул шею. Потом степенно переступил с лапы на лапу и щелкнул клювом.

— Гляди-ка, — прошептала Машка. — Хан тоже блинов хочет.

— Это же не мясо, — махнул рукой дед.

Хан снова настойчиво щелкнул клювом.

— Дедушка, ну маленький кусочек. У него ведь тоже Масленица.

Дед покосился на меня.

— Ты, Гриша, пернатого своего шибко балуешь. Скоро он за стол сядет да ложку потребует.

Я знал, что метаболизм хищных птиц таков, что если нажрутся дрожжевого теста, потом могут даже умереть от кандидоза. Но наше блинное тесто не дрожжевое. А вдобавок Хан птица не обычная, поумнее многих людей будет. Он себя сам травить не станет, а значит понимает, чего просит.

— Ладно, можно, — махнул я рукой, дозволяя Машке угостить птицу. — Только чтоб совсем немножко!

Маша отломила крошечный кусочек от блина, подула и осторожно протянула сапсану. Хан подержал его в клюве, будто раздумывал, стоит ли, но потом проглотил.

— Видал, дедушка? Понравилось Хану!

Дом наполнялся теплом. Я накинул на плечи черкеску и вышел на баз. Из труб всех без исключения куреней валил дым. Сегодня блины на всю неделю пекли не только у нас. Скоро народ пойдет на заутреннюю службу, а после нее начнет ходить по гостям, носить угощения, навещать родных и близких.

Я постоял, оглядел двор и вдруг подумал о своих пацанах.

Время идет. Они крепчают и уже давно не те желторотики, что пришли ко мне в отряд. Сема, Даня, Ленька, Васятка, Гришата. Каждому за свои невеликие годы пришлось увидеть больше, чем положено мальчишке.

А ведь они еще пацаны. В моей прошлой жизни такая ребятня гоняла бы мяч, заигрывала с девчатами и считала главным несчастьем школьные домашние задания или контрольные работы. Эти же слишком рано узнали совсем другую жизнь.

Я потер переносицу и улыбнулся.

Решено. Пусть на этой неделе мои башибузуки поживут обычной жизнью. Без лишней муштры. Пусть будет Масленица с блинами, смехом, девками, играми и простыми радостями. Тренировки и потом наверстаем.

После службы народ стал расходиться по дворам с узелками и корзинками наполненными угощениями. Я навестил Пелагею Колотову, Якова Березина, Строева и засобирался домой. К нам тоже должно было набиться уйма народу. День в праздничной суете пролетел незаметно.

А во вторник с самого утра мы собрались на улице. Предстояли гулянья. Молодежь тянулась к станичной площади. Мои парни были рядом. Девчат вокруг тоже хватало. В этот день еще и смотрины невест устраивали, но мне пока это в таком учувствовать рановато. Успеется.

Проня Бурсак был необычайно весел. Вертел головой, светился, как начищенный самовар. Васятка то и дело поддевал здоровяка шутками и пару раз за это улетел в сугроб.

— Гриша, — Проня ткнул пальцем туда, где собиралась толпа парней постарше. — А чего нам просто так стоять да блины трескать? Надо гулебную компанию собирать, чтоб все по уму было.

— Думаешь, Проша? С чего начнем?

— Да как с чего? Для начала гулебного атамана выбрать надо. И есаула праздничного при нем. Знамя попробуем взять у Гаврилы Трофимыча. А потом по дворам пойдем песни играть да хозяев поздравлять.

— Знамя, значит?

— А то! — Проня вытащил из-за пазухи атаманскую насеку. Я сразу и не понял, что у него там топорщится. — Батина. С молодых годов сохранилась.

— Тогда давай выбирать атамана, — вылез вперед Васятка.

Проня довольно кивнул.

— А чего тут выбирать-то, братцы? Стало быть, я и буду атаманом! — поднял он насеку над головой.

Поржали мы над Бурсаком знатно. Потом подключилась и другая молодежь. Для порядка проголосовали за Прошку. Тот после такого сиял еще пуще.

Когда всей ватагой завалились к Строеву, Бурсак все-таки выцыганил у него знамя. После этого началось хождение по дворам.

Обходили почти всех. Возле ворот втыкали знамя, ставили часового, чтобы никто не увел, а сами заваливались всем табором на баз. Звонкоголосые девчата затягивали песни. Где-то нас сажали за столы, где-то выносили угощение прямо на улицу. Блинов в этот день я налопался, наверное, на год вперед.

Среда прошла тише, хоть гостевание и продолжилось. Этот день считался Лакомкой: зятья ходили к тещам на блины. У меня тещи не имелось, так что мы снова привечали народ у себя.

Обедать собрались за длинным столом возле стряпки. Снег вокруг притоптали. Лавки выволокли, сверху накинули половики, чтобы пятые точки не отморозить. На стол пошли блины, сметана, творог, сыр, вареные яйца, рыба и вареники с творогом.

— Вот благодать, братцы, — пробурчал Гришата, закинув в рот вареник.

— Ты, Гришата, сначала прожуй, а не то подавишься, — подмигнула ему Даша Дежнева.

За столом собрались наши, Тетеревы, Дежневы, Березин с семьей, Туров, Бурсаки, чета Сомовых и несколько соседей. Семен Феофанович то и дело поглядывал на Татьяну Дмитриевну, а та делала вид, что не замечает.

А в четверг в Волынской начался широкий разгул. С этого дня Масленица разворачивалась во всю ширь.

На станичной площади с утра приготовили место для забав. Площадь возле правления вытоптали. По краям поставили лавки, чтобы старики могли сидеть и глядеть на молодецкие потехи.

— Казак конем красен. Любо, справная ленточка, — важно сказал дед, оглядев, как я повязал яркую ленту на гриву Сапсана.

— Красавец он у меня, — погладил я мерина.

— Твои все на кабардинках будут?

— Да, дедушка. Они уже к ним привычные.

Началось с проходов по кругу. Молодежь показывала коней станичникам. Потом пошла джигитовка. Кто на скаку поднимал с земли платок, кто ложился боком вдоль конской шеи, кто, стоя в стременах, махал шашкой и срубал лозу.

Проня Бурсак, как гулебный атаман, не мог не выпендриться. Вылетел лихо на молодом норовистом мерине. В какой-то момент коня повело, и Проша едва не зацепил Васятку на приземистой кабардинке.

— Эй, атаман, гляди, куда несешься! — крикнул я.

Народ заржал. Проня и не смутился. Поднял насеку, задрал подбородок и проехал мимо девчат.

— Балбесина, — улыбаясь, пробормотал Семен Дежнев.

После джигитовки рубили соломенные чучела.

Я своих башибузуков к празднику от тренировок освободил, но тут они сами рвались показать, что не зря днями напролет науку воинскую грызут. У всех вышло справно. Только Васятка смазал и срубил чучелу один рукав.

— Жив бы остался твой супостат, — заметил Березин.

— Зато испужался бы до смерти, Яков Михалыч, — не растерялся Васятка.

Стрельбу из огнестрела на площади атаман не дозволил. Зато из лука постреляли. Вышло не шибко, такому годами учиться надо. Лучше всех отметился Ленька Греков.

— Не задирай нос, — сказал я ему тихо. — Лучше еще потренируйся. Мало ли пригодится.

Победителям давали призы: кому отрез сукна на бешмет, кому ремень, кому кисет. Атаман стоял со стариками и подмечал ловкую молодежь. Мои ребята среди прочих выглядели едва ли не лучшими, хоть годами многим и уступали.

Потом добрались до другой забавы. До взятия города.

«Город» устроили возле правления. Сдвинули широкие лавки, и на них в ряд залезли молодые казачки. Каждая улыбалась и держала в руках хворостину. Даша тоже встала в ряд. Машка, понятное дело, хотела с ними, но ее не пустили.

— Я бы тоже могла! — возмутилась она.

— Тебе, Маша, все надо быстрее всех, — притянула ее к себе Аленка. — Подрастешь, и тебе хворостину вручат.

Правила были простые. Молодой казак должен подлететь к «городу» как можно ближе, не отвернуть раньше времени и выдержать удары хворостинами. Кто пройдет лихо и не свалится, тому почет. А самому удачливому, если платок сорвет, еще и поцелуи от красавиц.

Первым пошел широкоплечий Артемий из учебной сотни. Конь у него был черный, с белой звездой на лбу. Подошел хорошо, но перед самым рядом девчат шарахнулся от взметнувшихся хворостин. Артемий удержался, но проехал далековато них.

— Не взял город! — выкрикнул кто-то.

Следующий оказался смелее. Подлетел почти вплотную, получил по плечам, спине и папахе, и выскочил из-под ударов с улыбкой. До платка не дотянулся, зато народ одобрительно загудел.

Третьим пошел Проня.

Снег летел из-под копыт, а сам Бурсак пригнулся к конской шее и заголосил на всю Волынскую:

— Держите город, девчата! Атаман идет!

Девчата встретили его дружно. Дашка так влепила хворостиной, что чуть не сбила с него папаху. Но Проша не отвернул. Прошел почти вплотную и успел сорвать платок, привязанный к жерди.

Станичники взревели. А Проша гордо поднял платок над головой и заулыбался, показывая всем оцарапанную физиономию.

— Ну что, город взят, братцы?

— Взят, куда деваться, — засмеялась Даша. — Подъезжай за наградой, атаман.

Вот тут Проня малость смутился. Но все же спрыгнул с седла и получил свои поцелуи. Девчата целовали его в щеки, одна за другой.

Туров стоял рядом с Березиным и с серьезным видом оценивал молодую поросль. Но я видел, как он то и дело поглядывает на Татьяну Дмитриевну. Та это тоже примечала.

Когда Феофанович проходил мимо, она легонько шлепнула его хворостиной по рукаву.

— И вам, Семен Феофанович, за хмурость. Праздник же!

Туров кашлянул, будто поперхнулся, но улыбнулся в ответ:

— Благодарствую, Татьяна Дмитриевна. Вразумили.

Потом устроили скачки по накатанной дороге. Лучший приз взял парень из учебной сотни. Зато Сема Дежнев пришел вторым, чем здорово обрадовал Данилу. Тот прыгал и кричал громче всех, будто сам выиграл.

Ну вот. Раз уж нацеловались, а красивые физиономии пока больше без надобности, можно было и по ним получить.

Все с нетерпением ждали кулачного боя. Снег на площади к тому времени вытоптали основательно. Те, кто не участвовал, расходились по сторонам и занимали места, откуда удобнее было смотреть. Главную забаву пропустить никто не хотел.

— Слушать сюда! — рявкнул Строев. — Все правила знают, но повторяю для забывах. Лежачего не бить. Камни, палки и ножи не хватать. В глаза не тыкать. Кто ослушается, того вразумим так, что до самой Пасхи на заднице сидеть не сможет!

Народ загудел одобрительно.

Кулачный бой был не просто дракой. Все делалось по правилам, еще дедами да прадедами заведенным. Сначала мелюзга, потом подростки, потом подготовительный разряд, а дальше, коли задор останется, служилые казаки и старики.

Первыми вперед выскочили самые малые. Ванька Тетерев, конечно, оказался среди них.

— Эй, кривоногие! — звонко выкрикнул он в сторону ватаги напротив. — Сейчас мы вам покажем, где раки зимуют!

— Ты на себя-то погляди, задохлик! Сейчас проверим, хорошо ли ты кашу лопаешь! — не растерялся курносый мальчишка с другой стороны.

Мелкота еще немного пообзывала друг друга для разогреву и с визгом кинулась лупить противников по носам. Больше толкались, чем дрались. Кто-то плюхнулся в снег, кто-то получил рукавицей в нос. Даже юшка пошла, но ничего страшного не случилось.

Потом пошли подростки. Тут началось посерьезнее. Бились не в полную силу и без злости, но с азартом. Если кто забывался, старики тут же грозно напоминали правила. Двоих вытащили из свары за лишнюю горячность.

Я стоял со своими и прикидывал, куда нас поставят. По возрасту мои должны были идти среди подростков. Только, по правде, это было бы нечестно.

— Гаврила Трофимович, дозволь моих поставить к подготовительным, где старшие биться будут, — подошел я к Строеву.

— Они же моложе на три-четыре года.

— Зато вместе работаем хорошо. В этом деле не только сила решает. Да и проверить парней хочется. Даром, что ли, они столько занимаются?

Березин, стоявший рядом, усмехнулся и одобрительно кивнул. Строев помолчал, прикинул что-то в голове, а потом махнул рукой.

— Добре. Но ежели кого из твоих покалечат, виноватым ты будешь, Гриша.

— Принято.

Я вернулся к своим и оглядел их. Сема сразу понял, что дело будет нешуточное. Данила довольно улыбнулся. Ленька молча разминал пальцы. Васятка подпрыгивал на месте, а Гришата тяжело сопел, готовясь к сшибке.

— Слушать сюда, братцы, — сказал я негромко. — Старшие станут давить массой. Им главное разъединить нас. Потому пойдем свиньей, клином. Сема держит центр. Даня слева от него, за ним Гришата. Справа я, за мной Васятка. Ленька, ты за Семой. Следи: если кому крепко прилетит, меняешь. И спины нам прикрывай.

— Понял, — кивнул Ленька.

— А ежели Проня Бурсак на меня пойдет? — спросил Васятка.

— Тогда не стой перед ним столбом. По самым здоровым бьем сообща.

Старшаки строились напротив. Почти все были выше нас и шире в плечах. Проня стоял ближе к середине и довольно щурился.

— Гриша! — крикнул он. — Ты малых своих пожалел бы. Мы ж не девки с хворостинами!

— Вот и посмотрим, Проша. Наберись терпения.

В нашем строю мы были не одни. Слева встали человек десять парней из подготовительного разряда. Нашей стороной верховодил Федот Кривцов, жилистый парень с узкими глазами и разбитым в прошлых драках носом.

Он глянул на нас с сомнением.

— Вы чего, малые, к нам прибились?

— Гаврила Трофимович дозволил.

— Дозволил, стало быть, — Федот хмыкнул. — Ну, держитесь. Тут все по-взрослому.

Сначала был бой один на один. От противников вперед вышел Проня Бурсак, засучил рукава.

— Зачинать! Дай бойца!

Данила подался вперед, но я поймал его за рукав.

— Назад. Успеешь еще, но не сегодня.

Федот Кривцов сам вышел на середину. Сплюнул, размял плечи и улыбнулся Проше.

— Дам я тебе бойца. Только не реви опосля, что худого подсунули.

— Тебя-то? — Проня заржал. — Ты, Федька, весь из жил да костей. Я тебя пополам сложу.

Сошлись всерьез, но без злобы. Федот первым ударил снизу в грудь, проверяя противника. Проня принял удар корпусом, качнулся, но не отступил. Ответил размашисто. Федот ушел под руку и ткнул плечом в бок.

Толпа взревела. Проня, кажись, только раззадорился. С третьей попытки он ухватил Федота за рукав и закрутил вокруг себя. Но Кривцов извернулся, зацепил Бурсака ногой, и оба рухнули в снег, где тут же начали друг дружку мутузить.

— Разнять! Хватит! Довольно! — заорали со скамеек старики.

На том одиночную сшибку и закончили.

А потом пошла стенка. Шли плечом к плечу. Наша шестерка держалась на правом фланге и сгруппировалась клином, как я и велел. Из общего строя мы выбивались, зато друг друга чувствовали хорошо.

— Готовься, — скомандовал я своим. — Держим строй.

В первые секунды стало ясно: силы у противников побольше. Меня плечом крепко приложили и выбило воздух из груди. Но этому умельцу тут же прилетел удар от Леньки из-за моей спины. Парень охнул и попятился.

Сема держал центр. Его пытались продавить сразу двое. Он не лез вперед, работал на коротке. Плечом принял удар первого, ответил локтем, а второму я добавил от всей души.

Слева завелся Данила. Он уже хотел рвануть за одним особо юрким.

— Даня! — рявкнул я.

Тот услышал и вернулся в строй, стиснув зубы. Через миг юркого Сашку ударом в грудь посадил на задницу Гришата.

Мы шли вперед, разрубая строй противника своим клином. Но радоваться было рано. Нас начали обходить. Кто-то дернул Гришату за рукав, вытащил из строя, и возник риск, что его просто затопчут.

— К Гришате! — рявкнул я.

Сема чуть развернулся. На место выбывшего Гришаты встал Ленька. Наша свинья стала пробиваться к другу.

Мне прилетело в скулу. Губу рассекло, во рту появился вкус крови. Васятка, стоявший за мной, тут же повис на руке крепкого парня. Я улучил миг и пробил тому двоечку по корпусу.

Гришату мы все-таки отбили. Он занял место в центре, где до него стоял Ленька. Красный, сопел как паровоз, но времени жалеть его не было.

— За малых держись! Они строй не рвут! — крикнул Федот Кривцов своим.

Он уже понял, почему нас до сих пор не сломили. Встал за Данилой. К Васятке пристроился Миша Сальник. Наша свинья начала разрастаться.

Я толкнул Кривцова в плечо, показывая, что надо заменить Сему во главе строя. Тот без лишних слов поменялся с ним местами. С этого момента наш порядок противнику уже было не разрушить теми силами, что имелись.

— Довольно! Разойдись! Победила ватага Кривцова!

Мы отступили, но не сразу. Пришлось еще парочку не в меру разошедшихся парней растаскивать.

Сема шел, растирая скулу. У Данилы на лице сияла улыбка. Васятка держался за бок, но довольно щерился. Гришата дышал так, словно пробежал верст десять. Один Ленька был спокоен, как всегда.

— Все живы? — спросил я.

— Живы, Гриша, кажись все целы, — ответил Сема.

— Прошку видали, как посадили? — выдал Васятка и сморщился от боли в боку.

Парни заулыбались.

Березин подошел, оглядел нас и задержал взгляд на моей рассеченной губе.

— Ну что, Григорий, доволен проверкой?

— Есть над чем работать, Яков Михалыч.

— Это верно. Но держались вместе справно.

Потом стенка на стенку сцепились взрослые казаки. Мы глядели с большим интересом. Посмотреть там было на что. Бой шел куда серьезнее, но правила соблюдали.

Я смотрел на довольных пацанов и понимал: иногда праздничные гуляния могут быть не хуже обычной тренировки. Сразу видно кто есть кто.

Пятницу я встретил с разбитой губой и ломотой в суставах. Кулаками вчера помахали на славу.

Масленичная неделя продолжалась. Сегодня пришел черед зятьев зазывать тещ на блины. Среди наших близких теща пока была только одна, Татьяна Дмитриевна.

Сергей Рубанин, не имея своего угла в Волынской, звать тещу никуда толком не мог. Но она все понимала.

— Ну что, Сергей Андреевич, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Раз тещу на блины зовешь, то мне тебя звать придется. Держи сковороду, зятек!

— Слушаюсь, — отчеканил корнет, взяв большую чугунную сковороду.

— Гляди, Гриша, — тихо сказал Бекетов, стоявший рядом со мной. — Даже в бою Рубанин не робеет, а перед тещей...

Мы тихо хохотнули и уселись пить чай.

В тот же день я заглянул к Аслану с Аленой. Немного потетешкал крестника. Он, правда, пока больше спал, но мало-помалу начинал реагировать на гостей. Может, узнавал. Кто ж его знает.

Субботние посиделки прошли почти без меня. Женщины собрались своим кругом, а мы от этого дела отбоярились, сбежав в баню.

Дед Игнат, заметив наши с Асланом раскрасневшиеся от пара лица, усмехнулся:

— Глядите, какие... Значит, бабьи разговоры вам не нужны, а стряпню их уплетаете за обе щеки.

— Ну так, дедушка, это вещи совсем разные, — развел руками Аслан.

Скоро к нам присоединились мои башибузуки. Сбежал от своей благоверной и Яков Березин. Посидели здорово: смеялись, парились, вспоминали многое.

К вечеру воскресенья разгулье начало стихать. Еще днем доедались блины, мальчишки носились по улице, но стоило колоколу позвать к службе, станица будто переменилась.

Прощеное воскресенье я начал с деда Игната. Так и положено, сначала младшим у старших прощения просить.

— Прости меня, дедушка, Христа ради, коли огорчал, не слушался али дурил больше меры.

Дед посмотрел на меня исподлобья и улыбнулся.

— Господь простит, и я прощаю. Только голову береги. Светлая она у тебя, да шибко беспокойная.

— Постараюсь, деда.

— Ты уж будь добр, — буркнул он и крепко обнял меня.

Потом я попросил прощения у Аленки. Машка, кажется, обошла всех и никого вниманием не обделила.

Мои башибузуки и вовсе отмочили. Пришли всей пятеркой, вытянулись и дружно проголосили:

— Прости, Гриша, Христа ради!

— Бог простит, и я прощаю, братцы, — ответил я и обнял каждого.

Прощались мы с этим светлым праздником у нас за столом. Неделя вышла шумная, теплая и на редкость душевная.

Собрали все, что завтра уже есть нельзя: блины, вареники с творогом, сыр, сметану, рыбу. Пришли Аслан с семьей, Тетеревы, Дежневы, Туров, Березины, Бурсаки.

За столом вспоминали веселые моменты прошедшей недели. Вспомнить было что. Смеялись от души, а потом перешли к застольным песням, по которым все успели соскучиться.

Я сидел и смотрел на этих людей. За три неполных года они стали мне семьей. Глядя на их счастливые лица, на душе становилось спокойно.

Потом я улыбнулся и затянул мою любимую:

На горе стоял казак,

Он Богу молился.

Богородице, святым

Низко поклонился.

Ой-ся, ты ой-ся, за меня не бойся.

Я живой вернусь с войны, ты не беспокойся.

В Волынской уже все знали, что весной из внутренних губерний Империи прибудут новые переселенцы. После шумной Масленицы подступала распутица. Пора вроде теплая, а для путешествующих хуже не придумаешь: снег раскисает, дороги расползаются, телега без посторонней помощи порой и версты не пройдет.

В тот день я ехал к Феофанычу, но сперва завернул к выселкам. О межевании знал и раньше, теперь увидел сам. За выселками торчали свежие колышки, между которыми тянулась бечевка. Земля еще не просохла, а ее уже делили под новых людей.

Станичникам это не нравилось. Вслух лишнего старались не говорить: государева воля. Но некоторые все же не молчали.

— Сегодня колпакам землю подавай, — бурчал седоусый казак соседу, когда я проезжал мимо. — А завтра скажут еще с горцами поделиться.

Второй сплюнул в талую кашу.

— Понаедут лапотники, а нам и без них тесно. Где сено косить станем, чем скотину кормить?

Людей было жалко. Не от хорошей жизни они тащились на Кавказ семьями, со скарбом, малыми детьми да стариками. Значит, иного выхода не осталось. Но и казаков я понимал. Земля здесь кормила, одевала, позволяла держать коня и снарядиться на службу. То давно повелось, потому любое урезание било по живому. Одно дело пустующая целина, другое — сенокосы и выгоны, без которых скотину не прокормишь.

Сапсан осторожно переступал по талой каше. Под копытами чавкало, из колеи сочилась мутная вода. Снега еще хватало, но сверху его уже подъело солнцем. Пахло мокрой землей и конскими яблоками. Весна в этом году выдалась ранняя. Если переселенцы тронутся в такую пору, дорогу они запомнят надолго.

Возвращаясь от выселок Турова, я проехал мимо правления. Из дверей мне наперерез выскочил Тимоха Гущин.

— Григорий! Гаврила Трофимович просил зайти.

— Срочно?

— Сказывал, как найду вас, сразу вести.

У коновязи стояли две подводы. На одной лежали колья, на другой мотки бечевки и всякое землемерное хозяйство. Я привязал Сапсана и вошел.

Строев сидел за столом, перебирал бумаги и кривился, будто от зубной боли.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович.

— Слава Богу, садись уже, Гриша, в ногах правды нет!

— Разговоры про переселенцев по станице гуляют. Слыхали небось?

Строев поморщился.

— Вот ведь народ какой у нас. Бумаги еще не пришли, а они уже все знают. Чего не знают, сами придумают.

Атаман кашлянул в кулак и сообщил уже потише:

— Весть из Пятигорска пришла. Оказывается скоро к нам опять пожалует Иван Иванович Сухоруков. Вроде как уже в пути и вскоре должен явиться.

— Снова эта канцелярская крыса? Зачем? Ведь не так уж и давно прошлая ревизия случилась.

— Нууу, нынче вроде как не просто с ревизией. Везет он списки будущих переселенцев, распоряжения по земле, новые податные нормы для иногородних. Еще указания вроде как будут насчет строительства дороги к выселкам и почтовой станции на тракте.

— Весело, что ж тут еще скажешь...

— Самое мутное, что я до конца не понял пока, за чей счет все это строить они решили. Коли казна деньги отпустит, то переживем. Рабочих наймут, чего надо подвезут, мазанок себе налепят. А ежели в станичную кассу полезут? Там денег и без новых забот кот наплакал.

— С какой стати? Переселенцы ни к Волынской, ни к Войску отношения не имеют.

— На бумаге, может, и не имеют. А как до дела дойдет... — атаман махнул рукой с досадой. — Скажут: поселения рядом, дорога общая, порядок обеспечивать — это задача Волынской. И крутись потом как знаешь.

— Сколько их всего прибудет-то, переселенцев? Известно уже?

— Сухоруков списки привезет, тогда и узнаем. Пока говорят, что немало. Идут большими обозами, со скотиной, бабами, малыми детьми. Место под них уже отводят, сам видал небось.

— Видел. Колышки за выселками Турова уже вовсю ставят.

— Мне с двух сторон прилетит, Гриша. Сверху потребуют порядка, чтоб народ не бузил, да новых отчетов. Снизу станичники спросят, отчего их землю делить решили.

— Не завидую.

— А на кой мне твоя зависть? Надо, чтоб дурости какой не вышло.

Он откинулся на спинку стула и глянул в окно.

— Да и станичники по-разному мыслят. Одни землю считают своей, даже если по бумагам не так. А другие надеются, что с приездом новых людей здесь торговля оживет. Переселенцам ведь уйма всего понадобится: лес, железо, мука, скотина, упряжь. Кто-то уже прикидывает, что им продать можно. Сложно все, Гриша.

— Сухоруков когда будет?

— Через несколько дней, считай, уже и нагрянет. Ежели распутица не задержит. Хотя такие, как он, и через болото пролезут. В прошлый раз непогода его не остановила, — Строев криво усмехнулся. — И осенний приезд он небось хорошо помнит. Только вот дружок его тогдашний, Бабушкин, был-был да весь вышел.

— Значит, нужно нынче самим подготовиться загодя.

Гаврила Трофимович так и сделал. В ближайшие пару дней бумаги в правлении перебирали почитай круглые сутки, кого надо дергали по любому пустяку, к делу подключали, а Гудка, пыхтя, сводил все воедино. Приводил, так сказать, к должному порядку.

Дороги тем временем развезло окончательно. За ночь грязь схватывалась ледяной коркой, днем солнце растапливало ее снова. Лошади скользили в грязи, колеса вязли, пешему и тому не легко приходилось.

К вечеру я возвращался от своих пацанов.

Уличные тренировки, пока земля хоть немного не просохнет, сократили. По такой жиже не побегаешь особо: либо ногу подвернешь, либо сапог в грязи оставишь. Да и без руконогомашества дел хватало. Разбирали оружие, повторяли многое, уроки в школе опять же, а я гонял парней по теории, которую могу дать.

В окне правления горел свет. Я решил зайти, узнать, не нужна ли помощь перед очередным приездом ревизора.

Строев хмуро сидел за столом. Напротив устроился Гудка, закутанный в старый кафтан. Писарь выглядел уже лучше, хворь его отпустила, хотя до полного выздоровления было далеко. Время от времени он все еще покашливал в кулак.

— Здорово вечеряли, Гаврила Трофимович и Дмитрий Антоныч.

— Слава Богу, Гриша, — буркнул Строев. — Повечеряешь тут с такими делами.

— Что стряслось?

— А черт его знает. Сухоруков еще утром прибыть должен был, из Пятигорска отписали. А за окном уже темнеет, и его нет.

— Дорога сейчас не сахар. Мог застрять в пути.

— Может и застрял. В такую слякоть верхом муторно, а он, поди, опять в тарантайке трясется.

— Коли колесом в колею сел, выбраться непросто, если никто мимо не проедет да не поможет.

— Вот и я о том. Но и нам на ночь глядя дергаться смысла нет. Вдруг он на хутор по пути завернул, лошадь пожалел или ось поберег. Сухоруков вредный, но не совсем же дурак.

— Или вовсе в Пятигорске задержался, — добавил Гудка.

Строев пожал плечами.

— Чего гадать. Ежели утром не объявится, придется людей посылать. Не хватало, чтобы ревизор где-нибудь околел, а потом это на нас повесили.

Сухоруков, конечно, человек говно, что тут рассуждать. Я в том уже убедился. Но пропадет чиновник на нашей дороге, крайними сделают жителей Волынской, да и по-человечески негоже ему такого желать.

— Гаврила Трофимович, — сказал я, пока атаман не успел назначить кого другого, — давайте я с утра со своими ребятами проеду. Поглядим, что там, и поможем при надобности. Заодно парни поработают не на учебной задаче, а по-настоящему.

— Наш пострел везде поспел, — хмыкнул Гудка.

Атаман потер ладонью лицо и устало вздохнул. Он знал характер Сухорукова и понимал, что такой гад любого из себя выведет. Не хватало еще кому-то из наших с ним поцапаться из-за пустяка. А Григорий Прохоров хоть и молод, но репутацию имеет человека рассудительного. И вдобавок в курсе прошлых мутных дел с Сухоруковым, что тоже немаловажно. Так что атаман думал недолго и с видимой охотой принял мое предложение:

— Добре. Как рассветет, езжайте. Сухорукова ты знаешь, да и он тебя помнит. Случись чего, может, тебе с ним и легче будет язык найти.

На том и порешили.

Утро ясности не принесло. Сухоруков так и не объявился, из Пятигорска вестей на сей счет тоже не было.

Я взял всех пятерых парней. Для простой поездки хватило бы пары ребят, но работа в группе им утреннюю тренировку заменит. Заодно погляжу, кто как поведет себя.

Ночью дорога подмерзла, но солнце быстро размягчило ледяную корку. Лошадиные копыта чавкали по грязи, порой ноги проваливались по самые бабки. Гришата замыкал наш небольшой строй, остальные держались ближе ко мне.

Хан кружил высоко и глядел дорогу впереди. После случившегося в Кравцовской пещере я еще берег его, не разрешал долго висеть в воздухе. Но сегодня без воздушной разведки ехать было глупо. С ним нарваться на засаду я особо не боялся.

Сигнал от сокола пришел возле поворота там, где тракт спускался в низинку. Я на миг вошел в полет и глянул, как птица, на раскинувшийся внизу пейзаж. Почти сразу же увидел брошенную на дороге легкую тарантайку. Правое ее колесо увязло почитай по ступицу, передок перекосило.

Спустя четверть часа мы были на месте.

— Вот и приехали, — пробормотал Васятка, разглядывая находку.

— Тихо, Вася. Ленька, осмотрись. Гришата, останься с лошадьми.

Шагах в сорока, на прогалине с торчащей из-под снега сухой травой, паслась лошадка. Ее явно выпрягли из тарантайки.

Пока Греков ходил кругами в поисках следов, я заглянул в повозку. Внутри пусто. На сиденье размазана грязь, на полу несколько следов сапог, сбоку валяется обрывок тряпки. Ни Сухорукова, ни его портфеля, ни бумаг.

Я присел возле увязшего колеса. Грязь здесь перемешали, на ободе и ступице остались свежие царапины. Тарантайку вроде пытались выдернуть, но следы выходили уж больно какие-то суетные. Или дергали без толку, или старательно делали вид.

Рядом лежал темный кожаный ремешок с мелкой чеканной бляшкой на нем. Пригляделся — да это ж обрывок черкесской подпруги!

— Что там, Гриша? — спросил Сема Дежнев, заметив, что я что-то внимательно разглядываю.

Я показал находку.

— Неужто абреки напали? — удивился Семен, тоже опознав в ремешке черкесскую работу.

— Не думаю, Сема, что это абреки, — задумчиво покачал я головой. — Как бы не хотелось сказать, что местность опасная и набеги случаются, однако в абреков в этот раз верится с трудом. Слишком уж на виду выложен этот обрывок, словно специально для отвода глаз кто-то специально оставил на самом видном месте.

— Ну и абреки коня забрали бы, а тут не забрали же, — дополнил Васятка. — И даже освободили, то есть выходит, что нападавший коней любит очень, пожалел животинку. Но себе забирать не стал.

— Да и сам Сухоруков вряд ли бы распряг и ушел, — продолжил рассуждать я. — Оставить коня и пойти пешком помощи искать — глупость несусветная. Что мешало ему сесть верхом и добраться до Волынской? Он не барышня кисейная, даже без седла на спине конской удержался бы. Не сходится здесь что-то.

— Гриша, погляди-ка сюда, — окликнул меня Греков.

Я подошел к нему. Шагах в пятнадцати от тарантайки, возле куста, земля почернела от золы.

— Пепел сухой, — сказал Ленька и растер щепотку между пальцами. — Вчера вечером дождь моросил, а здесь все сухое. Значит, жгли уже после, ночью или утром. И костер маленький совсем был, не для тепла.

Он осторожно разворошил золу ножом и вытащил обугленный клочок бумаги.

— Бумаги жгли, — уверенно сказал я. — Похоже, те самые, что Сухоруков вез к нам в Волынскую.

Греков тем временем поднялся и огляделся.

— Следы вон туда уходят, — через пару секунд указал он направление.

Мы последовали туда, куда указал наш следопыт. Дальше от низины земля становилась тверже, и отпечатки проступили яснее.

— Две лошади, — сказал Ленька, присев над отпечатками. — У одной шаг ровный, а глубина отпечатков указывает, что под всадником. Вторая за ней в поводу. След сбит немного, будто везла тяжелый, плохо закрепленный груз.

Он прошел еще с десяток шагов, пригнулся возле кустов и снял с ветки темную суконную нитку, наверняка от чьей-то от одежды. Ниже на сухой траве темнели несколько капель крови, уже подсохших сверху.

— Здесь человека через седло перекидывали, — продолжил Ленька. — Побитого или мертвого.

— Молодец, Леня, спасибо тебе, — поблагодарил я товарища. — Идем по следу, значит, не теряй его. Попробуем нагнать.

Я позвал Хана. И когда вернулся к тарантайке, сапсан уже сидел на оглобле и щелкал клювом. Я протянул ему кусок свежего мяса из сундука-хранилища.

— Помощь твоя нужна, братец.

Хан проглотил угощение, вытребовал еще кусочек и, закончив перекус, взмыл в небо. Я велел ему держать направление и искать двух лошадей.

Мы сели в седла, по пути подхватили Леньку и двинулись за неизвестными.

На раскисших местах отпечатки расплывались в общей каше, а на каменистых исчезали вовсе. Греков всякий раз спешивался, делал круг пошире и сверялся с маршрутом. Парень работал спокойно, и я лишний раз убедился: следопыт из него вырастет толковый.

Минут через пятнадцать Хан подал знак. Я передал повод Семе, припал к шее Сапсана, прикрыл глаза и вошел в режим полета.

Внизу тянулась сырая земля, полосы осевшего снега, черные проталины и редкие кусты. С воздуха следов не разобрать, но кажется направление Ленька указал верно. Я повел Хана ниже, высматривая любое движение впереди.

Через пару минут в голове зашумело, виски сдавило. После ран в Кравцовской пещере я берег Хана и давно не летал с ним подолгу. Теперь отвык, а расплата пришла быстро. Выйти бы из полета, только пернатый не зря подал знак. Хулиганства и таких шуток за ним прежде не водилось.

Наконец впереди мелькнула темная точка, затем вторая. Я снизился, ловя крыльями ветер, и разглядел всадника, ведущего вторую лошадь в поводу. Шел он не по дороге, а забирал в сторону, к редкому кустарнику.

Поперек седла второй лошади лежал темный тюк, слишком уж похожий на человека. Я повел Хана еще ниже. Понял, что это действительно было переброшенное поперек лошади человеческое тело.

— Есть, — выдохнул я и оборвал связь.

Мир качнулся. Перед глазами поплыли серые круги, желудок неприятно заурчал. Я едва не сверзился с Сапсана, успел вцепиться в луку седла, а Сема подхватил меня сбоку. Несколько ударов сердца просидел, прижавшись лбом к гриве мерина. Потом глотнул воды и дождался, пока муть разойдется.

— Гриша? — спросил Семен, не убирая руки с моего плеча.

— Верно идем, братцы. Впереди один всадник, вторую лошадь ведет в поводу. На ней человек. Живой или мертвый, пока не знаю. Нагнать должны, мы-то налегке.

— Тогда чего стоим? — Данила поправил ремень Шарпса.

— Головой думаем. Всадника надо взять живым, иначе ниточка оборвется. Без приказа не стрелять. Всем ясно?

Парни кивнули.

Лошадей не гнали. В такой грязи беглец далеко не уйдет, особенно с грузом.

Он оказался не дураком: петлял, забирал к твердой земле, временами шел по старым колеям, потом возвращался к прежнему направлению. Видно, надеялся сбить возможную погоню. Но сейчас не июль. На сырой земле две лошади оставляли слишком заметные следы.

Хан держался впереди. Он тоже подустал и все чаще напоминал, что за службу полагается кормежка.

Через полчаса мы сами увидели преследуемого.

Сначала впереди замаячили две лошади, затем мы различили всадника в папахе и черкеске. Со спины не поймешь, казак или горец. Сидел уверенно, но часто оглядывался. Значит, понимал, что за ним могут пойти.

На второй лошади и правда лежало тело. Бурка сбилась, из-под нее виднелся край темного сюртука или кафтана. Издали не разберешь, но на обычный вьюк это уже точно не походило.

Расстояние понемногу сокращалось. Вторая лошадь постоянно сбивала ход, мотала головой и норовила уйти в сторону. Всаднику приходилось осаживать своего коня и подтягивать повод. Похоже, груз закрепил плохо. Или человек под буркой еще шевелился. Эта мысль заставила меня сильнее сжать поводья.

— Гриша, может, по коню пальнуть? — спросил разгоряченный Данила. — Я отсюда из Шарпса попаду.

— В лошадь не бить. Коли там Сухоруков и он жив, при падении шею свернет. Да и всадник нужен целым.

Данила поджал губу.

— Ладно, стрелок. Пальни в камень подальше, в стороне от них. Пусть поймет, что мы достанем его легко, но не хотим лишней крови. Может, остановится и сам.

В этот миг беглец оглянулся.

— Давай, Даня.

До него оставалось шагов сто пятьдесят. Данила выстрелил, пуля выбила серую крошку из камней в стороне от дороги. Всадник пригнулся и попытался прибавить ходу, но вторая лошадь дернулась, пошла боком и едва не завалилась в грязь. Пришлось ему осадить обеих.

Я вытащил револьвер и выстрелил в воздух.

Беглец дернулся, обернулся всем корпусом и несколько секунд оценивал расстояние. До ближайших кустов далеко, лошади вымотаны, а нас шестеро. Он сделал правильный вывод. Натянул поводья, остановил обеих лошадей и медленно снял папаху.

Мы продолжали сближаться, держа оружие на виду.

Всадник развернул коня к нам боком, снял папаху и дружелюбно замахал ею над головой.

И тут я узнал этого слегка плешивого казака.

Я смотрел и не верил своим глазам. Бледный Дмитрий Антоныч Гудка сидел на коне, мокрый от пота, с папахой в поднятой руке.

— Дмитрий Антоныч? — ошеломленно выдохнул я.

Вот кого-кого, но нашего станичного писаря я никак не ожидал здесь встретить в роли душегуба.

Гудка дернул губами, попытался улыбнуться и не смог.

— Гриша... Ты это... Не горячись.

Семен с Данилой держали его на прицеле. Ленька сместился в сторону, чтобы видеть вторую лошадь и руки Гудки. Васятка с Гришатой остались позади, прикрывая нас со стороны, хотя прикрывать вроде было и не от кого.

Я все никак не мог уложить увиденное в голове.

Гудка, наш станичный писарь, человек вроде честный, уважаемый. Да, с бумагами у него вышла сумятица. Да, из-за болезни и привычки вести дела на глазок он едва Строева под монастырь не подвел. Но одно дело бардак в документах, а другое вот это...

— Руки покажите, Дмитрий Антоныч, — попросил я уже тверже.

— Да я ж...

— Руки, Дмитрий Антоныч! И не балуй.

Он медленно опустил папаху и развел в стороны открытые ладони. В моменте этого движения взгляд мой ухватил, что костяшки на обеих руках писаря были счесаны. То есть бил кулаками сильно и не один раз.

— Даня! Оружие забери, — коротко велел я товарищу.

Данила спешился, подошел сбоку. С пояса Гудки снял нож, потом вытащил из-за кушака старенький пистоль.

— Все?

— Кажись, все, Гриша, — подтвердил Даня.

— Так больше и нет у меня ничего... — виновато пожал плечами писарь.

Дмитрий Антоныч глядел на меня, и в глазах у него стояли печаль да тоска. Непонятно, раскаивался он за содеянное или нет, но видно было, что за свою шкуру не сильно боялся. Скорее уж сожалел, что так некрасиво все вышло...

Я подъехал ближе, откинул бурку со спины второй лошади. Нагнулся и за волосы приподнял голову лежащего поперек седла тела.

Конечно же, знакомое лицо. Все, как прежде, только очков на Сухорукове не было.

Подбитый глаз, рассечена скула. На виске запеклась кровь. Иван Иванович висел бездыханным пустым мешком. Я коснулся его шеи двумя пальцами. Готов. Впрочем, это давно и так было ясно.

Гудка, безмолвно наблюдая за моими действиями, перекрестился подрагивающими пальцами.

— Упокой, Господи, душу раба твоего...

— Поздновато вы о его душе вспомнили, Дмитрий Антоныч, — покачал я головой.

— Так кто ж знал... Гриша, не так все должно было быть.

— А как?

Он сглотнул, перевел взгляд на ребят, потом снова уставился на меня.

— Ты их... может, отведешь чуток? Не при мальцах бы поговорить.

— Эти мальцы тебя по следу нашли и враз скрутить могут в бараний рог, — жестко ответил я и перешел на "ты", хоть и не следовало так делать со старшим, но ситуация располагала. — Говори, как есть. Тайн от них у меня нет.

Гудка опустил голову, снова тяжко вздохнул. Лошадь под ним переступила с ноги на ногу и тоже всхрапнула, словно бы разделяя печаль хозяина.

— Я его не собирался убивать... — тихо сказал Гудка и провел ладонью по лицу, оставив на нем грязную полосу. — Вчера, как ты ушел, я еще долго у Гаврилы Трофимовича сидел. Слыхал ведь разговор: Сухоруков едет, бумаги везет, опять копать начнет.

— И ты решил станице помочь? — не сдержавшись, ехидно хмыкнул я.

— Не ерничай, Гриша, — дернулся Гудка как от пощечины. — Я ж знаю, что из-за меня тогда беда вышла. Знаю, что дела не так вел, как надобно было. Где-то не доглядел, где-то по старинке записывал, а где и вовсе на память надеялся. Дураком был. Потом болезнь проклятущая скрутила, не мог работу делать, как следует. А после Бабушкин этот гладкий в дела влез и так поправил, что хоть стой, хоть падай...

— А что, разве не помог Бабушкин хоть какой-то порядок в бумагах навести?

— Порядок-то он навел только внешний, — поморщился с презрением Гудка. — А кабы глубже копнуть, то нарушений там стало больше прежнего. Причем уже таких, за которые только штрафом не отделаешься.

Писарь бросил взгляд на тело, снова перекрестился и добавил:

— А Сухоруков о многом ведал и отступил от дальнейшей ревизии только из-за каких-то приватных уговоров с Бабушкиным. Небось, радовался, сволочь. что все у него схвачено. И писарь, и вся станица в кулаке, как пойманная муха. В любой момент может раздавить, коль что не понравится...

Слушая его, я нехотя кивнул, соглашаясь. И правда, тогда эти два бумажных хорька быстро нашли друг друга. Наверняка сговорились тогда о чем-то взаимовыгодном. Неудивительно, зная насколько прогнила бюрократия во всей империи.

— Продолжай, Дмитрий Антоныч.

— Очень уж я невзлюбил их обоих. Возненавидел, считай, — выдавил Гудка. — Грешно, знаю. Но не за то даже, что меня пристыдили. Если разобраться, то по делу пристыдили, чего уж там... Но из-за моей глупой ошибки Бабушкин силу набрал, с ревизором снюхался. И рано или поздно выбухнул бы этот заряд да накрыло бы всю станицу нашу чиновничьей картечью...

— Эка ты заговорил красиво, прям поэт! — удивился я красноречию Гудки.

— Это от души потому что... Наболело.

— Ну-ну, тогда продолжай, раз вызрела такая надобность выговориться.

— Да что тут говорить-то... Бабушкина не стало, а Сухоруков вновь пожаловал. Не верю я, что его новые дела никак не коснулись бы старых. Слишком уж там много всего наплел Бабушкин. Думаю, что уже при нынешнем приезде та бомба ревизорская в наш возок бы и залетела, поэтически говоря...

— Ладно, Антоныч, с поэзией всеж завязывай, не тот случай теперь, — остановил я излишне увлекшегося грамотея Гудку. — Поясни мне лучше, как тебе вообще в голову-то пришло поехать ревизора убивать? Ты мне тут о законности толкуешь, а сам...

— Так ведь не собирался я его убивать, говорю же в которой раз! — прямо взвыл от отчаяния Гудка. — А поехал ради благого дела... Как раз весть же пришла, что застрял ревизор ночью в дороге. Это будто Господь сам мне указал: хочешь станице помочь — надо ехать... Что ж это, как не знак свыше?

— Ага, религиозен ты больно, я смотрю, Антоныч, а с батюшкой Василием посоветоваться забыл. Вместо этого пистоль приготовил и поехал в ночь, словно тать?

— Ну да, поехал, а чего ж еще делать-то было, — глухо признал он, уже не столь уверенно, как раньше. — Прежде тебя хотел успеть встретить гостя. Но послушай, Гриша, я ведь поначалу даже не знал, что стану делать. Ехал и думал: поговорю, погляжу, с чем он к нам едет, чего хочет. Может, уговорю. А коль не получится по-хорошему, то припугну. Бог даст, так сам помогу ему тарантайку вытащить и привезу в станицу, а он отогреется да подобреет. Не знал я, чем кончится.

— Ну теперь знаешь, чем кончилось... — мрачно бросил я, кивнув в сторону бездыханного тела, лежащего поперек седла. Гудка в ответ лишь беспомощно пожал плечами.

— Я ж хотел как лучше, а он... сразу задирать меня полез, прости Господи. Я как подъехал, вижу — колесо шибко увязло. А Сухоруков сидит в тарантайке злой, как черт, вымок насквозь, замерз, сам весь в грязи, но портфель в руках держит, к груди прижимая. Я подъехал, значит, поздоровался. Он, кажись, сперва обрадовался, что помощь пришла. А как меня признал, сразу морду скривил.

Гудка перевел дух, видно было, что неприятные воспоминания ранили его душу.

— Сказал, мол, вот кто явился. Главный виновник беспорядка в Волынской. Пьяный писаришка, из-за которого государственные дела прахом пошли.

— Ну я не сдержался и в сердцах стал его бить. Не оружием, а просто голыми кулаками. Он в какой-то миг назад дернулся и головой о железный край... то ли о ступицу, то ли о скобу. Не видел я толком. Темно было. Я еще подумал, может прикинулся, чтоб не били больше. Потом решил, что и вправду обморок, но сейчас очухается, снова ругаться начнет. А он лежит и хрипит.

— А зачем тело повез черт пойми куда? — спросил я. — Если убил, бросил бы в грязи да поминай как звали. А ты, как я понял, захотел нападение абреков изобразить, даже специально след такой оставил.

— Да в том-то и дело, что не убил я его тогда! — воскликнул Гудка, но тут же снова сник. — Дышал он еще. Я рядом сел, тряс его, водой плескал. Он в себя никак не приходил. Голова в крови, губы синие. До меня дошло, что натворил. Понял, что надо скорее в станицу, к Семену Петровичу, может тот выходить сумеет.

— Пожалел вдруг?

Гудка помолчал, задумавшись, потом сказал честно:

— Сам не знаю, не то пожалел, не то струсил. Чай, Сухоруков не абрек какой или турок. Русский человек, каким бы он паскудой ни был…

— Это верно. Получается, повёз спасать да не довёз?

— Получается так... Не успел толком отъехать, как он окочурился, так и не придя в себя. Я бурку хотел на нем поправить. Потрогал лицо, руку... Остывает уже... Вот тогда меня и накрыло.

— Запаниковал?

— Запаниковал, — признал Гудка. — До того еще держался как-то. А тут понял — всё. Чиновник мертв, и кровь эта на моих руках. А ведь вывернут все, могут станичников в сговоре обвинить, на Трофимыча вину повесить, да мало ли что еще. Городские судьи да прокуроры — они такие.

Он сглотнул, стараясь не расклеиться и беря себя в руки.

— Решил я тогда тело спрятать. Но не знал куда. Просто ехал, место искал... А пока искал, тут уж и вы, ребятки, подоспели.

Я молчал, представляя себе ситуацию и перебирая в голове факты, рассказанные писарем. Дмитрий Антонович ждал, не поднимая головы. Мои парни тоже стояли тихо.

Гудка был виноват, тут без разговоров. Хоть и не специально, но все-таки он убил государственного чиновника. И даже не случайно как-то задел ненароком, а поехал среди ночи "встречать", потом тело прятал, скрывая улики. Со стороны ведь выглядит все-таки как умысел. Разбирательство будет громким и неизвестно еще, как оно закончится. Признают виновным одного лишь Гудку или в самом деле, как говорит писарь, тень ляжет на атамана и всю станицу.

Выйдет тогда, что мертвый Сухоруков станет для Волынской опаснее живого. И уж точно опаснее без вести пропавшего.

Я понимал, что по закону должен связать Гудку и вести в Волынскую. А там пусть решает Строев да казачий круг, как дальше быть. Только за последнее время слишком много стало судов над казаками. И по-человечески жалко мне сделалось Гудку. Он ведь не только за себя радел. И раскаивался теперь, похоже, по-настоящему.

— Гриша... — глухо сказал Гудка. — Ты пойми, они ж нас сожрут. Всю станицу по косточкам разберут. Сейчас переселенцам лучшие места отдадут, потом еще бумагу сверху пришлют, а мы что? Льготы, конечно, имеем. Льготы — оно хорошо, только их в карман не положишь и зерно на них не вырастишь. Не успеешь оглянуться, а наши казаки сами на иногородних батрачить начнут. Земля-то уходит из-под носа!

— Довольно, Дмитрий Антоныч, — остановил я, уставший уже от этой шарманки про "все беды от иногородних".

Гудка осекся.

Я перевел взгляд на ребят.

— Оружие опустите, парни.

Гудка поднял голову. В глазах его мелькнула робкая надежда.

— Слушай сюда, дядька Дмитрий. Повторять два раза не стану.

Гудка судорожно кивнул.

— Вези тело, куда хотел. Прячь или хорони, твое дело. Мы тебя не видели и с тобой здесь не разговаривали.

Гудка сполз с седла на землю. Я не сразу сообразил, что ноги у него подломились не от усталости, а это он собирается бухнуться передо мной на колени.

В последний миг, свесившись с седла, подхватил его под локоть. Не дал упасть в грязь.

— Гриша... родимый... Да я... Да спаси тебя Господь... Я век...

— Полно, Дмитрий Антоныч. Не позорься перед мальчишками.

Я вскочил в седло. Сапсан подо мной переступил с ноги на ногу, будто тоже хотел поскорее убраться с этого места. А мне было мерзко от всего случившегося.

— Двигаем домой, братцы, — скомандовал я.

***

Уже в сумерках мы вернулись в станицу. Тарантайку Сухорукова общими усилиями вытащили из грязи и запрягли в нее ту же лошадку.

У правления светилось окно, поэтому разговор с атаманом я откладывать не стал. Строев сидел за столом и перебирал бумаги, видать, ждал проверяющего. Но мысли его были где-то далеко от сюда.

— Ну? — спросил он. — Нашли?

— Нашли тарантайку, Гаврила Трофимович. В грязи застряла, колесо глубоко ушло. Лошадь распряжена была, гуляла рядом. Мы и ее привели.

— А Сухоруков?

— Нет его. Нигде не было. Словно в воду канул.

Строев помолчал. Лицо у него стало каменным.

— Следы-то хоть остались какие?

— Следов много, — вздохнул я. — После такой грязи черта лысого разберешь. Может, сам пошел за подмогой. Может, кто подобрал его. Может, недоброжелатели какие появились.

— Абреки, думаешь? — спросил он и отпил из кружки, вероятно, уже холодного чая.

— Не похоже. Абреки бы лошадь не бросили. Да и тарантайку обобрали бы как следует. А еще там следы от костра были. Бумаги сожгли все до единой.

Я сам слышал, как спокойно обо всем этом говорю, и от этого на душе становилось еще горше. Врать взрослому человеку, который не раз прикрывал мне спину, было мерзко. Но правда сейчас… Она такая себе, правда та.

Строев потер переносицу.

— Ох-ох-ох... Не нравится мне все это, Гриша. Шибко не нравится. Только бы на нас никто не подумал. Где именно застрял? — атаман выудил из-под бумаг карту и развернул на столе. — Показать сможешь?

Глянув на обозначенную точку, Гаврила Трофимович чуть расслабился.

— Далековато, — произнес он наконец. — До наших владений далековато. И это хорошо, что хоть не на нашей земле. Насколько в таком деле вообще может быть хорошо.

Атаман смотрел на меня внимательно.

Мне даже показалось, что сейчас он скажет: «Не крути, Гришка, все-то я понимаю. Похоже, уехал Сухоруков на встречу с Бабушкиным». Но Строев только откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столешнице.

— Добре, — сказал он. — Тарантайку у правления оставь, я распоряжусь.

Я уже хотел выйти, но Гаврила Трофимович вдруг спросил:

— А Гудку не видали нигде случаем?

— Нет, не видали, — качнул я головой.

— Со вчерашнего вечера запропастился наш Дмитрий Антоныч, — произнес атаман задумчиво. — Кабы снова не слег, как в прошлый раз, когда Сухоруков приезжал. Болезнь у него дурная, знаешь сам.

— Знаю, Гаврила Трофимович.

— Ну ладно, сам загляну к нему позже. Или пошлю кого.

— Может и правда прихворал.

Он снова посмотрел на меня так, словно спрашивал: «Что же вы там, черти, натворили?». Но вслух ничего не сказал.

И я тоже подумал, что такие вопросы вслух не обсуждаются, тем более с атаманом. Даже если все и понимают, о чем речь. С обоюдного молчаливого согласия о ситуации мы этой пока забываем, а там поглядим, как дело обернется.

Вышел на крыльцо. Мои парни стояли и ждали молча. Я оглядел их по очереди.

— Языком не молоть, — сказал тихо.

Пятеро мальчишек серьезно кивнули. Я посмотрел на уютную улицу, на мирные огоньки в окнах, и решил, что все-таки принял правильное решение насчет Гудки.

С Дону выдачи нет, как говорится.

***

С той поры прошло около двух недель, и переселенцы все-таки к нам потянулись.

Сперва пришла весть из Пятигорска: обоз вышел, ждите. Потом наши, кто налегке по тракту в станицу приезжал, рассказывали про вереницу телег, груженных скарбом, про разномастный скот и людей всех возрастов.

Самое сложное препятствие ждало их у небольшой речушки на пути к Волынской. Зимой она промерзала почитай до дна, летом пересыхала так, что ее проезжали не замечая.

А осенью и особенно весной талые воды с гор превращали этот куцый ручеек в бурную речку. Помнится, мне уже приходилось глубокой осенью в нее занырнуть, чтобы вытащить станичного мальчишку.

В этот год разлилась она знатно. Течение было такое, что и старики подобного не припоминали. Чтобы не отрезать Волынскую от большой земли, пришлось устраивать переправу. Вброд уже было не пройти.

Станичники наши, да и люди из Боровской, соорудили времянку из двух больших плотов. Толстый канат натянули от берега до берега, закрепили на дубовых кольях и за него тягали плоты руками туда-сюда. Не бог весть какое чудо, но телегу с лошадью переправить можно. Главное — не дурить, не перегружать и слушать старшего. Такого дежурного Гаврила Трофимович, конечно, выделил. От греха подальше.

Но с дисциплиной и порядком у переселенцев было туговато. Умаялись они за дорогу, а теперь, казалось, остался последний рывок. И тут эта чертова речка, мутная, злая, да казак с другого берега ругается почем зря.

Когда мы с парнями подъехали, на том берегу переправы толпился народ. Переселенческий обоз растянулся вдоль дороги на добрую версту. Телеги стояли криво, колеса по ступицы в грязи. Скотина мычала, дети плакали, бабы ругались с мужиками, мужики с колесами, а колесам было все равно.

С нашей стороны набралось человек десять, может, пятнадцать станичников. Приехали помочь, а некоторые просто поглазеть. Стояли молча, руки за пояса. Кто смотрел с жалостью, кто с недовольным лицом.

— Вон сколько их, — буркнул рядом Егор Остряков. — И всем земли нашей подавай.

Стоящий рядом казак сплюнул в грязь.

— Земли, лесу, воды. А нам потом как свое хозяйство вести?

Я спорить не стал, хоть уже и бесило это вечное нытье об одном и том же. Бесполезно что-то объяснять упертым казакам, да и недовольство их ведь тоже не на пустом месте взялось.

Яков Михалыч стоял у самой веревки. Рукава засучены, сам по колено в холодной воде. А вдобавок налетал ветер, не прибавлявший комфорта.

Трое казаков тянули плот к нашему берегу. Еще двое командовали на той стороне.

— Гриша! — крикнул Яков, заметив нас. — Давай на ту сторону! Не справляются там наши с этой толпой. Своих казачат ставь по краям, чтоб дети под колеса не лезли и бабы на плот гурьбой не перли!

— Понял!

Я махнул ребятам. Лошадей оставили на этой стороне, сами переправились на пустом плоту, чтобы помочь навести порядок.

Ветер вдоль речушки был сильный, пронизывающий. Когда мы выгрузились, на опустевший плот сразу начали заводить очередную телегу. Бедлам тут стоял как у классика: «Смешались в кучу кони, люди».

— Стой! — рявкнул я, когда мужик дернул лошадь за узду, намереваясь протиснуться вне очереди. — Куда прешь, дурья твоя башка!

Поздно.

Лошадь, мокрая от сырого ветра, взмыленная, почуяла под копытами качающиеся доски и шарахнулась, напугав вторую. Та тоже попятилась, и телега пошла боком. Одно колесо соскочило с настила, плот просел, и течение захлестнуло край досок мутной пеной.

— Назад! — заорал Матвей Ложкин, дежурный на этом берегу. — Назад, кому сказано!

Но переселенцы уже подались с плота на берег, раскачивая его. Одни хотели удержать телегу, другие отскочить, третьи просто орали. Баба в синем платке вцепилась в мешок. Старик поскользнулся и рухнул на колени. Ребятишки, которых я только что отгонял к центру плота, снова полезли к краю.

Канат натянулся и загудел. Я услышал треск и не сразу понял откуда. Это ломался дубовый кол, державший канат.

— Держи-и! — донесся голос Якова Михалыча с того берега.

Плот дернуло течением. Телега окончательно перекосилась, начала сползать. В воду полетел кое-как привязанный сундук. За ним посыпались узлы, корыто, какой-то плуг без лемеха.

И тут тонко, страшно завизжала женщина:

— Борька! Ребенок в воде!

Не успел никто среагировать, как кол треснул окончательно и плот стало сносить. Тут уж все казаки, с нашего и с того берега, не сговариваясь бросились переселенцам на помощь.

Я успел заметить, как Яков Михалыч с другими вскочил в единственную лодку на том берегу. Но ждать, пока они доберутся до нас, было нельзя. Сдернул с плеч бурку и сунул ее Васятке.

— Вася, Семен, Даня, к канату бегом! Ленька, Гришата, детей от края! Живо!

Парни все поняли без лишних слов. Конец каната еще держался на нашем берегу, привязанный к кустам на всякий случай. Но это ненадолго.

Плот развернуло боком. Телега просела, лошадь билась в оглоблях, всхрапывала, чуя беду. Женщины визжали, мужики матерились, двое вцепились в колесо. Река будто взбесилась: груженый плот мотало из стороны в сторону, мутная вода с пеной заливала настил.

— Канат! — рявкнул я, хотя мои уже и так летели к нему.

Семен с Данилой первыми ухватились за мокрую пеньку. Васятка, не будь дурак, перекинул через ладони какую-то тряпку, чтобы не содрать кожу, и навалился всем телом. К ним тут же присоседились двое казаков с нашего берега.

— Назад! — заорал Матвей Ложкин. — Тянем к берегу! К берегу, мать вашу!

Голос его тонул в реве воды. Канат натянулся, плот дернуло. На миг показалось, что его удастся выровнять, но телега, гадина, поползла дальше. Лошадь забилась, копытом проломила доску, настил просел. Вода захлестнула людям ноги. Один старик исчез из виду, потом всплыл у края, цепляясь за чью-то руку.

— Держи деда!

Я уже скидывал на землю черкеску, папаху и портупею. Все это заняло несколько мгновений, но для мальца, соскользнувшего в холодную воду, и этого было много.

Борьку я увидел не сразу. Сначала над мутной водой мелькнула маленькая ладонь, потом мокрая стриженая голова.

До него было шагов двадцать. Течение уносила быстро.

— Веревку готовь! — рявкнул я и прыгнул.

Холод вышиб из легких воздух. Я вынырнул, хлебнул воды и понял, что прямиком не выгребу, меня снесет раньше, чем доберусь до мальчишки. Взял немного наискось.

С берега что-то орали.

— Гриша! Лови! — срывал голос Васятка.

Рано, до меня все равно не долетит.

Борька снова показался над водой. Глаза круглые, рот раскрыт. Я сделал три сильных гребка, и наконец добрался до него, ухватил за ворот и тут же получил пяткой в живот. Мальчишка в панике молотил руками и ногами, пытался взобраться на меня, как на бревно.

— Тихо, паразит, — прохрипел я, снова хлебнув воды. — Утопишь обоих!

Он меня, конечно, не слышал. Я с трудом развернул его спиной к себе, просунул руку под мышку и прижал подбородок. Так хоть рот над водой держался.

Мимо пронесло что-то похожее на сундук.

— Ниже! Ниже бери! — донесся с берега голос Семена.

Верно сообразил. Нас несло к излучине, где берег чуть выдавался в воду и росла низкая ива.

Я видел эту иву как наше спасение. До нее оставалось шагов десять, потом пять. Рука, удерживающая Борьку, уже немела. Второй я греб кое-как, ноги в таком положении почти не помогали.

Ветки ударили по лицу. Я вцепился в первую попавшуюся, но мокрая ладонь сорвалась. Ногти скребанули по коре. Нас протащило еще на аршин, и я ухватился за корень, торчащий из подмытого берега.

Борька дернулся, опять хлебнул воды. Я прижал его сильнее, сам почти ушел под воду, но корень не выпустил.

— Держу! — выдавил я с каким-то хрипом.

На берегу уже были наши. Васятка первым бросился к воде, но Данила остановил его.

— Не лезь дуром! Сам под воду уйдешь!

Семен пробрался ближе, лег на живот, а Данила с Васяткой держали его за ноги. Дальше к ним навалились еще двое казаков. Один, кажись, тот самый Егор Остряков, что недавно бурчал про понаехавших.

— Руку! — крикнул Семен.

Я попытался подать свободную, но пальцы заиндевели и не слушались. Тогда он сам схватил меня за запястье железной хваткой. Еще рывок, и нас с Борькой выволокли на раскисший берег.

Я упал лицом в грязь и несколько секунд откашливал воду. Борьку тут же перевернули на бок. Мальчишка не дышал. Или мне так показалось.

— Не трясите его! — рявкнул я, поднимаясь на локтях. — На бок! Голову ниже, вот так!

Мать Борьки, вся в слезах, кинулась к сыну, но Матвей Ложкин удержал ее за плечи.

— Погодь, баба! Дай малому продышаться!

Я подполз к мальцу, ударил ладонью меж лопаток. Раз, другой. Борька дернулся, изо рта хлынула мутная вода. Потом он закашлялся. Слабо, жалко, но и то хлеб.

Жив.

— Мама… — выдавил он.

Баба завыла уже от облегчения, а я откинулся на спину. Небо над головой затянуло хмарью, зубы стучали какой-то марш.

— Живой, — сказал Семен рядом и вдруг улыбнулся, хотя сам был грязный и мокрый, как поросенок. — Живой, Гришка!

— Сема, не нуди. Бурку неси, околею сейчас.

Васятка тут же набросил на меня бурку. Мокрую уже местами, но и то хлеб.

А на переправе тем временем продолжалось спасение людей и имущества.

Плот прижало ближе к нашему берегу, но стоял он криво, затопленный чуть ли не наполовину. Телега окончательно сползла одним боком в воду. Лошадь в оглоблях билась до хрипа.

— Режь постромки! — донесся из лодки голос Якова. — Коня угробите, дурни!

Матвей Ложкин уже стоял по грудь в воде у плота. Лицо красное от холода, но за край держался крепко. Он ухватил за шиворот девчонку лет пяти, которая чуть было не соскользнула в воду.

— Держи ее! — крикнул он Егору Острякову.

Егор без разговоров принял девочку и прижал к себе.

Еще один мальчонка, помельче Борьки, сидел прямо на мокром мешке и молчал. Даже не плакал. Вид у него был такой жалкий, что мне стало не по себе.

Гришата добрался до него по настилу на четвереньках, подхватил под живот и потащил к середине плота.

— Не бойся, малой, — бурчал он. — Сейчас к мамке.

Малец вдруг вцепился ему в ухо. Гришата взвыл, но ребенка не бросил.

Я попытался подняться. Ноги подрагивали, меня уже нещадно знобило.

— Лежи, Гриша, — сказал Семен, положив мне ладонь на плечо.

— Сам лежи, — огрызнулся я. — Там еще люди.

— И без тебя справятся.

И ведь справлялись. Причем помогали переселенцам те самые казаки, что час назад стояли на берегу с кислыми рожами. Теперь они матерились, но лезли в ледяную воду без всякого приказа.

Постромки наконец перерезали. Плот к этому времени уже прижали к берегу. Лошадь, освободившись, рванула на твердую землю, едва не сбив Матвея Ложкина. Тот от души влепил ей ладонью по крупу и сам же зло расхохотался:

— Живая, стерва! И мы живы будем!

А вот телега съехала в воду. Удержать ее не смогли. Кто-то из переселенцев жалобно вскрикнул, но его тут же одернули:

— Добро наживете! Детей своих считайте!

Я к тому времени уже сидел, закутанный в бурку, и держал Борьку за плечо. Мальца трясло. Мать его побежала за кипятком, может, и за чаем. Это я ее отправил, а то она уже пыталась мне руки целовать.

На берегу разводили костры из всего, что нашлось. Надо было как можно скорее согреть промокших, а таких хватало и среди волынских казаков, и среди переселенцев.

Вот она, правда жизни. Можно говорить про землю, про переселенцев и бумажную волокиту. А когда пришла беда, то казаки бросились помогать, как один. С остальным уж разберемся, с Божьей помощью.

Дальше все пошло без моего участия.

Меня усадили ближе к костру, мать Борьки сунула в руки кружку горячего чая. Я сделал пару глотков и чуть отогрелся.

— Сымай с него мокрое! — скомандовал Яков Михалыч. — Чего пялитесь? Простудится же, наш Гришка!

***

До дома добрался под присмотром. В седле держался сам. Сапсан, умный мерин, шел ровно, словно чуял, в каком я состоянии. Но по бокам на всякий случай ехали Семен и Гришата.

По дороге меня накрыл озноб. То казалось, что замерзаю до зубовной дрожи, то вдруг бросало в жар. Волосы под папахой вспотели, а пальцы на поводьях оставались ледяными.

— Не сверли ты меня так глазами, Сема, — сказал я. — Не красная девица.

— А ты, Гриша, не ерепенься. Домой тебе надо, в тепло.

Дома, конечно, поднялся переполох. Аленка и Дашка заквохтали вокруг, дед глянул и нахмурился.

— Видок у тебя, внук, паршивый.

Меня раздели, растерли сухим полотенцем, напоили горячим узваром с малиной и уложили ближе к печи. Алена стояла над душой, пока я не выпил все до дна.

— Полежу часок и встану, — сказал я.

— Угу, — кивнул дед. — Встанешь. Как же.

К вечеру стало хуже. Сначала ломило плечи и спину, будто я не ребенка из воды тащил, а пер груженую телегу. Потом заболела голова. Успела еще мелькнуть мысль: куда моя бешеная регенерация подевалась? Не пропала ли вовсе? Свет от керосинки резал глаза, хотелось отвернуться к стене.

Семен Петрович пришел затемно. Пощупал лоб, велел показать язык, послушал грудь, приложив ухо прямо через рубаху.

— Худо дело, Гриша, — сказал он.

— Спасибо, утешили, — пробормотал я.

— Молчал бы уж, герой. Жар у тебя поднимается.

— Да не жар это, а так…

Семен Петрович посмотрел на деда.

— Ночью поглядим.

Ночью температура поднялась еще выше. Меня то укрывали, то раскрывали. Дашка меняла мокрые тряпицы на лбу. Дед сидел у стола, перебирал четки и что-то бормотал.

Потом зашел Яков. Я слышал его голос с порога.

— Как он?

— Горит, Яша, — вздохнул дед.

— Может, в Пятигорск за доктором?

— Ночь. Не поедет он. Да и Гришку дергать нельзя. Семен Петрович свое дело знает.

Кто-то приподнял мне голову, поднес к губам ложку с чем-то горьким. Сразу стало погано во рту.

— Пей, — сказала Татьяна Дмитриевна. Она, видно, тоже пришла помогать.

В сон я провалился не сразу. Сначала болтался между явью и забытьем. Видел потолочную балку, ту чертову переправу, Борькину ладонь над водой. Потом вдруг лицо матери из прошлой жизни. Она стояла у стола и отгоняла меня от торта с заварным кремом, в который я так и норовил сунуть палец.

Я попытался сказать ей, что мне четырнадцать, а не пятьдесят два. Или, наоборот. Уже не вспомню. Слова как-то невнятно рассыпались в моем сознании.

А потом все переменилось.

Я ощущал себя будто бы не в своем теле, словно наблюдал со стороны. Передо мной была незнакомая мне горница. Вся такая светлая, просторная, с высокими окнами, за которыми шумел яблоневый сад. Вот только деревья в нем какие-то старые, разросшиеся, не очень ухоженными они мне показались. На стене висела пожелтевшая фотография в резной рамке. На ней Туров с шикарными усами и прямым взглядом стоял рядом с красивой женщиной в темном платье, узнал в ней Татьяну Дмитриевну.

А у окна, в большом кресле, сидел сам Семен Феофанович.

Только Туров был уже не тот. Не крепкий, жилистый, с цепкими глазами, каким я его знал. Передо мной сидел древний старик. Волосы белые, словно изморозью покрыты. Борода редкая, грудь впалая. Руки сухие, вены на них перевивались синими бугорками. Такому деду лет сто дать можно, а может, и того больше. И все равно это точно был Туров.

Рядом с ним на коврике сидел мальчишка лет семи. Темноволосый, худенький такой с большими глазами. Он держал деревянного коня и глядел на старика задрав голову.

— Дедуль, — спросил он тихо, — а батя мой правда вернется?

— Вернется, внучек, — сказал Феофанович скрипучим голосом. — Не боись. Тятька твой самурая порубит и вернется живым да здоровым. Шашка моя ему не даст пропасть.

— А она и вправду волшебная, ну… шашка та?

Туров усмехнулся. Кожа у глаз собралась морщинами, но в этой усмешке я узнал моего наставника Феофановича. Так он усмехался, когда я, пытался умничать там, где не стоило.

— Правда, — сказал он. — Только волшебство это не для баловства. Подрастешь, про то и сам узнаешь.

— Батя мне ее даст?

— Непременно передаст, — кивнул старик. — Когда вернется. А наши, внучок, так просто не пропадают.

— А японцы эти злые, дедушка?

— Разные, внучек бывают. У всех народов разные люди бывают. И у японцев, и у русских, и у всяких иных. Не в том дело. Война это, а батюшка твой за Отечество наше воюет, как и я воевал, как отец мой и дед.

Семен Феофанович вздохнул, перевел взгляд на яблоки за окном, а потом будто посмотрел прямо на меня. Через годы, через десятилетия, через охвативший меня жар.

— Гришка, держись, — сказал он едва слышно, одними губами.

Я дернулся на лежанке.

Видение поплыло. Туров еще что-то говорил внуку, но слова растягивались, становились непонятными.

Я открыл глаза и увидел Машку. Она держала меня за руку.

— Гриша? — шепнула она. — А кто такие самураи? И эти… — она нахмурилась, вспоминая. — А, ипонцы?

Я хотел ответить, но жар снова накрыл с головой.

Неделю я еще провалялся. Стоило только заикнуться, что уже здоров, как меня возвращали на подушку. Хуже всех оказалась Машка. Эту мелкую надзирательницу, кажись, кто-то нарочно настропалил. Она даже перегибала со своей опекой. Глядишь, передумает учительницей стать и решит людей лечить.

— Лежи, — говорила она строго. — А то опять ипонцы эти приснятся.

— Не ипонцы, а японцы, — хохотнул я.

— Все одно, — отрезала она. — Нечего тебе с ними во сне воевать. Нету тут у нас таких, не завезли.

Регенерация все же проявилась, слава Богу. Дня через три после купания в холодной воде я начал есть за троих. Саломаха, щи, яйца, хлеб, молоко уходили в меня, словно в топку печи.

— Раз ест, значит, жить будет, — постановил дед. — Чего девки уши развесили? Кормите Гришку.

Семен Петрович пощупал мне лоб и велел глубоко вдохнуть, потом выдохнуть, послушал грудь и разрешил выходить на улицу.

Погода стояла отличная. Весна разыгралась на полную, солнце пригревало, свежий ветер обдувал лицо, а запах был такой, что хоть ложкой его ешь.

Я накинул черкеску и вышел пройтись. После недели на лежанке Волынская казалась почти праздничной. Шел не спеша. Организм еще не полностью восстановился, но пара дней на усиленном питании, и можно будет возвращаться к тренировкам, а пока мои парни справлялись без меня, под присмотром Михалыча.

Дойдя до двора Осокиных, я увидел Аслана. Джигит стоял серьезный, заложив руки за спину.

— Здорово дневали, братка, — сказал я, подходя.

Аслан обернулся и сразу широко улыбнулся.

— О, Гриша! Выпустили наконец. А я уж было хотел тебя сегодня навестить, да вот, видишь…

Он развел руками.

— Чего стряслось? — спросил я.

— Науку перенимаю, — кивнул он на двор Осокиных. — Их младшему, Петрушке, год стукнул. Нынче его первый раз по-казачьи к делу приобщают. Гляжу, как положено все это делать. Сан Санычу тоже ведь год не за горами.

— Быстрый ты, Аслан.

— Ну как есть, — пожал он плечами.

Во дворе мать держала на руках круглолицего щекастого мальца в длинной рубашонке. Петрушка еще не понимал, чего все вокруг столпились, но вниманием был доволен: лупал глазами, пускал пузыри и ловил рукой солнечный луч на рукаве матери.

Ефим Осокин стоял важно, подбоченившись, но волновался не меньше жены. Возле него топтался Егор Остряков. После переправы я на него уже иначе смотрел. А теперь, выходит, он у Петрушки крестный.

— Держи ровно, — ворчала какая-то старуха, поправляя мальцу рубаху. — Не дергай ребенка.

— Да я и не дергаю, — отбрехался Ефим.

Сначала мальца посадили на лавку. Мать придержала его за плечи. Остряков достал ножницы. Не новые, потертые, но чистые. Перекрестился, потом перекрестил ребенка.

— С Богом, казачонок.

Первые светлые прядки упали на полотнину. Остряков бережно собрал их в чистую тряпицу: такую прядку потом хранят за иконой, а уж после смерти кладут казаку в гроб. Петрушка удивленно замер, потом обиженно скривился. Вид у него был такой, будто вся станица сговорилась лишить его главного богатства. Но до рева дело не дошло: бабка сунула ему в руку сушку, и малец занялся делом куда важнее.

Чуб ему не выстригали наголо, а только подрезали по обычаю. Лоб у Петрушки все равно сразу стал круглый, а уши смешно оттопырились.

— Вон какой лобастый, — сказал кто-то. — Глядишь, Ефим, и в писари пойдет.

— Не каркай, Еремей, — буркнул Ефим. — Казаком добрым будет.

— Одно другому не мешает, — не удержался я. — Грамотный казак всегда в чести.

Ефим покосился на меня, но спорить не стал. Только отмахнулся.

Потом подвели старого серого мерина. Спокойный, тот стоял, опустив голову, и лениво жевал удила. Видно, повидал уже не один такой обряд.

Ефим взял мерина под узцы, а Остряков, как крестный, осторожно посадил Петрушку на коня. Родичи с обеих сторон страховали мальца, сам он только ногами дергал да пытался вцепиться в гриву. Зато не заплакал.

— Любо, — довольно сказал кто-то из стариков. — Не боится.

Малец вдруг дернул мерина за гриву. Тот даже ухом не повел. Петрушка удивился, потом заливисто захохотал.

Старики переглянулись довольно. Тут ведь за такими мелочами присматривают, если схватится за гриву, то жить будет, а заплачет да повалится, тогда примета дурная.

— Вот, видал? — Аслан толкнул меня локтем. — Держится, джигит.

— Держится, — улыбнулся я.

Мерина повели вокруг двора. Ефим держал коня под узцы, Остряков шел рядом, придерживая Петрушку за пояс, а самый старший из Осокиных негромко читал молитву небесному заступнику малого. Женщины у крыльца крестились, старики молчали.

Потом Ефим снял сына с мерина и взял на руки. Остряков принес с крыльца свою шашку в потертых ножнах, продел портупею так, что ремень лег и на отца, и на малого. Со стороны и правда выходило, что стоит Петрушка с шашкой, только вот казак этот пока сушку мусолит.

Так они еще раз обошли двор. Подойдя к женщинам — матери, крестной и родичам, — Остряков сказал чинно, но с хитрецой в голосе:

— Казака принимайте! Да за ним доглядайте! Чтоб был не квелый, до всякой работы скорый, чтоб Богу молился да шашке учился! Чтоб малых не забижал, старших уважал, а к родителям почтителен был!

Крестная сняла с Ефима и Петрушки портупею с шашкой и вернула Егору:

— Возьми, крестный, шашку. Нашему казаку еще расти нужно.

Остряков принял оружие, поцеловал мальца в макушку и уже серьезнее сказал:

— До семнадцати у меня побудет. Сохраню, а как срок придет, сам ему в руки отдам.

— Смотри, Егор, не потеряй, — крикнул кто-то.

— Такую потеряешь, — хохотнул тот.

После этого старики и бабы поклонились Петрушкиной матери, поздравляя ее с казаком. А уже потом Осокины собирались идти к батюшке Василию, чтобы тот отслужил благодарственный молебен новому казаку.

Аслан смотрел внимательно. Видно было, как он все запоминает и раскладывает по полочкам.

— Значит, шашку крестный хранит? — спросил он тихо.

— А то, как же, — ответил я. — До срока у него. Но Сан Саныча мы раньше учить начнем, ты не переживай, брат.

Я хмыкнул.

— С трех, а то и с пяти лет уже на коня подсаживать станем. Сперва так, чтобы не пугался. Потом понемногу ездить учить начнем. Рукопашный бой тоже рано, только в виде игры с ребятней.

— Это мне по душе, — сказал Аслан. — Сан Саныча я рано на коня посажу.

— Если Аленка добро даст, — хохотнул я.

— Она у меня умная и покладистая, — вздохнул Аслан.

— Ну да, ну да, — не стал я развивать тему.

— О чем гутарите, молодые отцы? — подошел к нам Остряков.

— Я-то пока не отец, — сказал я.

— То дело не хитрое, — отмахнулся он. — А этот, вон, уже науку перенимает?

— Как есть, — улыбнулся я. — Век живи, век учись. Думает, когда сына гонять начинать.

Остряков посерьезнел.

— Да сызмальства и гоняй. К коню сперва приучи. Потом кулаки, борьба, чтоб тело свое знал. Лет с семи к стрельбе можно приучать, под надзором, конечно.

Аслан улыбнулся, а Остряков продолжил поучительно:

— Шашку годам к десяти. До того деревяшка, хворостина, палка. Руку сперва поставить надо. А уж как первая сила появится, тогда и клинок можно. Вон, — кивнул Егор на меня, — крестный у тебя что надо. Шило в заднице у твоего крестного. Он с Сан Саныча семь потов спустит, будь покоен.

Он хохотнул и хлопнул меня по спине.

Потом Остряков глянул на Петрушку, которого уже вернули матери.

— В семь годов второй раз наголо остригут. Тогда же к первой исповеди пойдет. После того жить на мужской половине станет, с братьями, отцом или дедом, и спать на жестком. А мать с той поры уж наказывать не смеет. Любить, кормить, рубаху зашить — да. А розгой перетянуть только отец или дед. Будущего воина, Александр, бабьими руками не вылепишь.

Что тут спорить? В чужой монастырь со своим уставом лезть? Тем более он был прав, науку воспитания воинов казаки не вчера придумали.

Ефим Осокин, заметив, что народ начал расходиться, подошел к нам. Вид у него был довольный, но чуть растерянный. Еще бы: сын только что первый шаг в казаки сделал.

— Григорий, — сказал он, почесав затылок. — А ты ведь это… светописью балуешься?

— Бывает, Ефим. А что?

— Может, сымешь нас? Меня с Петрушкой. Пока у него чуб по обычаю подрезан. На память. Вырастет, покажу: вот, мол, первый раз тебя к казачьему делу приобщали.

Петрушка в это время сидел у матери на руках и сосредоточенно мусолил сушку. Чуб смешно топорщился, а уши торчали в разные стороны. Будущий грозный воин выглядел забавно.

— Можно, — сказал я. — Отчего не снять. Только не прямо сейчас. Аппарат дома, да и готовиться надо.

— А долго подготовка та?

— Если все под рукой, то не шибко. Нужен ясный день, спокойное место, и чтобы малец хоть немного не вертелся. Вот это самое трудное.

Петрушка как раз выронил сушку, скривился и обиженно заугугкал, требуя вернуть.

— Держать станем, — сказал Ефим. — Мать подержит, и я подержу. Вон еще Егор рядом встанет.

— А что, тоже память, — заулыбался Остряков.

— Добре, — кивнул я. — Сделаем. Только дай мне день-другой. Я после этого чертова купания первый день с кровати слез.

— Благодарствую, Григорий. То большое дело. Можно и обождать.

— Да брось, Ефим. Сделаем карточку Петрушке.

И тут я вспомнил, что и своих собирался снимать почаще, да все никак руки не дойдут. Лежит мой заморский аппарат, пыль собирает. А время не ждет.

— Чего задумался? — спросил Аслан.

— Да так. Надо будет и вас с Аленкой да Сан Санычем снять. Пока он еще маленький. А то вырастет, и не заметишь. А так память.

— Это дело хорошее, братка. Алене понравится, — расцвел Аслан.

Мы еще немного постояли у двора Осокиных. Потом я откланялся и пошел домой.

По приходу первым делом сунулся к фотографическому хозяйству. Не только из-за Петрушки. Соскучился по этому делу, да и деньки стояли такие, что грех упускать.

Аппарат был в целости, слава Богу. А вот стеклянных пластин осталось мало. Коллодия только на донышке, да и тот загустел, собака, тянется лениво. Азотнокислого серебра и гипосульфита тоже не разгуляешься. С остальным вроде порядок.

— Ну вот, фотограф хренов, — пробормотал я. — Собрался искусство в народ нести, а у самого химия кончилась.

Я аккуратно сложил все обратно и сел на лавку. Выходило, в город ехать все равно придется. В Пятигорске я это вряд ли найду. В Ставрополь будет надежнее. Да и у Афанасьева там связи имеются. С самим штабс-капитаном мы почитай полгода не виделись.

От этой мысли стало неловко. Последнее время встретиться все не доводилось. А потому надо ехать.

Заодно можно будет понять, что там наверху творится с Солодовым и Рубанским.

И тут же в памяти всплыла Наташа Загорульская. Ее записка с адресом, книга Лермонтова, пахнущая тонкими девичьими духами. Состоялась у нее свадьба с Рубанским? Или еще нет?

— Хорош, — сказал я сам себе. — Узнаем на месте. При случае.

В горницу вошел дед и сразу что-то уловил в моем задумчивом взгляде. Научился дедушка читать меня как открытую книгу.

— Далеко ли собрался?

— Реактивы к светописи почти вышли. А еще Афанасьева проведать пора. Давно не виделись.

Дед постоял молча, трубку в пальцах покрутил.

— Так. Три дня дома отлежишься, а потом я на тебя гляну и решим, — сказал он наконец.

— Добре, — сказал я. — Окрепну и двинем в Ставрополь.

Дед хмыкнул в усы, посмотрел на меня с прищуром и подмигнул.

До Ставрополя добрались спокойно. Потому дорога даже показалась монотонной. То ли я уже привык, что судьба любит подкинуть мне какую-нибудь пакость, то ли просто за последние месяцы нервы поистрепались.

Со мной отправились все мои парни. Держались они уже вовсе не так, как раньше: рты по сторонам не разевали, на каждого встречного не пялились, в седлах сидели уверенно.

Эх, растут ребята. Растут мои птенцы.

В Ставрополь втянулись ближе к полудню. Губернский город встретил нас пылью, грохотом колес, криками извозчиков и смесью ярких запахов: конский пот, деготь, хлеб из лавок, кислый дух трактиров. После дороги по степи этот шум поначалу был не привычен и даже раздражал.

Мы сразу направились на постоялый двор, где останавливались всей командой в прошлый приезд. Место знакомое, хозяин тоже. После истории с разорвавшимся ружьем я, признаться, не знал, увижу ли Владимира Тимофеевича в деле. Но, слава Богу, он вышел нам навстречу сам. Правый глаз скрывала темная повязка, спаленная борода уже отросла. А так почти не изменился.

— Григорий! — протянул он, разглядывая нашу ватагу. — Рад, рад снова видеть!

— Да вот, Владимир Тимофеевич, по делам приехали, — ответил я, спешиваясь. — Разместиться у вас можно?

— Тебе, мил человек, я в любое время место найду. И казачат твоих пристроим, будь покоен. Как лучше поселить?

— Одну большую для ребят, если найдется, и мне малую рядом. Ну и место в конюшне для восьми лошадок.

— Сделаем. Антон! — крикнул он во двор. — Беги сюда, гостей принимай!

Из-за угла выскочил его племянник. Узнав меня, сразу заулыбался, но на моих парней поглядел с прищуром.

— Леня, — повернулся я к Грекову. — Проверь конюшню, с Антоном договорись, где лошадки наши встанут. Васятка и Гришата тебе в помощь. Сема, Даня, вещами займитесь.

— Поняли, — ответил Семен.

Разместились быстро. Большую комнату ребятам Тимофеевич выделил под самой крышей. Чисто, спать есть где, а моим башибузукам большего и не требовалось.

Я прошелся по комнате, глянул в окно.

— Прыгать высоковато, — спокойно сказал Семен. — Но если по крыше сарая спуститься, то можно.

— Ты куда прыгать собрался, Сема? — приподнял я бровь.

— Да так, мало ли… — улыбнулся старший Дежнев.

Обед из вчерашних щей и каши пришелся впору. После него мы приводили себя в порядок. Я умылся, сменил запыленный бешмет, прошелся щеткой по черкеске. В город как-никак собирался.

Когда спустился вниз, Сема с Данилой уже ждали. Как и просил, при каждом револьвер с запасом патронов, да кинжалы на поясах. Больше для порядка. Хотелось верить, что в этот приезд в Ставрополь стрелять не придется.

— Так, братцы, Дежневы со мной, остальные здесь. Деньги у Леньки. Можете до базара прогуляться, только ни во что не вляпайтесь, ради Бога, — серьезно глянул я на ребят.

— Сделаем, Гриша, за то будь покоен, — с лучезарной улыбкой сказал Васятка.

Улыбка была не к месту. Гришата это смекнул и ткнул его локтем в бок, пока я не передумал насчет прогулки.

На улицу вышли втроем. Верхом решил не ехать. Пройдемся, а если понадобится, возьмем извозчика.

Ставрополь жил своей жизнью. Пролетки гремели по мостовой, лавочники кричали наперебой, возле трактиров спорили приказчики. Попадались и выпивохи, что в такой ранний час показалось мне странным.

— У них тут всегда с утра так весело? — спросил Сема.

— Город губернский, всякое бывает, — ответил я. — Главное не зевай.

— Это понятно, — хмыкнул Даня.

У трактира стоял мужик в приличном, но помятом сюртуке. Держался за столб и что-то втолковывал двум приказчикам. Те слушали с ухмылками.

Мы прошли бы мимо, если бы из-за угла не выскочил козел. Здоровенный, бородатый, с какой-то бумагой в зубах. За козлом несся низенький чиновник в вицмундире, прижимая к груди портфель. А уже за ним летела краснощекая баба с корзиной.

— Держите! — визжал чиновник. — Казенную же сожрет!

— Сам ты казенный! — орала баба вслед. — Козла не трожь, ирод! Кормильца мне не загуби!

Козел, почуяв неладное, уходил от погони уверенно. Еще и прыгал боком, мотая рогатой башкой.

Тут наперерез ему выкатилась пролетка. Кучер дернул вожжи и выматерился. Рогатому пришлось шарахнуться аккурат на нас, уходя из-под колес.

— Сема! — бросил я.

Старший Дежнев шагнул вперед, ухватил зверя за рога двумя руками и уперся сапогами в мостовую. Козел дернулся так, что Семен едва удержал его. Даня тем временем подскочил сбоку и вытащил из пасти обрывок бумаги. Вторая половина осталась козлу. Поняв, что теперь никуда не деться, тот принялся тщательно и безмятежно ее пережевывать.

— Вот тебе и рогатая канцелярия, — хохотнул я.

Чиновничек подлетел к нам, тяжело дыша, и встал напротив, упершись руками в колени.

— Господа, господа! — зачастил он. — Это же прошение! Оно с отметкою!

— Отметка как раз имеется, — на серьезных щах сказал Даня и протянул бумагу. — Там все в отметках от зубов, ваше благородие.

Мужик у столба не выдержал и расхохотался. За ним заржали приказчики. Что дальше было у чиновника с бабой и козлом, мы узнавать не стали. Поторопились по своим делам, слыша за спиной их перебранку.

Дом штабс-капитана стоял на прежнем месте. Беленый, одноэтажный, с аккуратным, хоть и не новым забором. За ним виднелись знакомые яблони, уже распустившиеся.

У ворот хватало свежих следов. Значит, хозяин дома в Ставрополе. Я постучал в калитку. Скоро за забором послышались шаги, потом знакомый женский голос спросил:

— Кто там?

— Марья, это Григорий Прохоров. К Андрею Павловичу заехал.

Щеколда лязгнула сразу. Калитка приоткрылась, и Марья выглянула наружу.

— Господи, Григорий, и правда ты, — выдохнула она. — Да проходи же. Андрей Павлович дома, вот час как со службы прибыл.

— Добрый день. Это мои товарищи, братья Дежневы, Семен и Данила.

— Проходите, молодые люди, — сказала она.

Андрей Павлович вышел из кабинета сам. Он был в обычном сюртуке, но все равно собран и подтянут, как всегда. Только вот тени под глазами я углядел сразу. Когда тот увидел меня и Дежневых, на его лице мелькнуло удивление.

— Григорий? Вот уж не ожидал тебя увидеть.

— Доброго здравия, Андрей Павлович.

— И тебе поздорову, братец. Проходи, проходи. Да ты не один, смотрю.

— Это Семен и Данила Дежневы. Вы их уже знаете.

— А то как же, — улыбнулся он, здороваясь с братьями.

Мои парни остались в гостиной, а мы с Афанасьевым прошли в кабинет. Он сразу кивнул мне на стул.

— Вовремя ты, Гриша, нечего сказать, — Андрей Павлович посерьезнел. — Я тебе неделю назад письмо в Волынскую отправил. Вызвать хотел.

— Значит, разминулись. А мы вот сами сподобились. Химии для светописи прикупить надо, да и проведать вас давно собирался.

— Проведать, — тихо повторил он и покачал головой. — Не зря приехал, Григорий.

Марья заглянула в дверь:

— Чаю подать?

— Подай, будь добра, — сказал Афанасьев. — И чего-нибудь к столу. Казачат Дежневых там тоже напои.

Когда она ушла, штабс-капитан несколько секунд молчал.

— Скажу как есть, Гриша. Нужна помощь, которую я не могу попросить официально по своей линии.

Марья принесла чай, пироги с капустой и творогом. Поставила все на край стола, внимательно на нас посмотрела и вышла, притворив дверь.

Андрей Павлович дождался, пока стихнут ее шаги.

— Есть в Ставрополе человек, — сказал он. — Микола Сыч.

Я медленно поставил кружку на стол.

— Заочно знаком уже с ним. Было дело.

Афанасьев чуть прищурился.

— Старая история, — пояснил я. — Шнырь, Дубина, Никита Шунько. Все они под ним ходили или рядом крутились. Настю Тетереву я вытаскивал не у самого Сыча, а с малины за Конной слободкой. Но Микола в тех делах тоже был замешан. Тогда поквитаться с ним было не с руки.

— Понял, — вздохнул Андрей Павлович. — А теперь он еще выше поднялся, паскуда.

— Так он же Иван, кажись. Куда еще выше?

— Стал правой рукой одного очень высокопоставленного чиновника. Есть у нас тут статский советник Эраст Павлович Кленовский. Считай, главный в губернской канцелярии.

— То есть при самом губернаторе служит, — невольно присвистнул я.

— Именно. Через него проходит много бумаг: прошения, полицейские доклады, сведения о купцах, подрядах, перемещениях чиновников. Иногда и сведения военного значения. Формально власть у него не самая большая, а фактически он много чего под себя подгреб.

— Удобно устроился господин статский советник, — сказал я. — А Сыч ему на кой?

— Там, где Кленовскому руки марать не хочется, он подключает Сыча.

Я подался чуть вперед.

— Если проще, — Афанасьев взял чашку, но пить не стал, — Кленовский через Сыча вымогает деньги с купцов, лавочников и фабрикантов. Кто платит, у того все путем. Кто кобениться начинает, к тому приходят люди Миколы.

— Хорошо устроился. Только такое сплошь и рядом творится.

— Было бы только так, я бы тебя не дергал.

Афанасьев поставил чашку на блюдце.

— По своим делам Кленовский чист. Даже полезен. Прилежный чиновник, порядок блюдет, канцелярскую работу знает, у губернатора на хорошем счету. А все жалобы опять же через него и проходят.

Андрей Павлович потер переносицу.

— Мы пытались подобраться к Сычу по старым делам. Нас начали сверху одергивать. Выходит, руки у Кленовского длинные.

— Для моей работы важнее другое, — продолжил он. — Кленовский ведет дела с людьми, связанными с англичанами. А там сам понимаешь, кто работает. После последних провалов они будто притихли, осторожнее стали, в войну на Кавказе поменьше свои поганые руки пихают. Но вот опять ниточка тянется. Похоже, Кленовский снабжает их сведениями военного характера, а это уже ни в какие ворота.

— Какие сведения?

— Бумаги о движении обозов с припасами, маршруты войск, закупки фуража. Были нападения, которые, похоже, спланировали после таких утечек.

— Почему вы сами его не сковырнете?

Афанасьев глухо усмехнулся.

— Не выйдет. Пробовали. Сверху не дают, и непонятно, кто еще выше стоит за Кленовским.

— А если взять Сыча?

— Его тоже не дают трогать. Формально причин хватает, но Сыча прикрывают. Причем не только Кленовский. У него куплены городовые, есть люди в полиции. Паук он, Гриша. Оброс нужными связями.

— Что нужно от меня?

— Прямые доказательства связи Кленовского и Сыча. Такие, чтобы статский советник уже не вывернулся.

Мы помолчали

Я держал в руках кружку с остывшим чаем, разглядывая тонкую трещинку на глазури блюдца и аккуратно сложенные бумаги на краю стола. А сам переваривал услышанное.

***

Вот и глухой забор, и все мои парни были рядом.

Подготовка к операции заняла весь вчерашний день. Постарались проработать все детали: одежду, отход, кто где стоит, как берем двор и что делаем, если все пойдет не так.

Для начала подготовили темную неприметную одежду. Черкески и папахи сняли, лица закрыли платками. Ни в коем случае нельзя засветиться и оставить след.

Разведку провели на местности, в том числе через Хана. Дом Сыча стоял на отшибе Ставрополя. Видать, он выбрал это место, чтобы не привлекать лишнее внимание соседей. Для нашей задумки это тоже было кстати.

За домом тянулась балка, заросшая бурьяном. Рядом пустырь и несколько участков под сады да огороды. Жилых строений поблизости не имелось, ночью там никто ошиваться не должен.

Место хорошее. Город вроде рядом, но лишний крик или непонятные гости не сразу вызовут подозрение. Для дел Сыча подходит идеально.

Дом был крепкий, деревянный, на каменном подклете, с двумя крыльцами и высоким забором. Во дворе сарай, конюшня на пару-тройку лошадей и отдельный флигель. Микола не походил на обычного варнака. Жил на широкую ногу. Деньги неправедные к нему, похоже, и правда текли рекой.

Уже стемнело, в балке квакали лягушки, где-то вдали брехала собака. Я повернулся к своим парням и оглядел их.

— Братцы, слушаем внимательно.

Семен, державший ружье, был, как всегда, спокоен. Данька рядом переминался с ноги на ногу от нетерпения. Ленька, Гришата и Васятка насторожились.

«Растут, да что уж говорить, выросли мои башибузуки», — снова подметил я.

Сегодня доведется проверить их в деле, ради которого мы когда-то со штабс-капитаном и затевали наш отряд.

Я протянул Васятке короткую капсюльную двустволку, заряженную картечью.

— Мы уже все обговорили, но повторю. Револьверы и коуч-ганы используем в крайнем случае. Попробуем не шуметь, но кто его знает, что у них и как внутри устроено. С этими игрушками мы работали. Помните, как такая двустволка на коротке щиты в щепки разносила? Для штурма дома она нам и нужна.

— Понял, Гриша, — тихо ответил Васятка.

— Гришата, ты с Васяткой держишь заднюю сторону двора. Если кто попробует сбежать, остановить. Не выйдет живьем, значит, как получится. Невинных там быть не должно, но всякое бывает, так что включайте голову.

Гришата сглотнул и кивнул.

— Сема, Даня, вы держите правую сторону. Там флигель и второе крыльцо. Если начнется шум, оттуда могут рвануть. У вас будет один коуч-ган. Если что, ею можно все крыльцо картечью накрыть. Выстрелили раз, старайтесь сразу дозарядить, если обстановка позволит. Все-таки всего два ствола, а так револьверы чтобы наготове.

— Ясно, — сказал Семен.

Данила кивнул.

Я перевел взгляд на Леньку.

— Ты со мной. Идешь за спиной, револьверы держи наготове. Спину мне прикрываешь.

— Сделаю, — еле слышно ответил Греков.

Я еще раз посмотрел на дом.

По-хорошему, для захвата такой малины нужно было вести сюда не меньше дюжины солдат, а лучше еще столько же полицейских. Но у Афанасьева не выходило взять этого упыря по закону. Значит, будем работать теми силами, что есть.

— Работаем быстро, — сказал я. — Надо найти бумаги. Сам Сыч нужен для допроса. Остальные как выйдет. Лица никому не показываем. Если внутри будут бабы или девки, стараемся не зацепить. Но коли орать начнут, вырубайте так, чтобы потом очухались. Между собой общаемся жестами. Если по-другому никак, голос меняйте. Свидетели, которые смогут нас опознать, нам не нужны. Лишней крови тоже не надо.

Повисла короткая пауза.

Парни поняли. Не все им понравилось, но вопросов не было.

Я первым пошел к калитке, что выводила на задний двор. Ленька двигался за мной следом. Присел и приложил ухо, во дворе кто-то кашлянул, послышались шаги. Один точно ходил вдоль забора.

Подождал, пока шаги удалятся, и занялся засовом.

В этот раз рисковать не стал. Прикрыл место запора телом, чтобы Ленька не видел, просунул палец в узкую щель, коснулся железа и отправил засов в сундук-хранилище.

Калитка открылась без скрипа. Мы проскользнули внутрь.

Охранник как раз возвращался. Шел расслабленно, ничего не подозревая. Ленька, до того прикрывавшийся кустом шиповника, выскользнул из тени и ударил его по затылку рукоятью револьвера.

Мы перетащили бессознательного сторожа за кусты, связали и вставили кляп

Ленька стоял рядом, озираясь по сторонам. Темный платок на лице, револьвер в правой, кинжал в левой. Вид у него был такой, что и взрослый человек отступил бы перед этим пацаном.

Он открыл калитку и подал знак остальным. Парни один за другим просочились во двор.

Я показал Семе и Дане два пальца в сторону флигеля. Братья скользнули вперед. Когда еще не стемнело, и Хан делал последний облет двора, по периметру ходили трое. Одного мы уже успокоили, второго и третьего еще предстояло снять. За это время людей, конечно, могло и прибавиться.

Гришата с Васяткой ушли к задней стороне двора. Вскоре из-за конюшни донесся тихий стук. Один раз. Потом еще один. Васятка подал знак: сторожа сняли.

Сема с Даней уже должны были быть возле флигеля и контролировать второе крыльцо. Надеюсь, справятся.

Я показал Леньке на дверь черного входа, и мы двинули к ней. Коснулся косяка, приложил ухо. Внутри было тихо. Только где-то скрипнула половица и кашлянули.

Засов оказался деревянный, но с железной накладкой. Снять ножом можно, только есть риск нашуметь. Я прикрыл место плечом. Дотронуться до засова никак не выходило, поэтому убрал в хранилище кусок двери вместе с засовом, замком и частью косяка.

Голову чуть повело. Я встряхнулся, приходя в чувство, и медленно открыл дверь.

Мы проскользнули внутрь. На лавке сидел человек, привалившись к стене и прикрыв глаза. На коленях лежало короткое ружье. Похоже, он не спал, только задремал на миг.

Дверь слегка скрипнула. Он вздрогнул, но я успел раньше. Шаг к нему, левая ладонь накрывает рот, правая бьет рукоятью ремингтона в висок. Бандит обмяк и стал сползать с лавки.

Мы с Ленькой подхватили его, уложили на пол, перетянули руки и затолкали в рот найденную тут же тряпку.

По всему выходило, это и был третий сторож. Почему сидел внутри, а не снаружи, уже без разницы.

Из-за двери донеслись голоса.

— ...говорю тебе, Микола уши отрежет, куда ты полез?

— А ты язык-то придержи, — ответил второй, чуть ниже и злее. — У Миколы нынче гости. Сказано сидеть тут, вот и сиди, не тявкай.

Я поднял ладонь, потом показал два пальца на глаза и ткнул в щель под дверью.

Внутри было светлее, чем в коридоре. Желтая полоска света легла на дощатый пол.

Я осторожно приоткрыл дверь. Просторная комната оказалась чем-то вроде кладовой. Только не обычные харчи там лежали, а добро для этой публики: бутылки вина, стопки одежды, ящики, оружие и прочая дрянь.

За длинным столом сидели двое. Тот, что ковырял ножом горло бутылки, пытаясь вскрыть сургуч, поднял глаза. Тут уж без жертв не обошлось. Метательный нож вошел ему в горло. Второй нож прилетел его товарищу в левую часть груди.

Мы с Ленькой успели подхватить тела, чтобы не нашуметь.

Из кладовой выходил узкий коридорчик. Слева тянулась стена из некрашеных досок, справа было две двери. Первая приоткрыта. Внутри кто-то сопел.

Ленька заглянул и показал два пальца.

Один сидел на табурете, привалившись спиной к печке. Второй ковырялся в сапоге, вытряхивая из него какую-то дрянь. Два ружья стояли у стены. На лавке лежал пистоль.

Я показал Леньке на сидящего. Мы бесшумно вошли.

Те не сразу поняли, что происходит, один продирал глаза, а второй уставился на нас широко раскрытыми глазами и начал тянуть руку к пистолю, но ствол ружья в руках Лени ясно намекал: делать этого не стоит.

Мы почти одновременно подскочили к ним и кинжалами поставили точку в этом немом противостоянии.

Леня вытер бебут о штаны своей жертвы и посмотрел на меня. Я кивнул.

То, чем мы сейчас занимались, не могло пройти просто так. Но психика у Лени закаленная. Рано он с детством простился. Действовал почти без эмоций: слышал команду, выполнял, старался не подвести.

Вторая дверь оказалась закрыта. Видна была щель и крючок. За ней кто-то тихо матерился и шаркал сапогами. Я просунул палец, коснулся крючка, и тот исчез в моем сундуке.

Навстречу мне вывалился здоровенный детина с ружьем. Что его насторожило, непонятно. Может, услышал возню в соседней комнате, а может, просто собирался сменить охрану во дворе. Узнать причину уже не довелось.

Здоровяк начал вскидывать ружье, но не успел. Я ударил по стволу, увел его вправо, и мой бебут вошел противнику в шею. Ленька тут же подхватил его с другой стороны: уложить такую громадину на пол бесшумно одному было бы непросто.

— Вроде здесь больше никого, — одними губами сказал я. — Проверь.

Ленька скользнул дальше, проверил углы и кивнул. Можно двигаться.

Где-то дальше за стеной взорвался хохот.

— Да я тебе говорю, — донесся глухой голос, — этот очкастый статский хрен сам к нам приползет, как только ты свистнешь!

Голос показался мне знакомым. Слышал я его раньше. Только пока вспомнить не мог.

Ленька тоже прислушался, я жестом показал, что идем дальше.

Коридор уперся в массивную дверь. За ней как раз и разговаривали. Кто-то стукнул кулаком по столу, зазвенело стекло.

— ...Кленовский свое получит, коли будет кобениться, — сказал другой голос. Сухой, сиплый. — Пущай знает свое место. А ты не забывай, кто тебя из петли вынул.

Я показал Леньке на дверь, потом на короткую двустволку в его руках.

Сколько людей внутри, мы не знали. Ждать, пока они закончат разговор и разойдутся, было глупо.

Окна и второе крыльцо наши парни контролировали. Если кто рванет наружу, встретят как положено.

Я показал три пальца.

Ленька чуть заметно кивнул, держа двустволку наготове.

Раз.

За дверью снова грохнул смех, звякнули бокалы.

Два.

В правой руке у меня был «Ремингтон», в левой появился револьвер Готлякова.

Три.

Я ударил в дверь с ноги. Она распахнулась с сухим треском. Мы ввалились в помещение одновременно.

Большая комната. По центру массивный резной стол. На нем бутылки, карты, бумаги, тарелка с заедками. В воздухе витал запах вина и табака.

За столом сидели двое.

Сыч оказался сухим, жилистым, с длинными руками, суровым взглядом и волевым подбородком. Сидел он во главе стола, в жилете поверх рубахи.

Рядом, чуть боком, развалился здоровенный ухарь с тяжелой челюстью и знакомой наглой рожей.

Мишка Колесо. Вот так встреча.

В памяти сразу вспыхнула ярмарка в Пятигорске и Настя Тетерева, которую этот урод тащил за волосы.

Справа стоял стол попроще. За ним сидела четверка крепких людей. На столешнице лежали револьверы. Личная охрана Сыча, не иначе. Среагировали они сразу: начали вскакивать и хвататься за стволы.

Но Ленька оказался быстрее.

Короткая двустволка уже была прижата к плечу. Греков размениваться не стал и ударил дуплетом.

В замкнутом помещении это было страшно.

Картечь на такой дистанции не оставила охране Сыча ни единого шанса. Четверку смело еще до того, как они успели поднять оружие. Их швырнуло назад. Стол тоже пострадал и для посиделок больше не годился.

Дым от выстрела еще не разошелся, а Ленька уже выпустил ружье из рук и потянулся за револьвером.

Запах пороха перебил вино, табак и все прочие ароматы этой малины.

— Сидеть, суки, — тихо сказал я, наводя два револьвера на Сыча и Колесо.

Греков за моей спиной держал свою сторону.

Сыч замер. Рот чуть приоткрылся, глаза прыгали с меня на Леньку, потом на то, что осталось от его телохранителей. Левая рука все еще инстинктивно тянулась под край стола.

Я качнул револьвером.

— Руки на стол, Микола. Без резких движений.

Сыч послушался. На стол легли длинные пальцы с двумя золотыми перстнями.

Снаружи глухо хлопнул выстрел. Потом еще один. Раздался крик и быстро оборвался.

Сыч сглотнул.

— Ты кто такой, твою ж… — выдавил он.

Я не ответил, а перевел взгляд на его собеседника.

Колесо смотрел исподлобья. Казалось, даже через платок, закрывающий мое лицо, он узнал меня.

— Ну здравствуй, Миша, — сказал я. — Давно не виделись.

— Эх, Миша, Миша… Ни дна тебе, ни покрышки, — хмыкнул я, не убирая револьвера. — Ты ведь, паскуда, должен кайлом махать или на веревке болтаться, в лучшем случае. А вместо того сидишь тут, водку хлещешь. Как же так?

Я обернулся, будто выбирал, на что бы присесть, и краем глаза подмигнул Леньке.

Миша этого не заметил. А может, решил, что успеет. Вскочил, роняя стул, правая рука нырнула за пояс, к рукояти револьвера.

Два выстрела Грекова почти слились в один.

Колесо дернуло, словно его дубиной приложили. Он выронил револьвер и рухнул на бок, сбив со стола бутылку. Вино растеклось по полу темной лужей.

Миша заорал так, будто его резали. Да кто бы на его месте спокойно лежал, когда оба плеча прострелены.

— Ну что же ты так, Мишка, неаккуратно падаешь, — сказал я, подходя ближе. — А ежели головой приложишься да убьешься? Кто мне тогда старые долги отдавать будет? Он, что ли? — повернул я голову к Сычу.

Микола ошарашенно переводил взгляд с меня на корчащегося Мишу Колесо. Суровая морда вмиг стала попроще. В глазах появился испуг. Хозяином положения он уже не был и даже не пробовал таковым казаться.

— Руки держи на столе, Микола-Николай, — сказал я. — Захочешь дернуться, вон Мишка расскажет, чем дело такое кончается.

— Ты… ты кто такой? — хрипло спросил Сыч.

— Человек, у которого к тебе появились вопросы.

— Денег хочешь?

— Деньги лишними не будут. Но не в них счастье, Микола. Мне бумаги нужны.

Сыч дернул щекой.

Я двумя пальцами поднял револьвер Миши за скобу и отправил его в карман, а оттуда в хранилище. Потом мы крепко привязали Сыча к стулу, предварительно забрав все оружие поблизости. Сам стул для верности оттащили от стола.

Следом занялись Мишкой. Его тоже связали, перетянув руки выше ран. Не ровен час, скопытится от потери крови, а это пока в мои планы не входило.

— Леня, ружье перезаряди и держи коридор, — сказал я. — Потом тихо глянь, как у наших дела, и возвращайся. Двоих отправь дом прочесать, остальных оставь во дворе.

Греков кивнул, поднял с пола и зарядил двухстволку по новой. После скользнул к двери.

Я повернулся к Сычу.

— Слушай внимательно, Микола. Мне нужны книги, письма, расписки, записи по Кленовскому. Все, что связывает тебя с его благородием. Все, что касается военных обозов, маршрутов, закупок, мзды с купцов и взяток городовым. Где лежит?

— Не знаю я никакого Кленовского. — Сыч нашел в себе остатки наглости.

— Эх, Микола, Микола, — покачал я головой.

Времени терять было нельзя. Бебут на ладонь ушел в бедро привязанного к стулу Сыча.

— Ну как? Память прояснилась? Или помочь еще?

— Не надо! — Сыч захрипел и задергался, скрипя зубами.

— А ты все-таки умный человек, Микола. Давай. Времени в обрез. Найдем мы то, что нужно, так или иначе.

— За что ты со мной так?

— Есть за что. Например, за похищение одной девушки из Пятигорска. Был за тобой такой грешок. Водил ты дружбу с ученым мужем по фамилии Шнайдер, помнишь такого? Бумаги где? Последний раз спрашиваю.

— Все сделал, у них пока тихо, — раздался за спиной голос Лени.

Сыч поморщился и закрыл глаза.

— Под полом, — выдавил он.

— Где именно?

— У печи. Третья доска от угла. Там железное кольцо под сучком.

— Леня.

Греков подошел к печи, присел. Ножом поддел темное пятно на доске. Сучок легко вышел, а за ним показалось железное кольцо.

— Есть, — отозвался Греков.

— Погоди. Не торопись.

Я снова посмотрел на Сыча.

— Микола, может, там сторожок имеется? Ежели самострел окажется или еще чего затейливое, я тебя прямо тут оскоплю. Без раздумий.

Микола сглотнул, скривился и отвернул голову.

— Имеется. Как за кольцо потянете да доску сдвинете, картечь оттуда пальнет.

— Вот видишь, каким умным ты бываешь. Как обезвредить?

— За печью, в дальнем углу, бечевка. Палочка струганая к ней привязана. За нее тяни, и ружье под полом повернется. Стрелять не станет.

— Леня.

— Угу, уже, — ответил тот и нырнул за печь.

Вскоре тайник вскрыли. Мишка Колесо продолжал завывать на полу, так что его пришлось вырубить, чтобы не мешал.

Под полом оказался не ящик, а низкий ларь приличного размера, обитый жестью. Сверху лежали два холщовых мешка, под ними пачки бумаг, перевязанные тесьмой.

Я вытащил первый мешок. По весу сразу понял: деньги. Заглянул, и правда серебро.

Взял верхнюю пачку. Расписки, фамилии с суммами и датами. Похоже, черная канцелярия Сыча и Кленовского. Изучать сейчас было некогда, это уже забота Андрея Палыча.

Глянул дальше.

— Вот оно, — тихо сказал я.

В другой пачке значились даты движения обозов с фуражом и порохом. Для Афанасьева это могло стать ниткой.

— Леня, мешок сюда. Бумаги отдельно. Деньги отдельно.

Греков кивнул и начал укладывать. Я повернулся к Сычу.

— Это все, Микола?

— Все, — прохрипел он, глядя на меня с ненавистью.

— Эх, Микола, Микола… Ничему тебя жизнь не учит.

Я достал бебут и шагнул ближе, глядя то на одну, то на другую ногу бандита.

— Стой, ирод! — быстро затараторил Сыч. — Под лавкой! Еще под лавкой у стены. Там еще одна ухоронка. И в спальне еще…

— Где?

— В спальне, за печной стеной. Там камень вынимается. Сторожка нет.

— Добре, сейчас глянем.

Всего в тайниках Сыча мы отыскали почти два мешка разных бумаг. Часть определенно имела отношение к Кленовскому. Что там в них и как именно это использовать, пусть Афанасьев разбирается. Денег и ценностей тоже хватало: серебряные рубли, империалы, кредитные билеты. Общей суммой примерно на три тысячи рублей. По нынешним меркам деньги огромные.

Отдельно шла ювелирка, часы и три закладные на дома в Ставрополе. Их отдам Афанасьеву. Может, пригодятся, так-то тоже зацепка.

Деньги и ювелирку я убрал в сундук-хранилище. В отдельный мешок отложил тысячу рублей для Андрея Палыча: на служебные нужды или на личные, пусть сам решает. Жалование у него небольшое, других доходов нет, а лишними такие деньги точно не будут.

Что с бою взято, то свято. Да и болтать обо всем этом мы не собирались. Лучше бы вообще никто не узнал, что произошло этой ночью на малине Сыча. Хотя рыть станут крепко, как только интересанты поймут, что их за жабры взять могут.

Семен и Данила вошли помочь.

— Так, братцы. Всех, кто без сознания, перетаскиваем во флигель. Не должны они нас запомнить. Если в себя приходят, не тушуйтесь, добавьте еще, чтобы крепче спали. Всех, кто ночь не пережил, тащим сюда, к хозяину дома.

Я огляделся, прикидывая, что еще упустили.

— Мешки вытаскиваем, заберем с собой. В конюшне денники откройте. Мало ли, огонь туда перекинется.

— Понял, — сказал Семен.

Они с Данилой подхватили мешки и вышли.

— Леня, покарауль этого, — кивнул я на Сыча. — А я еще кое-что гляну.

В спальне Миколы я провел рукой по толстому подоконнику и заметил сбоку щель. Поддел ножом, и подоконник стал отходить в сторону. Хитро Сыч нычку устроил.

В нише лежала жестяная коробка. В ней паспорта, подорожные, пустые бланки с печатями, несколько чужих документов и маленькая записная книжка в кожаном переплете. Убрал все и махнул рукой. Хватит на сегодня.

***

Мы ушли так же незаметно, как и появились. Во время штурма снаружи парням пришлось пару раз выстрелить, но никто не подоспел. На окраине Ставрополя их точно слышали. Видать, слава у этого места была нехорошая, и люди привыкли не соваться лишний раз.

Двигались через пустырь молча. Несли два мешка с бумагами для штабс-капитана. Когда отошли от дома версты на две, я остановился на пригорке и обернулся.

Вдалеке поднималось пламя, скрывая все, что мы успели натворить этой ночью. Во флигеле остались связанные бессознательные бандиты. Если очнутся, толком о нападавших ничего сказать не смогут. Сыча и Мишку Колесо перед уходом я пристрелил. Сначала хотел разговорить старого знакомца, но потом махнул рукой и просто нажал на спуск.

— Хорошо горит, — глухо сказал Данила.

— Горит, Даня, горит.

Я смотрел на пламя и надеялся, что все это было не зря. Что куча документов с сычевской малины даст Палычу козыри против Кленовского. Глядишь, возьмет он того за жабры. А лучше законопатит куда-нибудь подальше. Но тут мы уже повлиять ни на что не сможем.

Мы направились к небольшой речке, скорее ручью, в трех верстах от Ставрополя. Там нас дожидались вещи. Там же дождемся и утра.

Появляться на постоялом дворе в таком виде всей толпой ночью, да еще с мешками, мог только отбитый наглухо. Так что скоро мы уже плескались в холодной воде ручья.

Отмылись как могли и переоделись в сухое. Тряпки, в которых ходили к Сычу, прикопали тут же, в сыром песке.

— Поснедаем немного, братцы.

Достали сухари, вяленое мясо, несколько луковиц и пару больших пирогов, купленных еще вчера. Горячего хотелось зверски, но разводить костер было бы глупостью. Пожевали и так.

Я поглядывал на парней. Это дело не походило на прежние. Бой в горах с абреками или с разбойниками на дороге это одно. Другое, штурм дома в столице губернии. По лицам видел, что они и сами переваривают произошедшее. Разбор полетов устроим потом.

— До рассвета сидим здесь. По очереди можно подремать. Ленька первый в охранении со мной. Остальным спать. Через два часа поднимем Васятку и Гришату.

— Да я не… — начал было Васятка.

— Спать, сказал. Завтра тоже день непростой. Нечего носом клевать.

Когда небо посерело, мы поднялись, умылись в ручье и, подхватив мешки, отправились на постоялый двор. Разделились по парам и заходили в Ставрополь с разных концов, чтобы не привлекать внимания большой группой одинаково одетых казачат.

Мы проскочили к себе незамеченными. А может, Владимир Тимофеевич просто не стал показывать, что нас видел. Почти сразу спустились в зал и сели за стол, уплетать горячую кашу с чаем.

Еще в комнате я распределил дела на день. Леньке велел остаться старшим, почистить оружие и отсыпаться. Васятку и Гришату оставил с ним. Ходить по городу до нашего возвращения запретил.

— Сема, Даня, мешки берем и к Андрею Павловичу.

До дома штабс-капитана добрались без приключений. Город уже проснулся и постепенно набирал обороты шумного дня.

Сидевший за большим рабочим столом штабс-капитан Афанасьев поднял голову, когда мы вошли в его кабинет. На столе лежали бумаги, стояли чернильница, песочница и нетронутая чашка чаю.

— Григорий, — произнес он и медленно встал.

Два мешка легли перед столом. Афанасьев перевел взгляд с них на меня.

— Все получилось?

— Получилось, Андрей Палыч, получилось.

Он не улыбнулся. Наоборот, будто весь подобрался.

— Сыч?

— Он больше никому не помешает.

Афанасьев прикрыл глаза на пару секунд. Лишнего выспрашивать не стал. Понял и без слов.

— Вас кто-то видел?

— Те, кто мог опознать, уже догорают. Пожар случился у Миколы. Видать, керосинку случайно уронил.

Он нахмурился, вздохнул, развязал один мешок и вытащил пачку документов. Стал перебирать расписки одну за другой, потом задумался.

— То, что нужно? — спросил я. — Мы там все перерыли. Несколько ухоронок было.

— Похоже, оно, — не поднимая глаз, ответил штабс-капитан. — Но надо сначала все разобрать, изучить и понять, чему ход дать.

— Андрей Палыч, может, чаю? — заглянула в дверь Марья.

— Если можно, напоите братьев Дежневых, а нам сюда чайку, — опередил я Палыча. — Сема, Даня, дождитесь меня в гостиной.

Братья вышли, а я, подмигнув Афанасьеву, придвинул стул ближе к столу.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Надеюсь, Кленовский после такого не устоит. Или хотя бы сильно пошатнется.

— Только осторожнее, Андрей Павлович. Рыть они землю носом станут. Думаю, уже сегодня начнут.

— Поверь, Гриша, я это понимаю.

— И еще, Андрей Палыч… Что с бою взято, то свято.

Я достал из-за пазухи плотный сверток и положил на край стола.

— Что это? — Афанасьев сразу нахмурился.

— Деньги. Тысяча рублей. Из сычевского добра.

— Убери сейчас же, Гриша.

— Бросьте, Андрей Палыч. Вы же не на новую шубу их потратите. Жалование у вас небольшое, богатых поместий нет, а жить на что-то надо. И на служебные дела пустите без лишнего отчета.

Он замолчал.

— Деньги грязные, может, даже кровью замараны. Но на доброе дело пустить их не грех. Вон школу в Волынской помните? Она тоже не на пустом месте появилась. Берите, не обижайте.

— Хорошо, Гриша. Спасибо.

Афанасьев потер переносицу и убрал мешочек в выдвижной ящик стола. Потом снова посмотрел на мешки.

— Мне понадобится время, чтобы все разобрать. Думаю, придется людей подключать, иначе быстро не выйдет.

— Тогда мы пойдем. Я еще по светописи хотел закупиться, пока день не пропал.

— Верно. Ты ведь за химией приехал. Адреса-то помнишь?

— Помню. На память, Андрей Палыч, не жалуюсь.

Он подошел и обнял меня.

— Спасибо тебе.

Мы распрощались. Дежневы к этому времени успели умять полтарелки Марьиных пирожков.

— Пора, братцы. Дел у нас еще невпроворот.

Вернулись на постоялый двор. Ленька чистил пострелявший ночью коуч-ган, Васятка свой револьвер, а Гришата клевал носом над ветошью.

— Все тихо, парни?

— Угу. Мы как мыши под веником сидели, — ответил Ленька.

— Добре. Если отдохнуть успели, пошли по базару пройдемся, а потом по аптекам. Химии для светописи много надо.

На базаре управились быстро. Я заранее велел ртами не зевать у каждого прилавка. Алене взял отрез ситца и красивые нитки. Машке ленты и пару пряников. Дедушке табачку духовитого, заморского, если приказчик не набрехал. Всему нашему табору набрали безделиц по мелочи. Но пара часов все равно на это ушла.

Дальше двинули по адресам. Первым был аптекарь: сухой старик в клетчатом жилете. Сперва тот глядел недоверчиво. Но когда я спокойно перечислил нужное словами из его епархии, уважения в глазах аптекаря прибавилось.

Взяли ляпис, то есть азотнокислое серебро, йодистый калий, бромистую соль, железный купорос, уксусную кислоту и серноватистокислый натр для закрепления. Коллодий пришлось брать в другой аптечной лавке. Там же добыл серный эфир и крепкий спирт. Склянок вышло много, пришлось нанять пролетку. На ней и катались.

— Как же, Гриша, мы все это верхами до Волынской довезем? Побьем ведь или разольем, — спросил Васятка, оглядывая покупки.

— Нам с оказией доставят. Не переживай. Только до постоялого двора довезем, а там уже заберут.

Сверх того, прикупил темные склянки, фильтровальную бумагу, пару фарфоровых чашек, воронки, маленькие весы с гирьками и красное стекло для фонаря. Нашлись и стеклянные пластины, на вид лучше прошлых. Как первую карточку сделаем, тогда точно скажу.

К вечеру устали. Поползать пришлось немало, да и ночные похождения еще не отпустили. Занесли все в мою комнату, а когда парни вышли, я переправил покупки в сундук-хранилище. Васятка с перевозкой прав был: расколотили бы как пить дать половину.

Вечерять сели за дальним столом. Горячие щи, густая каша и курица, целиком запеченная на большом блюде с зеленью, очень нас порадовали.

Я откинулся к стене и вспомнил первый приезд в этот город. Вернее, как меня после истории с сынком губернатора в участок повели. Тогда мне только тринадцать было, и деда еще хотели к ответственности привлечь.

— Чего улыбаешься? — спросил Семен.

— Вспомнил, как меня в Ставрополе один раз арестовали.

Даня подавился квасом.

— Тебя?

— Угу. Случайно повздорил с сыном губернатора.

— Чего? Ты сына губернатора того… — выпучил глаза Васятка.

— Ой, Вася, язык у тебя как помело. Слышу звон, да не знаю, где он. Живее всех живых сынок тот.

Ребята дружно рассмеялись, и в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял тот самый пузатый городовой Пантелей. Рядом с ним его товарищ, жилистый с седой щетиной и прищуром. Вот только вошли они не одни, а держали с двух сторон здоровенного гусака. Где такого только нашли?

— Держи крепче, Пантелей! — рявкнул жилистый. — Это вещественное доказательство!

Гусь с такой формулировкой был не согласен. Дернулся, хлопнул крыльями, вывернулся из рук и полетел прямо на наш стол.

Все смешалось в одно веселое безобразие. Птица, ушедшая от пленителей, бешено носилась по залу, опрокидывая кружки и тарелки крыльями. Вес летать ей не позволял, зато быстро бегать и создавать хаос никто запретить не мог.

Пантелей поднял глаза, прищурился и, кажется, забыл про гуся. Даже рот приоткрыл.

— Прохоров? — выдавил он. — Неужели ты?

— Я, господин городовой, — улыбнулся ему и поставил кружку на стол. — А гуся я не брал. Он от вас сам утек.

— И как ты тут очутился? — Пантелей все еще не хотел верить своим глазам.

— Как-как… ногами пришел, господин городовой, как еще? — улыбнулся я.

За нашим столом кто-то хмыкнул. Кажется, Васятка, но я не обернулся, только взглядом указал Пантелею на его товарища.

— Вы лучше за ним приглядите. А то он сейчас вашего гуся угробит.

Жилистый как раз наклонился к лавке, под которую забился пернатый разбойник. Гусь сидел, вытянув шею, и смотрел на полицейского.

— Ах ты, скотина, — прошипел тот и протянул руку.

Гусь оказался не робкого десятка. Издав воинственный крик, он бросился в атаку. И метко щипнул обидчика аккурат под глазом.

Жилистый взвыл, отшатнулся и задом опрокинул стол за своей спиной.

— Глаз! Мать честная, глаз! — схватился он обеими руками за лицо.

Пантелею вмиг стало не до меня.

— Да стой ты! Руки убери! — кинулся он к товарищу. — Не три, дурень, хуже сделаешь!

Гусь спокойно выбрался из-под лавки и важно двинул вдоль стены. Из коридора выскочили Владимир Тимофеевич и Антон с полотенцем. Хозяин застыл, глядя то на полицейского, то на гуся.

— Господи помилуй, — всплеснул он руками. — Что творится-то?

— Чистой воды нужно, — сказал я, поднимаясь. — И тряпицу. Промыть надо. Глаз вроде на месте.

Пантелей покосился на меня с подозрением, но спорить не стал. Жилистый подвывал, ругался сквозь зубы и все норовил растереть поврежденное место.

Антон принес воду. Владимир Тимофеевич сам сунул пострадавшему мокрую тряпку.

— Держи, болезный.

Я подошел ближе. Веко налилось краснотой, слезы текли ручьем, но сам глаз, слава Богу, был цел. Неприятно, больно, зато глаз никуда не делся, поболит и пройдет.

— На месте, — сказал я. — Промоете, холодное приложите и повязку на денек-другой. А лучше к доктору поскорей.

— Вот же напасть, — тяжело вздохнул Пантелей и подхватил товарища под локоть. — Пошли. До участка доберемся, там уже и разберемся.

— А гусь? — спросил хозяин.

Пантелей глянул на птицу, но так ничего и не ответил. Повел раненого к выходу.

Когда дверь за полицейскими закрылась, Владимир Тимофеевич остался посреди разгромленного зала. Развел руками и посмотрел на гуся.

— И чего мне с тобой теперь делать, разбойник?

— А может, супец сварганим? — хохотнул Васятка.

Остальные тоже заулыбались. Я пытался удержаться, но гусь мимоходом вытянул шею к Тимофеевичу. Хозяин шарахнулся назад. Тут уж нас прорвало, и мы дружно начали хохотать, не сдерживаясь.

Владимир Тимофеевич хотел было что-то нам высказать, но дверь снова открылась. В зал вошел мальчишка, огляделся и шагнул к нашему столу.

— Григорий Матвеевич Прохоров здесь имеется?

— Здесь, — ответил я. — Чего надобно, малец?

Тот вынул из-за пазухи сложенную бумагу.

— От штабс-капитана Афанасьева. Велено передать лично в руки.

Я взял записку. Почерк Андрея Павловича узнал сразу.

«Гриша, если время позволяет, прошу зайти ко мне сегодня или завтра с утра. А.А.»

— Давно велели передать? — поднял я глаза на посыльного.

— Да перед тем еще, как стемнело, так и послали меня, — ответил мальчишка. — Только я вас сперва у аптекаря искал, потом у торговых рядов, да там уж не торгуют. А потом уж сюда побег.

— Добре, благодарствую, — протянул я ему пятачок.

— Мы с тобой? — спросил Семен.

— Нет. Один съезжу. Отдыхайте, братцы.

— А если дело серьезное? — спросил Данила.

— Если что, обернусь за вами, не переживайте. А пока доедайте и спать идите.

Я вышел, оставив товарищей. Остановил извозчика и приказал отправиться по нужному адресу.

Минут через десять я уже поднимался на знакомое крыльцо. Постучал прикрепленным на двери специальным молоточком. Отворила Марья и пригласила в дом, сообщив, что Андрей Павлович спать не ложился и меня ожидает.

Женщина проводила меня до самого кабинета. Я собрался постучать, но Афанасьев, наверное, уже слышал наши голоса и шаги, потому из-за закрытой двери донесся его голос:

— Входи, Гриша!

Штабс-капитан сидел за столом. Перед ним горела керосиновая лампа, вокруг лежали бумаги, исчерканные черновики и даже карта Ставрополья.

Под глазами у Андрея Павловича я разглядел тень усталости, зато взгляд у него оставался довольным.

Увидев меня, Афанасьев отодвинул бумаги и поднялся навстречу.

— Гриша! Ну ты прыткий! Вот уж не думал, что так быстро доберешься.

— Опять что-то стряслось? — спросил я, тревожно приподняв бровь.

— Садись, садись. Ничего такого не случилось, не нервничай.

Он прошелся по кабинету, вытягивая вверх голову и спину, будто засиделся и тело требовало разминки. Потом остановился у стола и хлопнул ладонью по пухлой папке с бумагами.

— Похоже, мы его прихлопнем, Гришка!

Я улыбнулся. Видать, очень уж не терпелось Андрею Палычу поделиться новостями, раз дернул меня на ночь глядя.

— Кленовского, черта этого канцелярского прихлопнем, — Афанасьев улыбнулся по-мальчишески. — Не завтра, конечно. Но такие его схемы отыскались, Гриша, закачаешься! Сыч, купцы, городовые, подложные донесения, сведения по обозам. Еще не все разобрал, но уже вижу, за что будем тянуть.

— Добре. Значит, все не зря было.

— Не зря, конечно, — подтвердил он. — А я перед тобой извиниться должен.

— За что это, Андрей Палыч?

— Да я с этим чиновником уже ничего вокруг не замечаю. Оскомину паскуда набил. Ты пришел, помог мне сразу дело важное провернуть, а мы толком и не поговорили. Будто свет клином на Кленовском этом сошелся.

Он сел и потер переносицу.

— Есть что тебе рассказать по старым делам. Да и от тебя хотел услышать, что у вас в Волынской. Столько времени прошло, а я…

— Пустое, Андрей Палыч. Знаю, как вы к службе относитесь, потому никаких обид.

В дверь постучали. Марья вошла с подносом. На нем стояли чайник, две чашки и большой пирог с капустой, такой румяный, что у меня сразу проснулся аппетит.

— Рассказывай, Гриша, что у тебя за это время произошло?

Я откусил пирога. Хорош, зараза.

— Осенью, значит… Подарил мне господь воочию увидеть нашего государя Императора.

Афанасьев отставил кружку, глянул с интересом:

— О как, своими глазами видел? И что, близко удалось подойти?

— Не, не очень. Только издали видал… — махнул я рукой. — Ну что сказать… Государь как государь. Похож на себя, как на рубле серебряном профиль. Не менее величественный, чем на портретах рисуют. Статный, держится уверенно. Он на встречу с горскими старшинами тогда приезжал, разговоры там вели непростые.

Я коротко рассказал про наше осеннее путешествие, про трудные перевалы и встреченных людей. Излишне подробно не расписывал. Андрей Палыч слушал внимательно, иногда задавал вопросы.

— Это все новости? — спросил он, чувствуя, что я не все сказал и словно бы подначивая продолжить.

Я повертел чашку в пальцах и улыбнулся проницательности штабс-капитана. Молодец, Андрей Палыч, тонко чувствует людей.

— Не все, Андрей Павлович… Вскоре после того, как на государя поглазели, случилась у нас история с секретным обозом Рубанского.

Афанасьев сразу стал серьезным, глаза его чуть сузились:

— С этого места подробнее, Гриша…

— Узнал я, что Рубанский собирается абадзехам оружия продать. Причем не только ружья, но даже о пушке шла речь. Вот и захотел я графа вывести на чистую воду. Подловить его людей с поличным так сказать. Арестовать и предоставить потом на суде в качестве свидетелей. Получить прямые доказательства государственной измены.

— Кажется, я понимаю, о каком обозе речь, но до конца не уверен… — нахмурился Афанасьев. — Не тот ли это обоз, при нападении на который пристрелили губернского прокурора Солодова?

— Он самый, Андрей Палыч…

— Вот так да! Удивил, Григорий… Расскажи-ка ты мне об этом подробней, пожалуйста. Что там случилось-то на самом деле?

— Вышло все не так, как хотелось бы, Андрей Палыч, — вздохнул я печально. — Абадзехи пришли встречать обоз, а Солодов со товарищи, как оказалось, ничего горцам отдавать не собирались. И даже оружия на продажу с собой не привезли, за которое их можно было бы потом обвинить. Наоборот, хотели кое-что забрать. Тогда настоящая бойня вышла.

— Что хотели забрать-то?

— Так старинные шашки с клеймами. Вы ведь, небось, знаете, что Рубанский несколько лет за ними гоняется. Может, и не только по Кавказу.

— И чем кончилось?

— Бойней и кончилось, говорю же. У Солодова в телегах сидели вооруженные люди, да и сами горцы пришли не с пустыми руками. Остап Ворон, как оказалось, должен был заключить сделку с Солодовым, да в последний миг устыдился и передумал. Не стал играть под чужую дудку, не захотел шашки отдавать и друзей предавать. Ну и началась мясорубка. Сам Солодов в ней не выжил.

Афанасьев долго молчал, размышляя над услышанным.

— Да, про убийство Солодова во время нападения абадзехов на обоз я, конечно, слышал, — сказал он наконец. — Но даже подумать не мог, что эта история имеет отношение к тому, о чем ты сейчас рассказываешь.

— И хорошо, что не думали, Андрей Палыч. История больно нехорошая вышла. Надеюсь, к ней нас никто привязать не догадался. Там и казаки были, и жандармы, погибло много народу, и далеко не все негодяи. Солодов использовал их втемную. Не окажись мы там, может, у него бы все и сладилось. Но мы сами еле ноги унесли.

— А Остап этот ваш, что с ним стало?

— Вот как раз с той поры он и перестал быть «нашим». Он хоть предательство свое кровью искупил, а за то я его простил и отпустил, однако после подобных выходок в наши ряды человеку путь заказан. Где он теперь я не знаю. Слыхал, что калекой стал, но выжил, остался с абадзехами. Но вроде как с русскими не воюет, а в Турцию собирался перебраться.

Я замолчал, отхлебнул уже остывшего чаю.

— Да, Гриша… Дела-а-а… — протянул Андрей Павлович. — То, что Солодов, этот продажный приспособленец, погиб, признаться, мне ничуть не жаль. Для нашего дела это не самая плохая новость. Но черт с ним, с Солодовым. У меня для тебя тоже кое-чего рассказать имеется про нашего старого знакомого. По графу Рубанскому новостей изрядно накопилось.

Я насторожился, глядя вопросительно на штабс-капитана.

— Алексея Лагутина, Гриша, нашли.

— Что значит нашли, Андрей Палыч?

— Вернее, нашли не его самого, а тело.

Аппетит вдруг пропал, я отложил пирог на блюдце и стал слушать.

— Я по своим каналам почти весь его путь отследил до Санкт-Петербурга, куда он так и не добрался. Ехал под чужой фамилией, по липовым документам, которыми я его снабдил. Он должен был доставить компромат на графа Рубанского… — Афанасьев постучал пальцем по блюдцу с пирогом. — Но видишь, не судьба. У железнодорожной насыпи нашли тело Лешки. Даже липовые документы ему не помогли.

Он помолчал, будто снова прокручивал в голове эту дорогу Алексея.

— У него было несколько пересадок. После одной след оборвался. На конечной станции Леша Лагутин так и не вышел. Долго искали, кучу запросов я сделал. В Петербурге начальство мое те бумаги очень хотело получить на руки. Рубанский ведь не только тут наследил, в столице у него покровители крепко сидят, вот там и идет борьба, так сказать, в верхних эшелонах.

— Да как же так, Андрей Палыч? Алексей Лагутин калач тертый. Под прикрытием столько у этого графа работал, а тут…

— Ну и на старуху бывает проруха. Рубанский тоже ведь не прост. Люди нужные у него много где имеются. Вот как-то сволочи и вышли на него.

— То есть прямо у путей нашли?

— Да. Между двумя станциями. Подключали станционных смотрителей, путейцев, жандармов. Тело долго пролежало, разложиться успело. Опознали по тем самым липовым документам. Судя по всему, его прирезали в вагоне и сбросили на ходу.

— Закололи?

— Похоже… — вздохнул штабс-капитан. — Документов с компроматом на Рубанского при нем, конечно, уже не было. Думаю, они продолжили путешествие в том же поезде, только уже в других руках.

— Значит, Андрей Палыч, — спросил я глухо, — с Рубанским мы снова вернулись туда, откуда начинали? И у нас опять ничего против этого супостата нет. Все графу сходит с рук, как с гуся вода?

— Мы не справились, Гриша. Это правда. Особенно Лешку Лагутина жалко. Но… — Афанасьев вдруг недобро усмехнулся. — Бог Рубанского покарал и без нашего участия. А перед тем еще и справедливость, воплощенная в одну милую барышню.

Я почувствовал, что догадываюсь, о какой барышне сейчас пойдет речь. Но все-таки переспросил:

— И что ж за милая барышня?

Афанасьев заулыбался, наблюдая за моей реакцией. Выдержал многозначительную паузу и только потов выдал:

— Наталья Алексеевна Загорульская!

Он даже легонько подмигнул, давая понять, что в курсе того, насколько хорошо я знаком с этой девушкой.

— Вы-то откуда…

— Служба у меня такая, Гриша, — мягко перебил штабс-капитан. — Но сейчас не об этом. Так вот… Старому пройдохе девица понравилась весьма сильно. Не знаю, способен ли граф на какие-то чувства или просто хотел обладать красивой вещицей в своей коллекции и воспринимал девушку именно таким образом… Скорее второе, конечно. В общем, как бы там ни было, свадьба сорвалась, потому что Наталья отколола номер.

— Какой еще номер?

— Для начала изобразила тайную любовь с каким-то отставным офицеришкой. Не думаю, что там было что-то настоящее. Скорее сестры устроили представление для тех, кто следил за Наташей. Ночью Наталья перед окнами красовалась, а офицер с цветами круги нарезал. Наталья специально оставляла ему письма, давала повод для сплетен. То есть вместе с сестрой они инсценировали, будто девица уже тайно обещана другому человеку.

Я невольно хмыкнул. Вот ведь молодчина Наташа! Только на вид хрупкая девушка, а характер у нее твердый, это было сразу видно. А вдобавок рядом с ней еще Даша была, тоже черт в юбке. Вдвоем они могли напридумывать многое, девушки ведь современные, «эмансипэ»!

— Но, как я понимаю, Рубанского это не остановило? — сгорая от нетерпения, я жаждал продолжения истории.

— Конечно, не остановило, он не из тех, кто быстро сдается и отступает. Но раздражался он знатно. Одно дело жениться на барышне из хорошей семьи, другое — собирать сплетни и становиться посмешищем в свете. Долго терпеть он такое не мог.

— Наверное, что-то случилось с тем офицером? — предположил я.

— В точку, Гриша! Молодой человек попросту исчез. Может, деньги у графа взял и уехал, если умный оказался. А может, лежит где-нибудь в яме с заточкой в печени. С графом Рубанским никакому исходу не удивлюсь.

Я вспомнил письмо от Даши, когда она просила помочь сестре, а я отказал, и меня передернуло от стыда. Если бы тогда рванул в Ставрополь, на месте этого офицера мог бы быть я. Купить меня графу не удалось бы, а значит пришлось бы здесь войну устраивать. С неизвестным исходом и кучей новых проблем для всех участников истории.

— Потом Наталья Алексеевна ударила в другое место, — продолжал с удовольствием рассказывать Афанасьев. — Пустила слух, что в их роду имеется дурная наследственность. Припадки, умопомешательство, внезапная смерть младенцев мужского пола. Мол, потому у Загорульских и нет сыновей — рождаются они, но долго не живут.

— Смелая, — улыбнулся я.

— Отчаянная, — поправил Афанасьев. — Берегов она уже не видела. А Рубанский, видимо, хотел наследника, потому как начал расспрашивать о родовом проклятье и дурной наследственности Алексея Владимировича Загорульского. Тот все отрицал, уверял, что дочь, сумасбродная девчонка, врет ему назло. Граф почти успокоился, но и тут девица показала себя смекалистой и с выдумкой, как у настоящего сотрудника тайной полиции.

— Что еще-то?

— Узнала, что у Рубанского есть свой священник. Давний, прикормленный, к которому он давно ходит. Вот Наташа взяла, да и пошла к этому попу на исповедь.

Я не удержался и криво улыбнулся.

— Какой поп, такая и исповедь?

— Примерно так она, наверное, и решила. Такому подонку продажному на исповеди не грех наврать с три короба, — усмехнувшись, кивнул штабс-капитан. — Так вот на этой якобы исповеди рассказала она попу про наследственную болезнь и страх погубить будущего мужа. И то, что нельзя скрывать от жениха такую беду. Она вроде как попробовала рассказать правду, а папочка ей запретил языком молоть. А ей так доверчивого графа жалко!

Афанасьев не выдержал, хохотнул. Я тоже поддержал, широко улыбаясь.

— Поп, разумеется, донес хозяину, как и всегда ранее доносил. После этого Рубанский сам расторг помолвку.

— Ох, Загорульский, думаю, гневался на такие выкрутасы дочери!

— А то, как же! Вышел батеньке Загорульскому большой облом с деловыми планами и выгодой от женитьбы дочери. Да и позор семье, как ни крути. Здесь, в Старополье, они уже никак не могли оставаться. Пришлось уезжать в Подмосковье с позором, — закончил Афанасьев.

После хороших новостей о Наташе меня немного отпустило. Я с удовлетворением понял, что насчет судьбы Наташи все сложилось для меня наилучшим образом. У нас ничего бы не вышло все равно, но и знать, что Наташа — жена Рубанского было бы тяжко. Особенно помня, что ее сестра просила помощи против этого брака, а я отказал.

— Но сорвавшаяся женитьба — это не главная проблема Рубанского, — продолжал Афанасьев. — Просто мне почему-то казалось, что эта история тебе была бы интересной, вот я и рассказал…

Произнеся это, Андрей Павлович хитренько улыбнулся.

Я посмотрел на него и покачал головой. Вот ведь проныра. Прознал-таки и про Загорульскую, и мое к ней отношение. Может, и про письма знал. Хорошо, конечно, что мы со штабс-капитаном союзники.

— Помнишь, Гриша, в начале этой истории я сказал, что Бог покарал Рубанского? Ну так речь отнюдь не про сорвавшуюся свадьбу.

— Возникли и другие проблемы у графа, посерьезнее этой? Не томите, Андрей Палыч, рассказывайте!

— Еще как «посерьезнее»! — Афанасьев даже вздернул вверх палец, подчеркивая важность того, что сейчас сообщит. — Дело в том, что жить Рубанскому осталось считанные недели, если не дни. Возможно, пока мы тут разговариваем, он уже испустил дух.

— Что?! — не поверил я своим ушам. — Болезнь?

— Да. Зимой этой врачи обнаружили у Рубанского карциному. Рак, если по-простому сказать. Угас граф буквально за пару месяцев. И тут уж никакие лекарства и никакие деньги не помогут.

Афанасьев перекрестился:

— Неисповедимы пути Господни и справедлив Промысел Божий…

Я сидел и переваривал услышанное от штабс-капитана. В голове не укладывалось: враг, который столько времени то и дело наступал мне на пятки, теперь находится при смерти. К нему оставалось много вопросов. В первую очередь — про шашки моего пращура, за которыми граф охотился так упорно, будто без них и жить не мог. Успел ли он за эти годы прибрать к рукам какие-нибудь звериные клинки? Что станет с ними после его смерти? Это тревожило сильнее всего, но спросил я пока о другом.

— Андрей Павлович, — сказал я, отставляя чашку, — если графа не станет, что тогда? В наших краях потише сделается? Или, как говорится, свято место пусто не бывает?

Афанасьев не сразу ответил. Покрутил в пальцах карандаш, посмотрел на карту Ставрополья.

— К сожалению, ты прав, Гриша. Об этом я и хотел сегодня поговорить, когда тебя позвал.

Он наклонился к карте, ткнул карандашом в Ставрополь, потом в Пятигорск и провел к Георгиевску.

— Рубанский держал вокруг себя многих и многое. Были у него и дела чистые перед законом, были и темные. Поставки, фураж, подряды, перевозки по трактам, городские скупщики, шинкари, часть купцов. Где можно было получить барыш, там он и сидел. Пока граф был в силе, все эти люди ему в рот глядели. Без его одобрения новое дело начинать побаивались.

— А теперь старый паук сдохнет, и паутина без хозяина останется, — поддержал я. — Может, даст бог, истлеет и развалится?

— Не развалится. Поменяет хозяина. Вернее, уже начинает менять.

— Так быстро? Рубанский же пока даже не помер.

— Люди, что на верху подобных дел стоят, медлить не любят. Хоть Рубанский еще дышит, а к его наследству уже тянутся чужие руки. И наследство его не столько деньгами меряется и даже не доходным имуществом, сколько связями и властью. Вот за них-то и начинается борьба.

— Охотники уже известны?

Афанасьев коротко улыбнулся и сразу посерьезнел.

— А то как же! Через две недели, Гриша, должна состояться тайная встреча. Неофициальная, разумеется. По слухам, там будут говорить о новом устройстве края уже без Рубанского.

— Прямо благодетели земли Кавказской, — хмыкнул я.

— Заметь, самого графа туда даже не пригласили. Значит, списан со счетов окончательно.

— Вот оно как. Может думают, что он даже эти две недели уже не протянет…

Я откинулся на спинку стула и потер лицо ладонью. В голове всплыла сцена из кинофильмов в другой жизни: прокуренная комната, тяжелые шторы, умирающий крестный отец мафии на подушках, а вокруг вежливые люди с пустыми глазами и скорбными лицами. Авторитет еще дышит, а воронье уже слетелось делить то, что останется после него.

Я снова посмотрел на карту. Черные точки возле дорог. Маленькие крестики у Ставрополя и Пятигорска. Тонкие карандашные линии между ними.

— Вот бы накрыть такую сходку! — выпалил я неожиданно прилетевшую в голову идею. — Всех разом прихлопнуть. Наш край они, видите ли, делить собрались.

Афанасьев вдруг захлопал в ладоши, аплодируя моему предложению. Я даже вздрогнул от неожиданности, а штабс-капитан рассмеялся, увидев мою реакцию.

— Вот! Именно эта мысль, Гриша, мне тоже не дает покоя. Но с этим делом имеются сложности… — улыбка тут же сошла с его лица.

— Беда в том, что все эти паразиты, которые там соберутся, перед законом чисты. Якобы уважаемые люди, как ни крути.

— Но мы-то знаем, как оно всё обстоит на самом деле, — не отступал я от задуманного.

— Знать мало. Ты и сам, Григорий, должен это понимать. Нет у меня ни полномочий, ни оснований на задержания. Попру сам, без дозволения начальства — меня же первого от работы отстранят. И по закону будут правы. Я сейчас не за свой пост переживаю, если что, а за дело наше. Ты ж меня знаешь…

Я печально кивнул, выражая понимание. Но сдаваться все равно не собирался.

— А что, если… — не договорив, я сделал характерный жест, проведя рукой по горлу.

— Не те нынче времена, Гриша. Про ликвидацию даже думать нечего. Да и охочих до подобного дела днем с огнем не сыщешь.

Говорил Афанасьев вроде бы уверено, только глаза его в тот момент были лукавые. Словно сам стеснялся произнести то, что уже вертелось у нас обоих на языке. Прикидываться непонимающим я не стал.

— Андрей Палыч, напрасно что ль мы моих башибузуков столько времени гоняли? Неужто только полосой препятствий всё и закончится? Вы ведь помните, о чем мы говорили перед созданием отряда. С Сычом ребята отработали как надо, опыта набрались. Почему теперь следующее доброе дело не сделать?

Андрей Павлович поморщился, но я видел, что не слишком искренне. Скорее уж ради приличия решил поломаться.

— Ты понимаешь, Григорий, что предлагаешь? Там не разбойники с большой дороги соберутся.

— Понимаю. Формально дело незаконное. Только перед Богом, думаю, мы будем чисты. Если избавить нашу землю от тех, кто ворует из казны, продает оружие горцам, покупает чиновников и держит преступные низы городов, дышать в крае станет легче. Государству от этого тоже одна польза. Конечно, на их место придут другие, но не сразу. Давайте, Андрей Палыч, вскроем этот гнойник и прихлопнем всех разом.

— М-да… — протянул Афанасьев задумчиво.

— Только с умом, а не с наскоку, — поспешил я развить мысль. — Если они соберутся и договорятся, вместо Рубанского получим нового главаря. Может, еще хуже прежнего. И все начнется сначала.

Афанасьев все никак не мог решиться, я зашел с другой стороны:

— Я же не прошу вас приказ отдавать. Вы ничего мне не велели и не поручали. Просто рассказали, что знаете. А уж что с этим знанием сделает Григорий Прохоров со своими казачатами, будет на моей совести.

Я чувствовал, что сопротивление Андрея Павловича становилось все слабее.

— Гриша, они дети… — без особой уверенности вяло возразил он. — Да и маловато вас для такой операции…

— Эти «дети», Андрей Палыч, уже видели кровь, теряли матерей и отцов, вытаскивали товарищей из беды. Не сравнивайте их с домашними мальчишками-гимназистами.

Афанасьев еще какое-то время смотрел на меня. Потом выдохнул, окончательно решившись, и придвинул к себе папку.

— До той встречи, как я говорил уже, около двух недель. Время есть, но его мало.

Я кивнул.

Он развернул карту так, чтобы мне было лучше видно.

— Смотри сюда. Место отдаленное. Это поместье между Ставрополем и Екатеринодаром. Не у самого тракта, но подъезды туда хорошие. Принадлежит купцу первой гильдии Игнатию Лукьянову. Сейчас он один из главных партнеров Рубанского и в то же время его первый конкурент в регионе.

— Не слыхал о таком.

— Ты не можешь знать всех, Гриша. Так вот о поместье. Формально там винокурня и овцеводческое хозяйство. На деле — перевалочный пункт для контрабанды, незаконных поставок и разных темных сделок.

— И теперь Лукьянов решил занять место графа?

— Именно. Он видит себя хозяином того, что останется после Рубанского. Если убедит остальных претендентов и соединит свое влияние с большей частью графского наследства, станет опаснее и сильнее прежнего хозяина.

Я тихо присвистнул.

— Хорошая перспектива. Старого гада еще не закопали, а новый уже готовится место занять.

— Потому он и собирает остальных. Ему нужно, чтобы его признали за старшего. Каждый должен подтвердить, что теперь главный в этих делах будет Лукьянов. Получится у него или нет, никто не знает, но все шансы он имеет.

Афанасьев открыл папку, достал несколько листов, исписанных мелким почерком. Вверху на каждом крупнее были имена.

— Помимо Лукьянова там будет еще несколько важных фигур. Каждый из них, если не договорятся, тоже видит себя на месте будущего хозяина региона.

Штабс-капитан подвинул ко мне первый лист.

— Отставной полковник Савва Дурново. У него целый отряд наемников из бывших офицеров и унтеров. Охраняет грязные сделки, выбивает долги за долю. Был бы умнее и хитрее, мог бы сам стать главным пауком в этой банке: военная сила и опыт у него есть. Но туповат. Типичный вояка в дурном смысле этого слова. Зато Лукьянову такой помощник очень нужен. Похоже, купец собирается купить его с потрохами.

Афанасьев хотел перейти к следующему «личному делу», но вспомнил и добавил:

— Вот головорезы Дурново и будут охранять сходку «наследников» на внешнем периметре. А это немало опытных бойцов. Плюс у каждого участника сходки наверняка будут и личные телохранители. Потому просто в лоб поместье штурмом не взять, или сами поляжете, или пауки разбегутся. Тут с умом надо…

Я задумался, а Афанасьев тем временем подвинул следующий лист.

— Статский советник Борис Ладыженский.

— Чиновник?

— Высокопоставленный чиновник губернского уровня. Его сила в обладании секретными документами. Это контроль компромата в самом широком смысле. Хитрый и ушлый, но пока слишком бедный, чтоб претендовать на роль главаря. Однако все перспективы для его роста в этом преступном мире имеются.

— Еще одна канцелярская крыса, вроде Кленовского?

Афанасьев поморщился.

— Грубо, Гриша, но ты близок в своих догадках. Только Ладыженский больше в тени держится, и сам очень хитер, а еще осторожен и жаден. Дашь ему волю, он быстро вырастет в чинах и связями обрастет. Я эту породу за версту чую.

Третий лист лег на карту.

— Банкир Моисей Бергман. А этот наоборот богатый, но его не интересует политика и власть, только деньги. Занимается кредитами, подставными сделками, переводами денег.

— Что ж ему тогда делить с прочими претендентами?

— А он и не будет делить. Он выслушает их предложения, чтобы решить, кто ему более выгоден и кого поддержать. Политика Бергману интересна только в тех местах, где это приносит гешефт. Принципов у него нет никаких, преданности тоже. За деньги он продаст любого.

— Значит, может продать и Лукьянова.

— Может, если будет уверен, что новый покупатель защитит и заплатит больше.

Андрей Павлович взял четвертый лист.

— Знакомься со следующим… Князь Темир-Булат Атажукин. Боковая ветвь известного кабардинского рода. Формально-то он лоялен империи. Его род с властями держится осторожно, и на людях все чинно получается, благородно даже. Но сам Темир-Булат — посредник между русскими купцами и горской знатью. Умеет говорить и с генералами нашими, и с абреками. Через него идут караванные маршруты.

— Контрабанда?

— А как же, его за глаза так и кличут — бог контрабанды, — усмехнулся Афанасьев. — Там оружие, порох, сведения, люди, если нужно. Он не похож на обычного разбойника. Князь все-таки, с манерами, именем и связями. С таким многие предпочитают договариваться, а не ссориться.

— Небось, с собой на встречу тоже целое княжеское войско приведет?

— Не думаю, что они приедут в большом числе. Хотя личная охрана у князя наверняка крепкая.

Афанасьев взял последний лист и задержал его в пальцах.

— И еще одна особа, тоже весьма необычная персона. Генеральша Аграфена Дмитриевна Черкасова.

— Генеральша? Это у нас теперь и старушки в банку с пауками полезли?

— Этой старушке за шестьдесят, но недооценивать ее я бы не советовал. Вдова генерал-лейтенанта Кавказской армии Черкасова. Муж умер много лет назад, оставив ей огромное состояние и массу знакомств. На людях выглядит она как безобидная старуха: чепчик, седые локоны, очки на цепочке, вечный черный веер, разговоры о погоде и ревматизме.

— А на деле?

— На деле же Аграфена Дмитриевна знает половину генералов и крупных военных чиновников юга России. Самое интересное: именно ей, а не кому-либо другому из «претендентов», Рубанский доверял некоторые свои секреты.

Я задумчиво потер подбородок.

— Она решила поставить на Лукьянова?

— Нет. В том-то и дело. Похоже, она едет не за своей долей. А собирается разнюхать, что там решат на сходке, чтобы донести графу, пока тот еще жив.

— Верная прежнему хозяину, значит.

— Или самая умная из всех. Ведь если Рубанский проживет дольше, чем они рассчитывают, а она принесет ему готовый список предателей… Ну а если граф умрет, тогда Черкасова будет знать, кому с большей выгодой пристроить его последние тайны. В общем, я бы назвал эту старушку темной лошадкой на встрече. С пока неясными намерениями.

Я посмотрел на карту, потом на разложенные листы.

Лукьянов, Дурново, Ладыженский, Бергман, Атажукин, Черкасова. Компания подбиралась знатная и пахла худо, прямо-таки смердела.

— Значит, Андрей Павлович, раз в лоб идти никак нельзя, запасной план тоже имеется?

— Скорее лишь набросок плана, — скромно ответил он. — В хозяйстве Лукьянова сейчас ведутся ремонтные работы. После зимы чинят кровлю на винокурне, перекладывают часть печей, приводят в порядок конюшни. А еще наводят красоту, желая не ударить лицом в грязь при встрече дорогих гостей. И помимо нескольких постоянных работников там теперь трудится целая бригада наемных батраков.

— И?

— В эту бригаду можно ввести двоих новых работников. На замену тем, что внезапно захворают и отправятся в лазарет.

— То есть я и еще один из моих парней попадем внутрь до начала встречи.

— Именно. Будете среди работников, так окажетесь за внешним оцеплением, внутри двора.

Тут Андрей Павлович открыл ящик стола. Достал маленькую темную склянку, плотно закупоренную и залитую сургучом. Поставил на край карты. Я глянул на нее и сразу все понял.

— Вот как. Яд?

— Это на крайний случай. Яд сильный, его достаточно, чтобы в случае надобности многих отправить на тот свет.

Я взял склянку и убрал в карман. Оттуда она сразу попала в мой сундук-хранилище.

— Попробуем, — сказал я. — Но шансов немного. Такие люди едят и пьют осторожно. Там же не друзья соберутся, отравы и друг от друга будут опасаться. Да и мне с Ленькой до их стола добраться будет непросто.

— Грекова хочешь взять?

— Думаю, его. Для такого дела он самый подходящий.

Я снова задумался, разглядывая карту и досье. Дороги, балки, поместье Лукьянова. План понемногу начал складываться.

Допустим, мои парни расположатся как можно ближе к усадьбе. Где именно, еще решим на месте. Тут поможет Хан, наш воздушный разведчик. Мы с Ленькой пройдем на территорию налегке, как работники. Никакого оружия и снаряжения при нас быть не должно. Зато у меня есть сундук-хранилище, куда поместится все необходимое.

— Продумай простой сигнал, Гриша, чтобы твои поняли. Например, пожар, его издали видать. Парни ведь твои поблизости залечь не смогут, так все просматривается на несколько верст вокруг.

— С этим разберусь, Андрей Палыч, не беспокойтесь.

Можно и сеновал поджечь, чтоб наши издали заметили. В запасе еще есть и Хан. Он может в случае надобности и записку с обстановкой донести до основного отряда. Позже это обдумаю.

От Афанасьева я уехал с картой и стопкой досье. Все лежало в сундуке-хранилище. Поднимать парней ночью и посвящать в план не стал. Утро вечера мудренее. Просто сам завалился спать.

Утром после завтрака рассказал, что нам предстоит.

Парни должны были знать, почему идут на такой риск и почему им, возможно, придется лишать жизни людей. После моего рассказа и благодарности от штабс-капитана за прошлую операцию на малине Сыча никто возмущаться не стал.

Это и радовало, и печалило. Попади такие обученные ребята к какому-нибудь негодяю, кем бы они стали? В девяностые, в моей прошлой жизни, таких историй хватало: бывшие военные и сотрудники спецслужб уходили к бандитам пачками. Ну да ладно, опять меня в своих фантазиях не туда понесло.

— По вооружению так. Данила, Семен, Васятка — берете Шарпсы. Гришата, у тебя наша двухствольная артиллерия с картечью. Еще одну двустволку держите при себе. Даня, возьмешь ее ты. Разгрузки, револьверы, холодное оружие — все проверить, почистить, подогнать.

Парни слушали молча, и мотали на ус.

— Мы с Ленькой будем внутри. Наше оружие окажется на месте, но туда пройдем налегке. Мы ведь работниками направляемся.

Я задумался.

— По одежде повторяем тот же набор, в каком ходили к Сычу. Придется еще прикупить, только так, чтобы через торговцев на нас не вышли. Сема, организуешь?

— Сделаю, Гриш.

***

Несколько дней у нас ушло на тщательную подготовку этой операции, ожидание и разведку. Работы проделали много. Обиднее всего было бы сорвать план из-за мелочи, которую можно было предусмотреть заранее.

Леньку я инструктировал отдельно. Мы должны были не только выглядеть малолетками, которые едут копеечку заработать, но и вести себя так же. Для этого даже походили по базару Ставрополя, посмотрели на подростков, что таскали мешки, подметали возле лавок, чистили конюшни, бегали на посылках, постарались запомнить их повадки.

И вот мы с Ленькой уже тряслись в крестьянской телеге, сидя на мешках с рогожей. Одежду подобрали рабочую, потрепанную, но не до лохмотьев. Вид создали нужный. От казачат отличались разительно. Разве что выправку совсем никуда не денешь, приходилось чуть сутулиться.

К хозяйству Лукьянова телега подкатила к полудню. Сначала нас провели мимо овчарен и амбаров. Потом показалась винокурня с черной трубой. Дальше, за липами, виднелся господский дом.

Работа кипела вовсю. Во дворе стучали топоры, где-то визжала пила. У оранжереи двое мужиков меняли рамы, еще трое таскали землю в плетеных корзинах. Пахло навозом, мокрой землей, дымом из трубы и кислой брагой от винокурни.

— Эти двое? — спросил у возницы сухощавый приказчик.

— Они самые, заместо больных, — приказчик ткнул в нас пальцем. — Работящие, кажись, да и не особо говорливые.

— Глядите у меня. Чтоб ни грязи на дорожках, ни мусору возле дома. Болтаться без дела не дозволено. Ежели что поломаете, из платы вычту. А коли не хватит, и голову открутить могу.

— Как велите, барин, — протянул я и шмыгнул носом.

Приказчик поморщился.

— Какой я тебе барин, дурья башка? Вон к оранжерее ступайте. Там ваш старший, он скажет, что делать.

Так мы и попали внутрь без единого выстрела. Растворились среди прочих работяг. Старшим по работам у оранжереи оказался жилистый мужик с короткой седой бородой. Он молча смерил нас взглядом, сунул Леньке мотыгу, а мне здоровую корзину.

— Землю к оранжерее таскать. Опосля дорожку песком подсыплешь. И чтобы без разговоров мне.

— Понял, дядь, — кивнул я.

Работа была обычная. Ни меня, ни Леню тасканием земли не напугать. Но работники здесь казались какими-то пришибленными, я это сразу отметил. Лишний раз рта не откроют, бегают как муравьи, глаза от старших прячут, странное тут у них хозяйство.

Зато с оранжереей нам повезло. Отсюда был виду боковой вход в дом, конюшни и амбар. Пока я таскал корзины, план продолжал складываться в моей голове.

К вечеру я понял, куда примерно поставят повозки гостей, где ночуют работники и многое другое. Люди Дурново тоже показались. Все вооруженные, с военной выправкой, видно, их заранее отправили осмотреть место, которое предстоит охранять.

Я как раз высыпал очередную корзину у оранжереи, когда за спиной скрипнул знакомый голос:

— Эй, малый… А ну-ка обернись.

Внутри неприятно похолодело. Я медленно повернул голову и встретился с недобро прищуренным взглядом нашего старшого по оранжерее. Тот смотрел с подозрением, будто опознал меня.

— Что ты так на меня вылупился, малой? Ну-ка иди сюды.

Я моргнул, опустил глаза и послушно подошел. Пришлось перебороть себя, чтобы не раскрыться здесь и сейчас. Открутить башку этому хмырю было в моих силах. Он бы даже понять не успел, что произошло.

Ленька за моей спиной опустил мотыгу и подобрался. Даже не повернувшись, я спинным мозгом почувствовал, что Греков перешел в боевой режим.

Старшой по оранжерее стоял у кадки с водой, широко расставив ноги. Цепким взглядом сверлил меня, и оставалось только гадать, что ему в голову ударило.

— Ты чего глазами хлопаешь, малец? — спросил он, набычившись. — Первый день на работе, выходит?

— Первый, дядь, — протянул я, шмыгнув носом. — Нас только привезли, вот к вам в помощь и отрядили.

— Знаю, что давеча привезли, не слепой чай. Слушай сюда, про порядки наши расскажу. Поденную получку вечером выдадут. По полтине каждому, да ужин еще причитается. Так вот, с полтины мне десять копеек отдавать будешь. И другу своему передай.

— За что, дядь? — я скорчил жалобную и непонимающую рожу.

— За то, что работа у тебя будет, дурья твоя башка, — усмехнулся он. — За то, что вы тут у меня в оранжерее робите под моим началом. И за то, что приказчику не скажу, будто лодырничаете. Понял теперь?

Понял я прекрасно. Обычная низовая крыса, что берет мзду со своего участка ответственности, и даже у подростков отрывает пятую часть. А не отдашь, так начнет гадить и нам это боком выйдет.

Можно было бы прищучить упыря, быстро и доходчиво показать, как пальцы гнутся не в ту сторону. Но тогда седобородый сделает нас главными врагами на своей вотчине. В лучшем случае отправит на самые тяжелые работы, но скорей всего заложит приказчику или обвинит в воровстве.

А уже скоро сюда съедутся те самые уважаемые гады, ради которых мы с Ленькой и лезли в это змеиное гнездо. Так что надо пока придержать свой гонор. Вопрос всего-то в десяти копейках и выдержке.

Я почесал затылок, изобразил растерянность и виновато кивнул:

— Понял, дядька. Раз так заведено, будем отдавать.

— То-то же! — одобрительно хмыкнул седобородый садовник. — Напоминать не придется? Точно запомнил?

— Запомнил-запомнил, — поспешно закивал я. — Нам бы только работу не потерять. Мы с другом не балованные. Как вечером выдадут, так сразу вам и отдадим. С каждого по гривеннику.

— Вот и ладно. А теперь ступай работать. И дружку своему втолкуй, чтоб дурня из себя не строил. Тут мне умники не надобны.

— Втолкую, дядь, — смиренно ответил я.

Ленька даже головы не повернул, продолжая махать мотыгой. Он давно уже успокоился, когда с первых моих слов понял, что драки не намечается.

— Дань собирает? — спросил он, когда я подошел ближе.

— Ага. Вечером с каждого по десять копеек.

— Вот же гнида!

— Да пусть подавится. Нас, Леня, другое сейчас волновать должно, а не эти гроши.

— Твоя правда, Гриша, — согласился Греков.

От оранжереи хорошо просматривался боковой вход в господский дом. За кирпичной пристройкой виднелся черный вход на кухню. Вот туда мне и надо было попасть.

Сначала пришлось еще часок потаскать землю и песок, чтобы у седобородого не зудело в одном месте. Потом дождался, когда он отошел по каким-то другим делам, подхватил корзину и пошел в сторону кухни. Вроде как рядом с крыльцом дорожку подсыпать.

Из приоткрытой двери тянуло печным жаром и запахом готовящихся блюд. На крыльце стояли две девки с красными от воды руками: одна чистила морковь, другая обдирала перья с курицы и поглядывала на меня.

— Ты откель тут взялся? — спросила та, что щипала курицу.

— От оранжереи, — я поднял корзину. — Песок велели подсыпать на дорожке, а то у крыльца грязь.

— Ага, подсыпать... — недовольно проворчала вторая. — Все вам тут неймется. Потом по кухне грязными лаптями шаркаете. Чтобы духу твоего тут не было!

— Да я не шастаю, тетка. Я же с краешка.

— Тетка у тебя дома, — огрызнулась она. — Дуй отседа, я сказала!

Я не послушался, конечно. Да баба особо на то и не рассчитывала, а просто ругалась в силу такого своего характера.

Опустившись на корточки, я стал рассыпать чистый песок в тех местах у крыльца, где было наиболее мокро и грязно. Работал неторопливо, лишний раз не пялился, но успел приметить что мне было нужно.

Через открытую дверь увидел плотного мужика в чистом переднике, с ножом в руке. Не повар даже, а скорее всего мясник. Внутри мелькала старшая кухарка, широкая баба с ключами на поясе, покрикивала на двух теток у печи. Мальчишка помладше меня мыл деревянные миски в корыте.

— Эй, ты! — крикнула кухарка изнутри. — Раз уж тут крутишься, ведро подай сюда!

— Держи, матушка, — я подал ведро, скромно опустив глаза.

— Какая я тебе матушка? — проворчала она. — Шустер ты больно.

— Я могу еще принести, коли надо.

— Не надо. Санька воды натаскает.

Кухню я оценил и понял, что шансов отравить нужных господ у меня почти не имеется. Пострадать могут и эти простые люди, работники, которые по-любому подъедают с барского стола. Народу там битком, лишних они гоняют.

Да и наверняка кто-то из гостей не станет есть определенное блюдо или не выпьет какой-то напиток. И что тогда?

Так что идею с ядом оставлю на крайний случай. Основным планом она точно быть не может.

В идеале надо бы совместить несколько идей разом. Постараться и яд добавить, но в такой момент, чтоб невинные не попробовали. И в нужное время дать сигнал своим парням к отвлекающей атаке, а самому в тот момент, пока охрана будет занята, порешить гостей.

Я вернулся к оранжерее и продолжил возиться с землей, не переставая прорабатывать в голове предстоящую операцию.

— Где шатался? — буркнул подошедший седобородый, который заметил мое отсутствие.

— Песок у крыльца сыпал, — ответил я. — Да кухарка просила ведро подать, вот и задержался малость.

— Так нечего языком с бабами чесать. Вон бери тачку и землю от конюшни привезешь. Там у задней стены куча чернозема, надо подсыпать к лаврам.

— Хорошо, дяденька, сделаю.

Скрипучая тачка оказалась довольно тяжелой, с одним кривым колесом. Добротная конюшня на каменном фундаменте стояла за господским домом, ближе к саду.

У задней стены и правда была насыпана зачем-то здоровенная куча чернозема. Рядом валялись сломанные грабли, пустые мешки и старая бочка без дна. Я поставил тачку, взял лопату и начал набрасывать землю.

На стене конюшни вдруг заметил одну странность. Кладка вроде старая, но сделана явно лучше, чем в других местах, ровнее что ли. А еще впритирку к ней стоит здоровый ящик, непонятного назначения, словно он тут лишний.

Я придвинул тачку ближе и продолжил кидать землю, разглядывая этот ящик. Потом приблизился и толкнул его. Пустой, легкий, только с виду огромный. А за ним обнаружился проем. Причем немаленький — настоящий лаз. Даже взрослый человек сумеет протиснуться, если согнется хорошенько.

Похоже, у хозяина здесь имелся тайный ход на случай непредвиденной беды. Надеюсь, что он приведет меня в дом. Иначе какой смысл делать такой лаз, не в конюшню же сзади лазить.

"Вот это уже настоящая удача!" — мысленно порадовался я полезной находке.

Удостоверившись, что рядом никого не было и в мою сторону никто даже не смотрел, я полез разведать эту необычную дыру.

Почти сразу уперся в деревянную дверцу. Открывалась она просто, нужно было выдернуть шпенек, служивший эдакой защитой от дурака. Скорее всего, изнутри его тоже можно было открыть.

Я огляделся и толкнул створку. Она отворилась без скрипа, то есть петли были свежесмазанными. Пахнуло подвалом, сырой землей и плесенью. Вглубь шел узкий лаз с укрепленными досками и деревянными жердями земляными ступенями.

Осторожно закрыв створку, я вернулся, задвинул на прежнее место ящик. Набросал земли в тачку и покатил обратно. Лезть дальше сейчас было рано. Сначала требовалось прикрытие.

— Нашел кое-что... — тихо сообщил я Леньке, почти не шевеля губами.

Греков глянул вопросительно.

— Лаз из конюшни, — пояснил я. — Надеюсь, что в дом ведет.

— От меня какая-то помощь требуется?

— Прикрыть, если садовник спросит, куда я запропастился.

— Понял, что-нибудь придумаю. Только ж ты не слишком долго постарайся. Характер у этой гниды уже сам знаешь какой, раскричится, шум поднимет...

— Добро, Ленька, постараюсь.

В следующий заход возле конюшни никого не было. На всякий случай лишний раз оглядевшись и успокоившись, я отодвинул ящик, открыл створку и протиснулся внутрь. Сначала вернул ящик на место, потянув на себя. Потом прикрыл створку, оставив щель толщиной в палец.

Темнота здесь была практически полная, потому ориентировался на ощупь. Благо тут не было каких-либо лабиринтов и путь оказался предельно простым и понятным.

Спустя некоторое время ход расширился, теперь можно было не ползти, а идти. Разумеется, согнувшись и охраняя голову, чтоб не удариться о поперечную балку, которые укрепляли подземный ход на потолке. Под ногами скрипели щепки и хрустел засохший мышиный помет. Где-то впереди слышались звуки и голоса из господского дома.

Первый возможный "выход" обнаружился справа. В дальнем углу, заваленным какой-то ветошью, имелась неукрепленная стена. Она была просто забита одним слоем тонких досок, которые в случае надобности я вполне сумел бы выбить. Похоже, здесь была кухонная кладовая.

Я осторожно прижал ухо, слушая доносившиеся голоса.

— Скатерть белую в большую гостиную неси! — слышался женский голос. — Да не ту! Пятна, что ли, не видишь? Сраму-то будет!

Ей отвечали неразборчиво.

Не теряя времени даром, я продолжил свою разведку. Дальше ход делился: один огибал кухню, второй вел ближе к центру дома. Я выбрал второй и пробирался вперед, пока сверху кто-то не остановился. Шаги прошли прямо над головой и удалились.

Еще немного, и ход вывел меня к простой деревянной лесенке. Поднявшись по ней, я оказался в тесной каморке, словно бы специально оборудованной для подглядывания и подслушивания. В стене имелась узкая щель и несколько отверстий на уровне глаз. Снаружи их, скорее всего, прятала резьба или другие украшения.

Я припал к одному такому отверстию. Передо мной открылась часть большой комнаты: высокий потолок, тяжелые шторы, красивый камин, кресла с резными спинками. На стене висел портрет какого-то усатого и бородатого дядьки. Посреди помещения стоял длинный стол, пока накрытый обычным сукном.

Две горничные протирали подсвечники. У двери распоряжалась старшая кухарка с ключами. Рядом с ней стоял приказчик, его я по голосу опознал.

— Хозяин велел здесь принимать, — сказал он. — Когда какие блюда выносить, я вам еще скажу. Но без вызова никто входить не должен. Ты уж, Марфа, до всех донеси.

— Поняли, не впервой, Дмитрий Аляксеич, — ответила кухарка.

Я чуть отодвинулся от щели.

И снова мне повезло, получается. Я ведь именно такую комнату и хотел бы найти — чтоб всех почетных гостей разом в ней прихлопнуть. А судя по всему, здесь их и будут рассаживать да угощениями потчевать.

Я стал дальше осматривать тайный ход и вскоре нашел еще одну нишу аккурат под гостиной. Сверху на толстых лагах лежал настил половых досок. Пыли и паутины хватало, я едва сдержался, чтобы не прочихаться.

Если заложить здесь пороховой заряд, рвануть должно прямо под гостиной. Конечно, по мощности порох и в подметки не годится динамиту, но ведь последний еще только-только изобретают. Как раз в 1860-х должен появиться, если мне не изменяет память. Ну а пока не изобрели, то придется обойтись тем порохом, который натаскаю сюда из своего сундука.

Но весь гадюшник такой бабах не завалит. Скорее пол приподнимет, мебель разворотит, уши заложит, дымом все заволочет к чертовой бабушке. Может и контузит кого. В общем, сумятицу взрыв вызовет неслабую. А я должен буду этой сумятицей правильно воспользоваться.

Тянуть я не стал. Сверху как раз двигали мебель и меня услышать не могли. А если повезет, заряд размещу прямо под столом.

Крутиться в темноте, согнувшись в три погибели, удовольствие то еще. Колени упирались в холодную землю, на плечи сыпалась труха, пыль лезла в нос.

Я достал из хранилища бочонок с порохом, старый пистоль и дульнозарядное ружье. Оба ствола давно лежали на не пойми какой случай, все никак не сподобился выбросить. А вот, глядишь, и пригодились.

И пистоль, и ружье я зарядил и пристроил к бочонку. На тот случай, если одно старое оружие вдруг даст осечку, то второе уж наверняка подстрахует. Упер, закрепил обрывками старого ремня и клиньями из щепы. К спусковым крючкам подвязал тонкую бечевку и, разматывая ее, пополз к выходу. Теперь достаточно будет подбежать к ящику и дернуть за бечевку.

Вылезать сразу не стал. Сначала снова прошел до кухонной развилки, проверил дверцу. Пахнуло жареным мясом, живот предательски заурчал.

До выхода у конюшни добрался без приключений. Приложил глаз к щели. Неподалеку копошился конюх. Скорее всего он бы меня и не заметил, но на всякий случай пришлось дождаться, пока он закончит и уйдет.

Я осторожно протиснулся наружу, задвинул ящик обратно, подхватил лопату и снова принялся кидать чернозем в тачку.

Когда я вернулся, Ленька встретил меня у оранжереи спокойным взглядом.

— Долго ты, — покачал он головой. — Но пронесло, про тебя не спрашивали. А как у тебя? Все получилось, как хотел?

— Даже чуть больше, чем хотел.

— Славно, Гриша, — Греков не стал задавать лишних вопросов. — От меня еще что-то нужно?

— Вон глянь туда, Лень, за каретный сарай. Там сеновал. Крыша соломенная, одна стена почти вплотную к саду подходит. Охраны там быть не должно. Наши парни будут ждать сигнала. Мало ли, не выйдет передать им весточку через Хана. Тогда твоя задача подпалить сено. Вот держи, — я протянул ему небольшой сверток. — Тут кремень и кресало.

— Сделаю. Оружие когда будет?

— В самый последний момент. Нам сейчас никак нельзя раскрыться, Лень.

К вечеру нам выдали обещанную полтину.

Седобородый садовник явился почти сразу, будто нюхом чуял деньги. Я с самым несчастным видом отсчитал десять копеек. Ленька следом за мной сделал то же самое.

Старый хрыч взял деньги, подбросил на ладони и с улыбкой спрятал.

— Вот теперь, хлопцы, можно вам больше верить, — похвалил наш поступок садовник. — Погляжу еще за вами, но вижу, что работники справные.

— Благодарствуем, дядь, — поблагодарил я, чуть ли не с поклоном.

Седобородый ушел, а я проводил его взглядом. За десять копеек в день этот упырь только что стал нашим покровителем. Мерзко конечно все это выглядит, но ради дела пришлось смириться.

Следующие сутки прошли в той же возне. Нас гоняли от оранжереи к конюшне, от конюшни к дорожкам, потом заставили таскать кадки с лаврами ближе к дому. Гостей ждали важных и двор к приему готовили подобающим образом. К вечеру мы с Ленькой валились спать без задних ног.

На следующее утро часть работников прогнали. Кого-то отправили на винокурню, кого-то к дальним амбарам, а кого-то и вовсе рассчитали да распустили. Чем ближе подходил час высокой встречи, тем меньше лишних глаз оставалось возле дома.

Нас тоже могли выпереть, но тут пригодился наш седобородый взяточник.

— Эти двое при мне останутся, — сказал он приказчику, когда тот показал в нашу сторону. — Лавры пересажены, земля свежая, присмотр нужен. А ведь и цветочки еще только высадили! Их поливать надо. А если к вечеру какое растеньице завянет, хозяин мне потом бороду выдерет.

Приказчик смерил нас взглядом.

— Малые какие-то они и тощие. Точно справятся?

— Вот и хорошо, что малые! Вдвое меньше взрослых жрут. А работают не хуже! — заступился за нас садовник. — А главное, что с полуслова понимают по работе, что положено. Я уж приучил.

— Ладно, пускай, — отмахнулся приказчик. — Но возле крыльца чтоб не болтались.

— Не увидишь такого, Дмитрий Аляксеич, — пообещал садовник.

Так вот, благодаря коррупции в садовничьих рядах, мы и остались почитай в центре событий.

Возились у оранжереи и при выставленных вдоль дорожек кадок с растениями.

От оранжереи хорошо просматривался подъезд к дому и часть ворот, от сюда мы и увидели первого прибывшего. Им оказался Савва Дурново со своей свитой.

Сначала во двор втянулись с десяток всадников. Потом сам Дурново верхом на крепком вороном коне. Замыкала процессию еще дюжина верховых головорезов, все, похоже, из бывших военных.

Отставной полковник оказался широкоплечим, тяжелым мужиком лет под пятьдесят. Красное одутловатое лицо, седые усы, маленькие глаза. На боку висела шашка, кобура с револьвером. Держался он уверенно и даже нахально. Манеры, вежливость, тонкая дипломатия и такт — это все явно не про Дурново. Такой гость выполнял скорее роль тяжелой артиллерии и тарана.

Рядом с ним крутился молодой адъютант. Весь такой лощеный, сухой, с бегающими глазами.

— Не сверли их глазами, — прошептал я Леньке. — Продолжаем работать,

Мы оба согнулись над кадкой. Я чувствовал на себе чужие взгляды. Бывшие военные внимательно озирались. Главное, чтобы они не определили по мелким приметам и повадкам, что мы с Ленькой не настоящие батраки, а тоже не чужды военному делу.

Дурновцы разошлись по двору: часть к воротам, часть к конюшне, часть к флигелям. Двое прошли к сеновалу, постояли, заглянули внутрь, поругались с конюхом и вернулись.

Потом пошли кареты.

Купец Лукьянов сам вышел на крыльцо встречать прибывавших гостей. Позади него крутился на подхвате приказчик Дмитрий Алексеич, вытянутый по струнке.

Первым из своей кареты выбрался статский советник Борис Ладыженский. Сухощавый человек в темном сюртуке. Лицо гладкое, каменное какое-то, почти без эмоций. Он, не торопясь, подал руку лакею, спустился на землю, поправил перчатки и оглядел двор.

Телохранителя при нем я не приметил. Был только кучер и лакей. Но расслабляться не стоило. У таких канцелярских крыс часто в кармане маленький пистолетик имеется.

За Ладыженским прибыл банкир Бергман. Он оказался полным мужчиной, с ухоженной бородкой, мясистым носом и кучерявыми волосами. Ничего особо выдающегося, еврей как еврей.

А вот его охранник меня заинтересовал.

Это был огромный мордоворот со сломанным носом. Через всю щеку тянулся белесый шрам. Уши расплющены, как пельмени. Шея короткая, бычья. Кулаки огромные, как кувалды.

Это боец-одиночка, а не солдат. Наверняка бывший чемпион каких-нибудь подпольных боев. В рукопашной такому нельзя попадаться, прихлопнет одним ударом, как муху.

Следом за банкиром прибыл князь Темир-Булат Атажукин. Он был не в карете, а верхом на прекрасном скакуне, как и подобает кабардинскому вельможе.

Рядом с князем с достоинством держались в седлах еще два джигита. У обоих при себе ружья, шашки, кинжалы. Эти абреки поопаснее многих будут, так как наверняка и воевали, и убивали. Умеют обращаться и с холодным оружием, и стрельнуть метко.

Последней приехала генеральша Черкасова. Пожилая дама Аграфена Дмитриевна выглядела именно так, как ее описывал Афанасьев: темное платье, седые локоны, очки на цепочке, черный веер.

Следом вышел ее спутник: нарядный хлыщ в щегольском наряде и с маленькими тонкими усиками. Он мне напомнил частного сыщика из приключенческих романов. Вот что-то в духе Фандорина. Выглядит интеллигентно, почти как писарь, но выправка офицерская.

В общем, ох как непросто мне будет, если в одиночку всю эту свору придется на себя взять…

Двери за гостями закрылись, и работники во дворе вроде как разом выдохнули. Только ощущение это было обманчивым: бойцы из отряда Дурново остались снаружи. Они разошлись по местам и теперь поглядывали на каждого работника с подозрением.

Лукьяновские слуги засуетились еще сильнее. Забегали кухонные работники, горничные, лакеи в накрахмаленных рубашках. Приказчик Дмитрий Алексеич то и дело появлялся на крыльце, шипел на кого-нибудь и снова исчезал в доме.

Мы с Ленькой продолжали возиться у кадок с лаврами.

— Пора? — едва слышно спросил он, не поднимая головы.

— Похоже, — ответил я. — Если меня долго не будет, делай, как договорились.

— Сеновал?

— Угу. Но надеюсь, что появлюсь раньше.

Ленька кивнул мне, а я взял пустую корзину, сунул в нее пару мокрых тряпок и, сутулясь, потащился к конюшне. На меня почти не смотрели. Правда один из дурновцев проводил взглядом, но я шмыгнул носом и спокойно поковылял дальше.

У задней стены конюшни конюх распекал какого-то мальчишку. Это мне и помогло. Я поставил корзину у кучи земли, отодвинул пустой ящик и проскользнул в лаз.

До знакомого места добрался быстро и замер, затаившись. Сверху доносились голоса. Бас Дурново я различил сразу. Лукьянова тоже узнал: успел за последнее время наслушаться, как он общается с приказчиком. Остальных было почти не разобрать, разве что угадывалось старушечье покашливание Черкасовой.

За стол они еще не сели, значит, немного времени оставалось.

Пора начать выполнять одну из частей плана, на которую я не сильно надеялся, но хотел использовать все возможности. А именно — травануть собравшихся гостей.

Я осторожно поднялся к каморке за гостиной и припал к зрительной щели.

Длинный стол накрыли белой скатертью. На нем блестело столовое серебро. Гости сидели в креслах. Лукьянов стоял у камина и что-то рассказывал, размахивая руками. Дурново устроился рядом с Бергманом. Атажукин сидел спокойно, но лицо у него было настороженное. Генеральша Черкасова обмахивалась черным веером. С виду прямо божий одуванчик.

Ужин еще не подали. На столе стояли только вода, несколько небольших блюд с закусками и пустые бокалы.

Травить еду было плохой затеей. Кто что возьмет из обилия блюд, непонятно, а обработать все никак не получится. Да и лишние жертвы при этом почти неизбежны. А вот дорогое вино, исключительно для господ, на таком сборище будет обязательно.

Я вернулся к кухонной развилке и осмотрел дверь. Она, как оказалось, тоже открывалась изнутри и снаружи. Перед тем как лезть дальше, я переоделся, достав из сундука-хранилища простую городскую одежду.

Потом нащупал край дверцы и осторожно нажал на нее. Щель приоткрылась буквально на палец. Я огляделся и увидел две лестницы. Одна вела на кухню, соседняя — в буфетную. Несколько ступенек, и я уже стоял у новой щели.

Оттуда пахнуло вином, и я разглядел у стола стоял молодого лакея. Он протирал графин льняной салфеткой и время от времени косился на дверь в коридор. Перед ним выстроились бутылки, часть уже успели откупорить. Рядом стояли графины: два простых и один хрустальный, тяжелый, с широкой шейкой.

Вот он мне и был нужен.

Я выждал, пока лакей выйдет в соседнее помещение, открыл дверь и проскользнул в буфетную. Не теряя времени, достал яд, полученный от штабс-капитана, и уже собрался было разделить склянку между графинами.

— Ты кто такой? — взволнованно прозвучало за спиной. — Тебе чего тут надо?

Я сразу сгорбился и сделал испуганную рожу.

— Марфа велела, — быстро пробормотал я. — В кухне соусник малый потеряли. Дмитрий Алексеич орет, что без него рыбу подавать нельзя. Сказали, у вас тут синий, с крышечкой должен быть.

— Какой еще синий? — лакей нахмурился. — Нет у меня никакого соусника…

— Да Марфа сказала, что ты знаешь, — перебил я. — Велела бегом. Говорит, хозяин спросит, так тебе же и достанется. Мое-то дело сторона.

Лакей тихо выругался и дернул плечом.

— Чтоб ее… Все им подай. А ты чего тут трешься? Пошел вон!

— Так мне сказали помочь принести, ну я и…

Он бросил салфетку на стол и пошел к двери. Я отступил первым, будто собирался послушно ретироваться. Вышел в коридор, опустил голову и сделал два шага в сторону кухни.

Лакей почти бегом направился вперед, на ходу поправляя свой жилет. Он проскочил мимо, пока я прижимался к стене, пролетел мимо горничной с салфетками и исчез за поворотом.

Я тут же скользнул обратно в буфетную. Аккуратно притворил дверь и оказался у стола. В тяжелом хрустальном графине уже было налито красное вино с терпким запахом.

Руки работали споро. Выдернул пробку из склянки. Думал, что сейчас пахнет аптекой и какой-то химической дрянью, но нет — никакого запаха вообще не было. Впрочем, чего удивляться, пищевой яд должен быть нейтральным, чтоб никто ничего не заподозрил ни по вкусу, ни по запаху. Я влил яд в хрустальный графин. Его было немного, но думаю, достаточно, чтобы потравить здешних пауков. Потом приподнял графин и немного качнул, перемешивая вино.

В коридоре послышались шаги. Буквально в последний миг я успел проскользнуть к двери в погреб и притворить ее за собой. Через миг дверь распахнулась, в буфетную заскочила какая-то баба — видать, она лакея потеряла.

Я отполз назад и двинулся к каморке для наблюдения. Не успел устроиться поудобнее, как расслышал голоса.

Вносили блюда, ставили тарелки и подносы, наливали воду. Тот самый хрустальный графин с темным вином оказался возле Лукьянова, чуть ближе к Черкасовой и Дурново. Самое то, теперь оставалось только ждать.

В дверях появился тот самый лакей, которого я отправил с выдуманным распоряжением. В руках он держал небольшой синий фарфоровый соусник на блюдечке. Лицо у парня было красное, видать, Марфа или Дмитрий Алексеич уже успели его облаять.

— К рыбе, — пробормотал лакей, пытаясь подойти к столу.

Лукьянов прищурился. Черкасова перестала махать веером.

— К какой рыбе, милый? — спросила она ласковым старушечьим голосом.

— Так… соус, сударыня, — лакей дернулся.

— Я вижу, что соус. Глаза у меня, слава Богу, пока видят. Я спрашиваю: к какой он рыбе?

— У нас разве рыба нынче есть? — негромко спросил хозяин.

— Пока нет, Игнатий Фомич… — приказчик покраснел от стыда. — То есть должна быть, но позже.

— Вот так слуги старательные, — насмешливо хмыкнула Черкасова. — Чудеса, да и только.

Дурново перестал жевать и нахмурился.

— Пустяки, господа, — поспешил Лукьянов. — Дом полон гостей, вот и прислуга путается…

— А все-таки позвольте, Игнатий Фомич, мне поинтересоваться... — произнесла Черкасова и сложила веер. — Молодой человек, подойдите-ка сюда.

Лакей шагнул ближе, держа злосчастный соусник в трясущихся руках.

— Кто вам велел его принести?

— Марфа, сударыня.

— Марфу сюда, — бросил Лукьянов приказчику.

— Погодите, — Черкасова подняла сухую ладонь, — сначала пусть мальчик договорит. Когда именно Марфа велела это сделать?

— Так не сама Марфа… — Лакей сглотнул. — Она через мальчонку передала.

Я скрипнул зубами.

— Какого еще мальчонку? — Черкасова даже не повысила голос. Лишь улыбалась уголками морщинистых губ, а глаза при этом оставались холодными.

— Из тех батраков, что в саду работают. Не шибко высокий, носом еще шмыгал. Сказал, будто соусник потеряли, синий, с крышечкой, а Дмитрий Алексеич сердится.

Дмитрий Алексеич открыл рот, но Черкасова продолжила.

— И где ты этого мальчонку видел?

— У буфетной, сударыня. Там сперва… Потом в коридоре. Я за ним… то есть он вроде как ушел на кухню.

— А потом?

— А потом вот я соус этот взялся выносить, — окончательно растерявшись, пролепетал лакей, опустив глаза.

Черкасова медленно повернула голову. Взгляд ее скользнул по комнате, задержался на буфетной двери, потом на графинах, которые, скорее всего, поставили на стол, пока я переползал под землей в каморку.

Она негромко окликнула своего спутника. Хлыщ с аккуратно зализанным пробором и усиками, стоявший у стены за ее креслом, тут же наклонился. Я его про себя уже окрестил Фандориным: чистенький такой, лощеный, прямо книжный сыщик.

— Слушаю-с, Аграфена Дмитриевна?

— Уточните у этого юноши все подробно. И найдите того странного мальчишку.

— Будет-с сделано, Аграфена Дмитриевна.

Он взял лакея за локоть и почти вежливо так вывел из зала.

— Господа, — Черкасова снова расправила веер, — прошу простить даму за мнительность. Но в наше непростое время лучше быть внимательным к мелочам.

Бергман хохотнул первым, Лукьянов подхватил. А вот Дурново и Атажукин не смеялись над такой шуткой, а наоборот хмурились.

Я быстро отполз от щели, вернулся к дверце у буфетной и прижал ухо, надеясь расслышать, что еще лакей наговорит хлыщу.

— Рассказывай снова, — тихо сказал тот. — Рост? Лицо? Одежда?

— Да малой он, ваше благородие. Лет четырнадцать, может, пятнадцать. В обычной городской одежонке. Говорит по-простому.

— Глаза какого цвета?

— Не приметил, ваше, а…

Послышался короткий шлепок. Видно, чтобы ясности лакею в голове прибавилось.

— Темные, кажись! — пискнул лакей. — Темные или серые. Не разглядел я, честное слово! Он голову опустил.

— Откуда он тут появиться мог?

— Так они вроде у оранжереи были. Двое мальцов сегодня при кадках с лаврами оставлены.

— Так уже лучше, — сказал хлыщ.

Тихие шаги двинулись по коридору, а я невольно напрягся. Если этот лощеный гад поднимет дурновцев и начнет прочесывать двор, то ничем хорошим это не закончится.

— Ты пока молчи, — хлыщ видать остановился и сказал лакею. — Пискнешь лишнее, пожалеешь. И приказчика с садовником ко мне позови. Я сам хочу глянуть на этих обормотов, которые не пойми кого на работу нанимают.

«Часики затикали», — тревожно подумал я, спешно переодеваясь обратно в рабочие лохмотья.

Бежать к Леньке сейчас было глупо. Вылезу у конюшни, а там меня и примут. Так пока только искать начнут. Если к Леньке придут, то он должен прикинуться дураком, мы это с ним проговаривали.

Сначала поглядим, сработает ли яд. От этого и станем плясать дальше. Я вернулся к каморке и снова припал к щели. Ужин «уважаемых» гостей наконец начался.

Вернее, слуги внесли блюда, расставили тарелки, разложили приборы, налили воду и вино. А господа за столом сидели напряженно. Ладыженский взял нож и вилку, повертел, но к еде не притронулся. Черкасова снова обмахивалась веером.

Игнатий Фомич первым заметил общее настроение.

— Господа, — произнес он с натянутой веселостью, — я, признаться, теряюсь. Мой повар с утра всю душу отдал, а вы смотрите на блюда так, будто я вас не в гости позвал, а на заклание.

— Неужто невкусно? — Лукьянов развел руками, обводя шикарный стол. — Или вы опасаетесь, что я недоброе замыслил?

Гости вежливо похихикали, кривя рожи. Видно было, что на самом-то деле именно этого они и опасаются.

Савва Дурново, главный хам за столом, откинулся на спинку стула и заявил без всяких экивоков:

— Игнатий Фомич, не обессудьте, но в такой компании я первым даже святую воду пить не стану.

— Савва Никитич, — укоризненно сказал Лукьянов. — Вы, как всегда, рубите с плеча.

— Зато честно, — буркнул Дурново. — А это нынче дорого стоит.

— Господа, — вмешался Бергман, не повышая голоса. — Не стоит портить ужин и нашу встречу, все мы с вами люди деловые. И каждый понимает, что доверие хорошо, когда оно подкреплено разумной осторожностью.

Он повернулся к хозяину.

— Игнатий Фомич, вы знаете, я вам безмерно доверяю. Мы с вами провели не одно взаимовыгодное дело, так что подозревать вас лично было бы невежливо с моей стороны.

Бергман вытер салфеткой пот со лба и продолжил:

— Но, дабы снять напряжение и позволить всем присутствующим спокойно отдать должное угощениям, я предложил бы маленькую независимую проверку. Разумеется, с вашего хозяйского дозволения.

Лицо у Лукьянова вытянулось. Я подумал, что он сейчас вспылит, но купец дураком не был. Или быстро понял, что его отказ прозвучит куда хуже согласия.

— Что ж, — сказал он, чуть надувшись. — Если так угодно уважаемым гостям, я не возражаю. Мне скрывать нечего.

— Я ни секунды в этом не сомневался, — поклонился Бергман.

Он чуть повернул голову, и его огромный телохранитель со сломанным носом шагнул от стены. В руках у него появился кожаный футляр. Когда успел достать, я даже не заметил.

Громила положил футляр на край стола и раскрыл.

Внутри обнаружились маленькие склянки, стеклянные палочки, несколько серебристых ложечек и пучок бумажных полосок, похожих на лакмусовые. Я в прошлой жизни видел разные полевые тесты, только куда более современные. Здесь все выглядело грубее, но смысл был понятен, это все нужно для проверки на известные яды.

Телохранитель работал спокойно и уверенно. Видно было, что ему не в первый раз приходиться этим заниматься. Выглядело это удивительно и даже нелепо, учитывая внешний вид громилы. Где он, такая горилла, а где химические опыты. Но факт оставался фактом. Сперва громила взял воду из графина у Ладыженского, капнул ее на блюдце и коснулся полоской. Потом проверил соус, кусочек мяса, вино из другого графина. Всякий раз Бергман наклонялся, смотрел на индикатор и кивал одобрительно.

Лукьянов, наблюдая весь этот цирк, мрачнел с каждой минутой все сильнее. Разумеется, в яд он не верил, но все эти проволочки вместо делового собрания подрывали его авторитет.

Громила тем временем добрался до того самого хрустального графина.

Телохранитель налил немного вина в чистое блюдце, достал новую полоску и опустил ее край. Сначала ничего не произошло.

Я уже почти успел выдохнуть. Может, химия Бергмана эту дрянь не возьмет.

Но бумага у самого края начала темнеть. Телохранитель поднял полоску к свету. Второй конец оставался белым, а смоченный вином участок за несколько ударов сердца стал буро-зеленым.

Бергман перестал улыбаться. Лукьянов побледнел. Дурново привстал, ухватившись за край стола. Черкасова сощурилась, внимательно рассматривая хрустальный графин.

В комнате стало тихо.

Темир-Булат Атажукин поморщился и тихо выругался на своем языке. Слов я не разобрал, зато интонация была понятной каждому. Происходящее ему, мягко говоря, не нравилось.

Один его джигит чуть подался вперед. Молодой, что стоял ближе к двери, положил ладонь на рукоять кинжала, но не дергался. Ждал приказа хозяина.

Вдруг Лукьянов хлопнул ладонью по столу так, что серебряные вилки звякнули.

— Это что еще такое?! — заорал он без всякой любезности. — В моем доме! За моим столом! Вы что себе позволяете?!

Орал он не на Бергмана и не на громилу со сломанным носом, а сразу на всех. Лицо налилось кровью, губы побелели. Прямо сейчас у купца рушились все его планы. Шла прахом его заготовленная речь о наследстве Рубанского, и фигура нового хозяина края уже не выглядела такой внушительной.

— Игнатий Фомич, — Бергман отодвинул блюдце с вином подальше, — вы же сами дозволили проверку.

— Дозволил! — рявкнул Лукьянов. — Потому что мне скрывать нечего! Это подлог! Подлый подлог! Кто-то из вас решил меня опозорить!

— Из нас? — Дурново хрипло усмехнулся и повернулся к Атажукину. — Ну, ежели говорить о подлоге, то у нас тут есть мастера в таких тихих делах. Горские князья, как известно, издревле предпочитают честному бою кинжал в спину.

«Вот дурак», — восхитился я глупостью полковника, которая мне была только на руку.

Темир-Булат повернул к нему голову. Лицо осталось спокойным, только глаза налились кровью. Ладонь князя легла на рукоять кинжала. Клинок еще не вышел из ножен, но до этого оставалась буквально секунда.

— Осторожнее, полковник, — сказал князь по-русски, медленно выговаривая слова. — Напомню вам, что именно ваши люди несколько месяцев назад ограбили караван, который проходил под моим покровительством. Ваши головорезы постреляли проводников, разграбили товар, а потом неумело замаскировали все под нападение абреков.

— Да ну? — рука Дурново потянулась к кобуре на поясе.

Все, у кого в комнате было оружие, зашевелились.

Громила Бергмана одним движением закрыл футляр и встал так, чтобы прикрыть хозяина. Кабардинские джигиты следили за охраной Дурново, готовые броситься в бой.

Еще секунда, и здесь началась бы резня. Меня такой исход целиком устраивал.

— Господа, остановитесь! — просительным голосом возопил Ладыженский. — Господа, образумьтесь. Здесь собрались уважаемые люди, и собрались совсем не для того, чтобы устраивать стрельбу и резню во время ужина.

— Вот именно! — подхватил Лукьянов. — В моем-то доме!

Ладыженский даже не глянул на него, сосредоточившись на конфликте Дурново и горского князя:

— Савва Никитич, уберите руку с револьвера. Князь, и вас прошу.

Дурново тяжело вдохнул, но руку отвел. Атажукин еще пару мгновений смотрел ему в глаза, потом убрал кинжал в ножны.

— Раз уж Борис Павлович просит спокойствия, — процедил Лукьянов, — давайте и впрямь подумаем, кому выгодно отравить нас всех разом.

Сказал он это громко, с вызовом, будто не понимал, что сам себе яму копает этими словами. Почти все взгляды сошлись на нем.

— Вы на меня-то так не глядите! — взвился он. — Я кто по-вашему? Вас пригласил, чтоб имя свое опорочить что ли? Кому, спрашивается? Кому нужно было травить нас всех разом?!

Гости не глядели в глаза друг другу, отворачивались. Как выяснилось, претензий у этой братии друг к другу хватает. Они начали предъявлять их, и каждая следующая фраза все сильнее и сильнее усиливала недоверие между собравшимися.

Только Черкасова все это время молчала. Сидела в кресле, чуть сгорбившись, и шамкала сухими губами. Потом обвела всех взглядом и подняла веер, прося слова. Это заметили все. Присутствующие как-то разом затихли.

Вот тебе и немощная бабушка.

— Господа, — мягко произнесла Аграфена Дмитриевна. — Вы все сейчас излишне увлеклись.

Дурново открыл было рот, но генеральша заткнула полковника, даже не посмотрев в его сторону.

— Савва Никитич, не стоит. Вы уже сказали достаточно, чтобы оскорбить половину присутствующих. Продолжать точно не стоит, уж поверьте опыту моих седин.

Полковник зло засопел, но смолчал. Черкасова повернулась к Бергману.

— Моисей Абрамович, ваш человек проверил несколько блюд и напитков. Верно?

— Совершенно верно, Аграфена Дмитриевна.

— И яд обнаружен только в одном графине?

Бергман кивнул, а его громила поднял блюдце и полоску в подтверждение.

— Только в этом, сударыня.

— Это слишком грубо, господа, — Черкасова сложила руки на веере.

— Грубо?! Вы о чем сейчас? — дернулся Лукьянов.

— Это, Игнатий Фомич, слишком грубо для человека, который умеет убивать ядом. Если бы кто-то из вас, господа, решил травить, он не стал бы лить отраву только в один графин, да еще так, чтобы ее можно было найти столь простой проверкой. Он выбрал бы способ тоньше. Или сделал бы так, чтобы яд выпил только нужный ему человек.

«Старая ведьма рассуждала верно, черт ее дери».

— Значит, — продолжила она, — тот, кто это сделал, либо торопился, либо не имел доступа ко всему столу. Либо хотел не столько убить, сколько заставить нас перегрызть друг другу глотки. Вот вам и ниточка от лакея с соусом для несуществующей рыбы. Так что, вероятнее всего, здесь замешана третья сторона.

— Третья сторона? — удивленно вылупил глаза Дурново.

Черкасова кивнула и повернула голову к хозяину:

— Игнатий Фомич, ваш дом построен давно. Здесь, случаем, нет тайных ходов? Потайных комнат? Лазов?

«Вот же старая карга! — прямо-таки опешил я. — Шерлок Холмс в чепце да юбке. А Фандорин на подхвате».

Тут же отлип от щели и пополз назад. Дольше ждать было нельзя. Еще минут десять, и они полезут по ходам. Найдут и меня, и заложенные бочонки с порохом. Тогда весь план пойдет прахом.

Придется взрывать заряд раньше, чем я рассчитывал.

Я рванул к выходу, стараясь не шуметь, а там уж как получится. Деревянный ящик стоял прямо у лаза. Я толкнул его плечом и вывалился наружу, озираясь по сторонам.

Спиной ко мне стоял конюх в засаленной рубахе. Он копался в черноземе вилами, но что-то всё-таки расслышал. Думать было некогда, я сходу шагнул ближе и ударил его рукоятью револьвера по затылку. Конюх хрюкнул, выронил вилы и стал заваливаться на землю.

Я подхватил его, направил падение к стене конюшни, затем подтащил вплотную и накрыл дерюгой. Пущай проспится, здоровее будет, если не станет участвовать в том, что скоро здесь развернется.

— Полежи, дядя, — прошептал я. — Не обессудь, работа такая.

Хан нарезал круги над поместьем. Я позвал его и образами попросил найти Леньку. Ответ пришел почти сразу. Присев за ящиком, я прикрыл глаза и вошел в режим полета.

Двор лежал передо мной был как на ладони. Греков спокойно отходил от оранжереи. Обычный с виду парнишка-батрак, словно он всю жизнь в земле ковырялся.

Подчиняясь моему приказу, Хан приземлился на деревянную колодку, стоявшую рядом с Ленькой. Парень глянул на сокола внимательно — заподозрил неладное. Хан просто так не будет к нему приставать, а значит птица передает сигнал от меня. Чтобы окончательно убедить его в этом, Хан захлопал крыльями, зависнув в воздухе прямо перед лицом Леньки. Сапсан начинал заводиться, в духе "если этот недотепа будет и далее тормозить, то придется его клюнуть, чтоб лучше соображал". Но Ленька все понял правильно, оставил работу и, однако не выпуская из рук мотыгу, направился в сторону сеновала.

Но задача оказалась не самой простой. Потому что навстречу Леньке от крыльца шел лощеный хлыщ — охранник Черкасовой, а рядом с ним еще один помощник из дурновских головорезов. "Фандорин" оглядывал двор, явно разыскивая нас. Ленька шагнул в сторону, хотел обойти их по широкой дуге, но не успел.

Хлыщ остановился и повернул голову. Я напрягся, потому как Греков не знал, что я уже успел натворить, но общий замысел операции был ему ясен. Начнут спрашивать с умом — может и засыпаться на каверзных вопросах.

Черкасовский фандорин что-то спросил у парня. Ленька замер, снял шапку и опустил глаза, замямлил что-то невнятное, кажись. Включил дурачка, как мы и договаривались.

Дурновец шагнул ближе, демонстративно закатывая рукав и разминая кулак. Видать, решил разговорить батрака с применением силы. Ленька же стоял, ссутулив плечи и уперев мотыгу в землю. Молодой, перепуганный, не шибко сообразительный по виду.

Хлыщ не собирался мешать экзекуции подростка, а даже наоборот — тоже протянул свою руку к ленькиной шее. Но тут в дальнем конце двора стала разгораться драка, которая отвлекла их обоих. Вернее, два дурновских головореза принялись мутузить седобородого садовника. Видать, тот ответил им недостаточно почтительно, а может еще в чем провинился.

Потому прижавшие Леньку супостаты развернулись, отвлекшись на более важное, как им показалось, дело. Ленька ждать не стал. Обогнул телегу с корзинами, миновал конюшню и скользнул к сеновалу. Только когда он нырнул под навес, я смог выдохнуть.

Из полета вышел резко. Голову повело, в висках застучало, я вытер пот со лба и уставился на сеновал.

Сначала оттуда потянулась тонкая серая струйка. Внутри мелькнул огонек, и сухое сено занялось разом. Пламя пробежало по стене, лизнуло соломенную кровлю и взметнулось в вечернее небо.

— Пожар! — заорал кто-то. — Сеновал горит!

Двор ожил. Слуги метнулись к колодцу и бочкам. Кто-то распахнул конюшню, выводя животных подальше от огня. Бабы завизжали, лошади заржали и начали нервно биться.

Ветер подхватывал искры и разносил по двору огненные хлопья.

Мелькнул Ленька. Он не глазел на дело рук своих, а уже уходил вдоль деревьев к условленному месту.

Дурновцы сперва всполошились. Потом один рявкнул, четверо кинулись к сеновалу, еще двое побежали к воротам.

Со стороны сада сухо хлопнул шарпс. Пуля выбила щепу из столба у ворот. Почти сразу раздался второй выстрел, и один подстреленный дурновец стал заваливаться. Мои башибузуки начали отвлекающий маневр, не подходя близко. Молодцы, поняли задачу и головы свои подставлять не спешили, работая на расстоянии.

У ворот заорали. Еще один дурновец рухнул, остальные заметались, пытаясь разглядеть стрелков. Дурновцы бросили тушить пожар, предоставив это садовнику и слугам, а сами побежали помогать остальным оборонять внешний периметр.

Все, пора!

Я нащупал бечевку, намотал конец на ладонь и дернул.

Секундная пауза — и потом кааак грохнуло!

Взрывная волна вырвалась из лаза и снесла к чертовой бабушке ящик, прикрывавший вход.

Я прильнул к земле и закрыл голову руками, но краем доски все же зацепило плечо. В ушах зазвенело, в рот набилась земля, на зубах захрустел песок. Я перекатился под стену конюшни и несколько секунд промаргивался, и пытался продышаться.

Окна господского дома вылетели. Над крышей поднялось облако пыли и дыма. Изнутри донеслись вопли. В гостиной, судя по всему, тряхнуло так, что мало никому не показалось. Часть дурновцев у ворот развернулась к дому, не понимая, что происходит. Другие позастывали на своих позициях, ожидая приказов, что дальше делать в такой неразберихе. Слуги шарахались во все стороны, ища где спрятаться. Им уже было точно не до спасения хозяйского имущества. Командовать этим бардаком было некому.

Самое время довершить начатое.

Я поднялся на колено, взгляд упал на все еще валявшегося в отключке конюха. Что-то долго он... На всякий случай я сунул руку под дерюгу и проверил его пульс. Жив курилка, пущай отдыхает, это сейчас лучший выбор для него. Я же метнулся к черному провалу. Вход больше ничем не прикрывало. Дверцу перекосило, одну петлю вырвало, изнутри тянуло дымом.

Пока залазил, слышал, как снаружи хлопали выстрелы. Парни продолжали выбивать охрану из шарпсов. Дурновцы отвечали, но палили наобум, на шум и вспышки. Главное, чтобы ребята не увлеклись и пока не полезли ближе.

Первые несколько шагов внутри лаза пришлось ползти. Взрыв поднял столько пыли, что дышать было трудно. Но хорошо хоть, что не обрушил ход и я мог двигаться дальше. Хоть и чисто на ощупь, полагаясь лишь на свою память.

За первым поворотом путь перегородила сорванная с креплений жердь. Я протиснулся под ней, ободрал спину и выругался.

Чем ближе подбирался к гостиной, тем отчетливее слышал происходящее наверху: топот сапог, женский визг, хриплую ругань Дурново. Кто-то требовал открыть двери, другой орал про нападение.

Над головой с грохотом рухнуло что-то тяжелое, шкаф видать.

Большого пожара в доме, слава Богу, не случилось. Порох обуглил доски возле заряда, но открытого огня в сыром подземелье не было. А иначе и мне бы пришлось сейчас ой как несладко.

Но даже без пожара приложило гостей там изрядно. Хотя, как слышно, все же не насмерть. Живучие гады уже приходили в себя. Придется помочь им отправиться к праотцам.

Наконец я добрался до каморки наблюдения, вернее, до того, что от нее осталось. Взрыв вышиб фальш-стену вместе с резной обшивкой. Вместо узкой щели теперь зиял рваный проем. За ним клубилась пыль и дрожали огоньки свечей.

Я пригнулся и шагнул через обломки в помещение. В правой руке держал Ремингтон, в левой револьвер Готлякова.

Под сапогом хрустнули осколки посуды. Пороховой дым смешался с известковой пылью, глаза защипало, во рту стало горько, пришлось сплюнуть на и без того грязный пол.

Гостиная изменилась до неузнаваемости. Пол возле стола вздыбило, доски разошлись, кресла и посуда валялись вперемешку. Тяжелую столешницу развернуло поперек комнаты, одним краем она уперлась в решетку камина.

Наконец я разглядел первое тело.

Больше всех досталось Лукьянову. Купца отбросило к стене и придавило обломком стола. Грудь вмята, голова вывернута. Лекарь ему уже не требовался. Пока это был единственный обнаруженный мной труп.

Раз по соседству никого из гостей не оказалось, а сквозь дым доносились голоса, то похоже, взрыв убил только хозяина.

С дальней стороны донесся хриплый рев Дурново. Кто-то вскрикнул по-кабардински, загрохотала мебель. Дым на миг разошелся, и я разглядел потасовку уже знакомых мне персонажей.

Молодой горец из охраны Атажукова сцепился с адъютантом полковника Дурново. Они катались среди осколков, дубася друг друга кулаками, но стараясь добраться до оружия. Второй джигит повис на руке самого Дурново, не давая тому вытащить револьвер. Темир-Булат Атажукин схватил полковника за ворот и тянулся к своему кинжалу.

Дурново оказался крепким кабаном. Кровь заливала ему половину лица, но он держался на ногах, рычал и бил князя кулаком в висок.

Взрыв сорвал с этой компании остатки приличий. Старые обиды полезли наружу.

Меня такой расклад полностью устраивал. Пускай режутся, меньше работы останется для меня.

Прижавшись плечом к стене, я двинулся в сторону от свары. Шел пригнувшись, чтобы не провалиться между разъехавшихся половиц.

Совсем рядом кто-то закашлялся. Из серой мути показались рука в белой перчатке и край темного сюртука. Человек лежал за опрокинутым креслом и пытался подняться.

Статский советник Ладыженский встал на одно колено. Лицо в пыли, по виску течет кровь. Меня он еще не видел, только щурился в дыму и шарил рукой за пазухой. Наверняка нащупывал свой карманный пистолетик.

Без каких-либо сомнений, я выстрелил из Ремингтона и пуля вошла ему в грудь. Ладыженский умер, так и не поняв, что случилось.

Я пригнулся ниже и сместился вдоль стены, водя стволами и контролируя пространство комнаты.

На мой выстрел могли ответить откуда угодно. Но ответа не последовало.

Я подавил подступавший кашель. Глаза слезились, все вокруг расплывалось, однако приходилось терпеть.

Справа кто-то застонал и выругался.

Я поднял револьвер Готлякова, решив стрелять на звук.

В дальнем углу раненым зверем заревел Дурново, ненадолго заглушив остальные звуки. Атажукин ответил руганью, послышался скрежет столкнувшейся стали. Видимо, кинжалы дерущихся все-таки покинули ножны и пошли в ход.

Стрелять в ту сторону я не стал, пусть лучше сами прикончат друг друга. Вместо этого решил поискать других участников "торжества".

Ушел за опрокинутый буфет — и очень вовремя. Тут же в его стенку ударила пуля и брызнули щепки. Не думаю, что стреляли специально в меня. Скорее всего чей-то случайный выстрел. Но Бог, как говорится, подает знак, что следует быть осторожнее.

Я перекатился за тяжелый диван, едва не врезавшись плечом в ножку стола. Из-за дыма и пыли дальше пары шагов ничего не было видно. Зато и меня не видели. Только вспышки выстрелов могли выдать позиции, но задерживаться на месте я не собирался.

Совершенно неожиданно из серой пелены выросла огромная фигура.

Сломанный нос, шрам через всю щеку, расплющенные уши. Громила Бергмана. Вблизи он казался еще здоровее. Одежда разорвана в клочья, лицо в пыли и крови, но на ногах гигант держался крепко.

Мы заметили друг друга одновременно. Я довернул револьвер и выстрелил. Пуля ударила верзилу в плечо, развернула его вполоборота. Но громила лишь дернулся, зарычал свирепо и пошел на меня.

— Да чтоб тебя...

Я отступил, а он пер напрямик, отбрасывая кресла. Я метнулся к дальней стене, перескочил через обломок стола и наступил на скатерть. Ткань зацепилась за сапог. Я едва не растянулся на битом стекле, ободрал ладонь, но устоял.

Тяжелые шаги были уже рядом. Я поднырнул под столешницу и пополз вдоль камина.

Громила настиг меня быстрее, чем я ожидал. Пальцы сомкнулись на вороте рубахи и рванули назад. Ткань затрещала, меня развернуло к преследователю лицом.

Я направил ремингтон ему в живот и нажал на спуск. Громила дернулся, но ворот все равно не отпустил.

Тогда я выстрелил снова, на этот раз в грудь, практически в упор.

И только тогда хватка ослабла, великан закачался, его колени подломились. Я отскочил, чтоб меня не привалило сверху этой тушей, а он рухнул лицом вниз.

Вытирая рукавом слезящиеся глаза, я сместился в сторону. Остальные по-прежнему орали и вроде бы дрались, не понимая, откуда ждать следующего выстрела.

Через минуту я нашел лежащего в пыли Бергмана.

Банкир скорчился на боку между сломанным креслом и стеной. На его плешивой голове, по бокам украшенной кудряшками, я разглядел огромнейшую шишку. Вряд ли кто-то мог уго ударить тупым предметом, если рядом находился грозный великан-телохранитель. Скорее уже чем-то приложило случайно во время взрыва.

У Моисея Абрамовича явно сильно болела голова — он стонал, но в сознание не приходил. Я решил, что так оно и лучше. Гуманнее даже, если можно настолько саркастически сказать в подобной ситуации.

Приставил Ремингтон к виску банкира и прервал его страдания. Бергман дернулся и тут же обмяк.

А мой ремингтон, совершив это возмездие, оказался пуст. Тогда я достал из хранилища скорозарядник, перезарядился и заодно пополнил также и готлякова.

Сквозняк из выбитых окон понемногу вытягивал дым. Пыль еще висела под потолком, но у пола становилось виднее. Свесившаяся со стола скатерть горела, однако огонь пока не распространялся. Это хорошо — мне гореть вместе с домом совсем не хотелось.

В дальнем углу снова загрохотало. Раздался короткий вскрик и тяжелый удар тела о пол.

Укрывшись за обломком столешницы, я поднял оба револьвера.

Выглянул оттуда очень осторожно. Первым увидел тело адъютанта Дурново. Молодой офицер лежал навзничь между креслами. Один джигит вытаскивал из его груди кинжал, второй наступил на руку с револьвером.

Чуть дальше лежали Дурново и Темир-Булат Атажукин. Князь загнал клинок полковнику под ребра. Дурново в ответ вогнал свой Атажукину в живот по самую рукоять. Теперь оба лежали, сцепившись и глядя друг другу в глаза.

Пиррова победа — оба победили, но оба понесли такие потери, что может не стоило и начинать.

Джигиты, не сумевшие уберечь своего князя, смотрели на мертвое тело хозяина несколько растерянно. Один сказал что-то по-кабардински и кивнул на дверь. Похоже, обсуждали, уходить самим или все-таки забрать тело Атажукова с собой.

Я думал, что выберут второе, но ошибся. Покачав головами и наверняка стыдясь своего поступка, они решили, что своя шкура дороже и рванули к выходу.

Лично против них я ничего не имел, это не важные персоны из числа наследников Рубанского. Только вот путь их лежал прямо через то место, где я укрывался. Потому остаться в сторонке явно не получалось.

Оружия в моих руках они сперва не разглядели, приняв меня за перепуганного батрака. Один даже раздраженно махнул мне, приказывая убраться с пути. А вот второй, более нервный, похоже решил заколоть невинного батрака, чтоб не мешался под ногами

— Не торопитесь, братцы, — усмехнулся я, вскинув обе руки с револьверами.

Правый получил пулю в грудь и отлетел на кресло. Левому, более злому, досталось в лицо. Он выронил кинжал и рухнул назад, упав неподалеку от покойного Атажукова.

Оба джигита так и не поняли, кто вынес им смертный приговор.

Я снова сменил позицию, выискивая следующую цель.

Но в гостиной больше никто не шевелился и не подавал голоса.

Снаружи сухо хлопнул выстрел, затем второй. Через несколько ударов сердца ответил третий, уже со стороны двора.

Это были шарпсы и выстрел картечью из двустволки, уж эти звуки я ни с чем не перепутаю.

Мои башибузуки подобрались к поместью и теперь выбивали остатки дурновской охраны на подходах.

— Любо, братцы, — пробормотал я, переводя дыхание.

Еще один шарпс хлопнул возле ворот. В ответ грохнуло ружье, потом кто-то заорал. Судя по голосу, не из моих.

Дали мы здесь жару. Пора уходить, пока не сбежались люди с винокурни и дальних хозяйств.

Я быстро оглядел комнату.

Все тела не увидел, конечно, но перебрал в голове, вспоминая.

Лукьянов погиб при взрыве. Ладыженского я пристрелил первым. Бергману тоже помог уже никогда не проснуться. Дурново и Атажукин прикончили друг друга сами. Почти все пауки в сборе.

Не хватало только одной старухи Черкасовой.

Я повернулся туда, где до взрыва сидела эта чертова бабка. Кресло опрокинулось и лишилось ножки. Под ним валялся сломанный пополам черный веер.

Но тела нигде не было.

— Да чтоб тебя, старая карга...

Похоже, лощеный хлыщ "фандорин" каким-то чудесным образом успел вытащить свою хозяйку. Ну или у нее самой нашлись скрытые резервы организма, а дряхлость была лишь показушной.

Уйдет генеральша — и работа окажется сделанной лишь наполовину. Она знала людей Рубанского, его тайны, связи и планы. Теперь еще и видела, как сходку превратили в мясорубку. Да и в общем показалась мне самой проницательной из всех гостей на этой встрече.

Молчать и прятаться она не станет. Доберется до своих, и на нас начнется охота.

Я убрал готлякова в хранилище, оставил ремингтон и полез через перекошенную дверь наружу из комнаты.

Коридор завалило штукатуркой. Из дальних комнат еще доносились визг служанок и крики прислуги. До меня никому не было дела. Все шарахались от окон и забивались в углы, держась подальше от гостиной.

На повороте я едва не налетел на лакея. Тот увидел оружие, затрясся, испуганно вжавшись в стену.

— Куда генеральша ушла? — рявкнул я.

Лакей замотал головой. Я не стал тратить на него время, перепрыгнул через опрокинутый столик, плечом толкнул полуоткрытую дверь и выскочил на крыльцо.

Во дворе уже во всю полыхал сеновал, метались по двору выпущенные лошади. Тут и там еще хлопали винтовочные выстрелы.

В небе надо мной мелькнула тень Хана. Я мысленно позвал его, чтоб был неподалеку, так как скоро может пригодиться мне в поисках.

Последний паук из этой банки, вернее паучиха, собиралась ускользнуть. Нужно было срочно вмешаться в ее планы.

Во дворе все заволокло дымом от горящего сеновала. К нему уже было не подступиться. Пламя вырывалось из-под кровли, ветер швырял искры на соседние постройки. Начинала тлеть крыша конюшни, и двое мужиков полезли по лестнице с мокрыми рогожами, видать хотели ее вовремя потушить.

Но большинство работников на пожар плевать хотело. Еще бы было по-другому, то я бы сильно удивился. Когда вокруг раздаются выстрелы, убивают приезжую охрану, то наемным работягам не до хозяйского сена.

У главных ворот лежал дурновец с винтовкой и кого-то выцеливал. Второй скорчился за опрокинутой бочкой, прижимая ладони к животу. Еще один попытался перебежать от конюшни к дому, но хлопнул шарпс, и тот рухнул в дорожную пыль.

Остальные окончательно потерялись. Один орал, чтобы держали ворота, другой гнал людей к господскому дому, третий палил в сторону сада, хотя моих парней там уже вроде бы и не было.

Мои башибузуки работали по науке, они постоянно перемещались и меняли позиции. Маскировочные халаты позволяли им до последнего оставаться незаметными. Четверо подростков поставили на уши бывалых вояк Дурново. Те наверняка даже понятия не имели, сколько человек их атакует.

Молодцы. Не зря мы пролили на тренировках не одно ведро пота. Только любоваться их работой было некогда. Я должен был найти Черкасову.

У крыльца старухи не было. Возле парадного выезда тоже.

Сквозь дым мелькали слуги, испуганные лошади и вооруженная охрана, но черного платья Черкасовой я нигде не замечал.

Пришлось подключать Хана. Я перебежал, укрывшись за брошенной неподалеку телегой, прикрыл глаза и вошел в режим полета.

С высоты двор Лукьянова открылся целиком. Мои парни уже практически очистили от защитников главные ворота усадьбы. Там еще пытались огрызаться беспорядочной стрельбой всего лишь трое-четверо дурновцев. Остальные понемногу откатывались вглубь двора, укрываясь в доме и прочих постройках. Но старались найти место подальше от вовсю пылающего сеновала. Его уже никто не тушил и спустя какое-то время, если направление ветра изменится, огонь может перекинуться на другие строения.

Я заметил, как один дурновский горе-защитник перемахнул через высокий забор и исчез в зарослях с другой стороны. Видать, решил, что с него хватит на сегодня приключений.

Из-под навеса выкатилась легкая коляска, запряженная парой гнедых, и подкатила к одинокому дубу, росшему на подворье.

На облучке сидел тот самый хлыщ — телохранитель Черкасовой. "Фандорин" соскочил с облучка и буквально запихнул в коляску вынырнувшую из какого-то закутка бабку. Наверное, старуха в своем черном платье пряталась где-то в тени раскидистого дуба, поэтому я и не приметил ее с воздуха.

Хлыщ хлестнул лошадей — и коляска рванула к запасному выезду с подворья, в противоположную сторону от главных ворот. Вообще-то с той стороны даже не было нормальной дороги, потому я даже не думал, что они рванут туда на коляске, прорываться по бездорожью. Но если подумать, это решение выглядело и вправду мудрее, чем оставаться в ловушке и ждать, пока мои казачата всех прихлопнут.

Словно подтверждая мои мысли, уже через минуту колесо угодило в какую-то яму. Коляска накренилась так, что Черкасову едва не выбросило наружу. Однако экипаж чудом устоял и вскоре понесся подальше от пылающего поместья, дергаясь и подпрыгивая на ухабах.

Я вывалился из полета и тряхнул головой. В висках застучало, перед глазами на миг поплыло, но отдыхать было некогда. Еще несколько минут, и ищи потом беглецов по всем дорогам между Ставрополем и Екатеринодаром. Нужно было срочно раздобыть лошадь.

Выпущенных из конюшни коней хватало, но все они были без седел. Еще раз покрутив головой, возле каретного сарая я приметил привязанного гнедого мерина. Седло на месте, даже переметные сумы висели. Видать, конь принадлежал кому-то из бойцов отряда Дурново.

Хозяин коня отыскался неподалеку. Он залег за корытом шагах в десяти от мерина и заряжал винтовку. Увидев меня и осознав, что я собираюсь увести его коня, дернулся было навстречу. Но мой Ремингтон оказался быстрее.

Я уже взял коня под уздцы и собирался вскочить в седло, когда сквозь шум услышал знакомый голос:

— Гриша, помоги...

Я повертел головой и заметил у стены каретного сарая Леньку. Он сидел, привалившись спиной к груде досок. Рубаха на боку Грекова потемнела от крови.

В пару прыжков я оказался рядом с товарищем. Ладонью он зажимал рану под ребрами, но пальцы уже слабели. Лицо Леньки побледнело, а рядом с ним валялась переломленная пополам мотыга.

— Кто тебя так? — спросил я, опускаясь на колени.

— Хлыщ тот... Я их с бабкой у проезда приметил, хотел коней придержать. Его мотыгой достал, и думал, что свалю. А он ловкий, зараза, оказался. Ушел в сторону и ножом меня...

Из сундука-хранилища появился сверток чистого полотна. Я сложил ткань плотным валиком, прижал к ране и начал обматывать Леньку вторым. Он дернулся и зашипел сквозь зубы.

— Гриша, брось меня... Мерина того бери и гони за ними, надо не упустить.

Он попытался оттолкнуть мою руку.

— Молчи уже, Леня. Ты мне уж точно дороже Черкасовой. Старуха подождет. Не нагоним сейчас, найдем в Ставрополе, — твердо сказал я, сильнее прижимая валик. — А своих, Ленька, мы не бросаем.

Я затянул повязку. Ленька застонал от боли, стиснув зубы, но не вскрикнул.

Кровь вроде удалось остановить. Похоже, клинок прошел по касательной и не задел ничего важного.

Слева под чьими-то шагами хрустнул щебень, я повернулся в ту сторону.

К нам шел еще один незнакомый дурновец.

— Чего расселись? Малого зацепило, что ли?

Было понятно, что нас он принял за обычных слуг, не разглядев юных "террористов".

Я кивнул, успев спрятать ремингтон подальше от глаз дурновца.

— В погреб ползите, дурни, — посоветовал доброжелатель, строя из себя перед малолетками настоящего героя. — Нечего тут вам делать, когда взрослые воюют. А то и без башки остаться можно, дело не хитрое.

Он ухмыльнулся и шагнул ближе, возможно, даже собираясь помочь нам.

Но увы, где-то уже у самой ограды хлопнул шарпс. Единственный дурновец, которого я бы наверное даже мог пощадить, рухнул с простреленной головой. Шальная пуля моих товарищей нашла и его. Ну что ж, бывает...

Гнедой бил копытом и косил глазом на огонь. Подпруга затянута, повод намотан на коновязь на пару оборотов. Я отвязал мерина и подвел его к груде досок.

— Поднимешься?

— А куда я денусь, Гриш...

Ленька кое-как встал, и я тут же подставил плечо.

— На счет три. Раз... два...

На три я рванул Леньку вверх, помогая ему взобраться и устроиться в седле.

— Держись крепче, Леня.

— Постараюсь... командир.

Я вскочил следом, усевшись на лошадином крупе позади друга. Неудобно, но выбирать сейчас, увы, не приходилось.

— Пошел, родимый. Нет твоего хозяина больше, не крути ты башкой.

Я направил мерина к заднему проезду, куда укатила коляска. За спиной клубился дым, мелькали неясные фигуры, время от времени хлопали винтовки.

— Только бы пацаны нас самих не перепутали, да не пальнули ненароком, — пробормотал Ленька.

— Даст Бог, узнают.

Мы выехали из ворот. На мягкой земле были видны глубокие борозды от колес удравшей коляски. След тянулся через поле к низкому холму, за которым уже темнела лента проселочной дороги.

Я придержал Леньку и пустил мерина осторожной рысью.

За спиной гудело пламя. Кровля сеновала провалилась, огонь перебрался на конюшню и лизал край каретного сарая. Ветер гнал над поместьем красные искры, люди разбегались от жара, не успевая и не желая тушить пожар. Красное зарево было видно издали, но мы понемногу от него удалялись. В лицо дуло вечерней прохладой, а от нашей одежды и волос шибало гарью.

Даже когда мы двигались осторожной рысью, Леньку трясло. Я обхватил его поперек груди, не давая завалиться набок.

— Не усни только, братец. Держись...

— Не дождешься... Думаешь, мы их нагоним?

— Не знаю пока. Они налегке, а нас двое на одном мерине. Зато дорога для них больно уж дрянная.

Узкая тропа годилась для пеших и верховых, но никак не для удравшей коляски. Ее колеса прорезали две глубокие борозды, между ними отпечатывались копыта гнедых. Хлыщ гнал лошадей без жалости, а мне приходилось беречь раненого Грекова.

Черкасова с провожатым уже могли добраться до проселка. Там следы разобрать будет труднее, а куда они рванут, в Екатеринодар или Ставрополь, неведомо. Ищи потом ветра в поле.

Сумерки быстро сгущались. Еще немного, и продолжать погоню не будет почитай никакого смысла.

Мы поднялись на холм, и я выдохнул. Судьба на этот раз нам улыбнулась. Темный кузов коляски лежал на боку прямиком поперек тропы. Одного колеса не было. Оно валялось в нескольких шагах от разбитой оси.

Теперь расклад менялся.

Я придержал мерина, не спеша спускаться. До коляски оставалось шагов полтораста, в густеющих сумерках нас пока не заметили.

Старуха Черкасова выбралась наружу и топталась в стороне от тропы. Время от времени она оглядывалась на красное зарево над поместьем.

Её верный холуй фандорин возился у отлетевшего колеса. Щегольский сюртук он бросил на траву, рукава белой рубахи закатал до локтей. Жилет, брюки и сапоги уже извазюкал в грязи так, будто специально в ней купался.

Под кузов он уже успел подложить камни, теперь стягивал ремнем треснувшую ось, как получится. И вроде как вскоре собирался возвращать колесо на место.

Я хмыкнул. Вот тебе и зализанный пробор с тонкими усиками. Не просто беспомощный лакей при богатой бабке, а толковый слуга. Понимал, что делает, рук своих испачкать не боялся и хозяйку попытался спасти, когда смекнул куда все заходит. Пожалуй, лучший из всей охраны гостей, что приперлись в поместье Лукьянова.

Жаль, что именно он разыскивал двух подозрительных мальчишек, допрашивал лакея и едва не прикончил Леньку во дворе. Грекова видел вблизи. Меня мог сразу не узнать, но по возрасту сложил бы два и два. Умом этот товарищ явно был не обделен.

Подъехать к ним в лоб не выйдет. В случайных батраков, чудом спасшихся из поместья, он не поверит. Скорее сперва выстрелит, а потом станет разбираться.

Я отвел мерина за склон, где нас прикрывали кусты, и спрыгнул на землю. Ленька зашипел, поджав губы. Дорога знатно растревожила рану.

— Потерпи, братец. Мы почти у цели.

— Я терплю, Гриша... Ты скажи, чего задумал.

Я осторожно помог ему выпрямиться и проверил повязку. Полотно снова пропиталось кровью, но пока держалось.

— В лоб не пойдем, Леня. Тебя хлыщ видел и сразу насторожится.

— А тебя, значит, с хлебом-солью встретит?

— Меня он толком не разглядывал. Но проверять мы это не станем, конечно, ученые уже.

Я выглянул из-за куста. Хлыщ вытер ладони о штаны и снова присел у оси, собираясь уже вскоре ставить колесо на ось. Но оружие он наверняка держал где-то рядом. Осторожный, зараза.

Справа от тропы тянулась неглубокая ложбина, заросшая редким кустарником. По ней можно обойти эту коляску и выйти во фланг. Часть пути придется проползти на брюхе, иначе на открытом месте он срисует меня на раз, тут и к гадалке не ходи.

— Ты поедешь дальше один. И поедешь медленно.

Ленька повернул голову.

— В таком виде?

— Как раз вид подходящий, на вот держи.

Я протянул ему заряженный револьвер Готлякова.

— Ложись грудью на шею мерина, будто ты беспамятный. Повод держи под ладонью, чтобы с дороги не заметили. Револьвер рядом, но не на виду. Коня направишь к коляске, шагом.

— А ты?

— Обойду справа и пока хлыщ будет решать, что с тобой делать, зайду ему в тыл.

— Приманка, значит.

— Отвлечение внимания скорее. Стрелять издали по одинокому раненому всаднику он не станет. Скорее всего решит, что ты из тех, кто спасается от стрельбы да пожара. И даже если союзников у него там быть не могло, патроны тратить впустую не станет. Сперва захочет понять, кто ты.

— Так он же меня узнает?

— Когда подпустит близко, то непременно. Но я успею раньше. На то и расчет, что ничего он сделать уже не успеет. Если пойдет что-то не так, то вались на другую сторону коня, только не под копыта. И дальше уже по обстоятельствам. А я буду рядом и подсоблю, чем смогу.

Ленька едва держался в седле, но другого способа подобраться к Черкасовой и хлыщу мне в голову не приходило.

Проверил барабан ремингтона и быстро осмотрел окрестности глазами Хана. Ничего, способного нарушить план, пока не заметил.

Поправил Грекову ногу в стремени, ослабил повод и уложил его правую кисть на холку мерина. Левой Ленька обнял коня за шею и опустил голову. Получилось довольно убедительно: будто мерин сам вынес раненого хозяина из пожара.

Я взял коня под уздцы, вывел из-за склона и направил к разбитой коляске.

— Пошел, родимый. Только тихо.

Мерин двинулся вниз по тропе.

Я подождал, пока они отойдут шагов на десять, и скользнул в ложбину. Пригнувшись почти до земли, побежал вдоль кустов, стараясь не задевать сухие ветки.

Спустя несколько минут хлыщ заметил одинокого коня с обмякшим всадником. Выпрямился, прикрыл ладонью глаза и сделал шаг ему навстречу.

А я уже заходил сбоку.

Ложбина оказалась мельче, чем выглядела сверху. Пришлось почти ползти, цепляя локтями сухую траву.

Мерин неспешно спускался к коляске. Ленька лежал на шее мешком, особо притворяться ему не приходилось. Даже когда конь оступался, тот не дергался. Только бы не свалился друг раньше времени.

Хлыщ прищурился, вглядываясь в приближающегося всадника. Не заметив ничего опасного, как я и надеялся, снова вернулся к работе.

Старуха Черкасова сидела на каком-то пеньке поодаль, прижимая к себе маленькую дорожную сумочку. Я продвинулся еще шагов на двадцать. Кусты редели, пришлось лечь на живот и протискиваться между кочками. Рубаха зацепилась за ветку, ткань треснула. Я замер и на миг перешел в режим полета.

Хлыщ меня не слышал и не оборачивался. До коляски мне осталось шагов пятнадцать. Еще немного, и я возьму его на мушку раньше, чем он поймет, откуда сегодня пришел карачун.

— Осторожно! — вдруг взвизгнула Черкасова, окликая своего помощника. — Там кто-то есть!

Очки старушки блеснули в последних отблесках заката, сухая рука указывала в мою сторону.

Хлыщ сработал без раздумий. Не стал оборачиваться и переспрашивать. Кувыркнулся за кузов, выхватил из-под жилета револьвер и выстрелил почти от земли.

Я тоже нажал на спуск, но опоздал на долю секунды.

В левое плечо ударило. Меня развернуло и приложило щекой о землю.

Но пальцы слушались, значит, кость цела. Разглядывать рану было некогда.

Я откатился за кочку. Еще одна пуля взбила пыль на моем прежнем месте.

Чуть высунувшись, я в ответ дважды выстрелил по краю кузова. Первый заряд выбил щепу, второй заставил хлыща спрятать голову.

— Аграфена Дмитриевна, ложитесь! — крикнул он.

— Не командуйте мной, молодой человек! — раздраженно проскрипела ему в ответ старуха.

Да чтоб вас обоих.

Я перебежал к низкому кусту. Плечо саднило, по рукаву текла кровь. Хлыщ уловил движение и пальнул снова, сбив ветку над моей головой.

Стрелял он быстро и довольно метко. Целиком не высовывался, показывал только кисть со стволом да часть головы. Попасть по такой мишени в сумерках было трудно. Я ответил, целясь туда, где должна была быть его голова. Пуля звякнула о железную скобу.

Хлыщ выстрелил еще раз. Я пригнулся, пуля прошла выше, но он тут же добавил. Свинец ударил в землю у моего колена.

Из-за коляски снова показался ствол. Щелчок. Еще один, и тишина.

Хлыщ принялся торопливо снаряжать барабан. Я вскочил и рванул к коляске. Пятнадцать шагов преодолел легко, несмотря на боль в плече. Обогнув отлетевшее колесо, я нацелил свой ремингтон хлыщу прямо в лицо.

— Руки прочь от оружия!

Он замер на одном колене, держа в пальцах бумажный патрон.

— Брось, сказал!

Хлыщ медленно разжал пальцы и патрон упал в траву.

— Молодец. Теперь поднимайся и отойди от коляски.

И в этот миг позади меня глухо бахнул пистолетный выстрел. Удар в спину вышиб воздух из груди. И тут же разлилась жгучая боль, парализуя все тело.

Я почувствовал, что ноги подкашиваются и вот-вот я рухну лицом вперед, прямо на руки уже практически побежденному и сдавшемуся хлыщу.

Вот ведь я дурень, — мелькнула мысль, — совсем старуху со счетов списал, а ведь был уже повод обратить на нее особое внимание...

Боевые рефлексы не подкачали. Когда пуля, выпущенная генеральшей, ударила меня в спину, мой палец на спусковом крючке тоже сделал свою работу. Ремингтон рявкнул, и пуля вошла хлыщу аккурат под левый глаз, отшвырнув того на дверцу коляски.

Все это я успел зафиксировать за те мгновения, пока еще находился в сознании. Однако в глазах быстро темнело, звуки затихали и будто отдалялись от меня.

Прежде чем упасть и окончательно вырубиться, я даже успел оглянуться.

Старая ведьма Черкасова стояла всего шагах в четырех позади. В сухой, как куриная лапка, руке она сжимала маленький двухствольный дерринджер. Дамской игрушкой он был только с виду, а калибр имел вполне серьезный.

Пока пулю я схлопотал лишь одну, то есть если старуха стреляла дважды, значит один из двух раз промахнулась. Но если она выстрелила лишь раз, а сейчас решит добить меня из второго ствола…

И словно подтверждая мои опасения, старуха сделала шаг навстречу. Подняла пистолет повыше и теперь целилась тщательно, без спешки. На морщинистой роже не было и тени страха, только раздражение и злоба.

Второго выстрела я не слышал и не чувствовал. Колени подломились и темнота накрыла раньше, чем генеральша снова нажала на спуск.

Сначала я расслышал грохот колес. Меня трясло и время от времени подбрасывало, хотя подо мной лежало что-то мягкое. Каждый толчок отдавался болью под левой лопаткой. Плечо тоже ныло, но беспокоило куда меньше.

Хуже было с дыханием. Вдохнуть полной грудью не получалось, даже малый вдох давался с трудом и болью. Я попытался открыть глаза, но сумел лишь немного разомкнуть веки.

Надо мной покачивался темный потолок коляски. Сбоку мелькало окно, за ним небо и ветви деревьев. Значит, я еще не помер. Во всяком случае, пока жив.

Напротив, на втором диванчике лежал Ленька. Бледный, с закрытыми глазами. Рубаха на боку потемнела от крови, но повязка была свежей, а не та, которую я накладывал.

Рука Грекова свесилась к полу и дергалась на каждой колдобине.

Выходит, нас обоих погрузили в коляску. А на козлах сидел кто-то еще. Кто, интересно?

Неужто старая карга? Нет, Черкасовой наши тела были без надобности. Да и не перевязывала бы она Леньку. Добить могла, бросить на дороге тоже, но затащить нас в экипаж и уложить на диваны генеральша, даже если бы захотела, то не осилила бы.

Лошади прибавили скорости, коляску закачало сильнее. Я хотел позвать Леньку, но язык распух и прилип к небу. Перед глазами опять поплыли серые круги. Еще раз попробовал вдохнуть и от боли снова отрубился.

В следующий раз очнулся от боли, когда меня кантовали. Кто-то держал под плечи, кто-то под колени. Спина горела, но даже заорать я не смог, выдавил лишь слабый стон.

— Осторожнее! — послышался знакомый голос. — Под левую руку не дави!

Надо мной было вечернее небо, потом показались лица моих парней: перепачканный сажей Семен, Данила с рассеченной бровью. На мгновение мелькнули Васятка и Гришата с фонарями.

Свои. Значит, они нас нашли. Может Ленька перед тем, как отключиться, сумел подать знак. А может, Хан привел парней по нашему следу. Мой пернатый друг меня бы точно отыскал.

— Гриша глаза открыл! — радостно завопил Васятка.

— Не тряси, — огрызнулся Семен с тревогой в голосе. — Держите ровнее. Даня, выше ноги!

Нас занесли в какой-то двор, затем в дом. Сквозь полуприкрытые веки я разглядел лицо Афанасьева, да и голос его узнал.

— Живой? — спросил он.

— Дышит, Андрей Павлович, только крови Гришка много потерял, — ответил Семен.

— В дом его, только осторожно. Доктор скоро будет. И Леню несите сюда, кровати приготовлены.

Пришла уверенность, что все будет хорошо.

Мы у своих, Афанасьев поднимет на ноги лучших врачей Ставрополя.

Может, еще и поживем...

— Сюда, на кровать, — услышал я незнакомый мужской голос. — На бок не поворачивайте. Погодите, я подведу простынь. Вот так.

Кто-то осторожно подложил валик под голову. Я успел увидеть в свете лампы тревожное лицо Андрея Палыча и снова отключился.

Черт знает, сколько времени я снова провел в беспамятстве. Когда сознание начало возвращаться, первым, что услышал, был плеск воды. Следом донесся глухой стук паровой машины. В лицо ударили колючий зимний ветер, запах угольного дыма и морской соли.

И тогда вдруг понял, что я не пришел в сознание, как подумал поначалу, а провалился в очередное горячечное видение. Похоже, это был очередной вещий сон. Смотрел на все будто бы со стороны, а не глазами конкретного человека. Видел все и сразу, словно наслаждался фильмом в кинозале.

Зима. Черное море.

Над низкой береговой линией висели тяжелые тучи. Редкие огни на суше дрожали и едва виднелись сквозь снежную крупу. Где-то там находился Батум. И отчего-то я точно знал, что сейчас январь 1878 года.

Я оказался на борту турецкой винтовой канонерки «Интибах». Название всплыло само, вместе с кучей других сведений, которых я раньше знать не мог. Водоизмещение сто шестьдесят три тонны. Деревянный корпус длиной чуть больше сорока метров и шириной без малого семь. Под палубой колотилась одноцилиндровая паровая машина. Больше восьми-девяти узлов эта посудина дать не могла. Зато несла две 102-миллиметровые пушки и одну 57-миллиметровую.

Только не понимал, откуда я все это знаю и почему вообще наблюдаю во сне за турецким кораблем.

Канонерка стояла на рейде Батума, слегка разворачиваясь к волне. Матросы кутались от ветра, расчетов у орудий не было. Вахтенный время от времени всматривался в темную воду и горизонт, но тревоги не намечалось. Он нес обычную вахту. По крайней мере, так все и выглядело.

Сам я не чувствовал ни холода, ни качки. То смотрел сверху, то оказывался у самой палубы, заглядывал в лица турок и снова видел корабль целиком.

Неожиданно вахтенный дернулся.

Он перегнулся через правый борт, вскинул руку и заорал по-турецки. Слова были чужими, но я понял каждое из них:

— Торпеды! Торпеды по правому борту!

По палубе заметались люди. Кто-то подхватил крик вахтенного, кто-то рванул к носу. Из машинного отделения донесся гул паровой машины, канонерка попыталась дать ход.

Но было поздно. Суда этого времени не могли срываться с места, мгновенно набрать скорость и уйти от торпед.

Две низкие темные тени уже разрезали воду рядом с правым бортом и достигли своей цели.

Две вспышки почти слились воедино.

Одна ударила у грот-мачты, вторая чуть правее. Деревянный корпус разорвало так, будто по нему одновременно саданули несколько тяжелых орудий. Палуба выгнулась, из пролома хлынули вода, пар и щепки. Грот-мачта дернулась, снасти лопнули. Порвавшийся трос стеганул кого-то из турецких матросов и сбросил в воду.

Меня взрыв не тронул. Я продолжал смотреть на это безумие отстраненно, словно на старую документальную хронику, а в голове постепенно складывалась вся картина.

Каждая самодвижущаяся мина несла двадцать семь килограммов пироксилина. Их выпустили катера «Чесма» и «Синоп», спущенные с парохода «Великий князь Константин». Всю операцию подготовил лейтенант Степан Осипович Макаров, которому еще предстояло стать одним из самых известных русских флотоводцев.

Этот январский день войдет в учебники как первая в мировой истории успешная торпедная атака.

Два взрыва почти полностью разрушили борт судна, оно почти мгновенно затонуло. Из тридцати пяти членов команды погибли двадцать три моряка.

Знание пришло как холодная констатация факта — простые цифры из донесения или рапорта. А вокруг люди горели, задыхались от дыма. Кто-то прыгал за борт, кто-то пытался столкнуть шлюпку на воду, но все было тщетно.

Чумазый матрос полз по палубе, волоча перебитую ногу. Другой, объятый огнем, сиганул в холодное море. Кто-то звал Аллаха, кто-то командира, но изменить они уже ничего не могли.

Канонерка быстро легла на правый борт. Вода хлынула через пролом, смывая людей. По накренившейся палубе покатились обломки, бочки, ящики и все остальное, что не было закреплено.

И тут картинка дернулась. Я не сразу понял, что больше не наблюдаю эту трагедию сверху, а словно бы вселился в чье-то тело и смотрю на происходящее его глазами. Почти как в компьютерной игре от первого лица, только боль была настоящей, а управлять этим телом я не мог.

Перед глазами оказались мокрые доски, перевернутое небо и чьи-то ноги. Горло обожгло дымом, во рту появился вкус крови. Ладони скользнули по палубе, пытаясь удержать тело от падения к правому борту.

На груди горела черкеска. Чужие руки рванули застежки. И тут я разглядел тонкие запястья, узкие ладони. Это были женские руки, черт подери!

Горящая черкеска упала на палубу. Вслед за ней пояс с кинжалом и кобура с револьвером.

До воды оставалось несколько шагов. Незнакомка оттолкнулась от борта и прыгнула в ледяную воду, которая мигом сомкнулась над головой.

Холод пробрал до костей, выбил остатки воздуха. Тяжелая намокшая одежда сразу потянула вниз. Но женщина заработала руками, вынырнула среди щепок и мусора. За спиной «Интибах» уже заваливался, быстро уходя в воды Черного моря.

Она скинула с себя практически все, избавилась от балласта. Спаслась от пожара, но теперь рисковала замерзнуть в студеной воде. И все-таки один предмет женщина не бросила.

Перехватила и прижала к груди шашку, хотя та явно мешала ей держаться на плаву.

На миг мне удалось разглядеть оружие, с которым хозяйка не собиралась расставаться даже под угрозой смерти. На темной рукояти скалилась лисья голова.

Вдруг стало понятно, что женщина, чьими глазами я смотрел, уже не успеет отплыть подальше. Канонерка практически полностью ушла под воду и теперь в том месте образовался водоворот, засасывавший внутрь все, что еще плавало вокруг.

Женщина работала одной рукой, пытаясь уплыть подальше, второй прижимала к груди шашку. Брось она клинок, появился б хотя бы призрачный шанс спастись, но расстаться с шашкой она не желала.

Это были лишь мои мысли. Она меня, конечно, не слышала. Я по-прежнему ничего не мог изменить, только смотрел ее глазами и вместе с ней захлебывался ледяной морской водой.

Как ни старалась женщина вырваться из водного плена, но ее понесло по кругу, понемножку затаскивая в центр водоворота.

Большой обломок доски ударил по лицу, разорвав щеку. Но пальцы на шашке не разжались.

Вода накрыла с головой, но женщина снова вынырнула и жадно хватанула воздух. В горло попала соленая вода. Кашель отнял последние силы.

Женщина это тоже поняла. Её страха я не почувствовал, только знакомую по нашим прежним встречам звериную ярость. Она еще раз рванулась вперед, но...

Последний вдох, и женщина навсегда ушла под воду.

Уходя в пучину, она уже двумя руками прижимала к груди шашку с лисьей головой на рукояти.

До последнего не верилось, но сомнений не оставалось. Этой сильной женщиной была Бажецук.

Та самая Лисичка, которая когда-то подкралась ко мне в доме Остапа, приставила шашку к горлу и вполне могла оборвать мою жизнь.

Этот сон показывал мне смерть Лисички.

Выходило, что на чужбине она так и не смогла дожить свой век. Мечтала о возвращении на Родину, но мирным путем не могла это сделать. Когда началась Русско-турецкая война 1877–1878 годов, Бажецук вместе с другими черкесами снова взялась за оружие. Пошла с турецкими войсками «освобождать родную землю от Иванов» и добралась до Батума.

Добралась лишь для того, чтобы погибнуть в студеном январском море с лисьей шашкой в руках.

Кстати, а ведь Остапа рядом с ней не было. Это я знал совершенно точно.

Значит, Остап не пошел следом за ней воевать против России. Все-таки разошлись их дороги. Может, повзрослел и понял то, чего Бажецук принять не смогла. А может, просто не захотел снова поднимать оружие на своих.

Если, конечно, Остап Ворон вообще дожил до января 1878 года.

Вдруг под левой лопаткой прострелило болью. Это был уже не сон, а настоящая боль настоящего тела. Ох, добавила же мне забот пуля старухи Черкасовой... В висках застучало, перед глазами снова поплыла рябь.

Январский холод Черного моря исчез. Но будто в ответ на мой вопрос об Остапе в воспаленном сознании начала разворачиваться другая сцена.

В этот раз мое сознание не парило сверху над просторами. Практически в упор, но чуть со стороны, вещий сон показал мне Остапа. Я его сразу узнал, в этот раз загадок не было. Передо мной стоял тот же азовский сорвиголова, только сильно постаревший. Заматеревший, обветренный, с темным от загара лицом и глубокими складками возле рта. Некогда рыжие волосы сейчас практически полностью стали седыми. Черная повязка закрывала пустую правую глазницу, совсем как у фельдмаршала Кутузова на всем знакомых портретах.

В обеих руках Остап держал по вороньей шашке.

Он стоял на каменистом гребне и смотрел вниз. Ветер трепал полы выгоревшей, местами изодранной черкески. Под ногами валялись стреляные гильзы, комья земли и осколки камня. Чуть ниже, в неглубоких окопах и за наспех сложенными брустверами, залегли русские солдаты и болгарские ополченцы.

Многие из них были ранены. У одного болгарина рукав почернел от крови, другой держал вышедшую из строя винтовку за ствол, собираясь орудовать ею как дубиной. Кое-кто еще стрелял вниз по склону, но выстрелы звучали все реже.

Зато снизу грохотало без передышки. Турецкая артиллерия молотила по этой высоте. Взрывы выворачивали камни и обдавали защитников горячей пылью с осколками. Из дыма и складок местности одна за другой поднимались вражеские цепи. Турки лезли спереди и с флангов, а теперь еще и черкесы обходили наши позиции с тыла.

Понимание пришло почти сразу, как и в прежнем сне.

Это была Шипка. Август 1877 года. Отряд генерал-майора Николая Григорьевича Столетова держал перевал, закрывая дорогу через Балканы. Русских и болгар прижали с трех сторон. Боеприпасы подходили к концу, люди уже несколько суток почти не спали. Около двух часов пополудни союзные туркам черкесы сумели зайти нашим в тыл и теперь рвались к самому гребню.

Казалось, у наших нет никаких шансов.

Но одноглазый Остап, похоже, считал иначе. Он перегнулся через край высоты и заорал что-то по-черкесски. В реальной жизни я бы ничего не понял, но во сне чужой язык не представлял для меня каких-либо трудностей.

— Эй, шакалье племя! — насмехался над черкесами Остап. — Вы сюда воевать пришли или жопы свои показывать? Поднимайтесь ко мне, паскуды, я вас заждался!

Снизу ответили выстрелом. Пуля чиркнула о камень возле сапога азовца.

Остап это почувствовал, но даже не глянул в ту сторону. А вместо того, чтоб поостеречься, лишь громко расхохотался. Именно так он смеялся, почти безумно, когда затевал очередную дурость и в былые времена.

Болгарин с окровавленной повязкой попытался схватить его за локоть.

— Назад! Могут пристрелить. Их много!

— Вот оттого-то мне и весело, брат! — смеясь, Остап небрежно стряхнул его руку.

Он поднял обе шашки. Клинки на миг вспыхнули на солнце, а все еще крепкие руки Ворона закрутили их, словно две мельницы. Сталь свистела так, что ближайшие ополченцы невольно отшатнулись.

Я уже видел этот прием. Давно, на выселках Турова, Остап так играл с Семеном Феофановичем, доводя старого рубаку до белого каления. Только тогда это была тренировка.

Теперь по склону поднимались настоящие враги. Первый спешившийся черкес выскочил на гребень с винтовкой наперевес. За ним появились еще двое. Увидев перед собой одного одноглазого казака, они на долю секунды замешкались, не понимая, что это за самоубийца такой.

Остапу этой доли хватило. Он сам прыгнул навстречу. Левая шашка ударила по винтовочному стволу, отбросив его в сторону, правая прошла снизу вверх. Противник рухнул на колени, а Остап уже разворачивался ко второму.

Тот успел выстрелить почти в упор. Дым скрыл обоих. Ворон вышел из него первым. На левом рукаве черкески расползалось темное пятно, но шаг азовец не сбавил. Клинки скрестились перед лицом противника, разошлись, и черкес повалился спиной на камни.

Третий бросился на Остапа с кинжалом. Азовец пропустил удар мимо, развернулся вокруг противника и подсек его под коленом. Тот еще падал, когда воронья шашка закончила дело.

Снизу уже лезла целая цепь. Люди карабкались по осыпи, цеплялись за камни, прикрывали друг друга огнем. Еще несколько всадников показались дальше, на седловине, обходя русское расположение.

Остап снова засмеялся и пошел вниз, навстречу врагам. Не побежал сломя голову, а спокойно двинулся широкими пружинистыми шагами, будто желал поздороваться со старыми знакомыми.

Встретились.

Шашки работали без остановки. Левая отводила стволы и клинки, правая рубила. Потом руки менялись, и враг не успевал понять, откуда придет следующий удар.

Один черкес вскинул ружье. Остап нырнул под ствол, зацепил его шашкой и рванул на себя. Противник потерял равновесие. Вторая шашка сверкнула у его шеи. Другой ударил сверху. Ворон принял клинок двумя шашками, шагнул вплотную и врезал супостату лбом в лицо. Хрустнул нос, черкес повалился, а Остап уже прошел мимо.

Все происходило невероятно быстро, но сон растягивал эти мгновения. Я видел каждое движение и все равно не понимал, как Остап успевает в одиночку стелить целые толпы черкесов.

Да, он убивал их много, смеясь и не давая никому пощады. Однако и его время от времени находили вражеские пули, штыки и шашки. Ранений было много и любой другой уже лежал бы. Ворон же лишь отмахивался, сплевывал кровь и скалился.

— Слабо! — кричал он по-черкесски. — Очень слабо!

Его шашки вертелись все быстрее. Бывший азовец вовсе не берегся, не отступал, а просто пёр напролом, ломая вражеский строй и внося сумятицу в их ряды.

Очередная пуля ударила его прямо в грудь. Остап качнулся, но устоял. Из уголка рта Ворона потянулась кровавая нитка, потом появилась пена.

Вот тогда мне стало по-настоящему не по себе. Это уже был не тот Остап, которого я знал.

Не сумасбродный балагур, не бешеный азовец, способный шутить в любой ситуации. Человеческого в нем оставалось все меньше. Его тело шло вперед на одной лишь ярости, хотя давно должно было рухнуть.

Повязка на лице промокла от крови. Во время очередного его пируэта узел развязался, и черная тряпица слетела, упав на камни.

Открылась пустая глазница. На залитом кровью лице зияла страшная черная дыра. Но единственный глаз горел так, что противники шарахались от одного взгляда.

В эту минуту в небе над местом схватки раздалось карканье.

Сначала я заметил одного ворона. Потом появился второй, третий. Еще через несколько секунд десятки их кружили в небе.

Откуда они взялись над Шипкой посреди боя, понять было невозможно. Стая кружила над Остапом, виток за витком закручиваясь в черную воронку. Над каменистым склоном будто поднялся живой смерч.

Воронье кричало, хлопало крыльями, падало вниз и снова взлетало, практически касаясь голов сражающихся.

И без того напуганные черкесы, увидев, что птицы пришли на помощь одноглазому безумцу, окончательно дрогнули.

Кто-то заорал, призывая отходить, и без того уже изорванный строй окончательно рассыпался. Люди разворачивались, скользили на камнях, сталкивались друг с другом. Те, кто только поднимался снизу, увидели бегущих и тоже подались назад.

Остап остановился среди иссеченных тел. Он и правда в одиночку отбил атаку.

В этот миг я понял, кого мне напоминает Остап.

Викинга, скандинавского берсерка. Или даже самого бога Одина — тот ведь тоже был одноглазым, седовласым и в сопровождении воронов.

Только вместо доспехов на Остапе болталась изодранная черкеска, а вместо копья были шашки.

Я видел эту удивительную победу собственными глазами от начала до конца и до сих пор не мог в нее поверить. Израненный казак с двумя шашками обратил в бегство целый отряд, уже ворвавшийся в тыл русских позиций.

И только теперь загремело русское «ура». Болгарские ополченцы и солдаты, наблюдавшие за Остапом и тоже до последнего не верившие своим глазам, поднялись и побежали на врага. Кто с винтовкой, кто со штыком, кто с одним только тесаком.

Помощь подошла поздно: черкесы и турки уже и сами катились вниз, их атака захлебнулась.

Остап опустил шашки. Правая рука еще держалась, левая ходила ходуном. Кровь стекала с пальцев на рукоять и клинок. Черкеска превратилась в ворох тряпья. Казак с головы до ног был залит кровью, как чужой, так и своей.

Он покачнулся. Медленно поднял лицо к небу. Единственный глаз следил за черными птицами, продолжавшими кружиться над местом побоища.

Растрескавшиеся и окровавленные губы Остапа в последний раз растянулись в знакомой мне нахальной улыбке.

И азовец рухнул замертво.

Карканье воронов слилось в сплошной гвалт. Камни Шипки поплыли перед глазами, а потом меня резко вышвырнуло из сна в реальность.

Я открыл глаза.

В этот раз надо мной белел ровный потолок, из окна падал непривычно яркий солнечный свет. Луч лежал поперек кровати, подсвечивая чистую простыню. В комнате пахло свежим бельем, лекарствами и немного печным дымом.

Несколько секунд я лежал, прислушиваясь к себе. Под левой лопаткой тянуло, но уже не так сильно. Дышалось свободнее, чем в моменты прошлых пробуждений. Грудь еще отзывалась тупой болью, зато воздух проходил в легкие без прежнего сипения. Голова тоже не раскалывалась, как раньше. Только вот слабость никуда не делась.

Но хотя бы не помер, а пошел на поправку — уже хорошо.

Я повернул голову и огляделся. Светлая приличная комната, небольшой шкаф, стул у кровати, на столике графин с водой и лекарства. За окном — чистое весеннее небо.

Похоже, я все еще в Ставрополе.

Я уперся ладонью в матрас и попробовал приподняться. Но лишь стоило оторвать голову от подушки, как комната качнулась, перед глазами поплыло, в ушах зашумело. Пришлось лечь обратно.

— Вот же зараза... — недовольно прошептал я.

Полежал, отдышался и попробовал еще раз. Теперь действовал осторожнее. Подтянулся к краю кровати, ухватился за спинку... Уже успел свесить одну ногу, когда открылась дверь.

В комнату вошла Марья с миской и сложенным на руке полотенцем. Увидев меня, замерла, широко раскрыв глаза.

— Господи милостивый... Григорий!

— И тебе доброго утра, Марья, — просипел я хриплым голосом. — Только ты уж не кричи, ради Бога.

Женщина поставила миску на стол и метнулась к двери.

— Андрей Павлович! Андрей Павлович, скорее! Он очнулся, Гриша очнулся!

В коридоре загрохотали шаги. Афанасьев влетел в комнату, остановился у кровати и несколько секунд молча смотрел на меня, а потом заулыбался довольно:

— Ну наконец-то, братец! А то мы уже заждались все.

Он сел на край стула и взял меня за запястье, словно проверяя пульс.

— Рад вас видеть, Андрей Павлович, — сказал я. — Воды бы...

Марья налила воды из графина. Рука у меня дрожала, поэтому она придерживала кружку снизу. Вода оказалась чуть теплой, но мне сразу полегчало.

Афанасьев все это время улыбался. Усталый, осунувшийся, но сейчас он словно помолодел на несколько лет.

— Вот уж умеешь ты людей до седых волос доводить, Прохоров. Столько времени в горячечном бреду проваляться! Первые две недели мы вообще думали, что все, не выживешь. Врач тебе один шанс из десяти давал.

— Две недели? — переспросил я, решив, что ослышался.

— Две, — подтвердил он. — Жар не спадал, рана воспалилась, дышал ты вообще через раз. Марья ночами возле тебя сидела, доктор почти каждый день приходил. Потом кризис миновал, и ты понемногу пошел на поправку. Еще неделю почти беспробудно проспал, но уже без прежней горячки.

Я уставился на него, пытаясь осмыслить услышанное.

— Так сколько же я здесь валяюсь?

Андрей Павлович откинулся на спинку стула.

— Четвертая неделя пошла.

— Чего?!

Я снова дернулся вставать. В голову тут же полезли мысли о станице, деде, парнях, лошадях, Хане и делах, которые без меня могли пойти наперекосяк.

— Ты что творишь? — сердито остановил меня Афанасьев. — Лежи! Тебя с того света едва вытащили, а ты уже куда-то бежать собрался.

— Три недели, Андрей Павлович!

— И что? Еще день полежишь — мир не рухнет. Рано тебе бегать, Гриша, успеется, — уже мягче сказал Афанасьев. — Врач сегодня придет, сам поглядит и скажет, когда можно садиться и вставать. А пока не дури.

Спорить в таком состоянии я не стал. Закрыл глаза, переждал приступ слабости и, вспомнив кое-что очень важное, спросил:

— Ленька-то как? Он где?

— Жив твой Греков, не переживай. Уже своими ногами ходит. Рана его заживает хорошо, хотя крови он тоже потерял порядочно.

— Значит, и он выкарабкался, — я с облегчением выдохнул.

Афанасьев кивнул и добавил:

— Между прочим, это он тебя спас.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Черкасова после первого выстрела подошла добивать тебя. Греков в тот момент уже рядом был и успел выстрелить раньше. Пристрелил он старуху, хотя и сам-то едва живой был.

— Вот, значит, как... Спасибо Леньке...

— Завтра, если врач разрешит, встречу вам устроим. Леню приведут сюда, заодно и остальных твоих разбойников приглашу.

— Они до сих пор в Ставрополе?

Афанасьев усмехнулся.

— А куда их отсюда выгонишь? Я предлагал отправляться в Волынскую, чтобы успокоили родных. Да и толку здесь от них? Но они ни в какую. Семен за всех заявил: Гриша вернется в станицу вместе с нами, "со щитом иль на щите". И никак иначе.

Услышав фразу древних спартанцев, о происхождении которой как раз я и рассказывал ребятам, невольно заулыбался.

— Но, слава Богу, обошлось. Не придется им тебя на щите тащить, — хмыкнул Афанасьев.

Утро началось весело. Первой в мою дверь просунулась голова Данилы. Он быстро оглядел комнату, убедился, что я не сплю, и расплылся в широкой улыбке.

— Живой, братцы! — обернулся он в коридор. — Живой наш Гришка!

— Я все слышу вообще-то!

— Значит, и с ушами порядок, — продолжил он балагурить.

Данилу втолкнули внутрь. Следом вошли Семен, Васятка и Гришата. Ленька появился последним, придерживаясь ладонью за косяк. Двигался сам, но осторожно, видать, чтобы не тревожить заживающий бок.

Ватага завалилась в комнату и уставилась на меня, не скрывая радости. Глядя на их довольные моськи, я и сам улыбнулся.

— Ну? Чего встали, словно отпевать меня пришли?

Данила хохотнул первым, остальные подхватили. Даже Ленька, прижимая ладонь к боку хихикал.

— Не смеши его, дурень, — одернул брата Семен. — Швы же разойдутся.

— Так он сам начал, — Данила невинно развел руками.

Я хотел приподняться, но под левой лопаткой потянуло. Пришлось принимать пацанские нежности лежа.

— Долго ты, Гриша, — буркнул Гришата. — Мы уж заждались.

Ленька стоял у двери, и я махнул ему рукой.

— Иди сюда, спаситель мой. Андрей Палыч рассказал, кто старуху пристрелил.

Греков взял мою ладонь и пожал плечами.

— Да чего уж там... Она сама чуть с пистоля в тебя не пальнула.

— Вот потому и благодарю.

— Держи, это на память для тебя сохранили, — Ленька протянул мне двуствольный деринджер генеральши.

Все на несколько секунд замолчали, разглядывая оружие.

— Во даешь, Леня! Как умудрился-то? Ты ведь и сам на ногах еле стоял.

— Ну дык что в бою взято, ты же сам учил, — улыбнулся он.

— Кормить-то тебя уже можно? — не выдержал Данила. — А то мы с гостинцами пришли, но Семен половину по дороге сожрал.

— Врешь ты все, брат. Это Васятка.

— Да чего сразу Василий Тимофеевич виноват? Я только пробу снял. Мало ли у Гриши живот прихватит. Заботился о нем между прочим! — возмутился Васятка.

Я рассмеялся и закашлялся.

— Хватит ему живот надрывать, — посерьезнел Семен. — Врач нам головы отвернет и отсюда выгонит.

— Какое нынче число, братцы? — спросил я, отсмеявшись.

— Сегодня двадцать девятое апреля, — ответил Гришата.

Вот тебе и съездил в Ставрополь. Почитай месяц из жизни вылетел.

— А домой вы чего не уехали? Дед небось с ума там сходит.

— Весточку мы отправили, — ответил Семен. — Вместе приехали, вместе и вернемся.

— Да и как тебя такого тащить? — добавил Данила. — А вернемся одни, Игнат Ерофеевич нам ухи открутит. И куда мы без тебя?

— Чем хоть все это время занимались? Тренировались или балду пинали?

— Так мы тут тоже страдали, — важно сообщил Васятка. — Особенно Даня. Две седмицы боевого гуся дрессировал. Тот теперь команды выполняет.

— Какие команды? — спросил я с улыбкой.

— Слушай его больше, Гриша. Наплетет Вася тебе с три короба, сам знаешь, — стал оправдываться Даня.

— Ага. А кто гуся яйца нести научил? — Васятка шутя ударил друга в плечо.

Даня насупился и уши у него покраснели.

Оказалось, он и правда пытался приручить боевого гуся и даже обучить командам. Устроил ему место на сеновале, соорудил что-то вроде гнезда. Ночью Гришата с Васяткой подложили туда десяток куриных яиц. Утром Даня нашел их, выскочил довольный и всем стал нахваливать диковинную птицу.

Когда историю вспомнили, смеялись все, кроме Данилы.

— Ладно, хватит над брательником шутить, — вступился Сема. — Вот возьмется он мерина тренировать, глядишь, с утра с ведром молока прибежит!

На этот раз грохнули все. Даже Данька не удержался.

Смеялись мы недолго. В дверях появился Афанасьев, он сперва окинул взглядом ватагу, потом меня.

— От вашего гогота и у здорового человека швы разойдутся, даже если их нет. А у нас тут двое раненых как-никак.

— Мы тихо старались, Андрей Павлович, — невинно сообщил Данила.

— Охотно верю. Только вас, небось, на другом конце Ставрополя слышно.

Парни заулыбались, но шуметь перестали. Афанасьев вошел, прикрыл дверь и сел у окна. Лицо усталое, осунувшееся. Видать, вымотался он со мной за все время, пока я тут бока отлеживал.

— Новости имеются, Гриша.

— Рассказывайте, Андрей Палыч.

— Рубанского похоронили. Три дня назад. Парни твои в курсе.

Я замолчал. Этот паук отметился в моей новой жизни с первых месяцев появления тут, и всякий раз его тень несла одни неприятности, а то и смертельную опасность. Теперь болезнь все-таки сожрала его окончательно.

— Пышно хоронили, словно царя какого, — не выдержал Данила. — Мы не отсвечивали, но со стороны поглядели. Гроб на катафалке под черным сукном, кони в попонах. Духовенства, чиновников да военных столько, что не сосчитать. Купцы, господа всякие. Экипажами целую улицу забили.

— Народу и правда много было, — добавил Васятка. — Графские приказчики, подрядчики, хозяева складов, богатые лавочники. Чиновников тоже хватало. В основном дельцы средней руки.

Афанасьев кивнул.

— Из известных мне крупных фигур не появилось ни одной. Может, кого и не признали, но, похоже, на той сходке, где тебе бабка Черкасова шкуру попортила, вы накрыли главных претендентов на место Рубанского. Хорошо постарались у Лукьянова, что тут сказать.

В девяностые в прошлой жизни я такое видел не раз. Пока авторитет держал силу, вокруг сохранялся какой-никакой порядок. Стоило ему ослабнуть, среди вчерашних шестерок начиналось бурление: дележ рынков, поджоги, стрельба. Каждый норовил урвать кусок пожирнее. Здесь могло начаться то же самое.

— Андрей Палыч, крупное воронье разогнали. А дальше что? Полезут новые негодяи, как грибы после дождя.

— Уже лезут, куда без этого. Но ты одну вещь упускаешь. Рубанский десятилетиями плел свою паутину, и целиком ее знал только он. Главные кандидаты на замену отправились следом. Теперь есть шанс сделать так, чтобы в крае закон стоял выше очередного паука.

— Оптимистично звучит.

— Потому что положение и правда лучше прежнего. По крайней мере пока. Совсем без мздоимства, кумовства и прочей дряни не получится. Живем мы, Гриша, в такой стране и в такое время. Многие и взятку грехом не считают. Но мелкую шушеру гонять всяко легче, чем такую глыбу, как Рубанский.

Афанасьев обвел взглядом нас всех.

— И еще одно, братцы. Раз уж собрались вместе, скажу сейчас. Благодарен вам, что поддержали в нужный миг и довели дело до конца. Без вас все могло обернуться куда хуже для всего края.

Семен выпрямился. Данила перестал улыбаться, Ленька опустил глаза. Гришата и Васятка ловили каждое слово офицера.

— Мы свое дело делали, Андрей Павлович, — ответил за всех Семен. — И Гришу одного бросить не могли.

— Знаю. Делу о нападении на усадьбу купца первой гильдии Игнатия Фомича Лукьянова хода не дали.

— Совсем?

— Совсем, Григорий. Следствие решило, что наследники Рубанского начали делить его добро еще до смерти хозяина. Не поделили власть, людей и будущие барыши. Лукьянов собрал главных претендентов, а кто-то из соперников решил одним ударом проредить их число.

Андрей Павлович говорил с невозмутимым лицом, но щурился, словно кот. Можно было не спрашивать, кто помог следствию прийти к такому удобному выводу.

— Складно вышло, — протянул Данила.

— А как по-другому? Только языками лишнего не мелите. Для всех вас там вообще не было. Награды вы заслужили, но дело это мы проводили на свой страх и риск. И ордена увы на грудь я вам за него не повешу, а узнают правду, еще и под стражу угодите. Потому молчите. Я не для красного словца это говорю, дело и правда серьезное.

Он снова оглядел парней.

— Но помощь вашу не забуду.

— Пустое, Андрей Палыч, — сказал Сема. — Мы все понимаем, не маленькие, чай.

— Раз уж заговорили о наследниках... Что теперь будет с имуществом Рубанского? Детей у него вроде не имелось. Завещание оставил или дальняя родня уже мчится делить дома, земли и деньги? — спросил я Афанасьева.

— Вот тут-то покойный Петр Львович удивил напоследок всех. Завещание оставил и особо указал, что родственникам не достанется ни копейки.

— Щедрый человек, — хмыкнул я с сарказмом. — Особенно к своей родне.

— Это еще не самое удивительное, Григорий. Шутка в том, что все свое состояние он велел обратить на нужды российской науки.

В комнате стало тихо.

— Рубанский? На науку? — переспросил, не поверив своим ушам, Данила.

— Именно так, — подтвердил Афанасьев. — Человек, которого все считали крохобором, за лишний рубль мог и горло перегрызть, а такой поступок... Никто не ожидал от графа подобной страсти к наукам.

— Выходит, одно доброе дело он все же совершил, — усмехнулся я, — правда, уже после смерти.

— Примерно так теперь, Гриша, и говорят люди. Деньги уйдут на научные нужды, дома и земли со временем продадут и средства отправят туда же.

— Помнится, граф при жизни славился свой страстью к искусству и коллекционированию, — продолжал язвить я. — Его обширные коллекции древностей тоже уйдут с молотка или как?

— Монеты, рукописи, старинная утварь и оружие. Все завещано Императорской Академии наук. Холодное оружие он выделил особо. Упомянул некие «звериные шашки», которые считал главной частью собрания.

— И что с ними? — навострил я уши.

— А вот тут самое интересное. Когда эксперты из Санкт-Петербурга приехали оценивать, описывать и забирать экспонаты, то взяли далеко не все. Ибо немалая часть экспонатов оказалась подделками и не несла никакой исторической или художественной ценности.

— То есть великий знаток древностей, явно оплачивая собственных экспертов, годами скупал новодел?

— Выходит, что его собственный эксперт обводил хозяина вокруг пальца. Значит, от продавцов имел с этого барыш, превышающий тот, который платил ему Рубанский.

— Похоже на то. А нет ли какой-либо возможности уточнить, что оказалось подлинным, а что нет?

— Твоя мысль, Григорий, как всегда, бежит впереди паровоза, — усмехнулся Афанасьев. — Такая возможность действительно имеется. Собственно, вот...

Штабс-капитан сунул руку во внутренний карман мундира, достал сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— Вот здесь копия списка вещей, которые приняли в Академию наук.

Я развернул лист, исписанный идеально ровным чиновничьим почерком. Пробежал по нему глазами, перевернул и перечитал еще раз уже медленнее. Ни одной звериной шашки в списке не числилось.

Вообще ни одного клинка, в описании которого упоминалось бы звериное клеймо.

Я вернулся к началу списка, проверяя себя, но результат не изменился.

Выходило, что король-то оказался голый! Рубанский потратил годы, деньги и положил кучу чужих жизней на поиски особых клинков, а того, что искал, так и не получил. Только мне верилось в это с трудом. Слишком уж много людей он разослал по всей империи и слишком многое знал об этой тайне.

Оставался другой вариант. Ученые попросту не почувствовали особую силу клинков и записали настоящие шашки в подделки. Художественной ценности или драгоценных инкрустаций в них и правда нет, к какой-то там древней эпохе такой экспонат не пришьешь. Даже если основа клинка и происходила из глубокой древности, перековка была не такой уж и поздней.

Не исключал я и третий вариант из области "теорий заговора" — что кто-то понимающий успел вынести шашки до приезда экспертов. Может подменить грубыми подделками, а может и вовсе украсть.

— А те экспонаты, которые ученые не приняли, где они теперь? — спросил я.

— Часть осталась в старом доме Рубанского. Что-то управляющий собирается продать, чтобы и эти деньги пошли по завещанию. Но там сейчас такой бардак, что не поймешь, что осталось, а что уже вынесли.

— Понятно. Так и думал, — я сложил список и вернул Афанасьеву. — Андрей Палыч, у меня к вам просьба. Если услышите хоть что-нибудь о шашках из его коллекции, сразу дайте мне знать. А лучше купите их для меня, если выставят на продажу.

Он поднял брови.

— Все?

— Все, что хоть как-то похожи на звериные. Настоящие или поддельные, неважно. Я потом выкуплю у вас по полной цене.

— Ты представляешь, сколько могут запросить?

— Представляю. В крайнем случае продадим Данькиного боевого гуся. Он у нас теперь еще и яйца несет. Редкость несусветная.

Данила открыл рот, а остальные заржали. Даже Афанасьев улыбнулся.

— Хорошо, Гриша. Если клинки всплывут, постараюсь перехватить. Выкуплю и сразу тебе сообщу.

***

Еще через неделю врач разрешил мне вставать и выходить со двора. Правда, велел далеко не ходить, не утомляться и при первом головокружении возвращаться в постель.

Парни сопровождали меня всей ватагой или по очереди, но рядом всегда держались хотя бы двое.

Гуляли почти каждый день. Сперва по двору, потом по соседним улицам, а вскоре добрались до центра. В Ставрополь пришло лето: дороги просохли, сады зазеленели, днем на улицах стало людно. После комнаты и белого потолка, успевшего набить оскомину, все это радовало глаз.

На третий день я уговорил парней дойти до городского сада. Липовая аллея встретила молодой зеленью и знакомыми запахами. Каменная ограда стояла на месте, за ней зеленел палисадник. Нашлась и та скамья, возле которой я когда-то возился с камерой, заставляя сестер Загорульских сидеть неподвижно.

Я остановился. Перед глазами на миг появилась Наташа в белом платье и маленькой шляпке. Спокойная улыбка, серые глаза, тонкая рука на спинке скамьи. Вспомнились записки, прогулки, ужин в ресторации. Воспоминания оставались теплыми, но прежней влюбленности в них уже не было.

Наташа стала перевернутой страницей моей новой жизни. Она пошла своей дорогой, я своей. И, пожалуй, хорошо, что мы не успели наговорить лишнего и связать себя обещаниями.

Парни замерли, глядя на меня, но с вопросами не лезли. Я улыбнулся и махнул им рукой.

— Значит, так. Раз уж месяц без присмотра болтались, придется заняться вашим воспитанием.

— Это как? — насторожился Гришата.

— Идем ужинать в хорошую ресторацию.

Парни переглянулись. Ленька первым усмехнулся.

— А повод какой?

— Наше выздоровление. Неужто мало? Можете считать это еще одним днем рождения.

Спорить никто не стал. Вечером привели себя в порядок и отправились в ресторацию. Я выбрал не то заведение, куда когда-то водил Наташу с сестрой, но ничуть не хуже. Судя по фасаду, зеркальным стеклам и лакею у входа, даже лучше.

Перед дверью парни заметно сбавили шаг.

— Гриша, может, ну его? — тихо спросил Гришата. — Мы и в трактире нормально посидим.

— Поздно отступать. Вон, уже встречают.

Навстречу вышел метрдотель в строгом темном костюме с белой манишкой. Окинул компанию быстрым взглядом, но ни удивления, ни насмешки не показал. Чуть поклонился и спросил, заказан ли стол.

— Нет. Нас шестеро. Хотим отметить выздоровление.

— Прошу следовать за мной, господа.

Семен едва заметно улыбнулся от такого обращения, а Данила расправил плечи.

Зал оказался просторным и нарядным. Белые скатерти, зеркала, тяжелые шторы, начищенные приборы. Официанты двигались тихо и ловко. Ни тебе окрика через весь зал, ни полового с засаленным полотенцем через плечо, к чему мы успели привыкнуть.

Нас усадили за круглым столом у окна. Подошел официант и принялся предлагать блюда. Заказ делал я, а парни только хлопали глазами.

Велел подать полный ужин на шесть персон, выбрав то, что хотелось попробовать самому.

Начали с сыра бри, сардин и тонко нарезанного копченого оленьего языка. Затем принесли раковый биск, расстегаи с вязигою и фаршем, слоеные витушки с кнелью. Основным блюдом было говяжье филе под густым соусом с каштановым пюре, аншпотами из сельдерея, петрушки и брунколя. На десерт подали мацедуан с мараскином и малагой.

Данила осторожно понюхал сыр и подозрительно посмотрел на меня.

— Гриша, он, кажись, испортился.

— Так и должно быть.

— Кто ж за испорченное деньги платит?

— Люди просвещенные. Французы, кажись, такой придумали.

Семен отрезал кусочек, попробовал и пожал плечами.

— Нормальный. Только пахнет не очень.

Сардины и копченый язык смели быстро. Раковый суп оказался густым, душистым и таким сытным, что одной тарелкой можно было хорошо перекусить, поблагодарить хозяев и уходить. Но мои башибузуки только разогрелись.

— Вот это я понимаю, — одобрил Васятка, вымакивая хлебом остатки со дна. — Не то, что сыр вонючий.

— Тише ты, — шикнул Семен. — Люди услышат.

— Так я же похвалил! Вкусно говорю.

Мясо было мягким, нож проходил почти без усилия. Каштановое пюре оказалось сладковатым, но с соусом сочеталось замечательно. Парни сперва косились на непривычные овощи, потом перестали чиниться и заработали приборами так, что официанты только успевали менять блюда.

Метрдотель подходил несколько раз. Спрашивал, все ли подано вовремя, не требуется ли заменить приборы, довольны ли мы кухней.

После третьего визита Данила дождался, когда тот отойдет, и прошептал:

— Он чего все ходит? Боится, что мы серебро унесем?

— Проверяет, хорошо ли вас кормят.

— А чего тогда сам не сядет? Пусть ест, места хватает.

Семен закрыл лицо ладонью.

Мацедуан принесли в хрустальной чаше. В сладком сиропе лежали кусочки ананасов, персиков, абрикосов и дыни. Даже я подобного великолепия не видал.

Гришата попробовал первым и замер с ложкой во рту.

— Ну? — спросил Ленька.

— Хорошо, — серьезно ответил тот. — Только непонятно, зачем до этого столько мяса давали. Можно было сразу эту вкусноту принести.

Под конец ужина парни чувствовали себя свободнее и уже сами расспрашивали официанта о блюдах. Ребята были потрясены, да и я получил от вечера удовольствие.

Ради такого стоило раскошелиться. Когда принесли счет, я развернул лист и несколько секунд смотрел на итоговую строку. Вышло много. Простой станичник на такие деньги мог долго кормить большую семью, купить скотину или справить хорошее оружие. За один ужин мы оставляли сумму, от которой у деда Игната наверняка задергался бы глаз.

Я отсчитал деньги, добавил официанту за службу и сложил счет вдвое, не показывая парням.

Иногда можно и гульнуть: не каждый день возвращаешься из мертвых и заново рождаешься на свет.

И вот пришло время прощаться. Возле дома Андрея Павловича стоял наш небольшой табун оседланных карачаевок. Переметные сумы были на местах, шарпсы и ружья покоились в чехлах, на территории города их мы светить не собирались.

Марья сунула Семену холщовый мешок с пирогами, да и другой провизией мы запаслись в дорогу. Моя рана почти зажила: регенерация, доставшаяся еще при появлении в этом мире, снова пришла на помощь.

Марья перекрестила нас всех по очереди, Леньке поправила повязку. За этот месяц она успела привыкнуть к моим башибузукам, и теперь ей, видать, было тяжко расставаться. Даже слезу смахнула уголком передника.

Андрей Павлович вышел нас провожать, пожал всем руку и задержался возле меня.

— Сильно не гоните. За несколько дней спокойно доберетесь. Тебе, Гриша, новые приключения пока противопоказаны, надо окончательно выздороветь.

— Не переживайте, Андрей Палыч. Мы эту дорогу много раз проходили, каждый куст знаем. Да и первыми на рожон не полезем, голова-то на месте.

— Сам знаю, — улыбнулся он. — Но еще знаю, как у тебя порой может приключиться.

Я только пожал плечами.

— Когда понадобимся, дайте знать, — улыбнулся я.

— С Богом, Гриша. — Он похлопал меня по плечу, глубоко вздохнул и слегка приобнял. — Береги себя, братец. Чтобы не пришлось тебя второй раз с того света вытаскивать.

— И вы себя берегите, Андрей Павлович.

Я забрался в седло медленнее обычного, и мы тронулись со двора.

Тракт был сухой, по обочинам зеленела трава, пахло разнотравьем.

Гнать мы не собирались. Ехали в основном шагом, изредка переходя на тихую рысь.

— Вот так и поедем до Волынской, Гриша? — спросил Данила. — Нас и телеги обгонять будут.

— Можешь ехать вперед, — предложил я. — Дома скажешь, что меня больного променял на скорость да удаль молодецкую.

— Ну что ты сразу? Я же просто спросил.

— А я просто ответил, — улыбнулся я.

К полудню впереди показался большой обоз. Сначала решил, что это обычные переселенцы: подводы под парусиновыми верхами, сзади на веревках тянулась скотина, много женщин и детей. Только чем ближе мы подъезжали, тем меньше путники походили на крестьян.

По одежде они больше смахивали на казаков-черноморцев. Многие в широких шароварах и суконных кафтанах непривычного покроя. Виднелись и шашки, причем явно не для красоты.

— Черноморцы, что ли? — негромко спросил Семен.

— На служилых не похожи, — ответил Васятка.

— И на мужиков не особо, — добавил Ленька.

Я придержал коня и несколько минут наблюдал за длинным обозом.

Мы начали обходить колонну слева. Люди косились на нас с любопытством. На одной подводе я заметил завернутые в рушники иконы и другую церковную утварь. На другой везли колокол и седого священника.

А потом увидел боевые казачьи знамена. Два длинных древка лежали поверх поклажи на отдельной подводе. Полотнища убрали в чехлы, но один съехал, открыв край с золотой бахромой. Крестьяне боевых знамен с собой уж точно не возят.

Я повернул коня к старшему в голове обоза. Крепкий казак лет пятидесяти, в темно-синем кафтане и папахе, заметил мой маневр и придержал своего гнедого.

— Здорово дневали, казаки! — окликнул я.

Он оглядел нас, задержав взгляд на оружии и наших молодых лицах.

— Слава Богу. И ты здоров будь, вьюнош.

Говорил он с заметным малоросским выговором, но без нарочитого растягивания слов.

— Я Григорий Прохоров. Возвращаемся домой, в Волынскую. Простите за любопытство, — сказал я. — Не пойму, откуда вы путь держите.

— Так из Азовского войска. Меня Авдей Матвеевич Зощенко звать.

— Азовцы, стало быть?

— Они самые. Из Никольской станицы вот идем в Закубанье, на новое место.

Я кивнул на подводы с церковным добром.

— Неужто всей станицей тронулись?

— Не всей еще. Мы только первая партия, за нами другие пойдут. Вот нам святыни и войсковое добро доверили.

— Слыхал я про одного азовца, — осторожно произнес я. — Остапом Вороном его звали. Не из вашей станицы будет?

Зощенко прищурился, несколько секунд изучая меня.

— Не наш, он из другой. Но кто ж про Ворона не слыхал. Да вот сгинул куда-то. Еще прошлым летом Остапа отправляли места на Кавказе смотреть, под будущие станицы, а потом и след его простыл.

Я не стал рассказывать, что знал Ворона лично, а о подробностях знакомства тем паче.

— А что у вас сейчас происходит? — спросил я. — Про переселение слышал краем уха. Куда вас теперь отправляют?

Азовец покосился на медленно тянущиеся сзади подводы.

— Так понятно уже: в Закубанье идем, — ответил казак. — Военное министерство велело с нынешнего года начинать переселение. К рекам Аушецу, Илю да Хаблю. Там Покровская и Никольская станицы уже стоят, запорожцами по большей части заселены. Нам сказывали, что и для нас места хватит, землю тоже обещали. Ну и службу продолжим.

— И всю вашу партию вместе поселят?

— Нам как раз обещали вместе. — Казак невесело хмыкнул. — Потому и святыни с собой везем, и знамена, сам видишь. Батюшка опять же с нами.

Радости в его голосе я не услышал. Он оглянулся на обоз и тяжело вздохнул.

— Обещали-то так, — повторил он. — Только нынче обещание начальственное до дела не всегда доходит.

— Уже обманывали? — спросил я.

Казак потер ладонью седую бороду.

— Слыхал я, как наших недавно встречали. Они тоже думали, что поселятся рядом, всей станицей. А вышло все иначе.

Дошло ли письмо Остапа до государя, я так и не узнал. Генерал у царского шатра его забрал, а что было дальше, неведомо. Да и могло ли оно повлиять?

Зато Рубанский мог потянуть за нужные нитки. Он прямо грозился Ворону наделать гадостей азовцам, если тот не принесет звериные шашки. А когда Остап в последний миг сорвал сделку, граф наверняка постарался отомстить.

История Азовского войска все равно шла по знакомой мне колее. В прошлой жизни я читал, чем закончится это переселение. Здесь все повторялось, только сроки чуть сдвинулись.

— Расскажи, будь добр, — попросил я. — Что с земляками там вашими вышло?

Зощенко придержал гнедого, пропуская вперед пару груженых подвод.

— Стали они лагерем возле Анапы, — начал азовец. — Думали, оттуда их всей гурьбой на одно место поведут. Но граф Евдокимов распорядился расселить азовцев по разным станицам, вперемешку с казаками и переселенцами из других краев.

— Ваши не согласились?

— Ну а как еще, хлопец? Обещали одно, а вышло вона как. Казаки дома свои бросили, могилы предков, церкви, сады. Только и держало их, что вместе пойдут и заново обживаться станут.

Казак сплюнул на пыльную дорогу.

— Старики сперва по-хорошему просили. Бумаги показывали, прежние обещания вспоминали. Им ответили: приказ уже дан, спорить не о чем. Тогда наши подводы кругом поставили, коней расседлали и сказали, что с места не тронутся, пока не дозволят поселиться вместе.

— Смело.

— Смело-то смело, да против власти шибко опасно. День простояли, другой. Начальство сперва уговаривало, потом пригрозило. А наши уперлись. До того дошло, что регулярные войска вызвали. Солдаты пришли, построились возле лагеря. Офицеры снова велели разойтись.

— Стрелять-то хоть не додумались?

Авдей покачал головой.

— Нет. Против русских солдат оружие поднять не захотели. Женщины сами вперед вышли, детей вывели и встали перед казаками.

В прошлой жизни это назвали бы живым щитом. Хорошо, что Остапа рядом не оказалось. Этот бешеный Ворон мог чего-нибудь выкинуть, по-другому с ним не бывало, и полегло бы народу с обеих сторон немало.

— И что войска?

— А что им было делать? — Азовец развел рукой. — По бабам да малым детям палить никто не решился. Солдаты стояли, наши с места не двигались. К вечеру опять заговорили: выбрали стариков, позвали офицеров, стали рядить. Без крови обошлось, слава Богу. Расселили по четырем станицам: Абинской, Хабльской, Грузинской да Ильинской. Так начальственную волю и исполнили. После того сопротивление сошло на нет.

— Выходит, тем дело и закончилось?

— Кабы так, — усмехнулся казак. — То лишь с одной частью войска случилось. Переселение ведь не в один день идет. — Он поправил папаху и продолжил:

— Когда дошло до Петровской, Стародубовской и особливо Новоспасовской, народ заволновался крепко. Подали прошение наказному атаману Решетилову: спрашивали дозволения им милости у Государя Императора просить, чтобы остаться на прежнем месте. Решетилов отказал и запретил впредь с такими ходатайствами куда-либо соваться. Сказал, государева воля объявлена, обсуждать ее не дозволено. Тогда Петровская с Новоспасовской тайком выбрали депутатов и отправили в Петербург. Наказали добиться одного: чтобы станицы от переселения на Кавказ освободили.

— Добрались хоть? — поинтересовался я.

— Добрались и прошение отдали. Только дальше вышло через одно место. Из Петербурга бумагу через Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора спустили обратно тому же Решетилову, на которого люди жаловались. А следом прислали штаб-офицера разбираться, отчего в станицах брожение случилось.

— Плохо кончилось? — спросил я.

— А как еще, — кивнул азовец. — Вызывали стариков, спрашивали, кто собирал деньги на дорогу, выбирал депутатов, составлял письмо. Потом военно-судную комиссию учредили. Четверых казаков Новоспасовской, тех самых депутатов, признали виновными и сослали в Сибирь на поселение. Но остальные ходатайствовать не перестали. До сих пор просят, чтобы депутатов из ссылки воротили.

Через полверсты тракт спустился к неглубокому ручью. Передние подводы остановились у воды, и длинная колонна стала понемногу стягиваться на привал. Зазвенели ведра, заржали кони, ребятня посыпалась с телег, разминая затекшие ноги.

Мы тоже решили остановиться. Семен с Васяткой занялись лошадьми.

Через несколько минут устроились в тени деревьев. Азовцы принесли хлеб, сало, молодой лук и крынку молока. Мы достали Марьины пироги и прочую снедь. Батюшка перекрестил накрытый дастархан, и все принялись за еду.

Ели с аппетитом. Возле ручья женщины обмывали малышню, кто-то осматривал колеса и проверял, как закреплена поклажа.

Авдей Матвеич Зощенко сел напротив, подложив под себя свернутую бурку. Некоторое время молча жевал пирог, потом одобрительно кивнул.

— Справная стряпня, мяса не пожалели.

— Это хозяюшка одна в Ставрополе расстаралась.

Я запил пирог кружкой молока, и мы незаметно продолжили беседу.

— Выходит, всех остальных уже отправили, а вы последние?

Азовец вытер усы тыльной стороной ладони.

— Последние, да не так, как ты понял. Мы первая колонна от Никольской, за нами еще подводы подтянутся. Но очередь эта уже последняя. Кого в нынешние списки внесли и кому переселяться определили, те тронулись. Новых более отправлять не станут.

— Остановили? — не сразу понял я.

— Ну да. Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор Коцебу ходатайствовал в Военном министерстве, чтобы переселение азовцев на Кавказ прекратить, а само войско передать в гражданское ведомство. Говорят, наверху с ним согласились.

Он взял луковицу, ударил донцем о ладонь и начал снимать шелуху.

— Кто хотел идти, тот уже согласился. А прочие за землю держатся, промыслами живут. Морскую службу у нас почитай забрали, на Кавказ ехать люди не желают. Начальство решило, что дальше тянуть смысла нет.

— И что теперь с войском будет?

Зощенко хрустнул луком и поморщился.

— А ничего хорошего. Грядет полное упразднение Азовского казачьего войска. Кто останется на старом месте, тех обратят в гражданское податное сословие. Землю дадут, говорят. Только службу уже нести не станешь и казаком числиться больше не будешь.

Вокруг сидели еще несколько азовцев. Один молодой казак нахмурился, другой опустил глаза. Даже тем, кто согласился на переселение, новость о скором роспуске войска была не по душе.

— Но, может, оно и к лучшему, что мы успеваем переселиться, оставшись хотя бы казаками... — добавил Авдей. — Тяжко, конечно, дома бросать. Только вот детям нашим не придется объяснять, отчего их отцы казачью службу оставили.

— Тут дело такое, Авдей Матвеич… Казак — человек государев, обязанный нести службу. Коль Его Величество велит переселяться на рубежи Отечества, чтоб их защищать, казак должен выполнять. А если уж больно велика охота остаться на родной земле и больше не брать шашку в руки, тогда уж не обессудь: ты больше не казак, а как есть гражданский. Паши землю, занимайся промыслом да плати подати.

Видно было, что слова эти азовцам не понравились. Кто морщился, кто качал головой. Но вслух не возмущались, так как знали: слова мои справедливые.

После моих слов разговор сам собой стих. Молодой азовец, сидевший сбоку от Зощенко, нахмурился и отвернулся к ручью. Авдей покрутил в пальцах луковицу и глянул на меня исподлобья.

— Складно рассуждаешь, Григорий. Только легко про государеву службу говорить тому, кому родную хату бросать не приходится.

— Это верно, — согласился я.

Мы доели и стали прощаться.

— С Богом, казачата. Глядишь, еще встретимся.

— Добре, Авдей Матвеевич. Желаем вам всем хорошо устроиться на новом месте.

На этом и расстались, продолжив путь домой.

***

Наконец показались знакомые поля, огороды и крыши Волынской. Казалось, ничего здесь не изменилось. Та же дорога, те же плетни, те же облаявшие нас собаки.

Только въезжал в станицу уже другой отряд. Всего месяц прошел, но испытаний на наши плечи легло немало. Парни даже на вид повзрослели.

Первыми нас заметили Машка с Ванькой Тетеревым. Они гнали по улице гусей, вооружившись хворостинами. Машка подняла голову, замерла и выронила вицу.

— Гриша!

Гуси тут же воспользовались замешательством и полезли в чей-то огород. Ванька проводил их взглядом, увидел нас и заорал громче Машки:

— Наши вернулись!

Он помчался вперед, а Маша кинулась ко мне. Я успел спешиться, и она врезалась в меня, крепко обняв.

— Тихо ты, егоза, тут я никуда не денусь.

— Знаю, — пробормотала она, не разжимая объятий. — Нам письмо привезли, да там все непонятно.

За время, пока мы добрались до своего база, Ванька успел поднять на уши всех родных. У ворот уже встречал дед Игнат с трубкой в руке.

— Здорово дневали, дедушка.

— Слава Богу, внучок.

— Чего худой такой? — Дед окинул меня внимательным взглядом.

— Видать, в Ставрополе худо кормили.

Дед фыркнул, подошел и крепко меня обнял.

— Долго-то как вы шлялись, Гришка.

Даша Дежнева выскочила следом. Сперва отвесила братьям по звонкому шлепку ладонью по плечу, потом обняла обоих разом.

— Месяц пропадали! Хоть бы еще письмо написали, балбесы какие.

— Так мы одно прислали, и будет, сестренка, — попытался оправдаться Данила.

Спешили нас встречать и Аслан с Сан Санычем на руках, и Алена. Крестник заметно округлился, щеки появились, взгляд стал осмысленнее, да и голос, кажись, сделался еще звонче.

— Опять тебя едва не потеряли, Гриша.

Алена передала мне сына. Я взял крестника на правую руку, левой только придерживал. Мальчуган узнал меня, схватил за ворот и потянул к себе.

— Узнал крестного, — улыбнулась Алена. — Или проверяет. С ним теперь ухо востро держать надо.

Малец чихнул мне прямо в лицо, и все рассмеялись. Встреча вышла теплой. Мы с парнями успели соскучиться по дому, да и гостинцев родным привезли немало. День прошел в расспросах, объятиях и раздаче подарков. А когда протопилась баня, мы дружно отправились смывать дорожную пыль.

***

Утром я добрался до своего фотографического хозяйства. Теперь, когда из Ставрополя привез всего с запасом, можно было делать памятные снимки, не опасаясь, что материалы вот-вот закончатся.

День обещал быть ясным, и домашние с утра зашевелились в ожидании маленького чуда, каким для них оставалась светопись. На базу поставили длинную скамью и несколько табуретов. Ванька Тетерев, прослышав, чем я собираюсь заняться, крутился рядом с самого утра. Вместе мы установили темную палатку, где я разложил все необходимое.

Первым явился Ефим Осокин с сыном Петрушкой и супругой Анной. Они давно ждали моего возвращения: я ведь обещал сделать им карточку, да путешествие в Ставрополь затянулось.

Ефим причесался, надел чистую черкеску и держался чинно, будто собрался к наказному атаману. А вот Петрушка чиниться не собирался. Крутил головой, хватал отца за газыри и все норовил слезть со стула да удрать.

— Держи его крепче, Ефим, — сказал я, выглядывая из-за аппарата. — Мне хотя бы несколько секунд надо.

— Да держу я, держу.

— Плохо держишь. Анна Игнатьевна, хоть вы помогите. А то будет у нас на карточке только Петрушкина задница, и все насмарку.

Загоготали мои башибузуки, ожидавшие неподалеку. Ефим покраснел, усадил малого на колено и сунул ему в руку рукоять нагайки. Петрушка сразу притих, с интересом перебирая ее пальчиками.

— Вот теперь не дышите.

Пластина на удивление удалась с первого раза. Ефим и Анна вышли серьезными, а Петрушка — с широкой улыбкой и поднятой над головой нагайкой.

Следом усадили Аслана с Аленой и Сан Санычем. Тут было проще. Крестник после кормления уснул и тихо лежал у матери на руках. Аслан при полном параде положил руку на рукоять Сомовской волчьей шашки, Аленка мило улыбалась. В последний момент в кадр влетела растрепанная Машка и своей непосредственностью сделала его живым.

Потом отдельную фотокарточку запросила и сама егоза. Машка обещала не дергаться. Аленка поправила ей платье, пригладила растрепанные локоны, и карточка получилась что надо.

Потом настала наша с дедушкой очередь. Помог Ванька Тетерев, уже не впервые занимавшийся со мной светописью. Когда я все подготовил и сел рядом с дедом, он снял крышку объектива и вернул ее на место через положенные три удара сердца.

Дальше пошли мои парни: он захотели отдельное фото всего отряда. Меня посадили в центре Семен с Данилой встали по краям, Ленька и Васятка тоже уселись на скамью, Гришата замер за спиной, вышло отлично.

Пришла очередь Тетеревых. И на этот раз отделаться не вышло у Семена Феофановича, который встал рядом с Татьяной Дмитриевной.

— Усы поправьте, Семен Феофанович, — подмигнул я ему.

— Иди ты, Гриша. С усами я уж как-нибудь сам разберусь.

Фотографией я занимался, пока солнце стояло высоко и хватало света. Под конец устал, надышался химией, а от запаса материалов осталось меньше половины. Зато все обещанные карточки сделал.

Напоследок мы уселись всем нашим табором перед домом: дед в середине, рядом Аленка с Сан Санычем, Аслан, Машка, Даша, Тетеревы, Туров и мои башибузуки. Я успел занять место в последний момент, а Ефим Осокин, которому долго объяснял, что нужно сделать, по моей команде снял крышку объектива и через несколько секунд вернул ее на место. Вышел чудесный общий снимок всей нашей семьи.

После светописи стали накрывать на стол. Все были нарядные, в хорошем настроении, в воздухе витало ощущение праздника. Мы обсуждали сделанные карточки, а парни гадали, что еще можно снять на память. Едва успели рассесться, как у ворот верхом показался Гаврила Трофимович.

— Здорово дневали, — обвел он нас взглядом, спешившись.

— Слава Богу, Гаврила Трофимович, — ответили ему со всех сторон.

— Садись с нами, атаман, — предложил дед.

— Благодарствую, Игнат Ерофеевич. Только я по делу. Мимо проезжал и решил сам сообщить.

— Чего стряслось-то опять? — спросил дед, слегка нахмурившись.

— Срочный приказ пришел. Волынской велено выставить полусотню казаков служилого разряда первой очереди. Отправляют в Закубанье.

Гаврила Трофимович продолжил:

— Там действуют регулярные войска, поддерживают их в основном полки Кубанского войска. Теперь запросили еще две сотни терцев. От нашего отдела тоже собирают, а Волынской определили поставить полусотню шашек.

— Скоро выступать? — спросил Аслан.

— Завтра день на подготовку, списки сверим. Послезавтра поутру выходить. Сначала в Пятигорск, на соединение.

Алена вздохнула, но причитать не стала. Только прижала сына ближе. Аслан приобнял ее за плечо.

— Ну что, Алена, полгода дома побыл, — сказал он негромко. — И сына дождался. Даст Бог, к первым шагам Сан Саныча вернусь. А может, и на побывку отпустят.

— А ты, сын, гляди, мамку мне не обижай. — Он потрепал Сан Саныча по макушке. Тот, словно почувствовав момент, ухватил батю за ус и громко залепетал.

Признаться, за побратима я переживал. Из прошлой жизни знал: война с черкесами продлится еще пару лет, если история и дальше пойдет прежним путем. Пока все совпадало, так что и здесь перемен ждать не приходилось.

Головой я понимал, что Аслан не зеленый мальчишка. На полевой службе уже побывал, с оружием обращался на «ты». Да и волчья шашка теперь при нем. Только тревога от этого никуда не девалась.

В Закубанье ему не на парадах красоваться. Там будет настоящая служба, и боевых действий, скорее всего, не избежать. Разъезды, внешняя охрана, разведка, ночные секреты, стычки в лесу и засады на горных тропах. В такой войне нашего брата гибнет больше, чем в редких больших сражениях. Да и сражений тех там не предвиделось.

Так я весь день и провел за хозяйственными делами, думая об Аслане. Переключиться на что-нибудь другое не выходило.

Видать, потому ночью и приснился очередной сон. Раньше видения приходили после тяжелых потрясений или ранений, когда я сам оказывался на краю жизни и смерти. Теперь хватило одной тревоги за друга.

Такими темпами, глядишь, провидцем стану. Останется отрастить длинную седую бороду и принимать паломников. Или чем там еще старцы занимаются.

Сначала я почувствовал запах полыни. Горький, отчетливый. Потом разглядел серое небо, деревья и старую ограду станичного кладбища. Я снова смотрел на все со стороны. Такое уже случалось, поэтому удивляться не стал, а сразу сосредоточился на происходящем.

Место было знакомым и одновременно чужим. Кладбище в Волынской разрослось далеко за прежние границы. Старые кресты покосились, рядом стояли новые каменные памятники. За деревьями виднелись крыши куреней, но дома выглядели иначе.

По дорожке медленно шел седой старик. Аслана я узнал сразу, хотя ему было никак не меньше семидесяти. Высох, ссутулился, густая борода стала белой. В правой руке он держал чекмарь (посох) и при каждом шаге тяжело переносил на нее вес. Левая нога сгибалась нормально, а правая оставалась почти прямой. Колено, похоже, когда-то раздробило так, что сустав навсегда перестал работать.

Рядом шла Аленка. Маленькая сухонькая старушка в темном платке. Лицо прорезали морщины, волосы побелели, но взгляд остался прежним. Она несла корзину, прикрытую чистым рушником, и время от времени придерживала мужа под локоть.

— Не тяни меня, Аленка, сам дойду, — проворчал мой побратим.

— Вижу, как ты сам доходишь, — не отступила она. — Еще за корень зацепишься и полетишь носом в землю, аки в прошлый раз.

— Не полечу. Чекмарь-то мне на кой?

— Чекмарь у него... А ума за столько лет так и не прибавилось.

Старик хмыкнул. В этой усмешке я узнал того самого джигита, с которым мы прошли немало. Возраст ничего в нем не поменял.

Они остановились у двух соседних могил за общей низкой оградой. На каждой стоял православный крест. Дерево потемнело от времени, но за захоронениями ухаживали: траву выпололи, землю подсыпали, ограду недавно подкрасили.

На табличках я прочитал имена.

Семен Дежнев.

Данила Дежнев.

Даты расплывались. Сколько ни пытался приблизиться и всмотреться, цифры мутнели. Сон показывал только то, что сам желал, и идти у меня на поводу не собирался.

Алена поставила корзину на небольшую скамейку. Аслан снял папаху, перекрестился и сел, вытянув больную ногу.

Алена расстелила рядом белую полотнину. Поставила глубокую миску с вареной пшеницей, смешанной с медом и изюмом. Разложила блины, два небольших пирога и поставила глиняный кувшин с густым киселем.

Потом достала две веточки полыни и закрепила по одной возле каждого креста.

Аслан повел носом.

— Сема бы сейчас нос поморщил. Сказал бы: аки бычку сена принесла!

— Не сено это, дурень, а полынь. Родной землей пахнет. Но Семка точно что-нибудь такое выдал бы, прав ты, — слегка улыбнулась Алена. — Да и Даня за словом в карман не лез.

— Эх, Даня, голова бедовая! — протянул Аслан.

Старики переглянулись. Аленка вытерла глаза платком и достала из корзины небольшую стеклянную лампаду. Аслан несколько раз чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонью. Фитиль наконец занялся, и старик осторожно поставил лампаду между могилами.

Оба перекрестились.

— Упокой, Господи, души чад Твоих, казаков Семена и Данилы, — тихо произнесла Алена. — Прости им всякое согрешение, вольное и невольное, и даруй Царствие Небесное.

Аслан повторил последние слова, потом долго молчал, глядя на два креста.

— Вот и пришли мы, братцы, — сказал он наконец. — Как обещали. А вы меня пережить обещали, да слова своего не сдержали, засранцы.

— Саша, не бранись на кладбище.

— Да ладно тебе, Аленушка. Они знают, что я любя.

— Столько лет прошло, а кажется, сейчас вылетите из-за ограды всей своей ватагой, — вздохнул Аслан. — Эх, не хватает вас. Шибко не хватает.

Я снова подался к табличкам, пытаясь разобрать хоть одну цифру. Год смерти, месяц, день, что угодно. И ничего не выходило.

Стоило взгляду зацепиться за ряд цифр, как они наливались мутью и расползались по дереву. Я заходил сбоку, приближался к могилам, но результат оставался прежним.

А понять хотелось. Если годы жизни разные, братья могли уйти каждый в свой срок. Болезнь, старость, обычная человеческая судьба. А если дата одна...

Неужели Семен с Данилой погибли вместе? Молодыми? В каком-нибудь бою, куда мне придется их повести? Успели ли завести семьи, народить детей? И что стало с медвежьей шашкой, если Даня не оставил сына?

— Да покажи ты, зараза! — Я еще раз дернулся к крестам.

Аслан с Аленой, конечно, меня не услышали. Для них меня здесь не было. Старики сидели у могил и тихо переговаривались, поглядывая на пламя лампады.

Словно в ответ на мои вопросы все вокруг изменилось. Поднялся ветер, он снова принес запах полыни. Солнце вспыхнуло так ярко, что я зажмурился.

А когда открыл глаза, вместо кладбищенской сырости пахло свежим хлебом, печеным мясом и горячим воском. Я был в просторной горнице. Передо мной тянулся длинный стол, заставленный блюдами, а за ним сидело столько людей, что я не сразу понял, куда смотреть.

Аслан оказался здесь же.

Тот же седой, сухой старик с негнущейся ногой. Только теперь на нем была праздничная черкеска, а чекмарь стоял рядом, прислоненный к лавке. Он сидел по правую руку от хозяина застолья и время от времени поглаживал длинный седой ус. Рядом устроилась Алена, все такая же маленькая и сухонькая. Вокруг нее, по всему видать, сидели взрослые внучки.

Во главе стола расположился широкоплечий казак лет пятидесяти. Седина уже пробилась в бороду и виски, но спину он держал прямо. Что-то знакомое было в разрезе глаз, в упрямой складке возле рта и в том, как он щурился при разговоре.

Я знал этого человека, хотя взрослым никогда не видел.

Сан Саныч.

Тот самый щекастый младенец, которого Аслан еще недавно держал на руках. Мой крестник вырос в настоящего богатыря и теперь сам возглавлял огромную семью.

Народу за столом хватило бы на добрый взвод. Сыновья Сан Саныча сидели ближе к отцу, рядом их жены. Дальше теснились внуки и внучки. Самые малые то и дело ныряли под стол, получали от матерей легкие шлепки и снова принимались шкодить.

Казаки надели нарядные черкески. Серебро на поясах и газырях поблескивало в свете ламп. Женщины тоже облачились в лучшие наряды. Одна молодая казачка у дальнего конца стола постоянно комкала платок и старалась не смотреть на мужа.

Молодой казак лет двадцати пяти сидел напротив Сан Саныча. Новая черкеска еще не успела обмяться по фигуре, за спиной у стены стояли походные сумы.

Тут до меня дошло, по какому случаю собрали всю родню Сомовых.

Никакой это был не праздник.

Казака провожали на войну с германцем. На ту самую мясорубку, которую в моей прежней жизни назовут Первой мировой.

Сан Саныч поднялся. Разговоры сразу стихли, даже ребятня угомонилась.

— Что сказать тебе, сын... — начал он и на миг запнулся. — Казачью службу ты знаешь. Мы с дедом тебя не для забавы учили. Теперь твой черед за Отечество наше постоять, а мы будем ждать. Возвращайся живой. Ангела-хранителя тебе в дорогу, сын.

Сан Саныч перекрестил его.

— Помню, батя, — подался к отцу молодой казак. — Обязательно вернусь!

Аслан постучал костяшками по столу.

— Подойди ко мне, внучек.

Молодой казак обошел стол и остановился перед стариком. Аслан долго смотрел на него снизу вверх. Потом ухватился за край стола, поднялся без помощи и положил ладонь внуку на плечо.

— Твой батя верно сказал. Дурниной голову не сложи и честь Сомовых не посрами!

— Не посрамлю, дедушка Саша.

— Шашку береги, — добавил Аслан. — Она тебя из любой беды вытащит, коли с умом. Но ты и сам знаешь.

— Знаю, деда.

Он обнял старика.

Только теперь я заметил простые темные ножны, знакомую рукоять и потертый ремень. Это была та самая сомовская шашка с волчьей головой.

Картинка снова сменилась. Только что семья Сомовых сидела за длинным столом, а через мгновение я стоял посреди двора под серым утренним небом.

У ворот толпились родные. Женщины крестили уезжающих, дети путались под ногами, кто-то придерживал коней. Молодой Сомов уже сидел в седле. Через плечо висела винтовка Мосина, к седлу была приторочены походные сумы, а волчья шашка покоилась в ножнах.

Сан Саныч стоял возле стремени и еще раз проверял подпругу, хотя там и без него все было как надо. Руки требовалось чем-то занять, чтобы не показать волнения перед сыном.

Аслан держался рядом. Старик опирался на чекмарь, но изо всех сил вытягивался, словно хотел проводить внука не согбенным дедом, а тем молодым джигитом, каким я его помнил.

— Помни, чего тебе сказали, — проворчал он. — Не лезь дурниной и головой думай, как я тебя учил!

— Помню, дедушка.

— И письма пиши, — добавила Алена. — Не как твой дед когда-то.

Она покосилась на старика.

— Да писал я! — возмутился Аслан. — Писал!

— Три письма за полгода.

— Так служба была, не на отдых чай ездил.

Молодой казак улыбнулся, наклонился с седла и обнял бабушку. Потом подал руку отцу и коснулся плеча Аслана.

Конь переступил, звякнул удилами. Остальные всадники уже вытягивались за воротами по двое. Я скользнул взглядом по лицам и замер.

Рядом с внуком Аслана сидел казак лет двадцати с небольшим. Худощавый, светлоглазый, с упрямо сжатыми губами. На миг мне показалось, что это Данила. Но нет, не он.

Черты были Данины, только сложились немного иначе. Подбородок тяжелее, нос прямее, плечи шире. Так мог выглядеть его сын или внук.

Скорее все же внук. До войны с германцем оставалось больше полувека, и сам Даня к тому времени должен был стать седым стариком.

Молодой Дежнев повернулся к провожающим, снял папаху и перекрестился. На боку висели знакомые ножны. Рукоять я тоже узнал. Это была шашка с медведем. Шашка Данилы Дежнева.

У меня отлегло от души. Род Дежневых не прервется. Даня успеет оставить детей, а те подарят ему внуков. И клинок с медведем не исчезнет, не попадет к чужим, а останется в семье.

Сон не показал, когда умрут братья. Не пожелал открыть, доживут ли они до старости и уйдут каждый в свой срок или встанут рядом в последнем бою. Но хотя бы на один вопрос ответил, и на том спасибо.

— Трогаем, брат, — сказал молодой Сомов.

Дежнев кивнул, поправил папаху и повернул коня. Они выехали со двора бок о бок, следом потянулись остальные. Копыта застучали по сухой дороге. Родня еще долго стояла у ворот, глядя им вслед.

***

Проснулся я от заливистого пения петуха. В печи потрескивали дрова, а я лежал, смотрел в потолок и как дурак улыбался.

Сон открыл многое, но главное, оставил после себя не тревогу, а спокойствие и надежду.

С братьями еще могло случиться всякое. Жизнь непредсказуема, и никакой сон не даст бессмертия. Да и не нужно оно. Главное, род Дежневых не прервется, медвежья шашка перейдет к потомку Дани, как волчья к внуку Аслана.

Видать, пока мы все делали правильно.

Я не стал искать объяснений и списывать увиденное на случайность или горячку. Теперь отчего-то знал, как будет, и этого хватало. Видения уже не раз показывали то, чего я сам знать не мог. Пора было признать очевидное: они действительно открывали куски будущего.

Не целиком и не по моему желанию, но все же.

— Ну дай-то Бог, — сказал я одними губами и перекрестился.

***

Весна прошла без особых приключений. Обычно они сами меня находили, а тут чуйка молчала. Я уже даже начал переживать, не случилось ли чего.

Бездельем, конечно, маяться не приходилось. Работы было полным-полно с утра до вечера: лошади, огороды, учебная полоса, школа, занятия с моими башибузуками. Крышу на бане опять пришлось подлатать. В этом году дошли руки и до садов. Там вовсю управлялась Татьяна Дмитриевна, особой помощи ей не требовалось, но кое-где я все-таки пригодился.

Рана, полученная от генеральши, окончательно перестала о себе напоминать. К началу лета остался лишь плотный рубец. Я снова мог подтягиваться, работать шашками обеими руками, стрелять лежа и носиться по полосе вместе с парнями. Первое время приходилось беречься, а теперь я вернул прежние нагрузки.

Тело окрепло быстро. Молодость и доставшаяся мне вместе с попаданием в этот мир регенерация сделали свое дело.

Десятого июня мне исполнилось пятнадцать.

Большого праздника не устраивали. У казаков именины почитали куда серьезнее, да и я сам не хотел поднимать шум из-за того, что стал на год старше.

Но домашние этот день не забыли и даже удивили меня.

После вечерней тренировки я вернулся пыльный и голодный, а под навесом уже стоял накрытый стол. Даша испекла два круглика с мясом и приготовила саломаху, как я люблю. Алена принесла пироги с творогом. Машка всучила мне небольшой пряник, который, по ее словам, помогала делать сама, беря уроки у Пелагеи Колотовой.

Дед Игнат разлил взрослым по чарке чихиря, а мне наполнил половину.

— Пятнадцать тебе, внучок, — сказал он, глядя поверх кружки. — Не малец уже. Глядишь, в этом году и ума прибавится. Не станешь в каждую замятню свой нос совать, о продолжении рода задумаешься.

— Сделаю, дедушка. Я с самого утра чувствую, что стал мудрее. Глядишь, и сработают твои наставления.

— Угу, угу. Свежо предание, — хмыкнул он.

Все за столом засмеялись. Дед перекрестил меня и пожелал крепкого здоровья да голову светлую не терять. Остальные тоже сказали добрые слова.

Мои парни учудили. Видать, решили пошутить и принесли здоровую деревянную мишень. На ней вырезали смешную рожу с характерным носом и горбинкой. Нос этот очень уж напоминал одного известного мне чиновника.

— Это кто, братцы? — спросил я, улыбаясь.

— Главный враг, — серьезно ответил Данила. — Хошь из «Ремингтона» в него пали, хошь ножи метай!

Посидели недолго. Хорошенько поели, выпили узвару, и на том праздник закончился. Утром началась обычная работа. Летом ее всегда хватало. Хозяйство у нас немалое, за всем пригляд нужен.

Через несколько дней навалилась такая жара, что к полудню даже собаки прятались в будки и под телеги или лежали, высунув языки. Дождя не было почти две седмицы. Земля на тракте растрескалась, трава в сухих местах выгорела до желтизны.

Несколько дней с востока дул горячий ветер, словно из печной трубы.

Тем утром мы с парнями чинили учебную полосу за станицей. Весенними дождями осыпало один край рва, несколько столбов возле стены повело. Решили не ждать, пока кто-нибудь сверзится и сломает шею, а привести все в порядок.

Семен с Данилой выравнивали стену. Ленька и Васятка таскали жерди. Гришата сидел в яме, выгребал осыпавшуюся землю и время от времени высовывал голову, прося воды.

Я копал яму под столб. Рубаха прилипла к спине, ладони скользили по черенку лопаты.

— Перерыв, братцы. Давайте поснедаем, — скомандовал я. — Чего там у нас сегодня?

Парни бросили инструмент, потянулись к бурдюку и стали разливать воду по кружкам. Потом достали нехитрую снедь, которой нас снабдила Дашка Дежнева.

Я сел в тени стены, сделал несколько глотков теплой воды и повел носом. В воздухе едва заметно тянуло дымом. Не от стряпки или печи, да и кто станет топить в такую жару. Так пахла горящая сухая трава.

Я поднялся.

— Чуете?

— Дымом тянет, — Семен тоже повел носом.

— От станицы, что ли? — спросил Васятка.

Я посмотрел на восток. Над дальними увалами небо оставалось чистым, но у самого горизонта лежала темная, слишком ровная полоса. Точно не дождевая туча. Горячий ветер снова принес запах, теперь уже явную гарь.

Я прикрыл глаза и потянулся к Хану. Через минуту он уже летел в сторону дымки, а я его глазами несся на восток над иссушенными полями, балками и редкими рощицами.

Темная полоса быстро разрасталась. Потом я увидел дым.

Его было много. Черные и серые клубы ползли вдоль земли, закрывая дальние перелески. Под ними временами вспыхивал багровый край. Ветер гнал огонь на запад.

Разглядеть весь фронт пожара не получилось. Дым резал глаза даже Хану, а лететь в жарких потоках воздуха было непросто. Я успел увидеть разбегающийся скот, две подводы на дороге и людей, пытавшихся гнать лошадей от огня.

— Степной пал, — сказал я, пошатнувшись выходя из полета.

Парни нахмурились. Все знали, как страшен степной пожар своей скоростью. На открытом месте огонь несется быстро, перемахивает через дорогу и пожирает все на своем пути. А сейчас ветер гнал его в нашу сторону.

До Волынской было еще далеко. Предгорья, балки и распаханные поля могли остановить огонь раньше. Но соседним станицам и хуторам повезет точно меньше. Если пал доберется до домов, беды не миновать. Там скот, хлеб, сено, старики и дети.

— Семен, собирай инструмент. Даня, скачи в правление. Скажи атаману: с востока идет большой пожар. Живо!

До станицы мы добрались бегом. Еще на ходу услышали тревожный звон колокола. Значит, дым заметили не только мы.

У правления уже собирались казаки. Кто-то привел оседланных коней, другие тащили лопаты, топоры и вилы. Добровольцы готовились идти на помощь соседям, остальные оставались встречать огонь здесь, если придется.

Собрались быстро. Сначала пошли рысью, а за околицей перешли в намет. Кони чуяли гарь, нервничали и всхрапывали.

За первым длинным увалом горизонт открылся целиком. Он был черным от дыма. Ветер гнал пламя на запад, и нам следовало поспешать.

Прискакали мы к соседям, когда они уже почти справились и сами. Ветер растащил дым по низинам. Над почерневшей степью висела сизая муть, а огня почти не было видно. Только местами из сухой травы выскакивали короткие языки пламени и тут же пригибались к земле.

Основной фронт пожара остановили шагах в трехстах от первых дворов. Местные успели пропахать и прокопать поперек его движения широкую полосу. Где земля была тверже, мужчины рубили дерн лопатами и отбрасывали в сторону. Потом от очищенного места пустили встречный пал. Две огненные стены сошлись и захлебнулись на выжженной земле.

Сработали они толково и вовремя.

— Коней за дорогу отводим! — гаркнул я своим парням. — К огню не тащите. Семен с Даней, берите лопаты и вон туда. Остальные к бочкам, ведра таскать!

Мои башибузуки рассыпались выполнять приказ. Ленька с Васяткой побежали к двум телегам с бочками. Гришата ухватил ведро и пристроился в цепочку к местным. Семен с Даней подхватили лопаты и отправились гасить небольшой очаг неподалеку.

Я достал из сундука широкий кусок холстины, припасенный для перевязок. Мы разорвали его на полосы, намочили и обмотали лица. Дышать стало тяжелее, зато дым уже не так драл горло.

Казаки неподалеку сбивали огонь мокрыми мешковинами, свежесрубленными ветками и даже старыми попонами.

— Эй, казачонок! — окликнул меня один, с закопченным лицом. — Вон там прорывается!

Он указал на неглубокую ложбину. Я подхватил лопату и побежал туда. Под ногами хрустела выгоревшая трава. Зола забивалась в сапоги и под рубаху, липла к потному телу. Жар уже не валил с ног, но лицо припекало изрядно.

В ложбине работало человек шесть. Двое копали поперек движения огня узкую канаву, остальные сбивали пламя ветками. Я встал рядом с копавшими. Земля успела запечься коркой, и лопата входила тяжело.

— Воды! — заорал кто-то.

Гришата подлетел с ведром, расплескав часть себе на штаны, и плеснул на вспыхнувший куст.

— Еще неси! И сам близко не лезь!

— Понял! — крикнул он сквозь повязку и умчался.

Мы докопали канаву до края ложбины. Оставалось запустить встречный пал на этом небольшом участке.

— Погоди! — выкрикнул молодой казак и выскочил вперед.

Перепрыгивая через дымящиеся участки, он пробрался к какой-то ямке, сунул туда руку и вытащил за уши зайца. Прижал косого к груди, вернулся, отошел к нетронутой огнем траве и выпустил. Заяц рванул прочь, только задние лапы мелькнули.

— Поджигаю, отходи! — крикнул рослый казак, отгоняя нас подальше.

Мы отошли, а я приблизился к спасителю зайца.

— Здорово был. Гриша Прохоров из Волынской, — представился я и протянул руку.

— Василий Вишницкий. С Кубани я, из Переяславской. Тут у дядьки.

— Ловко ты с ушастым управился, — улыбнулся я, вытирая пот со лба.

— Дык не впервой. У нас два года назад, когда засечки перед палом делали, зверье навстречу валом пошло: зайцы, мыши, змеи. До выжженной земли добирались и дальше не лезли. Стали мы зайцев за уши хватать да перекидывать. Потом остальные, видать, смекнули и сами рванули. А змеи в клубки сворачивались и шагов на пять-шесть перелетали. Никогда такого не видал.

— Молодцы, — хлопнул я Вишницкого по плечу.

— Угу. Только потом мышей расплодилось тьма, зерно в амбарах пожрали, а зайцы кору с деревьев обглодали в округе. Но что поделать, Божьим тварям тоже жить надобно.

Так мы возились до самого заката, переходя с одного участка на другой. Большого пламени уже не было, но мелких очагов хватало, и расслабляться было рано.

Хорошо помогал Хан. Как только дым рассеялся, он поднялся в небо и подсказывал, куда направить людей. Благодаря ему мы вовремя остановили огонь еще в двух местах.

Когда солнце стало садиться, ветер наконец ослаб. Над степью потянуло ночной прохладой.

Я выпрямился и только тогда понял, как устал. Парни выглядели не лучше. Одежда пропиталась дымом, золой и потом, во рту тоже дряни этой хватало. Лица у всех почитай почернели, только дорожки от стекающих капель пота остались. У Гришаты и вовсе одни белые зубы виднелись, настоящий чертененок.

— Ну что, командир, помогли мы соседям? — Данила оперся на лопату.

— Под занавес явились, — ответил я. — Но хоть так.

Мы собрались вместе с волынскими казаками и уже собирались повечерять, когда подошел местный атаман. Борода у него с одной стороны подпалена, черкеска прожжена в двух местах. Он оглядел нашу чумазую компанию.

— Благодарствуем, братцы. Мы бы, может, и сами справились, но хорошо, что вы поспели. По-всякому могло повернуться. С такими соседями никакая беда не так страшна.

— А то как же по-другому? На то соседи и нужны, — ответил кто-то из наших.

Домой нас не отпустили. До Волынской путь неблизкий, кони дымом надышались, да и мы вымотались знатно. Местные разобрали наших по дворам. Лошадей обиходили, напоили и задали овса. Нам с парнями выделили большой сарай с сеном, но прежде потащили за стол.

Сначала мы обмылись у колодца и привели себя в порядок. Я вылил на себя два ведра, смыл часть копоти и снова смог разглядеть собственные руки. Ладони покраснели, на правой вздулся пузырь: то ли ожог, то ли мозоль от черенка лопаты.

Разместили нас за большим столом во дворе. В этом курене остановился и Василий Вишницкий. Здесь жил его двоюродный дядька Федот Еркин, тот самый, что верховодил сегодня в ложбине.

На стол поставили большой чугун саломахи из пшена с мясом, хлеб, лук, домашний сыр и кувшины с узваром. После такого дня есть хотели все.

Сначала говорили о пожаре: как заметили дым, как успели увести скот, как поднимали людей. Оказалось, тревогу поднял мальчишка-пастушок. Прискакал босой, верхом без седла, и орал на всю улицу, что степь горит. Запоздай он на четверть часа, огонь вышел бы к сенокосам, а там до крайних дворов рукой подать.

— Откуда пал пошел, разобрались хоть? — спросил я, отламывая хлеб.

Еркин помедлил, потом кивнул на восток.

— От выселка иногородних.

— Поджег кто?

— Точно тепереча никто не скажет, — ответил сидевший рядом старик. — Но пастух у них был один, любитель горло промочить. Намедни опять пьяный шатался. Видели его возле стада, едва на ногах держался.

— Неужто костер развел в степи в такую погоду? — спросил Данила.

— Может, костер. Может, уголек бросил. А может, вовсе не он. Никто за руку не ловил, одни догадки, — ответил Федот. — Напраслину разводить на человека, пусть даже покойного, не станем.

— Погиб, что ли? — спросил я.

— Сгинул в огне, — ответил старик. — Видать, когда протрезвел, кинулся стадо спасать или сам выбраться не сумел. Нашли уже опосля, обгорелого, у самой балки.

— Потому и не станем с переселенцев спрашивать, — продолжил Федот. — Во-первых, доказательств нет. Во-вторых, Господь и без нас наказал. Пастух сгорел, а у выселка половина стада пропала: коровы, овцы, несколько лошадей. Кто в дыму задохнулся, кто в огонь угодил. Людей, кроме этого пьяницы, слава Богу, не потеряли. Да и у наших станичников никто не пострадал, вовремя спохватились, так только обожглись некоторые, но то не в счет.

Я налил себе узвара и сделал большой глоток.

— Правильно, — сказал я. — За грех одного весь выселок трясти не по совести. Им теперь и без того тяжко придется.

— Тяжко, — согласился Федот. — Скотину им в долг давали, рассчитывали, что на ноги встанут. Теперь кормиться нечем будет, долг отдавать тоже. Земля есть, да урожая еще дождаться надо.

— Скоро по станицам работу искать пойдут, — седой казак отложил ложку и вздохнул.

По лицам было видно, как всех понемногу отпускает. Еще несколько часов назад они могли потерять все, что имели. Степной пожар штука страшная, и в округе это знали хорошо.

— Григорий, — окликнул меня Василий, выдергивая из моих мыслей.

— Ага? — повернул я к нему голову.

— А как там ваша молодежь в Волынской, к шермициям готова? Слыхал, вовсю собираетесь участвовать.

До летнего сбора оставалась всего седмица. Туда должны были съехаться казаки приготовительного разряда из разных станиц. Ждали состязаний, или, как их называли, шермиций.

— Готовы, готовы, — улыбнулся я. — Так что поглядим.

— А мне чего глядеть? У меня свои впереди. Я скоро домой, в Переяславскую, отправляюсь. У нас на Кубани тоже шермиции проводят, так что ваших не увижу.

— Мы и без тебя поглядим, — подал голос его дядя Федот. — Поглядим, чьи в этот раз малолетки окажутся самыми умелыми.

— Дело завсегда хорошее, — прокряхтел старик.

Мы посмеялись, и на том разошлись отдыхать.

***

Следующая седмица в Волынской прошла в подготовке к шермициям. Особенно, конечно, досталось парням из приготовительного разряда. Гоняли их на совесть. Пару раз встречал Прошку Бурсака, едва тащившего ноги после усиленных занятий.

— Представляешь, Гриша, в этот раз, говорят, еще и спрашивать будут.

— Чего спрашивать, Проша? — улыбнулся я.

— Ой, да разное, — махнул Бурсак рукой. — По оружию, по обихаживанию лошадей, по истории, обычаям да обрядам. Несколько стариков и судей вопросы задавать станут. Мы-то думали, только ловкость, силу да смекалку оценят, ан нет. Еще и как язык подвешен, да что в голове, им, видите ли, важно.

— А ты как хотел? Тут не одну силу проверяют. Смотрят, кто во что горазд, у кого голова варит, кто с товарищами ладит. Кто командовать может, а кому лучше приказ выполнять и попусту вперед не лезть.

Нам участия пока никто не обещал, но надежды мы не теряли и готовились наравне со старшими. Дед Игнат пару вечеров сажал нас перед собой и гонял вопросами, чтобы, коли удастся пролезть на шермиции, не опозорили Волынскую.

Семен больше всего пытал деда о лошадях, хотя нового, кажись, узнал немного. Данила до темноты рубил лозу медвежьей шашкой. Ленька пропадал с Яковом Михалычем в балках, почитай сдавал экзамен на следопыта. Васятка с Гришатой наседали на Проню Бурсака, перенимая работу с пикой. Я не возражал. Даже если останемся зрителями, такая наука лишней не будет.

Сбор устроили на широком лугу возле речки. К утру там вырос целый лагерь: телеги с бочками, палатки, длинные коновязи. Казаки из разных станиц привезли малолеток, наставников и стариков-судей. Шермиции напоминали небольшой войсковой смотр.

Наши старшие разместились у края лагеря. Проня ходил важный, в чистой черкеске и новой папахе, которую все время отряхивал от пыли. Вокруг него крутились волынские парни из приготовительного разряда.

Мы с моими оглоедами помогли расседлать лошадей, натянули навес и остались у коновязи.

— Неужто только смотреть будем, Гриша? — не выдержал Данила.

— Пока да. А там поглядим.

— А чего так? Мы чем хуже? Даже на полосе препятствий старшим не уступаем.

— Годами, Даня, не вышли. Нам и пятнадцать не всем стукнуло, а они постарше будут.

Он обиженно провел ладонью по гладкому подбородку. Впрочем, и сам понимал: до нужного возраста мы не дотягивали. Одно дело наш отряд в Волынской, другое — такой сбор. Но надежда у меня оставалась.

После молебна началась проверка знаний. Судьи вызывали участников по одному и поблажек не давали. Проня ответил почти без запинки и вернулся к своим с широкой улыбкой.

Когда первая часть закончилась, я подошел к Гавриле Трофимовичу. Рядом стояли Яков Михалыч, Туров и трое стариков из судейской комиссии.

— Разрешите обратиться, атаман.

— Знаю я твое «обратиться», Гриша. Чего опять удумал? — Строев прищурился.

— Дозвольте моей шестерке тоже пройти испытания.

Один из стариков сразу покачал головой.

— Малые еще. Тут приготовительный разряд состязается, а вам несколько годков обождать надобно.

— Потому и прошу не в общий зачет. Пройдем отдельно. Коли слабы окажемся, увидим, над чем работать. А если не хуже других, значит, не зря столько пота проливаем. На полосе препятствий мы себя хорошо показали.

— Это верно, но не мне одному решать, — сказал атаман. — Беги к своим, а я у стариков и судей узнаю, допустят ли.

— Добре, — улыбнулся я и рванул к парням.

— Ну а чего? Зимой в кулачном бою мы против старших держались хорошо, — обрадовался Данила, когда я все рассказал. — Дадут добро старики, ей-богу дадут.

Так и вышло. В общий зачет нас не пустили, но пройти испытания отдельным отрядом дозволили. А если судьи решат, что мы достойны состязаться наравне со старшими, тогда продолжим вместе со всеми. Это нам и передал атаман Строев.

— Собирай своих чертенят. И гляди, Гриша: ежели кто шею свернет, спрос с тебя будет.

Через пять минут мы вшестером стояли перед судьями навытяжку.

Поначалу нам, как и остальным, задавали вопросы. Сему спросили, как обиходить запыхавшегося коня после долгой скачки наметом. Ленька рассказал про ночной секрет и как правильно поставить его вдвоем или втроем в лесу либо предгорьях. Васятку спросили по лошадиной сбруе, Данилу по владению шашкой.

Судьи остались довольны. Даже на сложные вопросы мы ответили справно.

А потом объявили последнюю игру: «в царя».

В круг выходили две ватаги по шесть человек. Чужого «царя» следовало трижды коснуться деревянной шашкой. Остальные выбывали после одного чистого удара. Заступил за черту — тоже погиб.

Против нас выставили сборную старших. Все крепкие, двое выше меня на голову. Их командир смотрел без злобы, но слишком уж уверенно.

— Гришата, ты нынче царем будешь, — сказал я своим.

— Я? — он даже оглянулся.

— Ты, ты. Только столб не изображай, двигайся и смотри по сторонам.

Семена я поставил в середину, Даню слева, Васятку справа. Ленька остался чуть позади, рядом с Гришатой. Сам встал между Семой и Васяткой.

— Навалятся на меня, — сказал я. — Решат, что без командира наш порядок посыплется. Не мешайте друг другу. Сема держит середину. Даня, один вперед шибко не лезь. Васятка, покажи слабое место справа и отходи. Ленька ждет, пока они втянутся, а потом идет на их царя.

— А Гришата? — спросил Даня.

— А Гришата глядит в оба, чтобы его не зацепили.

Тот фыркнул и покрепче затянул пояс.

Протрубили, и старшаки рванули на нас. Их командир действительно пошел на меня. Двое навалились на Семена, еще один кинулся к Васятке. Даню попытались отрезать слева.

Первый удар я принял на деревянный клинок. Руку тряхнуло, я отступил на шаг, заманивая противника.

Семен держался хорошо. Отбил одного, развернулся и плечом вытолкнул второго к самой черте. Судья тут же свистнул: тот заступил ногой за круг.

Данила все-таки сорвался вперед, но не зря. Нырнул под удар, ткнул соперника в бок, но и сам получил по плечу. Оба выбыли, размен получился один к одному.

Справа Васятка пятился от здоровяка, почитай на две головы выше его. Тот уже решил, что мальчишка побежит, и слишком далеко оторвался от своих.

— Бей! — крикнул я.

Васятка резко ушел в сторону, проскользнув под рукой противника. Ленька, до того стоявший за Гришатой, нырнул между сцепившимися парами и нанес первый удар по царю.

Зрители загомонили.

Командир старших дернулся на крик. Этого мига мне хватило: я ткнул его в грудь, но тут же получил ответ по руке. Мы оба выбыли.

Дальше командовать пришлось Семену.

— К царю! — рявкнул он.

Леньку теснили двое. Васятка бросился на помощь, сцепился с одним, получил по спине и выбыл, но открыл проход. Ленька успел коснуться царя второй раз, после чего его тоже «срубили».

В кругу остались Семен с Гришатой против двух защитников и их царя.

Гришата уже получил один удар. Второго избегал чудом: нырял, приседал, а раз остановился так резко, что преследователь сам выскочил из круга.

— Вот тебе! — заорал Васятка.

Семен сошелся с последним защитником. Деревянные клинки застучали. Сема не торопился, принимал удары и ответными заставлял противника пятиться. Гришата тем временем оказался почти рядом с чужим царем.

— Гришата, бери! — рявкнул Данила.

Наш «царь» сперва шарахнулся, будто обращались не к нему. Потом сообразил, подхватил с земли деревянную шашку выбывшего Леньки и шагнул вперед.

— Царю можно? — взвыл кто-то из зрителей.

— Не запрещено! — ответил судья.

Чужой царь попытался уйти. Гришата погнался за ним, размахивая шашкой, но бил неуклюже и дважды промазал. На третий раз загнал противника к краю. Тот увернулся от рубящего удара, зато подставился Семену, который только что вывел из игры последнего защитника.

Сема коротко ткнул его в плечо. Третий удар. Свист судей потонул в реве зрителей.

— Волынская! Любо!

Выбывшие рванули в круг. Данила сгреб Семена, Васятка повис на Леньке, а Гришата глядел на всех, не веря, что именно так закончился учебный бой.

Я подошел последним.

— Ну что, царь, гляди не зазнавайся, — хлопнул я его по плечу.

— Не-а, — выдохнул он и расплылся в улыбке. — Я бы еще разок смог. Мне понравилось.

Судьи совещались недолго. Гаврила Трофимович вышел в круг, дождался, пока народ угомонится, и оглядел нас по очереди.

— Хотели себя показать, значит? Да еще не в общий зачет просились.

Я молчал, и парни тоже притихли.

— Так вот, решение судей такое. Отныне отряд казачат Прохорова участвует в шермициях наравне со старшими. По возрасту не доросли, зато делом свое право заслужили.

«Любо» грянуло еще громче. Строев переждал шум и поднял руку.

— Только не зазнавайтесь. Нынче вы одну ватагу одолели, а завтра против вас выйдут победители общего круга. Вот тогда и поглядим, чего вы в самом деле стоите. А еще предстоят джигитовка, рукопашные схватки и другие состязания. Так что, Гриша, готовь своих казачат!

Я обернулся к башибузукам. Усталые, пыльные, в синяках, а улыбки до ушей.

— Слыхали, братцы? — спросил я.

— Слыхали! — ответили они разом.

— Значит, нынче отдыхаем. А завтра покажем старшакам, и не только волынским, что нас не зря пустили в состязания.

Семен рассмеялся первым. За ним загоготали остальные.

— Любо, Гриша! Любо!

Рекомендация от авторов:

Вернувшись в 1985 год, я спас дочь от маньяка. Но этого мало. Я помню имена других убийц. И потому начну охоту первым. Охотник на маньяков: https://author.today/reader/586827

Шермиции прошли отлично. Нас отметили особо, а после состязаний мы вернулись в Волынскую.

Парней я отпустил до послезавтрашнего утра. После испытаний настроение у всех было приподнятое, но устали мы знатно, да и синяков со ссадинами хватало. Отдых заслужили все, поэтому своей железной командирской волей я даровал им два дня роздыху.

Сам бока отлеживать не стал: по хозяйству дел всегда хватало. Покопался на базу то с одним, то с другим, потом устроился под навесом, разложил свой немалый арсенал и принялся за чистку оружия. Это занятие всегда меня успокаивало. Почти медитация, что сейчас, что в прошлой жизни.

Хан сидел рядом на широком столе и с любопытством следил за мной. Даже запах оружейного масла его не отпугивал. Я время от времени подкладывал ему небольшие кусочки мяса, так что интерес пернатого, скорее всего, объяснялся именно этим.

Первой взял револьверную винтовку Кольта образца 1855 года. Вспомнил, как Андрей Павлович подарил ее мне в конце лета 1860-го. В последнее время стрелял из нее нечасто, но эта редкая винтовка была мне очень дорога. Многое с ней связано, не раз она вытаскивала меня из самой задницы. Помнится, пятигорский оружейник Игнатий Петрович Петров правдами и неправдами пытался заполучить ее себе. Но уж нет, такая корова нужна самому. Даже когда дождусь нормальных магазинных винтовок, эту оставлю на память.

Погрузившись в свои мысли, я не сразу обратил внимание на тоненький голосок за поленницей. Машка, заигравшись, частенько разговаривала сама с собой, особенно когда с куклами возилась. Дед навырезал ей целую компанию, а она нашила куклам гору нарядов и даже делилась ими с подружками.

То становилась мамкой, то учительницей, то атаманом. При этом кто-нибудь из деревянных воспитанников непременно оказывался в углу.

— Стой ровно, Гриша, — донесся ее строгий голосок. — Жених вертеться не должен.

Я негромко крякнул и продолжил прислушиваться.

— Григорий Матвеевич Прохоров, желаешь ли взять в жены Марию Сомову? — торжественно спросила Маша.

Потом понизила голос, отвечая за меня:

— Желаю. Люблю ее шибко, без меры люблю.

— А ты, Мария Сомова, желаешь ли выйти замуж за Григория Прохорова?

— Очень желаю, как по-другому-то!

Я медленно отложил винтовку и выглянул из-за стойки навеса.

Маша сидела на старой попоне, расстеленной возле поленницы. Невестой служила тряпичная кукла в белом платочке и с красной лентой через плечо. Жениха изображал деревянный казак, которого когда-то вырезал дед Игнат. На голову ему Маша нахлобучила крошечную папаху из черной шерсти, а к боку привязала щепку навроде шашки.

Перед молодыми стояла третья кукла, исполнявшая роль батюшки.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказала Маша. — Теперь Гриша будет жить дома и один никуда уезжать не станет. А ежели поедет, Машу с собой бери.

— Хорошо, хорошо, батюшка. Куда ж мне теперь ездить с такой женой-красавицей!

Я покачал головой.

Вот тебе и новости: меня без сватов, сговора и собственного участия женили. Быстро, удобно так и никаких лишних расходов.

Я хотел рассмеяться и вернуться к винтовке, но вспомнились разные мелочи, от которых ранее отмахивался и не придавал значения.

Раньше Маша смотрела на меня прямо и бесхитростно, словно прикидывала, удастся ли выклянчить пряник, яркую ленточку или еще чего. Когда ее взгляд изменился, я и сам не заметил. Теперь стоило похвалить стряпню или поправить выбившуюся прядь, как малая краснела и отводила глаза. На день рождения всучила мне пряник и потом долго крутилась рядом, будто ждала чего-то еще. Даже фотографироваться нынче старалась чинно, изображая взрослую.

Выходило, мне это не показалось. В последнее время она и вправду глядела иначе. Не взрослой девичьей любовью, конечно. Какая любовь в ее годы, ребенок еще. Скорее, тем детским обожанием, когда самый хороший человек непременно должен стать женихом.

И все равно стало неловко. Взрослый разум посмеивался, а пятнадцатилетнее тело отреагировало по-своему: уши загорелись, словно я и вправду подслушал девичий секрет.

Сначала хотел поговорить с Аленой. Потом представил ее улыбку и Машкин стыд, когда она узнает о нашем разговоре. Не стоило устраивать такое из-за безобидной игры.

Ругать малую было не за что. Насмотрелась на свадьбы и теперь устроила свою. Девчонки испокон веку так играли, понемногу через куклы примеряя на себя взрослую жизнь.

За поленницей Маша переставила кукол и негромко сообщила:

— А теперь будем чай пить. Гриша любит с пряниками.

Я едва не фыркнул. Тут она угадала.

Тихо отступил к столу и снова взялся за винтовку.

— Вот же засада, — пробормотал я.

Ни наказывать Машу, ни заводить серьезный разговор я не собирался. Пущай играет. Подрастет и сама забудет, за кого выходила замуж в кукольном детстве.

На том я и успокоился.

После полудня жара крепко придавила. Я еще с час покрутился на базу, потом решил передохнуть. Кинул под навесом пару охапок соломы, расстелил свою андийскую бурку, подложил руку под голову и прикрыл глаза. Всего на минутку, как мне казалось.

Но почти сразу провалился в сон. Поначалу даже не понял этого, потому что оказался там же, на нашем базу.

Только выглядел он иначе: яблони стали выше, конюшня потемнела от времени, а возле стряпки стоял новый длинный стол, больше нынешнего и добротнее. На нем пыхтел самовар.

Я сидел на лавке, держа на колене девчушку лет трех. Светлые косички торчали в разные стороны, а сама она упорно пыталась накормить меня размокшим в чае пряником.

Возле стола возились три мальчишки. Старший уже вытянулся, но по его узким плечам было видно, что он еще ребенок. Двое младших сцепились из-за деревянной шашки, пытаясь разобраться, кому из них она принадлежит.

— А ну прекратили, — строго сказал я.

Все трое замерли. Старший первым спрятал улыбку, средний выпустил шашку, а младший тут же шмыгнул ко мне жаловаться.

И почему-то я точно знал, что это мои сыновья. Все трое. Крепкие, здоровые, похожие и друг на друга, и на меня одновременно.

— Сам разбаловал их, а теперь уж не ворчи, — раздался женский голос.

Я обернулся.

У самовара стояла молодая женщина. Простое светлое платье, рукава немного подвернуты, темные волосы заплетены в толстую косу. Лицо спокойное, но улыбка и быстрый лукавый взгляд были мне до боли знакомы.

Маша.

Это не нынешняя егоза, что пряталась за поленницей с куклами, а взрослая красавица. И не девица уже. Здесь и сейчас я точно знал, что это моя жена.

Понимание это пришло сразу, без каких-либо вопросов. Будто мы прожили вместе уже много лет, и я каждое утро видел ее именно за этим столом.

— Гриша, чай же остынет, — сказала она. — И Татьянке пряники все не скармливай. Потом обедать не станет, знаю я ее. Да за ней получше гляди, а то у нее шило в одном месте!

Девчушка на моем колене прижала остаток пряника к груди и с возмущением посмотрела на мать. Я невольно рассмеялся.

Маша тоже улыбнулась, подошла и положила ладонь мне на плечо.

От ее прикосновения стало удивительно спокойно. Дом, дети, шум во дворе, запах чая и свежего хлеба. Все было на своем месте, будто иначе и быть не могло.

А потом средний сын задел локтем кружку. Та полетела со стола и ударилась о землю...

Я проснулся и резко сел.

Кружки рядом не было. Только Хан чистил перья на краю навеса, а над двором висела сонная тишина. Шея затекла, рубаха прилипла к спине, во рту пересохло.

— Тьфу ты, пропасть, — пробормотал я и потер лицо ладонями.

Сон не спешил рассеиваться. Перед глазами стояли взрослая Маша, четверо наших детей и тот самый стол. Три сына и лапочка-дочка. Полный комплект, хоть сейчас семейный портрет снимай.

И как мне теперь смотреть на Машку? Как на сестренку?

Я не собирался глядеть на ребенка как на будущую жену. Она же сейчас мелкая егоза, которая кукол по углам расставляет. А мне только что показали, будто лет через десять мы станем мужем и женой и будем растить детей.

— Приехали, — буркнул я.

Можно было списать все на подслушанную игру. Мозг ухватил свежие впечатления и слепил из них семейную картинку. Обычное дело.

Только сон ощущался иначе.

Прежние пророчества наваливались как-то по-другому что ли. После них обычно было тревожно, сердце долго колотилось, а внутри оставалась уверенность, что я видел будущее. Этот сон коснулся меня легко, словно весенний ветерок, и ушел, оставив тепло и некоторое смущение.

Но знакомый привкус вещего сна все же остался. Выходило два варианта: либо я впечатлился Машкиной игрой и сам себя накрутил, либо Господь и вправду показал кусочек будущего.

Ни один из них особо не радовал.

Я поднялся, размял затекшую шею и пошел к бочке умыться. Холодная вода немного привела мысли в порядок.

А чего я, собственно, перепугался? Во сне Маша была взрослой, красивой и, судя по всему, хорошей матерью. Сейчас она мала и смотрит на меня как на лучшего человека на свете, но дети вырастают.

Через десять лет и она станет другой, и я наверняка изменюсь. Может, к тому времени вообще забуду про этот сон. А может, жизнь повернет так, что мы разойдемся совсем разными дорогами.

Решать сейчас все равно нечего не нужно. Как Богу будет угодно, так и случится.

К вечеру я почти успокоился. Ужинал со всеми вместе, с Машкой говорил как обычно и лишь раз едва не поперхнулся, когда она подвинула ко мне блюдо с пряниками.

После вечерней молитвы улегся, закрыл глаза и решил, что на сегодня с меня странных снов хватит, но...

***

Сон навалился неожиданно. Будто кто-то одним махом погасил вокруг весь свет и вместе с ним выключил меня самого. И буквально через пару минут я какой-то частичкой своего сознания уже понимал, что сплю и вижу сон.

Судя по знакомым уже ощущениям, снова «пророческий», но какой-то совсем уж необычный. Погружение в другую реальность казалось настолько глубоким, что я будто бы был не простым наблюдателем, а сам мог управлять событиями во сне.

Да! В этот раз я оказался не бесплотным призраком, а имел тело. Получается, что в этот раз придет пророчество о моей собственной судьбе?

Ну что ж, посмотрим...

Во сне я лежал на старом топчане. Вроде все спокойно, однако что-то было не так...

Я даже не сразу понял, что именно меня насторожило. Попытался пошевелить рукой — получилось, но как-то медленно, с усилием. Будто каждая жила натянулась, как старая пересохшая веревка, и готова вот-вот лопнуть.

Попробовал глубже вдохнуть — и тут же поморщился. Грудь будто стянуло железным обручем. Сердце колотилось неровно, с длинными паузами между ударами. Такое ощущение, что ему уже давно надоело работать, а оно продолжало делать свою работу исключительно из упрямства.

Открыл глаза. Надо мной белел знакомый потолок. Неровные балки, закопченные временем. Между ними паутина. В углу виднелось темное пятно, словно когда-то крыша подтекала, но я почему-то так и не занялся ее починкой.

Из маленького оконца тянулась полоска солнечного света, в которой лениво кружилась пыль.

И тут я кое-что вспомнил, и меня будто холодной водой окатило.

Эту комнату я уже видел раньше!

Красный угол с образами. Старый сундук у стены. Небольшой столик возле окна. Даже трещину на глиняной печи я помнил. Тогда еще подумал, что хозяин замазывал ее глиной не один десяток раз, только толку было мало.

Я резко сел... Вернее, попытался сесть, но тело не послушалось. Заныла поясница. Захрустели колени. Перед глазами поплыли темные круги, а дыхание сразу сбилось.

— Эк ведь... — прохрипел я и сам испугался собственного голоса.

Не моего привычного, а какого-то сухого и скрипучего. Старческого.

Я машинально поднял руку к лицу и замер, разглядывая ладонь с выпирающими синими жилами. Кожа на ней была морщинистой и дряблой, покрытая темными пигментными пятнами.

За последнее время я столько всякой бесовщины повидал, что впору было перестать удивляться. Однако одно дело — угодить из пожилого тела в молодое, а совсем другое, если наоборот. Причем в этот раз не просто в пожилое, а в совершенно уже дряхлое и немощное!

Так и не донеся руку до лица, я опустил ее на грудь. Под пальцами скользнул шероховатый деревянный крестик.

Рядом с ним нащупал что-то холодное и тяжелое.

Большой ключ на толстом кожаном шнурке.

И в этот момент память словно ударила наотмашь. Хата. Старик на лежанке. Ключ. Сундук. Шашка.

— Постой-ка... — прохрипел я сам себе и медленно повернул голову.

Тот самый сундук действительно стоял на своем месте.

Сердце вдруг застучало так сильно, что я даже испугался: выдержит ли? Не хотелось бы умереть в эту секунду, когда я только начал прикасаться к некоей тайне.

Мысль никак не желала складываться во что-то цельное. Она ускользала, словно трепыхающаяся скользкая рыба.

Возле двери стояла лавка. Именно на нее когда-то присел Алексей Прохоров, когда приехал к умирающему деду.

До мельчайших подробностей вспомнилось, как он тогда вошел в хату, перекрестился на образа и лишь потом подошел к лежанке. Я видел это собственными глазами.

Нет... Не собственными. Его глазами. Стоп...

Неужели...

Приложив неимоверные усилия, я все-таки сумел подняться с лежанки. Ноги предательски дрожали, пришлось ухватиться за край печи. И все же я доковылял до небольшого мутного зеркальца, висевшего возле окна.

Долго смотрел на отражение. Потом медленно коснулся пальцами собственной щеки.

Из зеркала на меня смотрел тот самый старик. Седой лунь с пронзительными глазами. Тот самый дед, которого Алексей встретил в своей прежней жизни.

И лишь теперь я наконец понял то, чего не понимал все эти годы.

Никакого деда никогда не существовало. Вернее... существовал. Но этим дедом был я сам.

Но прожить полторы сотни лет? Как такое возможно? Впрочем, а как возможны перемещения сознания во времени и попаданчество в прошлое? После такого уже нечего удивляться возрасту деда...

Я невольно усмехнулся беззубым ртом. Усмешка вышла кривой, какой-то жалкой.

Что ж, если это сон, то больно уж обстоятельный. Обычно во сне все как-то расплывается, одно место незаметно превращается в другое, люди меняют лица, а ты даже не замечаешь этого. Здесь же все было до такой степени настоящим, что становилось не по себе. Даже старая рубаха неприятно царапала шею, а под босыми ступнями ощущалась прохлада утоптанного глиняного пола.

«Ну и что дальше?» — спросил я сам себя, хотя ответа, разумеется, не последовало.

Тишина в хате стояла такая, что было слышно, как за окном лениво стрекочет сверчок да где-то под стрехой возится ласточка. Потом с улицы донеслось короткое мычание коровы, негромкий женский голос, и снова все стихло. Самая обычная деревенская жизнь.

Я машинально потянулся к двери, собираясь выйти наружу, вдохнуть свежего воздуха, убедиться, что за порогом действительно станица. Но, едва сделав шаг, почувствовал такую слабость, что вынужден был остановиться и тяжело опереться рукой о край стола.

Снова коснулся висевшего на груди ключа от сундука и только теперь заметил, что пальцы сделали это совершенно машинально, словно за долгие годы привыкли постоянно проверять, на месте ли он.

Я закрыл глаза, переводя дух. С трудом вернулся к топчану и снова улегся.

В этот миг со двора донесся негромкий скрип калитки.

Потом послышались неторопливые шаги. Не хозяйские, чужие. Человек явно не знал двора и шел осторожно, будто опасаясь вступить не туда, что-то задеть или ошибиться дверью.

Шаги приблизились к самому крыльцу.

В эту секунду я уже знал, кто сейчас откроет дверь.

Человек, появившийся на пороге, на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку, потом неторопливо снял кепку и, как был, с непокрытой головой, шагнул к образам. Торопиться он явно не собирался. Перекрестился, постоял несколько секунд, словно собираясь с мыслями, и лишь после этого повернулся ко мне.

Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме какого-то странного оцепенения.

Передо мной стоял я сам. Вернее, тот человек, которым когда-то был. В прошлой жизни, длиной не в полторы сотни лет, а втрое короче.

Вошедший перекрестился на образа в красном углу.

Перехватив мой взгляд, приглашающий присесть на лавку, послушно подчинился.

Вот он, тот самый миг, которого я когда-то не понимал и о котором столько раз потом вспоминал.

А что, если сейчас поступить иначе? Просто промолчать. Не вспоминать ни о ключе, ни о сундуке, ни о шашке.

Пусть этот человек немного посидит, увидит, что старик совсем плох, да и уйдет восвояси. Вернется домой, к своей привычной жизни, а через несколько дней и вовсе забудет эту странную поездку.

И тогда...

Что тогда?

Я вдруг с удивлением понял, что не могу ответить на такой, казалось бы, простой вопрос.

Будет ли он счастливее? Наверное.

Но при этом никогда не узнает никого из товарищей-казачат, ни десятков других хороших людей, без которых моя жизнь давно перестала быть моей собственной.

При мысли о моих башибузуках я невольно улыбнулся. Попытался вспомнить их лица...

Странно... Не получается... Они размыты, словно скрыты туманом.

Вот парни стоят плечом друг к другу, вроде даже зовут меня, а лиц их не вижу.

Я нахмурился и почувствовал, как внутри поднимается тревога.

Когда я задумался о том, чтоб изменить будущее, начало исчезать прошлое.

Моя собственная долгая-предолгая жизнь медленно осыпалась, словно старая фреска, которую кто-то неспеша стирал влажной тряпкой.

Я снова посмотрел на сидевшего рядом человека.

Тот терпеливо ждал, не подозревая, что сейчас решается не его судьба, а моя. Вернее, даже не только моя, а всех тех людей, которых мне довелось встретить на своем пути в веке девятнадцатом и наверняка потом тоже.

Я медленно провел рукой по груди, нащупал под рубахой тяжелый ключ и отдал его гостю.

Потому что иначе я поступить не мог.

КОНЕЦ.

Уважаемые читатели! Спасибо, что были с нами все 10 томов. Поверьте, мы прикипели к нашим героям ничуть не меньше вашего. Но всё должно когда-нибудь заканчиваться. Пришло время финала и для этой серии.
До встречи на страницах новых книг! Подписывайтесь на авторов, чтобы не пропустить новинки: Петр Алмазный, Сергей Насоновский, Анджей Б.