Я умер.

Сдал уже третью в моей жизни атомную станцию в Африке, а потом… Взрыв по дороге домой, тут это бывает. И я неожиданно оказался в незнакомом коридоре.

Скрипучие доски пола с облезающей краской, выкрашенные в синий стены, страшная головная боль и мысли. Первая: я — это больше не я. Совсем! Вторая: вротмненогиэтотчертовцирккудаделиськлоуны! В общем, ругаться очень захотелось. А потом в мозгах словно бомба взорвалась, докидывая к жизни чужие двадцать лет. Я — Виктор Игоревич Антонов, сын замначальника Ленинградского НКВД, студент ЛФТИ… Нет, Ленинградского технологического, третий курс. А в ЛФТИ я хочу устроиться после учебы и сейчас даже прохожу там практику. Не женат, образ жизни — распутный, характер — сволочной. Большинство людей вокруг терпели меня исключительно из-за отца, вот только вчера вечером его арестовали. Вчера — это 24 февраля 1939 года! Подумал, и на этот раз даже ругаться не захотелось. Некогда — новые мысли продолжали занимать собой все доступное место.

Так что там было дальше? Сразу после ареста мать с сестрой тут же собрали вещи и уехали в Москву, к дедушке — они давно договаривались, что тот прикроет в случае чего. А я устроил скандал и отказался: не хотел верить, что все изменилось, пришел в институт и… Слухи уже пошли. Клещев и Ломидзе, до этого ходившие за мной хвостом, сделали вид, что не узнают. Мне из будущего было плевать на это предательство, а вот сам Антонов-младший оказался поражен до глубины души. Сколько он их прикрывал, сколько помогал, как самим, так и их семьям. А тут одна ошибка, и они сразу отвернулись.

— Антонов! Вот ты где!

От новых воспоминаний еще подташнивало, но тело инстинктивно обернулось на звуки своей фамилии. Ко мне, злобно сверкая глазами, шел какой-то толстяк. Вспомнил. Игорь Кудрявый — я бил его все три года, что мы учились вместе. Иногда не бил, просто выводил из себя. Пару раз до слез. Дежурная шутка: как настоящий пролетарий может быть таким толстым.

— Теперь не сможешь спрятаться за папашу! — Кудрявый подошел вплотную и со всей силы приложил по морде.

Потом еще и ногами добавил. Чудо, что ничего не сломал, а то веса ему для этого точно хватало. А вот опыта нет, работал на одном энтузиазме. Через несколько секунд его все-таки оттащили в сторону — и вот здесь энтузиазмом уже даже не пахло.

— Не стоит марать об такого руки, — короткостриженый крепыш сплюнул в мою сторону. И этого тоже помню. Андрей Покровский, поступил в институт после армии, вся семья потомственные рабочие на Кировском. Идеальный представитель класса-гегемона, чьи фотографии так удобно ставить на передовицу институтской газеты.

Презрительно морщась, он увел Кудрявого, оставив меня на полу. Ко мне же из наблюдавших за сценой студентов так никто и не подошел: все смотрели как на пустое место. Я же говорил — характер сволочной. Даже немного их понимаю. Разве что один взгляд немного цепанул: Ирка Гоглидзе. Красивая. Антонов не раз подходил к ней раньше, предлагал встречаться, а она отказывала. Сейчас же у нее на лице на мгновение мелькнуло сочувствие и тут же пропало… Я поднялся на ноги и облокотился на стену.

Голова еще немного кружилась, но удар толстяка словно помог окончательно прийти в себя, поверить, что все это не кажется…

С другой стороны, а что тут невероятного? Будто я книжек про попаданцев не читал? Читал, и всегда восхищался теми, кто сумел помочь своей стране. Вот только: меня всегда смущало, как они старались действовать исподтишка, словно боясь принять ответственность за свою силу. Мол, получилось — хорошо, нет — я сделал все, что мог, а накосячили это уже местные… Хуже всего были те, кто и вовсе погружался в повседневную суету, отказываясь от данного им шанса. Высокопарно? А вот посмотрим, что у меня получится и тогда проверим, есть у меня право так думать или нет.

Мозги заработали немного быстрее.

Итак, сейчас февраль 1939 года, я студент с подпорченной кредитной историей. Что я могу? Продолжить учиться. Да, будет непросто, но с моими мозгами точно справлюсь. Потом война: если успею себя проявить, то на фронт не отправят, останется вовремя уехать из Ленинграда и… Внутренний Антонов согласно кивал на план, а вот я сам даже продолжить не смог. Противно.

— И что тебя эта ситуация ни капли не смущает? — внутренний голос заставил меня дернуться.

Не от неожиданности. На самом деле, когда годами сидишь в тысячах километров от дома, когда не то, что поговорить, даже помолчать не с кем — беседы сами с собой это вполне закономерный итог. Кто-то спивается, кто-то вот заводит личную шизофрению. Просто в глубине души надеялся, что она сюда не переберется. Но кто же ее остановит?

— Я все помню, — пожал плечами. — Свою жизнь, его жизнь. В чем тут сомневаться?

— Живи для себя. Это не предательство, ты ничего не должен этим людям.

— Уже жил так… Не самая плохая жизнь, но и не мечта. Я могу больше.

— Значит, решил, что оказался тут с великой миссией? Теперь поедешь на ближайшую гору искать каменные таблички? — вот такая у меня шиза, циничная.

— Не юродствуй.

— Тогда не ври себе.

— Да, я хочу верить, что оказался тут не просто так.

— Хочешь верить или веришь?

— Хочу. Чтобы верить, надо все-таки больше информации.

— И что дальше? Если сбегать от войны ты не будешь? Зная будущее, можно подсказать пути развития технологий. Союзу и всем его жителям это поможет.

— А поможет ли? Если в марте 1953-го все случится так же, как и случилось, то разве пара лишних процентов в ВВП что-то изменят? Я вот думаю, и 91-й год после этого никуда не денется.

— Тогда иди к Сталину. Не боишься же? Расскажешь все, лично займешься воспитанием тех, кто не продаст идею.

— Я не учитель.

— Хоть где-то тебе хватает здравого смысла. Но тогда что? Учти, если еще сегодня ты сможешь воспользоваться положением Антонова-старшего, то вот завтра станешь уже обычным человеком. Даже немного хуже.

— Подожди, — кажется, я поймал какую-то мысль. — Что я умею делать лучше всего?

— Сходить с ума.

— Нет, я умею строить атомные станции.

— И ты хочешь?

— Построю ее здесь и сейчас.

— Да ты понимаешь, что будет после этого⁈ Выход на бомбу, такая сила в руках только у одной страны, да еще и до того, как мир успеет ощутить ужас Второй Мировой? Ты ведь хочешь до нее успеть? Впрочем, это в любом случае невозможно!

— На самом деле, ничего сложного. Вспоминай, Ферми через 5 лет просто сложит в кучу урановые и графитовые слитки, и этого хватит, чтобы запустить первую самоподдерживающуюся реакцию и начать Манхэттенский проект.

— У тебя нет ресурсов и влияния, что были у Ферми. Помнишь же, несколько тонн урана…

— Мне не нужны его влияние и ресурсы. Вместо этого я точно знаю, что нужно и, вложившись в технологию, могу собрать прототип почти на коленке.

— Не смеши.

— Не станцию! Прототип! Вместо куба со сторонами пятнадцать метров, если использовать правильную компоновку, отражатели, ТВЭЛы, мне потребуется в сотни раз меньше урана.

— Все равно на коленке не соберешь.

— Я помню все необходимые формулы, могу рассчитать минимальную критическую массу. При обогащении в 20 процентов, нам хватит и килограмма. Хорошо, с учетом утечек нейтронов больше, но в любом случае это килограммы, не тонны.

— Ладно, допустим ты привезешь руду из Ферганы…

— Спасибо, что напомнила, где ее искать прямо сейчас.

— Кстати, почему в женском роде? Я думал, ты считаешь меня своим вторым «я».

— Шиза — женский род. Но ты продолжай.

— Убедил, вернемся к делу. Допустим, ты привез руду. Радиевый институт Хлюпина ее переработал в оксид урана в слитках. А вот дальше тупик. Чтобы обогатить уран до твоих 20 %, да даже до 5 % тебе нужны газовые центрифуги.

— Фриц Ланге уже эмигрировал в СССР и как раз в этом году подал заявку на многокамерную центрифугу.

— Их надо дорабатывать, в реальности прототип собрали только в 1945-м. Но не это твоя главная проблема: даже если разработку чудом получится ускорить, чтобы запустить такие центрифуги и поддерживать процесс потребуется несколько гигаватт электричества. Гигаватт! А это потребление всего Ленинграда за несколько месяцев. Тебе их никто не даст.

— Вот это проблема, но в рамках прототипа можно и упростить задачу. Уберем обогащение, компенсируем его размерами установки. Даже так с нормальной инженеркой реально уложиться в полсотни килограммов.

— Согласна, это вариант. Переплавить даже несколько десятков тонн обычной руды, чтобы получить оксид урана, будет проще, чем обогатить даже один его килограмм. Останется сущая мелочь: достать все остальное. Где, например, будешь брать бериллий?

— Завод «Светлана».

— Графит? Трубки?

— Ты же сама знаешь ответ. Здесь в моем институте работают Иоффе, Курчатов и другие ученые. Для обычного урана требования по содержанию бора в графите будут не такими жесткими — найдем. А если повезет, то тут и цирконий будет.

— А дальше? Возьмешь с Кировского турбину?

— КПД 29 процентов, с одного мегаватта получим на выходе 290 киловатт. Двадцать направим себе на работу оборудования, чтобы ни от кого не зависеть, остальное можно будет передать городу.

— Безопасность? Ты собрался строить реактор в Ленинграде.

— Прямо рядом с нами как раз копают Техноложку.

— Хочешь захватить кусок метро?

— Там меньше людей, сделаем ловушку расплава, чтобы не вышло, как в Чернобыле. Плюс удобно, что рядом Нева: будет проще отводить тепло и опять же держать воду на случай непредвиденных обстоятельств.

— В общем, ты уверен в себе?

— Да…

Шиза не ответила, а головная боль окончательно отступила. Я хлюпнул носом, оторвался от стены и пошел в туалет вытирать натекшую на половину лица кровь. Удачно, что одежду не испачкал. За пять минут получилось привести себя в порядок, а потом пришла пора действовать. Учитывая, что Антонов-старший работал в НКВД, то там уже точно все знают о его аресте. Ведомство Ежова — нет, уже Берии — как место, где найти помощь, вычеркиваем. В обком и горком тоже нет смысла соваться, остается — Горсовет. Но даже туда лучше идти не с пустыми руками.

Память Антонова подсказала направление, и я, протолкнувшись мимо старающихся не смотреть на меня студентов, направился для начала в гости к «папе-Иоффе».

Абрам Федорович Иоффе считал себя открытым человеком. Многие молодые ученые спокойно приходили к нему в гости, зная, что он всегда их выслушает и даст дорогу светлой идее и не менее светлой голове. Но вот того, что к нему заглянет всего лишь студент он не ожидал. Особенно, что тот устроит вторжение, пока его нет на месте — и как только мимо Клары Никифоровны прошел? Еще и доску его оккупировал.

— Что вы тут делаете? — Иоффе задал вопрос своим строгим голосом, от которого порой вздрагивали даже в Смольном.

— Сейчас, одну минуту, — реакция студента оказалась совсем не такой, как он ожидал.

Иоффе начал вглядываться в записанные молодым человеком формулы. И чем больше он смотрел, тем интереснее это становилось.

— Вы пытаетесь записать математическую модель деления урана? — спросил он, как только студент закончил писать.

— Да, разрешите начну сначала, — молодой человек был спокоен совсем не на свои двадцать лет. Впрочем, так было лишь любопытнее. — Для начала спасибо Отто Гану и Фрицу Штрассману, что два месяца назад практически доказали, что уран при бомбардировке его нейтронами делится на более легкие элементы, выделяя энергию. Е равно эм цэ квадрат — разница в массе элементарных частиц колоссальна, и энергии выделяется очень много.

— Можно без общеизвестных деталей, — Иоффе решил проверить, как студент отреагирует на стрессовую ситуацию. И тот справился: мысленно что-то прикинул и продолжил, постепенно перестраивая заготовленную речь на более резкую и конкретную.

— В прошлом месяце Лиза Мейтнер и Отто Фриш выпустили статью в «Нейчер» и назвали этот процесс делением ядра. Более того они вывели его энергию. Увы, у нас еще нет в наличии этого выпуска, но их расчеты совсем несложно повторить. Возьмем «ню» — количество нейтронов, что выделяется при этой реакции, и его значение 2,4–2,5 дает нам понимание того, что раз запущенный процесс сможет продолжаться уже самостоятельно.

— В теории.

— В теории мы получаем базовую формулу: количество нейтронов в определенном поколении будет равно начальному количеству нейтронов, умноженному на коэффициент размножения. Остается добавить фактор времени, для этого введем число Эйлера и натуральный логарифм нашего коэффициента.

— Дальше вы переводите в дифференциальное уравнение и решаете методом разделения переменных, — взгляд Иоффе скользнул дальше.

— И на основании этого мы можем рассчитать конкретное количество энергии, что дает нам каждое деление — 200 мегаэлектронвольт. И, главное, выделить три основных способа поведения реакции. Когда коэффициент деления меньше единицы — она затухает, когда реакция критическая, то есть примерно равна или чуть больше единицы — мы получаем возможность стабильного выделения энергии и потенциал для особого вида электростанций. Ну и третий вариант…

— Когда реакция надкритическая, — голос Иоффе стал тише. — Экспоненциальный рост и основа для создания бомбы нового поколения.

Не зря в прошлом году на Президиуме Академии Наук СССР он настаивал на создании постоянной комиссии по атомному ядру. И да, на это направление бросили новые силы, но достаточно ли их будет, если вон уже студенты начинают понимать, к чему это ведет? Точно, на будущей конференции в Харькове нужно будет обязательно об этом рассказать. Возможно, если темой заинтересуются не только ученые, но и армия с НКВД, то дело получится сдвинуть с мертвой точки. Все-таки в той же Германии или Соединенных Штатах вопросу уделяли гораздо больше внимания.

Неожиданно Иоффе вспомнил, что знает стоящего перед ним студента. Мысли об НКВД, видимо, освежили память. Значит, перед ним сын замглавы Ленинградского отделения. И он, конечно, неплохо себя показал, но вряд ли сам до всего этого додумался. Точно нет! А вот его отец… Очень похоже на попытку навести мосты и заодно пристроить не самого путевого отпрыска. Абрам Федорович не очень любил попытки подменить талант протекцией, но ради дела…

— И чего вы хотите? — осторожно спросил он, когда студент закончил выступление.

Впрочем — поправил сам себя Иоффе — если Антоновы захотят делать бомбу, то тут он будет вынужден им отказать. В некоторых вопросах точно не стоит спешить… Он сам не заметил, как начал себя накручивать, злиться и уже был готов от греха подальше и вовсе закончить этот разговор, но студент снова его удивил.

— Я хочу с вашей помощью собрать прототип электростанции, работающей на атомном принципе. Небольшую, — он показал еще несколько расчетов, на этот раз на бумаге. — На 1 мегаватт нам для поддержания реакции потребуется 43 килограмма оксида урана. И насколько мне известно руда, которую сейчас добывают для Радиевого института в Фергане, как раз его содержит. Немного, где-то всего 0,1–0,5 процента, но сорока тонн, что влезут как раз в один новый железнодорожный вагон, нам хватит с головой.

— Кажется, такие запасы там есть прямо сейчас, но у нас нет свободного транспорта, — задумался Иоффе.

— Вопрос с транспортом я решу в Горсовете, — отмахнулся Антонов-младший, словно это была сущая мелочь. Что ж, связь с НКВД после такого стала очевидной, и Иоффе окончательно успокоился.

Эта контора иногда действовала странно, иногда жестко, но… Если она была на твоей стороне, на нее можно было положиться.

— Мне нужен будет запрос от ЛФТИ на доставку урана, — Антонов дождался кивка Иоффе и продолжил. — Также нужно будет достать чистый графит без примеси бора, который иначе остановит нашу реакцию. Для этого хотел бы заранее зарезервировать вакуумные печи ЛФТИ.

— И что вы хотите сделать? — Иоффе не знал об опасности бора для разделения ядра. Похоже, еще одна из находок НКВД.

— Температура 1200 градусов плюс хлорирование, почти как при создании анодов для сверхмощных радиоламп.

— Будет, это несложно.

— Также напишите записку для завода № 211, от них нам потребуется 320 килограммов бериллиевых отражателей, чтобы обложить стенки будущего реактора.

— У «Светланы» они есть?

— Они используют его для рентгеновских трубок, так что за две недели, что к нам едет уран, точно должны справиться и с нашим заказом. Так, дальше, — студент задумался. — Цирконий с Урала, забронировать заказ для изготовления из него трубок на Кировском. Еще для контроля нам понадобятся фотоумножитель ФЭУ-1…

Иоффе мысленно заметил, что на этот раз Антонов ничего не сказал о чистоте металла. Значит, примеси гафния в цирконии будут не так критичны, как бор[1]. Эх, столько всего хотелось спросить, но… Не со студентом же обсуждать технические нюансы.

— ФЭУ-1 есть на складе, — продолжил разговор Иоффе.

— Прекрасно, тогда еще реле от зенитного прожектора, кажется, быстрее сейчас ничего нет. Бор-кадмиевые стержни для аварийного прерывания процесса. И бетон с бор-алюминием для защитной подложки…

Студент замолчал, Иоффе тоже задумался. Появление связанных с бором стержней и бетона, с учетом заявленной выше опасности этого химического элемента для реакции, явно говорило о том, что в проекте заложены и элементы системы безопасности. Это тоже подкупало. Впрочем, что было важнее всего: институт использовал только собственные ресурсы, а во всем остальном можно было положиться на Антонова-старшего… И тому бы поскорее выйти на личный контакт, потому что Иоффе хоть и готов был подождать. Но немного!

Он написал все запросы, что от него попросили, и передал их студенту. Эх, если бы в молодом Советском государстве каждый мог все так просто решить, просто попросив то, что ему нужно.

* * *

Я выдохнул. Поход в гости к «отцу советской физики» оказался на удивление удачным. Если честно, то думал, что ученый просто размажет меня вопросами, откуда взялись те или иные формулы и граничные показатели, но… Он просто заинтересовался и дал свое согласие на старт нового проекта в случае, если я добуду все, что обещал.

Кажется, он в меня до конца не поверил. А вот я не сомневался, что все получится. После недавних чисток бюрократического аппарата Ленинграда при личном участии товарища Жданова некоторые просто боялись лишний раз поднять голову, а я вот, наоборот, считал, что в подобных условиях как раз и можно развернуться.

— Антонов! — на выходе из института меня окликнули два парня в потрепанных синих куртках. Кажется, бывших спецовках. Мгновение и память подсказала, что эти тоже раньше были в списке моих жертв. А это значит что? До них дошли последние новости, и меня снова собрались бить.

— Прошу прощения! Никак не могу позволить себе портить одежду кровью! — я протолкнулся сквозь столпившихся на входе студентов.

Не знаю, откуда взялось это неожиданное веселье, но мне на самом деле хотелось хохотать, пока бежал от двух пыхтящих у меня за спиной парней. Видимо, правы оказались те, кто говорил, что тело определяет сознание. Помолодел, гормоны зашалили, и мысли сразу же понеслись вскачь.

Я добежал до почти отъехавшего от остановки трамвая. Дернул за деревянную ручку, открывая двери — тут они полностью на мускульной тяге, никакой автоматики. Внутри меня встретил суровый взгляд кондуктора, но я засунул руку в карман, нашел пятнадцать копеек и получил свой билет. Вот меня и простили. Трамвай тем временем неспешно тронулся, а за окном остались две недовольные физиономии.

Что интересно: они ведь тоже могли успеть заскочить внутрь, но, кажется, просто не захотели тратить на это деньги. Я обратился к памяти Антонова-младшего, а пятнадцать копеек это много? Как оказалось, не особо. Разнорабочие на Кировском получали по 150 рублей, токари и слесари высоких разрядов до 500, мой отец… Отец Антонова получал и вовсе 2000 рублей. На этом фоне стоимость проезда была почти незаметна. Может быть, дело в том, что это студенты?

Память тут же выдала: моя стипендия — 150 рублей, на четвертом курсе вырастет до 200. А у крепыша Покровского и вовсе сталинские пять сотен. В итоге мелочность моих преследователей показалась даже обидной. Впрочем, не мне жаловаться. Я пожал плечами, с трудом удержался от того, чтобы не помахать им на прощание и сосредоточился на виде из окна. Пока трамвай ехал в сторону центра, где в здании Мариинки расположилась моя следующая цель, Горсовет, оставалось просто ждать.

Ну и заодно изучать мир, в котором я оказался. Интересно же.

[1] На самом деле очень критичны, но науке в 1939 это еще не известно, а главный герой не учел, что разделять гафний и цирконий еще не научились. Впрочем, если бы это была единственная проблема, что вылезет в процессе…

Смотрю на серый снег.

В будущем видел такое в Мурманске. Белый снег из-за работающих угольных ТЭЦ покрывался серой пылью, и мир вокруг казался будто нарисованным простым карандашом. Сейчас таким был Ленинград. Дым из котельных, пустыри, заброшенные дома и стройки… По мере движения трамвая к центру картина менялась.

Угольная пыль сменилась запахом мазута, улицы стали шире, чище, и на них все чаще мелькали спешащие по своим делам люди. Те, что попроще, носили короткие полушубки и суконные шапки, побогаче — драповые пальто и кепки. У поворота на очередной завод получилось разглядеть простых рабочих в ватниках и рукавицах. Интересно, а они замечают, какие на самом деле разные?

На повороте трамвай загремел особенно громко, а с дуг посыпался целый водопад искр. Получилось даже красиво. Маршрут как раз дошел до центра города. К новой застройке добавились гранитные набережные, массивные здания девятнадцатого века, часть из которых стояла в лесах новых этажей. Ленинград рос так быстро, что побороть нехватку жилья только новыми домами никак не получалось. Уплотнение и увеличение высотности в старых районах решали хотя бы часть проблем.

Вокруг стало больше машин, вот трамвайные пути пересекла целая колонна ЗИСов, а еще в глаза бросилось, что на улице довольно много военных. Сразу же замелькали тревожные мысли. Да, до нападения Германии на Союз еще два года, но в Европе-то Гитлер начал действовать раньше. Еще и Финская война — неужели, уже была? К счастью, юношеский пыл получилось довольно быстро укротить, мысли успокоились, а после этого в памяти всплыли и нужные даты.

Март прошлого года — аншлюс Австрии, сентябрь — Мюнхенский сговор, после которого Германия без боя получила Судеты. Оккупация Праги и захват Чехословакии будет только в марте этого года. Что еще в Европе? Гражданская война в Испании, которая идет с 36-го, и в апреле этого, увы, закончится победой Франко. А по нашим границам? Хасан был в прошлом году, Халкин-Гол начнется в мае, Финская и вовсе в декабре. Что ж, мир на грани, но к самой большой мясорубке он еще только готовится, а значит у меня есть шанс.

Трамвай с очередным снопом искр начал поворачивать, уходя с Невского куда-то на юг… Хотя сейчас, как подсказала память Антонова, улица называется проспектом 25-го октября. Интересно, когда ее переименуют обратно? Кажется, это случится во время войны. Что ж, мне немного в другую сторону. На ближайшей остановке я выскочил из трамвая, полной грудью вдохнул холодный влажный воздух, налетевший с Невы, а потом поспешил найти еще один до Театральной площади.

Конечно, можно было бы и пешком прогуляться до Мариинского дворца, но день не бесконечный. И мне нужно было успеть довести свой план до конца, пока слухи не расползлись по городу. А так всего двадцать минут, и вот я уже почти на месте. При выходе, правда, чуть не провалился в ледяную лужу, но у Антонова-младшего оказались хорошие сапоги. Ни капли не просочилось. Зато я воспользовался моментом: отмыл обувь, отряхнулся, поправил одежду. В общем, придал себе более презентабельный вид, а потом, несколько раз выдохнув, двинулся на штурм Горсовета.

— К кому? — на входе меня остановила охрана.

Я сначала раздумывал над тем, чтобы назвать фамилию отца, но… Простые охранники — это одни из тех людей, которым никто ничего не докладывает, но они прекрасно и сами справляются со сбором сплетен.

— Из ЛФТИ, от Иоффе по делу Жданова, — я показал недавно подписанную стопку запросов и, не дожидаясь ответа, проскользнул дальше.

— Стой… — сзади раздался неуверенный голос.

— Да, пусть идет… — придержал его напарник. — С людьми и делами Жданова лучше не связываться.

Вот и хорошо, я улыбнулся и, на мгновение задрал голову, осматривая двухъярусную колоннаду. Красиво. А вот функциональное разделение, когда старые большие залы разбивались временными перегородками на отдельные небольшие кабинеты — уже не очень. Еще и проложенные в открытую прямо по стенам и потолку кабели освещения и спецсвязи дополняли диссонанс, но… Было бы глупо бежать от требований времени.

По пути, надо сказать, меня пытались остановить. Не охрана, а просто бдительные сотрудники, но в отличие от нормальной пропускной системы им хватало моей уверенности и волшебной фразы.

— Мне к Петру Сергеевичу!

Теперь я даже не врал. Выдав фразу-пропуск еще четыре раза, я добрался до нужного кабинета, и быстро заглянул внутрь, чтобы убедиться, что председатель Ленгорсовета сидит один.

— Нельзя! — последний рубеж охраны, секретарь, оказался массивной женщиной лет за сорок. Кажется, в парике. Что характерно, она даже не поднялась со своего места, уверенная, что грозного оклика хватит против любого нарушителя.

— Я к Петру Сергеевичу. НКВД, — снова выдал я фразу-ключ, на этот раз сменив акценты. — И проследите, чтобы нам никто не мешал.

Вдох-выдох. Пока за моей спиной утихал тревожный писк, я снова открыл дверь и уверенно зашел внутрь. Последний рывок. Либо сейчас у меня все получится, либо цена за самодеятельность окажется очень большой. Но выигрыш же того стоит⁈

Петр Сергеевич Попков перешел с заместителя на должность председателя Ленгорсовета всего лишь в начале этого месяца. Быстрая карьера для того, кто всего чуть больше года назад работал секретарем парткома Института инженеров народного хозяйства. Тоже ответственная должность, но уровень-то совсем другой. И теперь именно первые месяцы на новом месте должны были показать, что он достоин, что он точно справится с возложенными на него делами.

А дел хватало. Часто приходилось задерживаться на рабочем месте до самой ночи, чтобы разобраться со всеми бумагами, которых, кажется, становилось только больше. Петру Сергеевичу показалось, что из-за двери донесся какой-то шум. Потом тишина, он было снова вернулся к отчету комиссии по реализации нового Генерального плана. Это ведь и перенос центра города ближе к югу, застройка новых районов и, конечно, подготовка технической документации и первых шахт для прокладки будущего метро.

Петр Сергеевич не раз думал о том, каким оно должно быть. Не просто способ передвижения, а «дворцы для народа», которые еще нужно построить не просто так, а с учетом того же генерального плана… И столько проблем в процессе вылезало. Вот кто бы еще пару лет назад сказал, что городу станет прежде всего не хватать не хлеба, не станков, даже не людей, а электричества.

— Я к вам, — дверь открылась и в кабинет зашел незнакомый молодой человек. Хотя нет… Присмотревшись, Петр Сергеевич узнал Антонова-младшего, сына замначальника городского НКВД. И что привело его сюда?

— Проходите, — очень хотелось сказать, чтобы тот заглянул позже, но некоторые организации и людей лучше не игнорировать. Даже если те засылают кого-то неофициально. Попков еще только осваивался на новом месте, но основные нюансы работы уже успел осознать и принять.

— У нас есть предложение, скажем так, от Абрама Федоровича Иоффе, — гость непрозрачно намекнул от кого он на самом деле пришел. — Как нам известно, город испытывает нехватку электрической энергии, и мы хотели бы предложить Ленгорсовету принять участие в проекте, который сможет эту проблему решить.

— Я уже поднимал вопрос, и ресурсов на это нет ни у товарища Жданова, ни даже в Москве.

— Нам и не нужны ничьи чужие ресурсы, — гость пододвинул запросы от директора Физико-Технического. — Что-то доставить, где-то поставить в очередь на предприятиях города, ну и главное, для чего нам потребовалась ваша помощь. Нам нужно место.

— Лабораторий ЛФТИ не хватит? — удивился Попков.

— Я бы хотел попросить разрешения использовать шахту будущей станции «Технологический институт». Насколько нам известно, дальнейшие работы по ней все равно не планируются до следующего года, так что… Городу это ничего не будет стоить.

— Станцию метро? — Попков аж поперхнулся, но быстро взял себя в руки. — Сколько вообще электричества вы сможете выдать и как скоро?

— Хорошо, что вы не спросили «как» — это секретная информация, — гость одобрительно кивнул. — По срокам же: в течение месяца мы запустим прототип, еще через неделю сможем выдать на Кировский около 300 киловатт.

Попков задумался: с одной стороны, это была смешная цифра. Та же ТЭЦ-2, на которой сейчас обновляли оборудование, будет давать 90 тысяч киловатт. Тысяч! Даже старая ТЭЦ-7 на Васильевском острове, которую сдали почти десять лет назад, давала 60 тысяч. Вот только тут был важный нюанс: постройка ТЭЦ — это от трех до пяти лет работ и миллионы рублей на оборудование даже без учета затраченных человеко-часов. А тут пусть 300 киловатт, но за месяц.

— Заказанного топлива, — гость пододвинул бумаги, — хватит на год работы. Также после того, как мы проверим надежность технологии, можно будет ее модернизировать. За полгода в десять, за год — в сто раз больше энергии. И сразу скажу, потенциал роста практически не имеет ограничений.

— Это… звучит невероятно.

— Вероятность была подтверждена Абрамом Федоровичем, — гость отмел все сомнения. — От города требуется просто взять на себя часть задач, чтобы потом никто не говорил, что некоторые службы действуют в отрыве от других.

Попков понимающе кивнул. До него доходили слухи, что с тех пор, как в конце того года отстранили Ежова, в политике НКВД наметились изменения. И в свете этого привлечение людей на местах — это логичная попытка добавить светлых пятен в репутацию ведомства. Вопрос, стоит ли ему в это вмешиваться? Петр Сергеевич задумался. С одной стороны, лишняя ответственность никому не нужна. С другой, у него есть официальный запрос от ЛФТИ, почему бы просто не удовлетворить его, и все. Возможно, Антонов-старший так все и задумывал, когда решил привлечь к делу своего сына.

Попков еще раз пробежался по принесенным документам. Докладные, резолюции, служебные записки со сметами — все было прописано крупными мазками, где-то с нарушением установленных форм, но для начала и этого было достаточно. Чтобы дело сдвинулось с мертвой точки ему оставалось только отправить запросы на заводы из списка, в Наркомат путей сообщений и, пожалуй, в Ферганский исполком.

— Если вы не против, то я бы попросил вас позвонить, чтобы наши грузы начали готовить уже сегодня. А документы дошлете уже в процессе, — гость тоже все понимал. Сначала дело, бумаги потом — это, конечно, не очень законно, но… так часто работали, когда результат был важен. А НКВД явно не та служба, что любит ждать.

— Мне бы хотелось встретиться с вашим отцом и все обговорить отдельно, — Попков вздохнул и достал записную книжку, чтобы уточнить номер начальника Октябрьской железной дороги. Конечно, Узбекская ССР — это не его зона ответственности, но с Борисом Константиновичем Саламбековым они знакомы, а дальше, внутри наркомата, тому уже самому будет проще договориться… Да, он все верно помнил: сначала буква Ж, потом 2–12.

— Если дело пойдет, то уверен: вы сможете при желании встретиться и поговорить со всеми участниками проекта, — пообещал Антонов-младший.

В этот момент Попкову ответили, и его гость молча попрощался. Хорошо, что не стал стоять над душой, проверяя, как он выполнит свою часть работы. И этот жест доверия был в чем-то приятен. Хотелось верить, что это не студент решил поскорее освободиться, а его отец оценил репутацию Петра Сергеевича.

Ленгорсовет — все.

Я вышел на улицу и позволил себе выдохнуть. Повезло, слухи об аресте отца еще не расползлись по городу. Иоффе и Попков явно учитывали его должность и статус, выслушивая мои предложения, и теперь… Мне просто нужно было немного удачи, чтобы дело успело достаточно продвинуться и его нельзя было бы замести обратно под ковер.

— И что, дальше будешь просто ждать? — шиза нашла время, чтобы проснуться.

— А у меня есть варианты? — спросил я. — Меня вообще-то сегодня еще и из служебной квартиры отца выселяют, надо будет перебираться в общежитие.

— Смешно. Парень из общежития выпросил себе сорок тонн урана и станцию метро.

— Тоже думаешь, что еще смогут все замять?

— Вряд ли в Узбекской ССР отправят поезд прямо сегодня, а завтра…

— Что ж, кажется, тогда мне надо зайти еще в одно место, — так и не объяснив ничего шизе, я вернулся в Ленгорсовет и вежливо попросил одолжить мне печатную машинку.

Удивительно, но получаса в кабинете Попкова, после которых тот отменил все встречи на сегодня, оказалось достаточно, чтобы меня запомнили и не решились отказать. Выдали машинку, бумагу, и я, испортив всего два листка, набросал небольшую, но хлесткую статью об энергетическом прорыве и важном сотрудничестве между ЛФТИ и городским советом Ленинграда. Много воды, много похвал, никаких фактов, но… В статье были имена, и теперь — простите, Иоффе, простите, Попков — но отыграть назад у вас никак не выйдет.

Убрав статью в свою кожаную папку-портфель, я снова поймал трамвай и на этот раз отправился в бывшую типографию Березина, где ныне расположились такие газеты как «Ленинградская правда» и «Смена». Спасибо памяти Антонова-младшего, которая помогала ориентировать в таком знакомом и одновременно непривычном городе.

На входе стояли и курили человек двадцать, среди которых легко можно было заметить разделение на молодых и старых. Это и неудивительно: если «Правда» была довольно степенной газетой, то «Смена» как печатный орган комсомола, наоборот, выделялась дерзостью и некоторой вольностью своих молодых авторов. Что, собственно, мне и было нужно.

Пройдя вглубь здания, я нашел вывеску «Смены», где за отдельной дверью находился длинный коридор и множество дверей. Здесь тоже было людно. Мужчины в полувоенных френчах и пиджаках, женщины в строгих платьях и жакетах — все тоже курили и, словно дополняя образ, к запаху сигарет примешивались характерные ароматы бумаги и типографской краски.

Здесь я уже обошелся без лишних интриг. Представился, напомнил, кто мой отец, и передал статью, чтобы ее поместили в завтрашний же номер. Меня попытались уверить, что верстка уже закончена, но как сын замначальника НКВД я даже отвечал не стал. Просто поднял бровь, и все возражения закончились сами собой. На этот раз сволочной характер сыграл мне на руку: все вышло очень естественно.

Вот теперь я точно сделал все, чтобы мое появление в этом времени оказалось не напрасным. Каких-то полдня прошло, а сколько успел. И всего-то не тратил время на моральные терзания и глупые попытки спрятаться от тех, кто даже и не думал меня искать. По дороге на улицу меня встречали уже не очень приятными взглядами: кажется, комсомольцам успели ткнуть пальцем в человека, из-за которого части из них придется сегодня задержаться.

Морду кирпичом и вперед. Остановить и заговорить никто не решился. Также с мордой кирпичом я зашел в уже бывшую квартиру Антоновых. Вообще, главную дверь уже опечатали, но черный вход, через который заходила нанятая отцом домработница Арина, никто не тронул. Я без спешки взял походный рюкзак и начал собирать вещи, которые смогут пригодиться мне в новой жизни.

Первым делом — трусы и носки. Кто-то скажет, нашел, о чем беспокоиться. А я вот думаю, что в этом времени будет очень непросто найти такое же нежное и, главное, идеально белое исподнее. Как говорится, в человеке все должно быть прекрасно: и одежда, и под одеждой. Теперь немного посуды. Кастрюля, железная кружка, ложка и главный лот — почти новая электроплитка. Память Антонова подсказала, что в общежитии они под запретом, но редкие обладатели все равно гордятся и пользуются.

Дальше — томик собрания сочинений Ленина, причем один из первых, еще 1920 года. И нет, я — нормальный, он — не тяжелый, а образ политически грамотного человека мне пригодится. Другие интересные книги тут, конечно, тоже были, и я бы много чего хотел прихватить себе в коллекцию, но… Когда нет собственного двора, об этом как-то рано думать. А чего-то действительно полезного по моей теме в 1939-м еще просто не написали. Как в анекдоте про нас, ядерщиков[1]…

Я на мгновение отвлекся и вернулся к одежде. Один костюм парадный — есть, один костюм попроще, чтобы не привлекать внимание соседей и санитаров — есть. Сапоги оставлю свои, но для работы под землей надо обязательно захватить валенки. И калоши. Что еще? Мыльно-рыльные принадлежности, одеколон. Я задумался, потом залез в ящик, которым раньше пользовалась мама Антонова и быстро собрал набор из иголок и ниток под цвета моей одежды. Там же нашел коробку с таблетками — хорошо, тоже пригодится.

Со стороны входной двери донеслось шуршание, словно кто-то неизвестный ходил рядом или даже прижался к ней ухом, чтобы проверить, есть ли кто-то внутри. Надо было торопиться. Так, что мне еще нужно? Несколько пустых тетрадок, палка вареной колбасы из холодильника, предписание на заселение в общежитие. Сегодня утром Антонов устроил скандал и не стал его забирать, я же спокойно просмотрел, запомнил адрес и сложил документ во внутренний карман.

Вроде все. Неожиданно мелькнуло воспоминание, что какие-то важные документы могут быть в отцовском столе. Подошел, открыл ящики — пусто. Похоже, что-то отсюда уже успели вынести. Я уже почти отошел, когда рука инстинктивно легла под столешницу и подвинула еле заметный деревянный стопор. Интересно. Доверился инстинктам и дальше: руки сами закрыли правый верхний ящик, и тот, уйдя назад, выдвинул вперед тонкий пенал с записной книжкой.

Брать, не брать? Первой мыслью было, что мне совершенно не нужны лишние неприятности. Второй… Шум за дверью стал громче, и я решился. Записная книжка отправилась во внутренний карман, отобранные вещи в рюкзак, и я поспешил выйти через тот же задний ход, не привлекая лишнего внимания. А что именно я прихватил, можно будет и потом почитать.

Растерев щеки, которые быстро задубели на февральском морозе, я поспешил дойти до трамвайной остановки. Еще одна поездка: я на них сегодня уже около рубля потратил. И вот я вышел на Лесном проспекте. Здесь в районе было около десятка домов, где жили студенты и преподаватели из ЛФТИ и Технологического. Кто-то размещался в общежитии, кто-то в ведомственных квартирах, а кто-то получал и просто часть комнаты в коммуналке. Такое тоже было нормой, и на этом фоне бывшая квартира Антонова смотрелась по-настоящему вызывающе.

— А где Шмелев? — мимо прошла парочка студентов с моего курса. К счастью, меня в темноте не разглядели, и хорошо. Снова разбираться с бывшими жертвами Антонова-младшего мне совсем не хотелось.

— Он сказал, что в лаборатории останется.

— Везет ему. Говорят, у них в Радиевом раскладушки нормальные. Я бы тоже не отказался хотя бы ночь не слушать храп Гоглидзе.

— А я бы послушал. У него же сестра красивая.

— Так она же не с ним, а с родителями живет.

— И все равно. Он мог бы с ней познакомить, я бы не отказался.

Разговоры об Ирке, за которой охотился и Антонов-младший, снова всколыхнули его воспоминания. Я на мгновение потерял контроль и чуть не врезался в вышедшего с мусорным ведром мужчину.

— Осторожно, молодой человек, — тот недовольно покачал головой.

А я… Судорожно сглотнул. Вот сегодня, когда встретил Иоффе был слишком сосредоточен на цели, чтобы осознать масштаб личности. А сейчас — столкнулся с Курчатовым, и в животе что-то скрутило. И ведь что удивительно… Если у меня все выгорит, и я получу свой проект, то на начальном этапе мы станем конкурентами. Но только вначале, потом-то без обогащения урана и наработок по его циклотрону мне никуда, но все равно. Волнительно.

— А я вас узнал, Виктор Игоревич, — неожиданно на лице Курчатова мелькнула грустная улыбка. — Напоминаю, вы уже два раза не приходили ко мне на экзамен. Если вы рассчитываете хотя бы на удовлетворительно по физике диэлектриков, то завтра последний шанс.

Единственное на что мне хватило сил после такого — это кивнуть. Атомный реактор — хренактор. У меня завтра экзамен у Курчатова — вот это вещь.

— Обязательно буду, — пообещал я, и под странным взглядом Игоря Васильевича поспешил дальше. Еще недавно думал только о том, как бы подремать, а тут… Словно второе дыхание открылось.

[1] Друг перешел из ядерной физики в программирование и радуется, как все легко: просто берешь нужную библиотеку, и пишешь код, гуглишь проблемы. В ядерной физике нужную тебе штуку построят через 20 лет, а по проблеме гуглится только одна статья, твоя.

Лесной, двенадцать, дробь два. В темноте — редкие фонари закончились метров за сто до дома — я с трудом разглядел нужный адрес. Сначала прошел мимо, так как не было таблички, но потом сориентировался по следующим, вернулся и только тогда заметил надпись на углу. Просто зеленой краской, которая в сумраке идеально сливалась со стенами. Наверно, какой-то разведчик рисовал.

— Так, и какой мне нужен подъезд? — я вытащил предписание, но там такой информации не было.

Впрочем, ответ нашелся сам собой. Когда я обошел дом, то с другой стороны меня только один подъезд и ждал. Удобно. Заглянул, показал бумагу вахтеру — седому, но еще крепкому старику с очень живым и цепким взглядом.

— Комната коменданта — там, — он указал направление и хотел было вернуться к кроссворду, который было весьма непросто рассмотреть при свете единственной на весь холл тусклой лампочки.

— А как вас зовут? — я решил на всякий случай навести хоть какие-то мосты с человеком, с которым еще точно придется общаться в дальнейшем. — Меня — Виктор Антонов.

Вообще, старик уже записал мои данные. И в журнал, и отдельно в свою личную записную книжку с толстой красной обложкой. Последнее в том числе и вдохновило меня наладить контакт.

— Сын нквдшника?

— Да, — я не стал отпираться.

— Был у меня товарищ… Впрочем, вряд ли тебе что-то скажет фамилия Кутяков или 25-я дивизия. Так вот в прошлом году его расстреляли.

Молчу. Хотя, 25-я дивизия — это же Чапаевская?

— А другой мой товарищ сам носил красный ромб на левом рукаве. И ничего, вместе ели один паек под Уфой в девятнадцатом, вместе стояли до последнего патрона.

Молчу.

— Разные люди бывают, — вахтер пронзил меня взглядом. — Каким ты окажешься, известно только тебе. А меня можешь звать Александром Петровичем.

— Очень приятно, Александр Петрович, — я потянулся, чтобы пожать ему руку. Тот на мгновение задумался, но ответил. — Будем знакомы.

Настроение почему-то стало лучше. Я даже не обратил внимание на ворчание коменданта, которого оторвал от игры в шахматы. А он ворчал все время. По пути за кроватью, тумбочкой и матрасом, потом до коммунальной квартиры, где мне полагалось место в угловой комнате.

— Будешь четвертым, — выдали мне напоследок напутствие. — И смотри, веди себя прилично. В вашей-то комнате все ребята молодые, вам все равно, а в следующей уже семья живет, с Кировского. У них ребенок, скоро должны дать свою квартиру, но… Пока не мешайте рабочим людям.

— А в тех двух? — я оценил планировку бывшей элитной квартиры. Коридор, туалет с ванной, кухня, с которой доносились чьи-то голоса, и четыре комнаты. Две мне показали, две еще остались.

— В третьей живет Никита Семенович.

— Один?

— Он из отдела технического контроля, ему положено. А еще он один из заместителей парторга завода, так что вот еще одна причина вести себя прилично. Будешь нарушать, сразу вылетишь.

— А в четвертой комнате?

— Там уже бывшие студенты из Радиевого. Эти все время на работе пропадают, рассчитывают побыстрее свою жилплощадь получить. Ну да, хватит меня забалтывать. Иди, знакомься со всеми, от меня можешь привет передать.

И, так и не представившись, комендант поспешил вернуться к прерванной партии. Ну, а я подвинул кровать в свободный угол и скинул на нее вещи. Потом подумал, вытащил захваченную из старого дома палку колбасы и действительно пошел знакомиться. Вообще, уже хотелось спать, но, как и в ситуации с вахтером, с соседями важно было наладить контакт. Даже еще важнее.

На кухне, как и при входе, горела только одна единственная лампочка, а за столом и за небольшим потертым диваном у окна собрались те, с кем мне предстояло провести бок о бок ближайшие месяцы, а то и годы. Зыркнув в мою сторону, со своего места важно поднялась женщина и пошла что-то помешивать в кастрюле на плите, поправляя очень странную прическу. Ее волосы были разбиты на несколько десятков отдельных локонов и накручены на кусочки кожи. Возможно, это какой-то местный вариант бигуди. Но куда она собралась на ночь глядя?

— Хватит пялиться, — женщина зло скривила рот. — А то мужу скажу! И на суп не рассчитывай!

— И на картошку тоже, — в тон женщине отозвался пожилой мужчина, сидящий на краю стола.

Перед ним стояла небольшая сковородка, от которой умопомрачительно пахло картошкой с луком и салом. Да я даже от входа видел, что шкварок тут не пожалели, и рот сам собой наполнился слюной.

— Вот значит куда тебя отправили, Антонов! — в отдельной компании на диване у окна меня тоже заметили.

— И тебе снова здравствуй, Покровский, — я поморщился, узнав утреннего крепыша из института. Старые знакомые Антонова-младшего тянули с собой старые проблемы, с которыми я бы предпочел не иметь никаких дел.

— Можете не обращать внимание, — продолжил Покровский уже для своих. — Если Антонов до конца февраля не закроет долги, а он не закроет, то из института его попросят. В общем, через три дня можно ждать нового соседа.

Два парня и две девушки, сидевшие рядом с Покровским, после этого явно передумали со мной знакомиться. Ну и ладно, тогда… Буду общаться с тем единственным, кто меня прямо не послал.

— Антонов, — я подошел к мужику со сковородкой и опустил рядом с ним трофейную колбасу.

Тот несколько секунд на нее смотрел, потом усмехнулся и ответил.

— Саныч.

Есть контакт.

— Саныч, как ты смотришь на обмен. С меня колбаса, с тебя три дня по вечерам картоха.

— А потом? — мужик смерил меня хитрым взглядом.

— Потом меня или отчислят, как некоторые говорят, или обживусь и сам угощу.

— Сумеешь?

— Более чем.

— А колбаса «Докторская»?

— Конечно.

— Эх, всего третий год выпускают, достать непросто, как тут откажешь, — мужик усмехнулся и подвинул мне свою сковородку.

Я подвинул ему колбасу. Следующие пять минут я перекусывал, заглушая накопившийся за день голод. Саныч занимался тем же самым. Вытащил, словно из воздуха, разделочную доску размером с пару ладоней, уложил на нее колбасу, а потом с помощью столь же мастерски извлеченного ножика принялся творить магию перекуса. Глоток чая, потом отрезать небольшой кусочек хлеба, сверху такой же небольшой кусок колбасы — проглотил. Потом повторить, добавив стрелку чеснока из банки на добытом кем-то трофейном «Вестингхаузе».

В глаза невольно бросилась острота ножа и его странное лезвие. Оно было то ли перезаточено так много раз, что изменило форму, то ли его изначально делали немного похожим на серп.

— Подарок от друзей, — Саныч заметил мой взгляд. — Сделали в форме своего национального оружия.

— Точно! Эфиопский шотель, — вспомнил я. Там мне в свое время тоже доводилось бывать по работе.

Саныч ничего не ответил, но пронзил каким-то подозрительно-изучающим взглядом. Впрочем, я уже доел картошку и собирался хорошенько выспаться перед завтрашним днем. Вернулся в комнату, расправил матрас, расстелил захваченное из дома белье, сбегал умыться, стараясь не обращать внимание на тяжелый запах плесени в ванной, а потом наконец-то забрался под одеяло.

Больше еще никто не ложился, так что чем-то это помогало уснуть. А вот сквозняк из угла — даже с двух угловых окон, которыми могла бы гордиться наша комната — тяжелое жужжание мухи-бомбардировщика и, конечно же, начавшие лезть наружу сомнения — вот это все уже мешало. И если ветер с насекомыми можно было игнорировать, то мозги так просто не заглушишь.

Весь день бегал, заставив себя поверить, что только так и надо, только так все и должно быть. А теперь навалились жалость к себе, к оставшейся где-то там в будущем жизни. Такой простой, понятной, удобной, когда все уже определено на годы и десятилетия вперед — сколько я там еще мог бы протянуть…

— Меня вызываешь? — подняла голову шиза. — Надо объяснить, как ты во всем неправ?

Всего два вопроса, но этого хватило, чтобы разозлиться.

— Нужна ты мне! Я прав! И, если уж получил второй шанс, то прожигать его как первый, точно не хочу!

— Ну и спи тогда, — шиза зевнула и затихла.

Мои глаза тоже закрылись. Сквозь сон я услышал, как открылась дверь в комнату — кто-то тоже отправился спать. Мелькнула последняя мысль: только бы Иоффе и Попков не успели передумать. А потом все, темнота.

Абрам Федорович Иоффе передумал. Во время выступления студента смелость его идеи, которая опережала все, что писали и в Германии, и в Штатах, уж слишком сильно его вдохновила. Захотелось выйти на настоящего автора, узнать детали и вот, он допустил профессиональную ошибку, ввязавшись в игру по чужим правилам.

Эти мысли мучили его весь день, он думал об этом вечером, и перед самым сном решил, что завтра утром обязательно наберет Антонова-старшего и отзовет свое согласие. Один день… За один день ведь ничего не изменится?

Петр Сергеевич Попков задержался на работе до одиннадцати вечера. После прихода студента, втянувшего его в авантюру с новой станцией, он сначала несколько часов просидел на телефоне, как обычно деятельно включившись в новую задачу, но… Разговоры закончились, у него появилось хоть немного времени осмыслить все на трезвую голову, без спешки.

И чем дольше он думал, тем больше понимал, что слишком поспешил. Даже если не брать во внимание странность самой идеи и использование студента в качестве переговорщика, то у всей этой авантюры была и еще одна опасность. Он ведь подумал над тем, что будет, если дело не выгорит — опасности почти не было. Но вот если все сработает? Если окажется, что он, Попков, запустил проект всесоюзного масштаба за спиной обкома и, главное, товарища Жданова? Как Андрей Александрович к этому отнесется? С пониманием или увидит в этом атаку на свое положение?

Попкову очень бы хотелось смотреть на дела только с точки зрения пользы, но реальность была намного сложнее. Поэтому, бросив еще один взгляд на часы, он потянулся к телефону и попросил соединить его с Ферганой. У тех плюс два часа, но, возможно, кто-то еще задержался на рабочем месте и выйдет остановить отгрузку урана. Если получится, то завтра он извинится перед Антоновым, но попросит все дела подобного уровня вести через тех, кто на самом деле этого достоин.

— Станция не отвечает, — телефонная барышня так и не дождалась ответа с той стороны.

— Спасибо, попробую тогда утром, — Попков повесил трубку, вздохнул и постарался себя успокоить.

Один вечер, одна ночь… Он еще обязательно все исправит!

Ночью приснился кошмар. Проснулся, весь потный, потер осоловевшие глаза.

— Опять печники за раз все дрова закинули, чуть не угорели, — рядом сидел и так же тер глаза незнакомый парень. Остальные два наших соседа успели проснуться раньше и уже ушли.

— Виктор Антонов, — представился я, не вставая с кровати.

— Жора… — начал было тот, но тут же выругался. — Черт!

Я сонно потер щеки, опустил руки, и те неожиданно оказались черными.

— Вот же испугал, — выдохнул Жора. — Тебя что, углем измазали?

— Наверно, кто-то решил, что это хорошая шутка, — я поморщился. Жить в общежитии оказалось проблематичнее, чем я думал вчера.

С другой стороны, отдохнул, силушка прибавилась, да и… разберемся! Я сходил умыться — ледяная вода из-под крана помогла быстро прийти в себя. Казалось бы, можно скорее бежать заниматься делами, но я за годы работы успел привыкнуть, что любое дело нужно начинать с порядка. А порядок начинается с себя. Поэтому сначала я побрился, убирая пучки неровно вылезшей утренней щетины, потом воспользовался памятью Антонова, чтобы понять, где здесь взять утюг. Как оказалось приспособления для глажки в общежитии были общими, а для жара в утюг нужно было засыпать угли, которые можно было набрать в той самой котельной.

В итоге сборы заняли почти час, но зато, когда я вышел на улицу, то был очень доволен своим видом. Костюм без складок, чистые сапоги — возможно, в 21-м веке меня бы и приняли за гламурного гопника, но сейчас — точно смотрелось серьезно. Такого человека в отличие от неряшливого всклокоченного студента и серьезному человеку будет не зазорно выслушать.

А еще, приведя в порядок себя, я заодно и мозги настроил на рабочий лад, а те, в свою очередь, выдали еще одну идею, как прикрыть себе спину. Все-таки разговоры, статьи в газетах — это хорошо, но не всех это остановит. А я не мог позволить сбить себя с пути. И здесь можно было опереться на опыт еще одного физика. Георгий Николаевич Флеров, тоже ядерщик, закончил Техноложку в прошлом году, только в этом начал работать в ЛФТИ, но это совершенно не помешало ему писать письма об урановой проблеме даже самому Сталину.

А если он может, то, что мне мешает? Да, немного страшно залезать на такой уровень, сразу же начинает вылезать беспокойство. А вдруг не справлюсь, что тогда со мной будет… Вот только я знаю, что точно смогу, и то, что пугает других, для меня просто еще один ресурс. Впереди как раз показалось здание почты, я проверил мелочь в карманах, заглянул внутрь и задумался. Бумаги нет, но можно купить открытку и конверт, или… А нужен ли мне конверт, если скрывать я ничего не собираюсь? Скорее, наоборот.

— Можно открытку в честь грядущего 18 съезда, — попросил я у пристально изучающей меня женщины.

— С маркой? 35 копеек.

Я заплатил деньги, получил открытку и быстро заполнил сначала текстовую часть. Так, пара слов про атомный проект, про бомбу, потом про моих помощников, ну и финал — как будто бы причина, ради чего я это пишу — просьба содействия. Теперь другая сторона. Куда: Москва, Кремль. Кому: Секретариат ЦК ВКП (б), товарищу Сталину. Даже интересно, дойдет или нет.

Я улыбнулся, протянул открытку женщине, чтобы та приняла отправку.

— В ящик, — та сначала указала мне на синий почтовый ящик, откуда корреспонденция вытаскивалась два раза в сутки, но потом заметила, что именно я написал. — Вы же шутите?

— А похоже, что я шучу?

Я внимательно смерил взглядом почтальоншу, та в свою очередь окинула взглядом мой костюм, сглотнула и протянула руку, принимаю письмо.

— Я… Сама прослежу, чтобы оно ушло как можно быстрее. Петр Александрович уже забрал утренние письма, но я догоню, и он сразу захватит ваше.

Она говорила, чем дальше, тем быстрее. А я был доволен тем, как сработал мой имидж: не зря с утра тратил на него время. Что ж, раз с очередной подстраховкой закончено, теперь можно и на учебу. Сдам зачет Курчатову, заодно надо будет узнать, где еще у меня долги, про которые вчера говорил Покровский.

Игорь Васильевич Курчатов занимался физикой атомного ядра с 1932 года, и вот уже запущен первый циклотрон, а скоро, он в это верил, они получат и первый пучок дейтронов. Не зря именно его выбрали главой кафедры экспериментальной физики и выдвинули в члены Академии Наук СССР. Вот только вчера в институте что-то изменилось. Никакой конкретики, но начали ходить слухи, что Иоффе подписал несколько приказов для запуска некоей новой лаборатории. Причем, судя по всему, атомной, но при этом даже не подумал с ним посоветоваться!

Игорь Васильевич хотел с самого утра решить этот вопрос, но, как оказалось, Абрама Федоровича уже успели вызвать к товарищу Жданову. А самому Курчатову нужно было принять зачет у одного не очень старательного студента. Не самое важное дело, но вчера он дал слово, а слово свое Курчатов привык держать.

— Можно? — дверь приоткрылась, и в кабинет к Курчатову заглянула та самая голова.

Студент Антонов, прогульщик, но прогульщик умный. Когда припирало, он всегда успевал взять себя в руки, вот и сейчас… Курчатов невольно обратил внимание на идеально отглаженный костюм и начищенные сапоги — в таком виде можно не на зачет, а хоть на прием к первому секретарю идти.

— Что ж, будете тянуть билет или поговорим? — Курчатов обычно предлагал такое только лучшим студентам, но сегодня в Антонове как будто что-то изменилось.

— Поговорим, — Антонов, к его чести, не испугался и принял вызов.

— Тогда, начнем с чего-то попроще. Почему медь — это проводник, а кварц диэлектрик…

Курчатов был готов принять даже короткий ответ: в меди есть свободные электроны для проводимости, а в кварце они все связаны внутри кристаллической решетки. Однако Антонов рассказал даже больше: про то, что свободные электроны не оторваны, что они как будто принадлежат всему металлу, что они меняют состояние почти без затрат энергии. И даже сам привел случаи, когда диэлектрик мог бы стать проводником: например, при уж слишком большом увеличении мощности.

— И что же тогда происходит?

— Электрическое поле силой выдирает электроны из решетки, возникает ударная ионизация, и тогда уже возможен их дрейф, он же проводимость.

Термины плыли, но Курчатов чувствовал в Антонове то, что ценил в студентах больше всего: он не заучил, а понимал то, о чем говорил. Игорь Васильевич задумался, а потом перешел на вопросы поинтереснее. Опасность микротрещин в высоковольтной аппаратуре? Антонов рассказал про меньшую диэлектрическую плотность воздуха и концентрацию энергии в пустотах. Еще вопрос, и еще…

— И давайте последний, — через двадцать минут Курчатов был готов признать, что Антонов на самом деле разобрался в его предмете. Более того, он мог бы даже пригласить студента к себе в лабораторию, если тот продолжит в том же ключе. — Итак, расскажите, что происходит с диэлектриком под воздействием радиации в рентгеновских трубках.

— Рост проводимости, изменение структуры, образование дефектов… — отбарабанил Антонов, потом о чем-то задумался и даже начал тереть лоб. Похоже, вопросы Радиевого института оказались ему довольно близки.

Курчатов уже собирался отпустить парня, когда в кабинет неожиданно ворвался обычно спокойный Лев Андреевич Арцимович, заместитель Иоффе по научной работе.

— Курчатов! Антонов! Хорошо, что вы оба здесь! — Арцимович вытащил платок и вытер со лба пот. — Срочно! Срочно берите машину — и в Смольный! Абрам Федорович уже там, и товарищ Жданов теперь требует и вашего присутствия!

Курчатов разом поднялся. Было, конечно, непонятно, что именно такого срочного случилось, и, главное, почему первый секретарь Ленинградского обкома хочет увидеть еще и студента. Но одно точно: заставлять его ждать было бы плохой идеей.

— Флеров! — выглянув в коридор, Курчатов увидел одного из своих аспирантов. Тот защитился только в прошлом году, но уже заслуженно занял место в его экспериментальной группе. — Я сейчас уеду, присмотрите за кабинетом и проведите лекцию на третьем курсе.

Антонов-младший тоже увидел его ассистента и удивленно выпучил глаза.

— Жора?

Кажется, они уже встречались.

Снова еду в сторону центра. Только на этот раз не надо будет никуда сворачивать — нам в Смольный! И кто бы мог подумать, что меня вызовут туда уже на второй день, да еще и в компании с Курчатовым? Или что моим соседом, орущим «черт» на измазанное сажей лицо, окажется сам Флеров? Институтский ЗИС-101А, что нам выделили из-за срочности поездки, подпрыгнул на очередной выбоине, и я чуть не прикусил язык. Надо бы собраться. Как бы меня ни трогала историчность момента, на самом деле такой скорый вызов к Жданову не несет с собой ничего хорошего.

Даже интересно, что пошло не так. Кто сдал назад: Попков, Иоффе? Или же товарищ первый секретарь слишком рано заметил газету? Курчатов тем временем подрулил к небольшой стоянке справа от Смольного: мы оставили машину и дальше пошли уже на своих двоих.

— Это… Этот вызов как-то связан с твоим отцом? — Курчатов по пути был занят машиной, но сейчас не выдержал и решил хоть что-то у меня выяснить.

— Отца арестовали еще вчера, так что теперь я сам по себе, — честно ответил я.

— И зачем же тогда нас так срочно дернули? — Курчатов задал вопрос в пустоту, не ожидая ответа. Но я не стал молчать:

— Скорее всего, из-за предложенного мной атомного проекта.

— Что? — физик вытаращил глаза.

— Прототип электростанции на основе деления ядра атома урана.

— Ни у одной страны еще нет даже модели этого процесса, чтобы не то, что говорить, а мечтать о практической реализации. Над этим вопросом работают нобелевские лауреаты всех последних лет, и ты хочешь сказать, что обычный студент смог их обойти?

— Обычный советский студент, — я сделал политически грамотную поправку. — И да, смог.

Было видно, что у Курчатова появилось очень много вопросов, но мы как раз дошли до кабинета Жданова, перед которым нас уже ожидали Иоффе и Попков. Ну точно, всю компанию собрали!

— Антонов, почему вы не сказали, что вашего отца арестовали? — глава Ленгорсовета тут же вскочил на ноги и невежливо ткнул в мою сторону пальцем.

— Да уж, заставили вы нас понервничать, — голос Иоффе звучал более благодушно. — Но если не отец, то кто же направил вас ко мне с этой идеей?

Я не успел ни одному из них ответить, как дверь в кабинет открылась, и оттуда донесся резкий сухой голос.

— Заходите.

Жданов сам встал, чтобы запустить нас в кабинет, и, пока все остальные собирались с мыслями, я первым зашел внутрь и внимательно присмотрелся к первому секретарю Ленинградского обкома. Ему сейчас было чуть больше сорока: моложавый, франтоватый, в идеальном сидящем костюме… Неожиданно мы с ним оказались даже чем-то похожи: точно выделялись на фоне ученых и даже Попкова. Буду считать это первым плюсом. И еще один. Если правильно помню, на грядущем 18-м съезде Жданова выберут в члены Политбюро: еще один значимый шаг по карьерной лестнице, который из-за слишком резких решений может оказаться под ударом…

— А теперь рассказывайте, что вы натворили? Что за атомная станция и, главное, как вам пришло в голову давать об этом статьи? — Жданов смотрел прежде всего на Попкова.

Кажется, председатель Ленгорсовета был предварительно назначен главным виновником, а то и претендентом на власть в отдельно взятом городе. Если бы моей задачей было просто избежать последствий, после такого всего-то и оставалось, что дать Жданову довести разгром до конца. Но мне-то нужны ресурсы, нужна станция!

— Это я написал и отнес в редакцию «Смены» ту статью, — сказал я, и все в комнате сразу посмотрели в мою сторону.

Попков с выпученными глазами, Иоффе — удивленно, Курчатов — непонимающе, Жданов — с сомнением.

— И зачем же вы это сделали, — спросил он. — Вы же понимаете, что это может стоить вам как места в комсомоле, научной карьеры, так и свободы.

Не могу не оценить его прямоту.

— Понимаю риски, но мне нужно было получить согласие на свой проект. Он нужен стране!

— Эта урановая станция, которую еще никто никогда не строил? Вы же понимаете, что зря потратили время стольких занятых людей?

— Это не просто станция, — я почувствовал, что упускаю инициативу, и, кажется, выбора не оставалось. До этого я не скрывал возможность создания бомбы, но старательно не делал на ней акцент. Сейчас же… — Это возможность создать бомбу такой силы, что даже одного взрыва хватит, чтобы стереть с лица Земли целый город.

— Про что еще расскажете? Советский человек не верит в чудеса.

— Это не чудо, это наука! В 1932 году Джеймс Чедвик открыл нейтроны, в 1934 Энрико Ферми научился бомбардировать ими ядра атома, доказав на практике, что человек способен управлять чем-то даже меньшим, чем еще недавно казавшиеся неделимыми частицы бытия. 1938 год — человечество научилось делить атом на практике, январь этого года — в Германии посчитали, сколько именно энергии может дать этот процесс. И все, теперь мир уже никогда не будет прежним.

— Изучение атома важно, но все-таки говорить, что это изменит мир — мне кажется, перебор, — не удержался и ответил мне Курчатов. Ну да, цифры по исследованиям Мейтнер и Фриша еще не общедоступны.

— Бомбардируя ядро урана нейтронами, мы разбиваем его на части. Огромная разница в массе и просто космическая скорость его разлетающихся осколков. Одно деление дает 200 мегаэлектронвольт, — я назвал цифру и увидел, как расширились глаза Курчатова. Он понимал, что за ней стоит. Для Жданова же можно будет добавить деталей. — Для сравнения при химической реакции горения угля, когда перестраиваются только оболочки атомов, выделяется только 4 электронвольта на один атом. Не мега! Итого разница аж в пятьдесят миллионов раз.

— Это верно? — Жданов посмотрел почему-то не на более старшего и опытного Иоффе, а на Курчатова.

— Я не видел этих исследований, но сравнение в целом корректно.

— Я видел, — вмешался Абрам Федорович, — И я тоже подтверждаю слова своего студента. Антонов, может быть сейчас вы расскажете, откуда у вас эта информация?

— Математическая модель деления урана — это мои собственные расчеты. Все остальное… Я просто считаю, что Советский Союз никак не имеет права проиграть в гонке, что начнется в самое ближайшее время.

— Так уж и гонке? — Жданов сомневался.

— Именно так! Причем участвовать в ней будут лучшие умы наших потенциальных противников. В Германии это нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг, который сохранил лояльность стране, несмотря на все гонения на ученых, устроенные Гитлером. В Соединенных Штатах и вовсе собирается целая команда обладателей нобелевских премий. Энрико Ферми, премия по физике 1938 года — сбежал из фашистской Италии как раз в прошлом месяце, Альберт Эйнштейн, физика, 1921 год — впрочем, насчет него не уверен, кажется ФБР считает его не очень лояльным, но он точно не пропустит столь важную тему. Артур Комптон, премия 1927 года, Эрнест Лоуренс, премия 1939 года. Враг бросает на это направление лучшие силы: причем, заметьте, они не стесняются ради этого даже выдергивать ученых из других стран.

— Вы молоды, вы категоричны, вы делаете выводы, нахватавшись информации по верхам, — Жданов покачал головой. — Кажется, вашего отца не зря арестовали, если он не заметил, как вы ради этого копаетесь в документах НКВД… Впрочем, я понимаю и вашу юношескую горячность. Но и вам нужно кое-что осознать: Соединенные Штаты далеко, с Германией еще можно договориться. Возможно, вы в чем-то и были правы, подняв эту тему, но нельзя бросаться в такие дела с головой. Если вы придумали модель деления урана, так напечатайте по ней работу, защитите, проведите исследования. Пусть более старшие товарищи оценят ее реальные перспективы, продумают техническое и экономическое воплощение. Вот по-настоящему коммунистический подход, а не бросаться с шашкой на своих же товарищей.

Вот так вот и закапывают самые перспективные проекты под умные речи и понимающие кивки окружающих. Мне словно давали очередной шанс отступиться…

— Андрей Александрович, я все же прошу, выслушать меня. Я уверен в своей модели, прототип в свою очередь позволит за какой-то месяц подтвердить ее самым надежным образом, в бетоне и стали! Если у Ленинграда недостаточно ресурсов, то я уже и письмо Сталину с описанием проблемы написал. Мы не можем сдаться.

А вот теперь посмотрим, что он скажет! Я затаил дыхание и уставился на Жданова.

Абрам Федорович Иоффе с трудом сдержал хихиканье, хотя в душе заливался во весь голос. Вот же студент! Начался-то разговор не очень. Приглашение Курчатова, которым Жданов практически прямо сказал Иоффе, что теперь ему не доверяет. Потом легкая лесть и сомнения, заставившие молодого Антонова выложить все, что у того было на уме. А потом политическое решение: не рубить сплеча, не спешить, действовать строго по регламентам. В какой-то мере Антонову даже повезло: еще полгода назад после подобных выкрутасов его бы даже слушать не стали.

Однако студент походя сломал всю эту стройную схему, рассказав про письмо в Москву. Тот же Попков сразу начал пыхать осуждением и гневом. Все-таки в отличие от Жданова он не политик: хороший организатор, даже очень, но вот чутья ему не хватало. Не увидел в ситуации опасности, а то и вовсе решил, что у себя в городе Жданов сможет перехватить любую не устраивающую его корреспонденцию. Ага! Перехватить письмо Сталину, наверно, не сложно, но вот что делать, когда это выплывет наружу. А оно выплывет, и Кремлевский хозяин всегда очень ревностно реагировал на любые попытки ограничить свои связи с миром. Такое может не сойти с рук даже старому товарищу.

— Что ж, давайте еще раз послушаем, что именно вы хотите сделать? — Жданов — вот уж кто настоящий политик — сразу все понял и взял немного времени на подумать.

Студент же следующие десять минут рассказывал, что именно хочет построить, а Курчатов закидывал его вопросами. Что удивительно, в Игоре Васильевиче не было ни капли научной ревности. Сомнения — да, интерес — точно. Сам Иоффе тоже задал пару вопросов, и чем дальше, тем больше он начинал сомневаться в своей изначальной теории. Наработки Антонова-старшего? Нет, он не станет исключать и этот вариант, однако — теперь он также знал, что и сам студент разбирается в вопросе. Пусть Антонов иногда путался в теории, иногда объяснял некоторые принятые им значения слишком эмпирично, иногда даже соглашался, что где-то без дополнительной практики и вовсе не обойтись… Но он точно понимал, о чем говорил.

— Что ж, — Жданов тем временем решил подвести черту. — Ситуация на самом деле выглядит сложной, и я по-прежнему считаю, что не стоит спешить, однако… Вы просите не так много, очевидных пробелов в вашей теории нет, поэтому, как вы и просили, дам вам месяц. Двадцать восьмого марта ждите комиссию, будем смотреть итоги вашей работы и принимать по ним решение. Сразу скажу, если вы сможете достичь успеха, то буду рекомендовать организовать всесоюзную комиссию по ядерному вопросу в рамках Академии Наук.

Иоффе мысленно цокнул языком: при таких жестких условиях можно было хоть комиссию при Совете Народных Комиссаров обещать. Все-таки Жданов ловко подловил студента: тот только раз упомянул, что даст результат за месяц, а Андрей Александрович сразу это заметил и использовал, чтобы отомстить. Прототип по новому направлению всего за тридцать дней — нереально.

— Это прекрасно, — студент ничего не понял и разулыбался.

А ему еще между делом навесили сотрудника от НКВД — отдела, где только вчера избавились от его отца и всех сочувствующих тому коллег. Шансы Антонова разом опустились даже ниже нуля. Вот чего не хватает молодежи, так это опыта и осознания, что на определенном уровне нельзя жить только наукой. Если ты не занимаешься политикой, то она займется тобой.

— Кстати, не хотите прямо сейчас съездить со мной? Спустимся в метро, посмотрим, где будем размещать прототип? — Антонов продолжал источать энергию, и в чем-чем, а в ней ему точно нельзя было отказать.

Попков на это предложение сразу закрутил головой. Ему не понравилось, как прошел разговор, но он сделал главное: скинул с себя ответственность и теперь собирался держаться от них подальше. Возможно, Иоффе и зря так сразу отказал ему в политическом чутье. Курчатов, наоборот, моментально согласился. Игорь Васильевич еще не разобрался до конца в том, что их ждет, но направление ему точно было интересно, а еще… Сегодня он как-то подозрительно уважительно относился к этому студенту. Словно они немного подружились?

Сам же Иоффе… задумался. С одной стороны, для его будущего было бы спокойнее, как Попков, уйти в сторону. С другой, ему тоже было интересно. Да и судя по взгляду Жданова, будущий провал проекта тот все равно припомнит, а раз нечего терять: так он хоть получше узнает, что именно планирует делать Антонов. Вдруг… Это было не очень научно, но иногда ведь случаются и чудеса.

— Чудес не бывает! — Сергей Арсентьевич Гоглидзе, начальник управления НКВД по Ленинградской области, ходил из стороны в сторону, пользуясь возможностью хоть ненадолго выбраться из-за стола. — Не может Виктор Антонов, которого я знаю, придумать что-то на самом деле новое, а вот Игорь… Игорь мог выйти на контакт с кем-то из-за границы, вот только, увы, даже предположить не могу, как и для чего. И сам он после ареста точно не расскажет, не тот характер.

Гоглидзе остановился и посмотрел на своего заместителя, которого утвердил на должности буквально в начале этого месяца. После того, как было официально решено пересмотреть перегибы контрреволюционной работы прошлых лет, ему пришлось заменить почти все свое окружение, что существенно мешало работать так же быстро и эффективно, как это было еще недавно.

— Кажется, ваша дочь учится с Антоновым на одном потоке, может, попросим ее за ним присмотреть? — Лагунов выдал худшее из возможных предложений.

— Ирину не трогать, — Гоглидзе посмотрел на заместителя с такой яростью, что тот чуть не поперхнулся. — Впрочем, идея присмотреть за Антоновым не лишена смысла. Жданов просто хочет от него избавиться, но, если догадка с иностранными контактами окажется верна, то пригляд будет совсем не лишним. Кстати, что дал обыск его вещей?

— Почти ничего необычного. Он захватил в основном одежду и всякие бытовые мелочи.

— Почти?

— Еще он взял четвертый том Собрания сочинений Ленина и тот фальшивый дневник его отца, что вы решили оставить на месте и посмотреть, кто за ним придет.

— Вот и посмотрим, кому он решит его передать, — довольно кивнул Гоглидзе. — Такая ценность точно заставит его действовать.

— Я все же хотел обсудить еще и том Ленина, — Лагунов упрямо поджал губы. Ну пусть договорит. — Мы уже знаем, что европейские агенты часто используют книги в качестве ключа для шифра. Один из частых вариантов — это Библия, покупка или хранение которой не вызовет вопросов. Но то за границей. У нас же, если нужно было бы найти что-то настолько же универсальное, я бы взял…

— Томик Ленина, — понимающе кивнул Гоглидзе. — Что ж, учитывая, что Антонов прихватил с собой именно четвертый том — не первый, или все сразу — возможно, в этом действительно есть смысл. Тогда продолжаем следить, и эту версию тоже держим на контроле.

— Будем кого-то приставлять к нему или обойдемся официальным наблюдателем, которого Антонову обещал Жданов? Я бы предложил Валдиса: он лучший по бухгалтерии, а в большом проекте именно через бумаги можно узнать самые главные тайны.

— Серьезная бухгалтерия у студента? — Гоглидзе только отмахнулся. — Нет, я не верю, что он сам способен на что-то серьезное, а значит наша главная цель — держать под контролем его контакты. Думаю, оптимальнее всего ввести в его окружение товарища Романову.

Дорога до будущей Техноложки заняла как-то слишком много времени. На трамвае это было не так заметно, но сейчас — в глаза бросалось, что Международный — будущий Московский — проспект прямо-таки перегружен. Неудивительно, что Ленинград так спешил построить себе метро: с текущими дорогами город уже не справлялся.

На месте мы прошли через грубо сбитый деревянный забор и оказались рядом с проверочной шахтой на месте будущей станции. Я сразу приметил несколько промышленных компрессоров, которые откачивали из нее лишнюю влагу и прожекторы для вечерней работы — это был хороший знак. А вот дальше все оказалось совсем не так, как я представлял.

Не знаю, откуда это вылезло, но в голове была картинка широкого сухого подземелья — просто еще без поездов и эскалаторов. В реальности же нас ждал паровой кран для спуска объемных материалов, и клетка-лифт для людей. Каркас шахты, сбитый из сырого дерева, отчаянно скрипел при нашем спуске, по стенам шла ледяная корка, плавно переходящая в потоки конденсата. Мелькнула надежда, что дальше будет лучше…

Ни черта подобного. Лифт спустил нас метров на сорок, потом еще метров на пятнадцать-двадцать получилось пройти по деревянным лестницам. Тоже все скользкое, мокрое, редкие лампочки и отсутствие вентиляции только дополняли безнадегу ситуации.

— Воздух спертый, — поморщился Курчатов.

— С местным конденсатом и водяным паром не избежать коррозии и коротких замыканий, — добавил Иоффе, как будто это было не очевидно.

Впрочем, это я не на него, на себя злюсь. А ведь изначально идея с метро казалась такой разумной: недостроенная станция, все полезное рядом и при этом никакой опасности для Ленинграда. Увы, теперь придется искать другое место: за городом будет не так удобно строить и практический результат получится совсем не так очевиден, но… Метро использовать было никак нельзя.

Мы поднялись на поверхность, и к нам тут же подбежал местный инженер, изначально пропустивший наше появление. Кажется, нам собирались высказать то ли за нарушение режима, то ли техники безопасности. Но тут я неожиданно увидел, как на другом конце площадки под землю своим ходом заезжает целый ЗИС.

— Начальник смены Зубков… — начал было инженер.

— Мы от Жданова! — я превентивно отмел все возражения и ткнул пальцем в заинтересовавшем меня направлении. — А что там?

— Наклонный строительный туннель, по нему планируется заводить внутрь метро технику… — Зубков ответил, продолжая все так же грозно вращать глазами. Было видно, что вот сейчас он точно соберется и еще выскажет все, что думает, но я его уже не слушал.

Сорвался, добежал до второго входа под землю, заглянул внутрь и… Это место отличалось от первой шахты как небо и земля. Нормальный спуск, уклон не больше пятнадцати градусов, укрепленные стены, отведение воды, вентиляция и нормальные изолированные силовые кабели, питающие мощные фонари по всему туннелю, уходящему в глубину метров на сорок, не меньше.

Кажется, место для будущей станции я все-таки нашел!

Осмотр технологического туннеля будущей Техноложки растянулся почти на два часа. Иоффе потерял к этому интерес буквально через десять минут и уехал обратно в ЛФТИ — понимаю, у него и без меня дел полно — а вот Курчатов держался до последнего. Ходил вместе со мной, помогал подбирать место для размещения будущего реактора с учетом вывода второго контура охлаждения прямо в Фонтанку.

— Игорь Васильевич, а подскажите, за сколько времени Институт редких металлов сможет очистить цирконий от гафния?

— Вы считаете, что гафний, как и бор, будет мешать реакции? — сразу заинтересовался тот, как и всякий раз, когда я погружался в детали атомной реакции.

— Все верно, у гафния аномально высокое сечение поглощения нейтронов, — ответил я, радуясь тому, что эта зараза, которая в природе отдельно и не водится, уже открыта. — При обычных двух процентах реакция просто не пойдет.

— Подождите, — потер лоб Курчатов. — Вы планируете использовать чистый цирконий в существенных объемах, но вряд ли метод дробной кристаллизации сможет их дать.

Проклятье! Я начал что-то подозревать.

— Жидкостная экстракция? Ионообменная хроматография?

— Я о таком не слышал. Это методы откуда-то из-за границы?

— Из теории. На практике еще не дошли, а вот у меня была надежда, что наше Советское государство сможет оказаться в этом немного впереди, пусть это и не будет известно одному студенту, — я говорил, а мысли неслись вскачь.

Если у меня не будет чистого циркония, значит трубки ТВЭЛов для оксида урана придется делать из чего-то другого. Чего-то, что не задержит нейтроны и в то же время не помешает нам с отводом тепла… А вариантов-то немного.

— Вариант один, алюминий, — проснулась шиза.

— Ну ты-то не лезь.

— А кто тебе еще скажет правду? Для маленького реактора это не критично, просто придется внимательнее следить за температурой, а еще… Отказаться от воды. Только воздушное охлаждение, один прямоточный контур — дешево, просто и сердито. Но со всеми последствиями!

— Радиация.

— Радиация, — согласилась шиза. — Причем радиация почти в центре Питера. Готов на такое пойти?

— Мне нужен будет запуск на день, максимум пару дней, чтобы пройти комиссию. Если поставить трубу повыше, то рассеивание радиоактивных частиц будет на уровне того же Радиевого института.

— Меня хочешь обмануть? Конечно, от пары дней работы никто, наверно, даже не умрет. Костюмы для тех, кто окажется рядом с активной зоной, ты тоже сделаешь. Но ты же понимаешь, что это только начало?

— Дальше доработаем алюминий. Тут умеют делать сплавы для авиации, так что просто изменим состав: отольем не дюралюминий, а магналий. Пропорции я помню, а его уже можно будет поставить на двойной водяной контур. Один грязный через реактор, второй чистый через теплообменник прямо в Неву.

— Если бы так не спешил, если бы взял не месяц, а два, смог бы сразу так сделать.

— Если бы у бабушки были…

— Это не аргумент.

— А вот отсутствие времени — аргумент. И то, что я не помню всего, особенно в теории — тоже. Так-то я станции строил, не придумывал. Но ты меня знаешь: я лучше буду действовать и ошибусь, чем буду бояться и ничего не сделаю.

— Знаю. И это все, что ты хочешь сказать?

— Я с тобой, вообще, говорить не хочу. Но эта ошибка на самом деле может нам и многое дать. Чтобы перейти с воздушного охлаждения на водяное нам придется все разобрать. Это опыт работы с радиацией, который очень поможет в будущем.

— Вот что на самом деле опасно, а не твоя труба.

— Я справлюсь. А еще… Когда будем перегружать ТВЭЛы один можно будет пустить не на очистку, а на отработку выделения плутония. Его ведь еще нет — элемент, которого не существует в мире, который еще не получали — а мы получим, исследуем, соберем данные для… будущей бомбы. Прямо сейчас!

— Хороший будет аргумент в будущих спорах.

— Это правда.

— И это принесет тебе власть.

— И она мне тоже пригодится…

У Игоря Васильевича Курчатова сегодня был очень странный день. Он не понимал, откуда у его студента взялись эти новые знания, но решение Жданова дать ему добро на создание прототипа сняло все вопросы. Если партия решила, что это нормально, то кто он такой, чтобы идти против? Тем более что через месяц Антонов либо все докажет, либо… Один потерянный месяц — это не так и много.

Впрочем, Курчатов слушал молодого парня и верил ему. Да, какие-то вещи звучали вызывающе, но тот еще ни разу не сказал ничего такого, что противоречило бы представлениям и логике самого ученого. А еще этот напор, эта уверенность в себе и готовность идти напролом, ничего не боясь — она импонировала. И Антонов был таким все время… Кроме одного раза, когда ошибся, думая, что очистить цирконий будет так просто.

Впрочем, он и тут не сдался, принявшись прямо на месте пересчитывать параметры своего прототипа.

— Основание-ловушка будет тогда со сторонами 4,2 метра, высота — 2 метра. Снизу рубероид для гидроизоляции, уклон 2 градуса к центру, по краям бортик 30 сантиметров, — он считал, и подозванный инженер Зубков сразу же делал записи.

— Котлован начнем делать сегодня, опалубку завтра, — метростроевец, как и сам Курчатов, поддался напору и мощным сопроводительным письмам парня, и был готов работать.

— Опалубку делать усиленную, чтобы выдержала. Также сразу же завтра начинайте варить арматурный каркас.

— Вязать, — поправил студента Зубков.

— Варить, — не согласился тот. — Мы не можем себе позволить, чтобы при заливке решетка хоть где-то соскользнула, нарушив расчетную прочность конструкции. Так что каждый стык должен держаться максимально жестко.

— И какое же армирование нужно сделать? — спросил Зубков, и Курчатов узнал этот тон. Сам таким говорил, когда ставил на место бумажных специалистов, кто не разбирается в вопросе, но лезут при этом в дела профессионалов.

Вот только Антонов ни капли не смутился.

— Нижняя зона: высота 1,2 метра, арматура класс А-2, лучше А-3, не меньше 18 миллиметров. Шаг сетки, 150 на 150. Для вертикальных связей, можно взять арматуру на 16 миллиметров.

— Есть ли смысл экономить? — задумчиво кивнул Зубков. Это означало, что Антонов сказал все правильно, и его знания в очередной раз удивили Курчатова.

— Общий расход только арматуры на объект 5,5 тонн, — тот пожал плечами. — На один реактор у страны металла, конечно, хватит, но нам же нужно учиться строить так, чтобы хватило на сотню. И в сотню раз больше. Так что дальше… Второй слой, где бетон будет контактировать с зоной расплава.

— Подожди, — все-таки не удержался Курчатов. — Расплав — это на случай, если реактор взорвется?

Он уже понял, что больше узнает, просто слушая и наблюдая — это помогало увидеть картину последовательно и целиком — но иногда было просто невозможно удержаться.

— Взрыва не будет, — покачал головой Антонов. — Эх, если бы его было так просто получить. Помните наши коэффициенты? Мы загрузим в будущий реактор природный оксид урана с содержанием Урана-235 в 0,7 процента. Графит мы очистим где-то до 12 миллиграммов на килограмм, сетка для расставления стержней пойдет с шагом 200 миллиметров. Подставляем эти значения в формулу, которую я показывал Иоффе и Жданову, и получаем, что где-то 110–112 ТВЭЛов по 400 грамм урана дадут на выходе коэффициент чуть больше единицы, то есть нужную нам ядерную реакцию. Для взрыва же урана потребует в разы больше, плюс детонация, которая могла бы разогнать реакцию до нужной скорости. Чего не будет. И поэтому мы боимся не взрыва, а того, что созданная нами система не выдержит выделяемого от реакции тепла и начнет плавиться. Наша бетонная ловушка как раз и строится, чтобы всю эту массу в случае чего поймать.

— То есть верх, в который ты добавляешь бор, плавится вместе с реактором, тормозит процесс, а нижняя часть уже останавливает этот… корж.

— Очень хорошее слово, — почему-то жизнерадостно улыбнулся Антонов. Хотя, казалось бы, с чего, при такой-то теме. — Соответственно для верхнего слоя, который, как правильно напомнил Игорь Васильевич, будет плавиться, нам нужен борный наполнитель и арматура потолще. Только А-3, и шаг по 120 миллиметров.

— Состав этой борной смеси есть? — Зубков задал еще один насущный вопрос.

— На один кубический метр: 420 килограммов цемента, 650 песка, 950 щебня, 180 дробленого борного наполнителя, остаток водой. Хватит литров ста восьмидесяти.

Курчатов только языком цокнул: странно это смотрелось, словно Антонов и сам был немного строителем. И Зубков это чувствовал, переставая спорить и начиная принимать чужой опыт. Хотя откуда бы тому взяться… Или он что-то не знает про то, как сотрудники НКВД воспитывают детей.

Пока ученый размышлял о том, отдал бы он своего сына учиться по подобной системе или хотел бы, чтобы у того было нормальное детство, Антонов с Зубковым окончательно договорились. Причем не только на ближайшие дни. Они обсудили и записали план по всему фундаменту, от заливки до ухода и набора прочности. С учетом начала работ уже завтра, 27 февраля, бетон в теории будет готов к установке остальных конструкций уже к 12 марта.

— Каждую партию бетона заливаем в два конуса под ответственность старшего смены и отдельный учетный журнал. Один останется у вас, другой заберем к себе в институт, чтобы в случае чего у каждой ошибки были имя, фамилия и должность.

Студент, который мог бы так же мирно закончить разговор, под конец зачем-то пошел на конфликт. Еще и фразу припомнил, кажется, из какого-то выступления Кагановича, от которой чуть волосы дыбом не встали. У метростроевца тоже аж зубы сжались, но возразить на требования протеже Жданова ему было нечего. Антонов еще пообещал завтра, что принесет проект фундамента для вентиляции, и на этом они и разошлись… Зубков отправился к своим рабочим, которые уже давно начали собираться группками и поглядывать на них издалека, ну а они, Курчатов со студентом, просто выбрались на поверхность.

На Ленинград уже опустились сумерки, строительные прожекторы заработали, заливая площадку светом, а вот снаружи забора крутилась тьма. На мгновение Курчатов даже вспомнил детство, как еще совсем маленьким боялся темноты, до последнего стараясь ловить отблески света в комнате старших… А потом храбро сделал шаг вперед. Он шел в будущее, и там было слишком интересно, чтобы отвлекаться на страхи из прошлого.

Иван Георгиевич Зубков родился в Ленинградской области в семье инженера-путейца, но потом судьба его помотала. Он пожил в Москве, в Тифлисе, в Харькове, но вот что никогда не менялась — это его связь с железными дорогами. И на строительство первой линии московского метро на Русаковской улице он тоже приехал сразу же после окончания института. В 1933 году он уже стал начальником смены, а в 1939 году добрался до начальника шахты. Собственно, на этой должности его и направили в командировку в Ленинград, чтобы помочь своим опытом в создании одной из первых шахт революционной столицы Союза.

Кто бы знал, насколько тут все отличалось. Не было рядом опытных товарищей, не хватало партийцев, которые бы не восторженно ждали результата из воздуха, а осознавали, насколько сложная перед ними стоит задача. В конце концов, даже сама земля, из которой постоянно нужно было откачивать воду, словно сама поставила перед собой задачу взять Зубкова на измор. Но он работал, учился, думал… В том числе и о том, как бы правильнее мотивировать людей делать свое дело не тяп-ляп, а хорошо. Мелькнула даже мысль о введении элементов хозрасчета, хотя это могло и плохо кончиться, если бы привлекло внимание НКВД.

А народный комиссариат внутренних дел умел заставить себя опасаться. Поэтому, когда к Зубкову прибежал Толик Клык и сказал, что к шахте приехали гости от самого товарища Жданова, сердце Зубкова чуть не пропустило удар. Толик еще что-то пытался рассказать, сверкая последним своим зубом, единственным оставшимся после польского плена в 1920-м, но он уже не слушал. Несмотря на сжавший сердце страх, Зубков все равно побежал на место, чтобы сражаться за свое детище.

И все оказалось совсем не так, как он думал. Двое ученых, один лет тридцати пяти, второй еще студент выбили себе право на какой-то подземный экспериментальный корпус. С одной стороны, было обидно, что кто-то так легко и нагло запустил лапу в дела метростроя. С другой, шахта все равно стояла бы без дела этот год, а еще благодаря этой стройке можно будет наконец-то выбить из Ленгорсовета и обкома людей и материалы, которых так не хватало для нормальной организации работ.

Только это понимание помогало с самого начала не послать наглого мальца, которого его старший товарищ решил натаскать на нем, Зубкове. Но раздражение быстро прошло. Студент действительно неплохо подготовился, разбирался в вопросе, а любые требования по материалам был готов как обосновать, так при случае и выбить из любого ведомства даже с самым грозным названием. Не факт, что справится, конечно, но сама такая готовность очень даже импонировала.

— И как тебе эти пиджаки? — Клык первым подошел к инженеру, когда гости еще даже не ушли за пределы территории.

— Высоко летают.

— Значит, не заметят, если мы немного цемента обменяем в Еврабзем, — Клык, у которого тесть работал под Тосно в колхозе с необычным названием Еврейская рабочая земля, сам не заметил, как радостно потер руки. Словно муха, заметившая дерьмо.

— Эти заметят, — инженер рассказал, как ученые решили отслеживать качество материалов на стройке. — Журнал по каждому этапу с подписями и ответственными!

— Да разве это первый журнал, — поддержал Клыка еще один товарищ из Еврабзема. — Подпишем, выйдет ошибка, еще цемента пришлют, не будут же нас расстреливать.

— А вот насчет последнего я, если честно, не уверен, — неожиданно для самого себя признался Зубков.

А потом, вспомнив про оговоренные сроки, поспешил направить в туннель экскаваторы и ночную смену. График, на который он изначально соглашался, готовясь потом по привычной схеме двигать сроки где-то на недели, а то и на месяцы вперед, теперь почему-то совсем не хотелось нарушать.

Стоим, ждем трамвая, откуда-то из соседнего подвала нестерпимо пахнет свежей выпечкой.

— Антонов, — Курчатов долго над чем-то думал, а потом все-таки спросил в лоб. — А стоило ли так давить на метростроевцев? Пробы, проверка прочности, контроль на площадке — я понимаю, но все-таки намекать на угрозы своим, рабочим людям, разве это правильно?

— А я не только намекал, — признался я. — Вы чуть в стороне стояли, поэтому не слышали, но… Я этому Зубкову еще и немного соврал: сказал, что отца лично сдал товарищу Берии, так что и его сдам, ничего не дрогнет.

— Как? Это вы написали донос на отца?

— Нет, конечно, — выдохнул я. Все-таки местные в плане интриг немного наивны, по крайней мере те, с кем я пока сталкивался. Я и сам таким был, когда чуть не запорол свою первую самостоятельную стройку… А потом подумал, осознал, сколько людей от меня зависит, и словно девственности лишился. Нужно для дела кого-то уничтожить, растоптать — значит, уничтожу. Что уж говорить об обычном обмане.

— Но зачем тогда?

— Зубков ведь не будет сидеть на месте. Попробует навести справки, кто мы такие… Если узнает, что вы молодой ученый без протекции, а я — просто студент, да еще и с осужденным отцом, вы подумайте, как они к нашей стройке относиться будут. Тут какие угодно бумаги показывай, не станет никто всерьез стараться.

— А с вашим враньем они соберут те же слухи, но выводы сделают…

— Уже совсем другие, все верно. Так что пусть лучше боятся, думают, как бы перетерпеть и сбежать в место потише…

— Зато воровать не будут, — закончил Курчатов.

— Будут, — не согласился я. — И мне придется один или даже несколько раз сыграть взятую на себя роль. Но зато работа будет сделана.

— Рабочие к вам не пойдут после такого.

— Пойдут. Потом, вы правы, будут уходить, кто-то даже бежать, и это станет проблемой, но в первые месяцы. Зато в будущем рядом останутся те, кто осознает кое-что важное. Вместе с нами можно не выживать, не кроить, не мутить схемы, а работать… Честно работать, видеть результат своего труда, гордиться. И это на самом деле очень много.

Я верил в то, что говорил. Курчатов вроде бы тоже поверил и даже предложил зайти к нему в гости, познакомиться с женой, но… Мы как раз подъезжали к Неве, когда я вспомнил, что сегодня можно было сделать кое-что еще очень важное. Поэтому извинился, прямо на ходу выпрыгнул на Кутузовскую набережную и принялся искать взглядом транспорт, чтобы добраться до Мариинки. В смысле до Ленгорсовета.

Трамваев не было, вместо этого глаз зацепился за табличку с названием. Оказывается, сейчас бывшая Дворцовая и будущая Кутузовская улица носила гордое имя Робеспьера — впрочем, почему бы и нет. Я заметил неспешно катящийся в нужную сторону ЗИС-5 и помахал рукой. Может быть, подхватит?

Мужчина лет под пятьдесят, уже гражданский, но все еще одетый в военную форму, так же неспешно затормозил.

— Подвезете? — я подошел к водительской стороне и протянул мужику руку.

— Наглый? — тот усмехнулся.

— Если нужно, могу показать бумагу с полномочиями от обкома. Могу денег дать. Или расскажу историю — я ж из Технологического — про то, какие уже скоро в Союзе будут грузовики.

— А давай твою историю про будущее, — водитель залихватски улыбнулся, и у него на щеке проступил еле заметный шрам от близкого разрыва снаряда. У нас в Африке была официальная охрана, а было и неофициальное охранение, так вот там служили как раз похожие мужики. Повидавшие жизнь, смерть и жадные, как ни странно, как раз до интересных знакомств и таких же историй.

— Ну что ж, — я запрыгнул на второе сидение. — Тогда первая тайна грядущего десятилетия — уже скоро на руль и тормоза начнем ставить пневматику. Не как сейчас через систему тяг и тросов, а просто нажал на педаль, и даже усилие не нужно будет.

— Интересно рассказываешь, — водитель как раз начал поворачивать, и мышцы на правой руке напряглись, проступая даже сквозь гимнастерку.

— Это еще что. Кузов сделаем полностью из металла, подвеску усилим. Уже через десять лет можно будет возить не три тонны, а четыре. А как нормальные стали научимся делать в серьезных количествах, то сможем замахнуться на десять тонн, и даже на двадцать.

— И ты всем этим занимаешься? — водитель задумчиво покрутил ус.

— Сам нет. Моя задача — это энергия, чтобы у тех, кто занимается, работали станки, был свет, была сталь…

Слева показался Зимний, и через пару минут мы были уже на месте, и напоследок я решил немного похулиганить. Напомнил про пневматику в машине, благодаря которой сила для вождения будет не так уж и нужна, а потом рассказал про дамские автомобили. Маленькие, стильные, цветные… Мне показалось, что водитель чуть не перекрестился от такого, а потом еле слышно прошептал: может, не надо.

Однако, надо. Будет энергия, будет мир, и в Союзе будут не только такие машинки — все будет. И сейчас будущее зависит в том числе и от меня, от моих мозгов. Все ли учту, все ли дожму… Я прошел в Ленгорсовет, кивнув даже не удивившимся моему визиту секретарям, добрался до кабинета Попкова и без стука заглянул внутрь

— Антонов? — тот даже вздрогнул, увидев меня. — Разве теперь вашим делом не товарищ Жданов занимается?

Как мне и показалось, он уже решил, что сможет отсидеться в стороне? Зря, очень зря.

— Товарищ Жданов дал свое добро, — объяснил я. — А помогать мне решать дела на местах будет не он, а его представитель. Так что рассчитываю на вас, Петр Сергеевич.

Кажется, он попытался повторить то, что совсем недавно изображал подвозивший меня водитель ЗИСа. Как не по-коммунистически.

— Антонов, уходите! И не надо пугать меня партией! — Попков собрал в кулак необходимые для этого части тела, указал на дверь и даже по столу стукнул.

Как же сложно сделать что-нибудь новое даже не из-за новизны, а из-за людей, которым это не нужно. Впрочем, у меня так полжизни прошло. Будем лечить.

— Давайте для начала доведем до конца дело, которое все-таки вы и начали, — я подошел и пододвинул Попкову телефон. — Нужно позвонить в Узбекистан и убедиться, что они отправили наш груз. В случае задержки предупредите, что уже завтра мы будем ждать от них два вагона.

— Что? — председатель Ленгорсовета аж закашлялся. Кажется, ему еще не доводилось сталкиваться с подобными методами торга и сотрудничества.

— Просто позвоните. Если откажутся, потом передайте мне трубку.

— Ладно, черт с вами! — кажется, Попкову самому стало интересно, чем все это закончится.

Он набрал телефонистку, потом долго ждал, потом…

— Сергея Константиновича нет на месте, — бодро доложил кто-то с той стороны. — Он сегодня в полях работал, и до конца недели тоже там будет. Если у вас что-то срочное, вы скажите, как он вернется, я ему обязательно передам.

Попков только плечами пожал: мол, ничего не поделать.

— Передайте Сергею Константиновичу, — пришлось перехватить трубку, — что его ищет Ленинград. Либо он сам будет на месте через десять минут, либо нам придется решать вопрос через Усмана Юсуповича.

Не дожидаясь ответа, я повесил трубку и сел на стул для посетителей рядом с Попковым. Тот целую минуту тяжело сопел, но в итоге все-таки не выдержал.

— Вы не слишком много себе позволяете, Антонов? — он вроде бы спрашивал про мой разговор с Ферганой, но в то же время говорил и про себя. — И зачем вы упомянули первого секретаря ЦК Узбекистана?

Я мысленно поблагодарил Антонова-младшего за набор полезных фамилий, что он успел запомнить за время наблюдений за работой отца, и только потом ответил.

— Это восток, дело тонкое. Ленинград и даже Москва далеко, а вот свое начальство рядом. И больше всего это начальство не любит, когда кто-то вмешивается в его работу.

— Но вы же и вмешались.

— Я просто предупредил, что сделаю это. Причем на самом деле бы сделал: нам нужна урановая руда, так что выбора немного. Впрочем, что-то мне подсказывает, товарищ Емцов из Ферганы захочет доводить до этого даже меньше, чем мы.

— Но он же в полях, как он ответит за десять минут? Причем в январе его награждали орденом Ленина за успехи в сельском хозяйстве Узбекской ССР, так что вряд ли его помощник нам врал.

— Что ж, вы тогда будете верить в людей, а я буду верить в то, что на востоке своя атмосфера. Некоторые вот думают, что там, как у нас, можно увлечь людей своим примером, так вот это ошибка. Там верят не в результаты, а в иерархию и традиции, поэтому неважно, действительно ли добился Емцов своих успехов, приврал ли, в любом случае он будет на связи.

Телефон пронзительно зазвонил.

— Ну вот, — я кивнул Попкову на трубку. — Он не только нашелся сам, но и нашел нас. Прошу, Петр Сергеевич.

Попков поднял трубку словно ядовитую змею, и не зря. Яд с той стороны чувствовался, несмотря на тысячи километров расстояния и хрипы не самой совершенной телефонной связи. Примерно минуту Емцов выговаривался, что невместно дергать занятых людей, потом перешел к делу и сказал, что наши вагоны собирают и отправят как отправят. Потому что в его Ферганском обкоме все делается исключительно по порядку, и никакие угрозы не помогут даже пяти овцам родить ягнят за месяц вместо пяти.

— Антонов, — я снова попросил трубку у Попкова и представился.

— Антонов, НКВД?

— Антонов, ЛФТИ, по запросу товарища Жданова. Ты, Сергей Константинович, смотри сам, будешь ты нам помогать или нет. Но если наш груз не отправится сегодня, то по технологии, которую в отличие от регламентов вот никак не изменить, нам понадобится уже два вагона. Послезавтра — три. И каждая задержка, каждый лишний вагон — будет вопросом не к тебе, Сергей Константинович, а ко всей Узбекской ССР, почему она саботирует работу важнейших для страны направлений, когда в Европе разгорается новая война.

— Какая война? — опешил Емцов, ожидавший чего угодно, но не такой речи.

— Чехословакия уже все, Испания будет все уже скоро. Советский народ должен быть к этому готов. А если не будет, то виноватого найти не трудно.

— Так, хватит меня путать, — Емцов постарался взять себя в руки. — Мы не отказываемся вам помогать, просто есть реальные сроки, реальные возможности.

— Председатель Ленгорсовета Попков, отвечающий за ваше направление, будет сегодня на месте всю ночь. Как наш груз уедет, можете сразу ему позвонить. Но помните: не успеете сегодня, можете сразу готовить еще один вагон.

И я во второй раз положил трубку.

— Это было невежливо, — заметил Попков. — А еще вас приняли за сотрудника НКВД.

— Вообще, я прямо сказал, откуда я.

— А, ладно. И вы думаете, ваш напор сработает? Как бы порой чего-то ни хотелось, вагон с грузом из воздуха не возьмется.

— Вы все-таки нечасто вели дела со среднеазиатскими республиками. Они не любят работать, они любят подчеркнуть свою значимость, но они не дураки. Вагон уже готов, а вот за сроки отправки они фактически прямо предлагали поторговаться.

— А вы стали угрожать?

— В смысле? Я тоже торговался. Как на рынке: вам говорят, килограмм мяса — пять рублей, а вы… Дам пятьдесят копеек. И кулак покрепче сжимаете.

— Да уж, торги. Это вас отец так учил договариваться? И это работает? — Попков как будто даже искренне заинтересовался. Впрочем, учитывая, что он даже не спросил про свою ночную смену, то точно искренне.

— Не всегда, — ответил я. — Только если дело достаточно важное, и вы готовы идти до конца, разменяв на победу хоть годовую премию, хоть авторитет, хоть свободу, хоть даже саму жизнь.

— И для вас это настолько важно?

— А я не шутил, когда говорил, что стране и городу нужна эта новая энергия…

Я не договорил, телефон снова зазвонил. Ровно через одиннадцать минут после того, как закончили прошлый разговор. Емцов учел, как его в первый раз вытянули через десять, и решил хоть немного, но уколоть в ответ.

— Антонов, — я кивнул Попкову и сам взял трубку. — Знал, что вы проявите сознательность.

— Просто нам повезло. Руда была готова, вагон тоже, отгрузку завершим завтра к утру, так что получите вы свой груз! — кажется, он на самом деле считал, что делает нам огромное одолжение.

— Торгуется, — тихо прошептал Попков, прислушиваясь к разговору со своего места. И посмотрел на меня: сошлись мы в цене или еще нет?

— Если груз уедет завтра, — вздохнул я, — То будем ждать два вагона. Если второй вагон не получится отправить в течение двух дней, то начинайте готовить еще один.

— Вы не понимаете⁈ — Емцов перешел на крик. — Я тут столько людей уже поднял! Половина Ферганы не спит из-за какой-то руды, а вы…

— А я сообщаю, что от вас нужно не половине города, хотя что-то мне подсказывает, что вы преувеличиваете, а всей стране. Наш проект уже скоро достигнет размахов и бюджетов ГОЭЛРО, и да, ваша руда будет нужна во все больших и больших масштабах. Если вы не сможете ее обеспечить, это сделает тот, кто придет вам на смену. Не сможет он, урановую руду, причем с содержанием нужных нам элементов в сотни раз выше, можно будет купить и за границей. Швейцария за золото вполне готова на сделку.

— Хватит, я не дурак, — голос с той стороны на этот раз звучал без злости, просто немного устало. — За возможность сэкономить золото, тут не только меня, тут всех сожрут. Нужны два вагона, будут вам два вагона. Уедут… Задержу одиннадцатичасовой поезд и отправлю до часу ночи.

— Благодарю за сотрудничество, — я, не дав организму выдать меня предательским вздохом, выждал еще пару секунд и только потом положил трубку. — Вот и все.

— Мне, наверно, нужно будет подготовить запрос на тот второй вагон, — Попков почесал лоб, — Вот не понимаю я вас, Антонов! Вроде бы самый обычный студент на вид, но так этого узбека на место поставил.

— Емцов не узбек. Город важный, нужен был человек с образованием.

— Да все они там узбеки.

— На самом деле нет, и в том числе поэтому ему было непросто договориться о нашем грузе. Это республиканский обком может попросить по-родственному, а Емцова и послать могут.

— Поэтому вы ему соврали про большой проект? Чтобы ему было что предложить всем, кто станет ему помогать?

— Во-первых, не соврал, я действительно буду стараться сделать так, чтобы наш проект вырос, и у него есть для этого все шансы. Энергия нужна по всему Союзу! А во-вторых, чтобы торг закончился на приятной ноте, нужно сделать тому, кто пошел на уступку, небольшой подарок. Тогда никто не будет обижен, в следующий раз вам будет проще договориться, и главное, вы оба будете знать, что можете друг другу помочь.

— Восточная мудрость.

— Возможно, — я все-таки вздохнул. Тело Антонова-младшего не привыкло к подобным нагрузкам и, кажется, подумывало о том, чтобы самостоятельно перейти в режим энергосбережения. — Петр Сергеевич, когда я говорил, что вы поработаете сегодня ночью, это тоже был не обман. А просьба. Мне на самом деле нужна ваша помощь, чтобы дать ход нашим запросам. Как можно быстрее и максимально официально, чтобы комар носа не подточил.

— Займусь, — Попков задумался, но в итоге кивнул.

А потом протянул мне ладонь для рукопожатия. В прошлые наши встречи он так не делал: кажется, вот теперь у меня вышло по-настоящему заинтересовать его своим проектом. Нашим! Я вышел из Мариинки, очень довольный этим результатом. Возможно даже улыбался. Теперь бы еще не вылезло никаких проблем вроде отсутствия чистого циркония, и все будет хорошо.

— Все остальное точно будет. Ага-ага… — шиза попробовала испортить мне настроение, но я не собирался обращать на нее внимание.

Прочищая голову, прогулялся до Невы, а там и трамвай в нужную сторону попался. Мелькнула мысль, не пропустить бы последний, но память Антонова-младшего подсказала, что в обеих столицах транспорт ходит с учетом рабочих смен до 2 часов ночи. А даже если и пропустишь, то даже после есть пара редких ночных маршрутов.

Правда, в процессе меня все-таки подкараулили другие жизненные неприятности 1939 года. Я помнил, что на Лесном рядом с остановкой есть как раз целая серия магазинов. Бакалея, Гастроном и даже Рыба-мясо, где я и планировал немного закупиться с учетом пропущенного питания в институте. Увы, сегодня они не работали, на дверях висели замки, а витрины зияли черными провалами выключенного света.

— А вы не знаете, что случилось? — попробовал уточнить я у проходящей мимо женщины.

— Здороваться надо! — она сначала поставила меня на место, но потом все-таки соизволила ответить. — Это на Кировский срочный заказ пришел от военных, вот на них всю электроэнергию и перекинули. Сегодня по всей улице, скорее всего, света не будет.

Я только покивал: проблема с электричеством стояла как бы не острее, чем я ее описывал в высоких кабинетах. Я мгновенно оценил это еще раз буквально через минуту. Только свернул с Лесного в сторону общежития, как стало понятно, что вчера с дальними отблесками света тут было еще светло. Сейчас же — темнота хоть глаз выколи. Впрочем, сами глаза уже скоро приспособились к этому сумраку, и я начал различать силуэты высаженных вдоль дорожек деревьев, дома… Как-то уж слишком уверенно и резко идущую в мою сторону тень.

Опять какой-то старый знакомый Антонова? К несчастью для него я сегодня слишком устал, чтобы снова бегать. Тень ускорилась и попробовала меня ударить. Невольно вспомнил Африку, где порой было столько свободного времени, что его хватало на всякие безумные развлечения вроде обучения армейскому рукопашному бою у нашей охраны. Тело Антонова оказалось не очень приспособлено к спорту, но уйти от смазанного удара смогло. Нападающий даже мимо пролетел: что ж, ему же хуже. Удар под колено, по ушам. Тело замерло, и я спокойно продолжил идти вперед.

— И что даже не посмотришь, что с человеком? — подала голос шиза.

— Что с ним будет от одного удара. Через пару минут встанет и пойдет дальше.

— А вдруг замерзнет? Февраль, холодно все же.

— Учитывая, как он одет, это не обычный бандит из подворотни. Так что напарник подберет.

— Ставишь на НКВД?

— Жданов же обещал, что я получу кого-то от них для сопровождения. Так вот почерк некоторых контор не меняется.

— Надавить, найти слабые места и прийти аки спаситель.

— Или не найти. Создать проблемы и прийти как единственный, кто может их решить. Так тоже бывает, зависит только от природного сволочизма.

Продолжая переругиваться с внутренним голосом, я дошел до общаги и уже хотел было сразу идти наверх. Кажется, в какофонии запахов, наполняющих стены этого чудесного заведения, я точно почувствовал и ароматы жареной картошки. Моя прелесть… Но сначала надо было проверить кое-что важное.

— Александр Петрович, доброго вечера, — поздоровался я с вахтером. — Может быть, подскажете, кто вчера ночью из моего блока бегал в котельную за углем.

— Думаешь, один раз поговорили, и буду тебе стучать? — хмыкнул старик.

— Стучат или не стучат на зоне, а вы вроде бы военный.

— Не вроде бы, — вахтер бросил на меня недовольный взгляд из-под кустистых бровей. — Защищать идиотов не хочу, но и тебе все равно помогать не буду. Ничего, от пары мешков угля еще никто не умирал, а ты, если такой умный, каким хочешь казаться, сам справишься.

Как интересно, значит, взяли запас. А с этим можно будет и поработать.

— Конечно, — я улыбнулся. — Тем более вы мне уже помогли: теперь можно полностью исключить вариант, что это кто-то посторонний.

— Вот же, хитрая морда, — старик добродушно хохотнул. — Совсем как Василий Иванович когда-то… Кстати, насчет посторонних: у вас в блоке новенькая.

— Кто такая?

— Сказали просто студентка из Москвы, а на самом деле… Ради простой студентки четырех парней из Радиевого не распределяют за полдня.

— Как считаешь, вот и тот самый заказчик из НКВД? — встрепенулась шиза.

— Не ожидал, что это будет девушка, но очень похоже. Что радует, сработали очень оперативно.

— Ее начальство или она сама?

— Спасибо за новости, — я постарался не фыркнуть в конце внутреннего диалога. Впрочем, появление посторонних лиц рядом — это совсем не смешно. Пожалуй, стоит форсировать наведение порядка в моей спальне. Пока без радикальных методов, просто выработаем правильные инстинкты. — И, Александр Петрович, еще одна просьба.

— Больше ни про кого рассказывать не буду. А то знаю я вас: приезжаете сюда, вырываетесь из дома и тут же по бабам. Увижу на втором у Софки, уши оборву.

— Спасибо за наводку.

— Уши! Оборву!

— Шучу. Просто животом весь день маюсь, может, одолжите упаковку фенолфталеина?

— Пургена, что ли? Не успел в аптеку?

— Да как тут успеешь, вы же сами видели по всему району электричество отключили.

В общем, с меня взяли рубль, но зато выделили из личного НЗ аж три упаковки по двенадцать таблеток. Про то, каким напутствием меня проводили, говорить не буду.

— Сдаст, — между делом заметила шиза.

— Ты же слышала, как он к этому относится. Не сдаст, а вот в аптеке меня могли и запомнить, — возразил я.

— И все же, можно было изящнее. Подбросили бы записку «Сталин — козел» и сдали бы бывшим папиным коллегам.

— После такого могли и слишком рьяно начать копать. Да и рано еще для подобных методов.

В блоке опять были посиделки на кухне, так что я первым делом заглянул туда, быстро поздоровался, убедившись, что не ошибся насчет картошки. Саныч гордо провел ножом по середине сковородки, показывая, что оставил мне ровно половину. Семейных на этот раз не было, а вот Покровский и его банда опять выпивали. Меня они показательно не заметили, а вот я внимательно осмотрел их руки и окончательно одобрил план мести.

Оставалось только вернуться в комнату, переодеться в домашнее, а потом быстренько заглянуть под две крайние кровати. Как и ожидалось, под одной из них нашелся мешочек с углем. Сразу видно ответственный подход: меня разрисовали один раз и подготовили все, чтобы продолжить это дело. Ошибка новичка — оставлять орудие преступления без присмотра.

Я растолок выданные мне таблетки в желтоватый порошок, высыпал его на угли и немного помешал.

— Аха-ха-ха! — шиза зашлась смехом.

— Не отвлекай, — стараясь держать руки подальше от рта, я сбегал в ванну и тщательно несколько раз промыл их с хозяйственным мылом.

— Сдержался, молодец. А те двое, учитывая, как они любят грызть ногти — ты же за этим за ними следил? — зуб даю, не удержатся. Будут мазать тебя и сраться. Мазать и сраться.

— Пока мозги на место не встанут.

Я оглядел комнату, убеждаясь, что не оставил никаких следов, а потом снова отправился на кухню. Меня ждала картошка, в предвкушении которой живот уже начал осваивать какую-то новую арию, хорошая беседа — а я был уверен, что Санычу найдется, что рассказать — и, возможно, немного работы. И точно, вышел из комнаты, и почти в ту же секунду отворилась дверь в конце коридора, из которой показалась девушка лет двадцати.

Румяные щеки, блестящие глаза, кудряшки вместо строгих хвостиков, которые я имел честь наблюдать в течение всего дня. Идеальная домашняя девушка и не менее идеальный образ для хорошего агента. Осталось только проверить, будут меня держать за идиота или нет.

— Приятно познакомиться, — я подошел к новенькой и протянул руку для рукопожатия. Немного непривычный жест в будущем, но тут, кажется, так принято. По крайней мере, те женщины, что меня не посылали, а разговаривали, здоровались именно так.

— Хватит в коридоре шушукаться, идите ко всем! — с кухни донесся громовой бас вчерашней тетки с супом. Вот, кто настоящий кладезь талантов для НКВД: там шум, тут я только два слова успел сказать, а она уже оценила обстановку и проявила смекалку, как бы ни пропустить ничего интересного.

— Приятно познакомиться, я Ольга, прохожу практику в лаборатории рентгенографии… — заговорила замершая напротив девушка.

Значит, меня все-таки держат за идиота. Учитывая попытку наезда на улице — за трусливого идиота. Будем исправлять.

— Странно, а я думал вы из НКВД, — я пожал плечами.

— С чего вы взяли?

— С того, что товарищ Жданов обещал мне человека, а ради вас выселили целую комнату.

— Не знаю, какие у вас связи в обкоме, хотя я слышала, что вашего отца как раз недавно отправили в отставку, — девушка попробовала нанести ответный удар. — Но это просто совпадение.

— Что ж, тогда завтра придется пожаловаться, что обещанного человека так и не прислали. А у меня, между прочим, для нее столько работы, — я даже вид делать не стал, что поверил в ее слова.

— Ну хватит, Антонов! — мечтательность из взгляда исчезла вместе с расслабленностью и обманчивым дружелюбием. Теперь на меня смотрела хищница, очень злая и обиженная, что ее изначальный план не сработал. Что характерно, обиженная на меня, а не на себя.

— Я, к сожалению, так фамильярно ответить не смогу, знаю только ваше имя, — я не обратил внимание на очередную попытку себя подмять. — Итак, Ольга, я не против присмотра, но это не значит, что вам не придется делать вашу работу.

— Защищать вас от соседей? Кажется, всегда мечтала о подобной возможности.

— Во-первых, свои дела дома я всегда буду решать сам. Во-вторых, ваша помощь мне понадобится исключительно на объекте. Впрочем, там у нас будет столько дел, что вряд ли у вас найдется хоть немного свободного времени, чтобы отвлекаться на домашние мелочи.

— Какие дела? — нахмурилась Ольга.

— Стоп, а вы считали, вам нужно будет просто ходить за мной хвостиком? Или посылать дуболомов для воспитания? Алло, женщина, у нас так-то объект почти союзного масштаба стоит без охраны. С завтрашнего дня вам нужно будет организовать там пропускной режим.

— Пост охраны? — девушка хмыкнула. — Или вы хотите полноценное бюро пропусков, картотеку, личный досмотр и режим светомаскировки просто на всякий случай?

— Периметр вокруг станции, посты охраны, внешний и внутренний, журналы учета посетителей с фотокарточками, отдельные журналы учета для всех смежных предприятий, что будут с нами работать. Там свои правила навязывать не будем — пока не будем — но вот иметь точные списки всех, кто даже краем будет касаться проекта, мы просто обязаны. Уровни пропусков в зависимости от задач я пропишу к утру. Вопросы?

— Кхм, — Ольга поперхнулась. — Где я возьму на все это людей и… ресурсы?

— У НКВД ничего нет?

— У НКВД все есть, но это не значит, что это будет выдано первому встречному по первому требованию.

— Что ж, если вы окажетесь не способны решать поставленные перед вами задачи, то я буду просить себе другого куратора, — я выдержал паузу, стараясь не обращать внимание на нацеленное прямо на меня желание убивать. Что ж, не знаю, каким эта Ольга окажется организатором, но чему-то ее точно учили.

— Побежишь жаловаться Жданову? — она снова допустила ту же ошибку, что и раньше. Приняла за мальчишку, которым я, впрочем, и проходил по всем документам, и попыталась взять на слабо. Сам Антонов, кстати, на самом деле мог бы на такое повестись.

Я — нет. Но в то же время знаю, что людям нужен не только кнут. Вряд ли эта Ольга даже при желании сумеет выбить совсем уж любые ресурсы, а дойдет до ее начальства — и Гоглидзе одними словами будет уже не испугать. В общем, иногда, если это в общих интересах, можно и помочь с честью выйти из словесной дуэли.

— Если придется, дойду хоть до товарища Сталина, — для начала я пообещал то, что на самом деле был готов сделать. А вот теперь пряник. — Впрочем, нам пока не нужны профессиональные сотрудники. Берите курсантов, берите добровольцев. То, что они в итоге окажутся завязаны не на вашего босса, а на вас, меня не смущает. Более того, если мы договоримся, то я со своей стороны готов буду подтвердить, что так будет лучше для дела.

Я замолчал, ожидая ответа.

Ольга Романова прошла обучение в Школе Особого Назначения. Вернее, только созданное в октябре 1938 года заведение, где должны были ковать кадры для внешней разведки СССР, в этом году принимало свой первый набор, но… До первого набора всегда проверяют систему на тех, кого не жалко. Ольгу было не жалко. Впрочем, сама девушка нисколько не жалела, что попала в школу или как ее называли «Лес».

Со стороны это место выглядело, как дачи, скрытые за уж слишком высоким зеленым забором. Но внутри десяток домиков был обставлен с самым настоящим буржуазным шиком. Мебель, техника, даже драгоценные ковры — тут собирались готовить будущих агентов так, чтобы потом на Западе ничто не могло смутить даже выходцев из деревни. На тестовом курсе вместе с Ольгой учились еще три человека, но ни одному из них не разрешали называть свои настоящие имена. Вместо этого каждый получил право выбрать, а потом делом доказать свое право на личное прозвище… Так Ира стала Романовой: как царь закончил жизнь перед строем винтовок, так и ее жизнь вряд ли закончится как-то иначе.

А потом их группу раскидали по стране. Капитан сказал, что их просто списали, Ольга же высказала мнение, что это их последняя проверка: смогут ли они показать себя или так и пропадут, потерявшись на низовых должностях. И у нее все именно так чуть и не закончилось. Ленинград встретил девушку отделом, где только что полностью сменилось все руководство, кроме чудом удержавшегося главного начальника. В итоге каждый боялся даже пикнуть, поэтому любые инициативы давились на корню, и так было пока ее неожиданно не приставили к Антонову-младшему.

На первый взгляд все выглядело очень просто. Отец, бывший замначальника ленинградского НКВД, перед арестом успел поделиться с сыном контактами и планом, и тот начал разыгрывать партию, чтобы вытащить того из лагеря. Его начальник, Гоглидзе, в свою очередь не сумев подавить это дело в зародыше, решил держать руку на пульсе. Понять, кто в эту авантюру вовлечен, интересы сторон не самого низкого уровня, уже поддержавшие инициативу вроде бы уже списанной фигуры — это было интересно. И так Ольга получила свой шанс.

Ее учили, что нельзя спешить, что нужно сначала привязать к себе цель, но… Так не хотелось иметь ничего общего с очередным бесхребетным слизняком, и девушка пошла на небольшую уступку, решив действовать жестко. Пара знакомых из внутренних войск, искренне считающих, что видели ее на пару курсов младше в училище Менжинского, должны были настроить парня на нужный лад… Но тот неизвестным образом выкрутился, потом мгновенно считал ее. Более того начал угрожать, сразу же вычислив ее больную точку. Не справишься, тебя заменят — НКВД всегда так работало, и, возможно, это стало уже немного предсказуемым.

В то же время девушка оценила то, что Антонов запросил за сотрудничество. Ему не нужна была власть, его не интересовала постель, он хотел, чтобы она сделала ту работу, которую Гоглидзе собирался спустить на тормозах. Чувствовалось, что тот или имел какое-то дело с охраняемыми объектами или… просто был сыном своего отца, но задачи он ставил вполне конкретные. Более того, он предложил решение, которое она не видела раньше сама. Привлекать курсантов, набирать добровольцев, фактически создавать молодежное крыло и привязывать его к себе. Это было рискованно. Если проект Антоновых слишком быстро закроют, то ей точно прилетит.

С другой стороны, девушка понимала, что, несмотря на вкусную цель, у нее на самом деле нет выбора. Словно это не она завербовала студента, а он ее. Они пожали друг другу руки, она назвала свою фамилию, получив в ответ насмешливое хмыканье — а ведь даже Гоглидзе не подумал, что ее документы могут быть ненастоящими! А потом они пошли ужинать. Антонов, как оказалось, уже успел договориться с отставным полковником Санычем, что тот будет делиться с ним едой. Поссориться с семейством Петровых: впрочем, избежать этой участи и ей самой не удалось. Что удивляло, он даже не пытался наладить контакт с другими студентами. Ольга видела, как те пытаются ухаживать за ней, но вот на парня смотрели волками… Словно считали его своей законной жертвой. И какой же это было ошибкой.

Впрочем, Антонов сказал, чтобы она не лезла в его дела. Вот она и не полезет, но с удовольствием посмотрит, как он сам с ними разберется… Так Ольга думала, но только до утра. Следующий день начался с того, что туалет в их блоке оказался оккупирован одним из соседей студента. Еще один занял боевое дежурство у соседей, которые ну никак не ожидали подобного коварства с самого утра. Антонова и четвертого не было: Флеров оставался на ночь в ЛФТИ, а вот ее подопечный… Успел куда-то исчезнуть.

— Выходи! — кричал подзуживаемый женой начальник смены с Кировского. — Ты здесь вообще не живешь!

— Не могу! — отвечал жалобный голос из-за дверей, а ручка дергалась, словно в нее для защиты вцепились чьи-то дрожащие руки.

— Ты мало того, что все занял! Ты весь этаж провонял! — молчавшая до этого женщина сама ринулась в бой.

Оккупант ничего не ответил, а Ольга неожиданно заметил, как наверх проскользнул Антонов, блеснув мокрыми волосами, как будто только что закончил умываться где-то подальше от их блока. Вот где он пропадал! Знал, был готов, реализовал эту готовность.

— Тебе не кажется, что это по-детски? — спросила у него Ольга, перехватив по пути на кухню.

— Детские нападки — детские ответы, — тот пожал плечами. — Пока они не вредят делу, я могу себе позволить немного пошутить. Но вот если…

Он не договорил, но Ольга прочитала в его глазах то знакомое выражение, что порой видела в зеркале по вечерам. Не по утрам, когда она была еще полна надежд, а именно перед сном, когда очередной день, очередные тупицы заставляли ее терять веру в собственные силы. Как же иногда хотелось взять табельное оружие и решить все самым простым способом. И вот Ольга встретила человека, который тоже — она была в этом уверена — был готов пойти на что угодно.

— Кстати, вот список допусков, — Антонов сунул ей стопку бумаг. — Также я расписал свое видение по сменам, количеству людей в них, где их найти, ну и самыми крупными мазками должностные инструкции.

Самыми крупными мазками… Все это занимало около двадцати страниц, и Ольга даже представить не могла, как же нужно было уметь работать, чтобы, во-первых, их написать, а во-вторых, еще и успеть хоть немного поспать.

— Внешний контур из добровольцев поставлю сегодня, — девушка решила, что и она попробует выложиться на полную, — Внутренний из курсантов согласую и запущу в течение недели.

Сроки, которые еще недавно могли бы показаться нереальными, сами сорвались у нее с губ.

Стараюсь сдержать разочарование. Встреченная вчера агент Романова сначала показалась перспективной: готовность на жесткие меры, скорость внедрения, попытка использовать внешние данные… Увы, когда дошло до дела, сроки она поставила максимально осторожные. Впрочем, ладно. До 12 марта мы все равно только фундамент заливаем, так что внешнего контура должно хватить, но вот потом… Чем раньше мы позаботимся о том, чтобы секреты не утекали, тем лучше. В том, что после запуска прототипа им заинтересуются по ту сторону границы, я не сомневался.

— Куда сегодня? — Романова не успела позавтракать, но все равно села мне на хвост, хоть немного вернув веру в свой профессионализм.

— Набросал схемы вентиляции для будущего реактора, — я показал еще пару бумажек. — С ними теперь понятно, где нужно будет залить еще фундамент, так что сначала на Техноложку. А потом в институт.

— Будешь писать свои заумные формулы и делать вид, что в них разбираешься?

— Сессия, — вздохнул я.

— Разве у тебя не проект, согласованной на уровне обкома? Какая сессия?

— Проект сам по себе, я… Тоже сам. Поверь, я не питаю иллюзий, что меня кто-то любит и поддерживает. Дам повод выкинуть себя на улицу, меня выкинут. И то, что станция встанет — пока никто не видел ее в работе, не понимает до конца, что она может дать — никого не остановит. Кстати, а у тебя машина есть?

Последняя мысль пришла в голову довольно неожиданно. С личным транспортом перемещаться по городу было бы гораздо быстрее, но… Агент Романова была в общежитии неофициально, и раскрываться уж слишком позволить себе не могла. Мне даже стало интересно, как с этой конспирацией она будет набирать людей, однако это уже не мое дело. Если во все совать нос, даже вечности не хватит, чтобы что-то успеть. А у меня только месяц, вернее, уже 29 дней.

Расставшись с Романовой на трамвайной остановке, я уже за привычные пятнадцать копеек доехал до своей станции метро. Первым делом уже при свете солнца осмотрел окружающий стройку забор, который оказался еще более ветхим и дырявым, чем это показалось вчера. Потом заглянул внутрь — естественно, меня никто даже не подумал останавливать. Ох, и тяжело будет с этим разбираться.

Что порадовало, Зубков на самом деле начал работать, и площадка под будущий фундамент была почти готова. Увы, в готовности, как это часто бывает, нашлись нюансы.

— Надо переделать, — я прошелся вместе с ним по насыпанной песчаной подушке и потыкал в нее палкой. Даже без всяких приборов было понятно, что песок никто не утрамбовывал.

А когда подогнали экскаватор и проверили засыпку гравия под ним, оказалось, что и того не доложили. Зубков изобразил гнев, правда, кажется, сам не понимая до конца, в чью сторону. То ли на своих рабочих, что решили не слишком утруждаться или устроить себе левак, то ли на меня за придирки, до которых обычные заказчики опускаются крайне редко.

— Когда переделаете? — перешел я к делу, когда мы разобрались с фронтом работ.

— Теперь придется это все вывозить, людей мало, — к разговору присоединился все время крутившийся рядом однозубый парень. Инженер недовольно сверкнул на него взглядом, но останавливать не стал: а вот, кажется, и главный организатор моих проблем.

— Имя? — посмотрел я на него.

— Анатолий Александрович, — насмешливо ответил тот.

— Так ему, Клык, — тут же поддержали его подошедшие поближе рабочие.

— Журналы по работам заполняли? — я посмотрел на Зубкова, тот кивнул. — Тогда Анатолия Александровича и всех, кто трудился с ним вчера, назовем это так, до работ по моему проекту больше не допускаем.

— И кто тебе тогда землю будет копать, начальник? — насмешливо посмотрел на меня Клык. Он искренне верил, что я ничего не смогу ему сделать. А я и не буду.

— Пришлю добровольцев, от Метростроя понадобятся только мастера — настоящие мастера, — сделал я акцент, — которые нарежут им фронт работ.

Я быстро прикинул, через кого лучше будет бросить клич. Институтские от Иоффе — наверно, будут не лучшим выбором, туда все-таки не за силу берут. А вот с Кировским да через Попкова набрать людей должно выйти совсем не сложно: сейчас это вполне рабочая практика. Так что соберем, уже к вечеру привезем сюда, и я прослежу, чтобы те, кто придут ко мне именно работать, об этом не пожалели.

— А что с этими делать? — Зубков тем временем задумался о своих людях. — Если вы не будете пускать большую часть моих рабочих в этот туннель, мне что им разрешать просто сидеть без дела?

— Разрешишь же, начальник? — Клык снова не удержался, уже празднуя победу.

— Нет дела, пусть сидят, — я пожал плечами, Зубков нахмурился, Клык расцвел в улыбке. — Вы — прежде всего, инженер, вы за качество работ отвечаете, вот и проследите за ним. А то, что советские рабочие позволяют себе тратить народные ресурсы, а потом за счет этого от работы отлынивать — за этим уже в партии найдется и кому приглядеть, и кому спросить. А может, и вопросы задать, а нужны ли партии такие члены?

Добавляя сказанному выразительности и личного отношения, я сплюнул себе под ноги. Клык не выдержал и бросился на меня с кулаками, и этот же самый момент выбрала агент Романова, чтобы зарулить к месту стройки с целым отрядом добровольцев-охранников на заводском ЗИСе. Идеально для нее — не пропустила самое интересное, и также неплохо для меня. Придется обойтись без драки, но зато с гарантией избавлюсь от самых активных членов рабочего сопротивления.

— За империю, — хмыкнула шиза, когда я пропустил первый удар.

— За империю, — повторила она, когда, вытирая кровь из носа, я потянулся к замершему от крика Романовой Клыку и дернул ему палец, вырывая тот из сустава. Очень подлый прием: крайне болезненный и в то же время не оставляющий совершенно никаких следов.

Реагируя на крик своего предводителя и даже наплевав на посторонних, еще четверо метростроевцев бросились в мою сторону. На этот раз пропускать удары я уже не стал, просто уворачивался, пока Зубков, Романова и приехавшие с ней обалдевшие от накала страстей добровольцы не растащили всех в стороны.

Что ж, расстановка фигур закончена, осталось нанести…

— Ответный удар, — снова подсказала шиза.

Сегодня Ольга решила не полагаться на эмоции, а действовать так, как ее учили. Прежде всего, не выделяться, а если выделяться, то прятать свою власть за чьей-то другой фигурой… Что, собственно, она и сделала: приехала на завод как активист, завербованный НКВД, и предложила месячную практику для желающих по самому простому критерию: членство в партии и ГТО, сданный на вторую ступень. Ольга рассчитывала, что придется обойти несколько мест, но на Кировском уже были в курсе нового большого проекта, который курировали Ленгорсовет и лично товарищ Жданов, поэтому не просто не стали мешать, а с удовольствием поддержали. Нашли людей, выделили транспорт, пообещали помочь с питанием… Ольга неожиданно почувствовала то, чего ей, как оказалось, давно не хватало. Большого дела, большой силы, став частью которой, она могла бы лететь вперед.

Она даже успела подумать, что следующая встреча с Антоновым пройдет нормально. Кто бы сомневался, что этот студентик не оставит даже пыли от ее ожиданий. Она приехала на стройку, она узнала, что Антонов с главным инженером как раз на объекте, и отправилась туда с шиком, чтобы одновременно и похвастаться, и познакомиться. А этот гад там драку устроил! И пусть формально по морде дали именно ему, но результат-то какой?

Напавших, оказавшихся самыми главными противниками Антонова, забрали в милицию. Забавно: те успели сговориться и пытались указать на перелом пальца у своего старшего, но осмотр мгновенно показал их ложь. Неужели, получше ничего придумать не смогли? Впрочем, возможно, тут была какая-то хитрость. Уж больно быстро после того, как задержанных увезли, Антонов прекратил тереть щеку, где не осталось и следа от удара, и принялся фонтанировать новыми задачами.

Возможно, и не стоило спешить к нему так уж сразу? Ольга поморщилась, но дала согласие снова связаться с заводом и обеспечить добровольцев еще и на работах с фундаментами. В процессе обсуждений взгляд девушки зацепился за ту самую схему вентиляции, которую Антонов показывал ей с утра. Были у нее сомнения, насколько грамотно студент все сделал, но судя по реакции инженера-метростроевца тот не увидел в ней никаких явных изъянов. Чем дальше, тем больше у Ольги появлялось вопросов, и теперь, как ее учили, нужно было выбрать правильный момент, чтобы не просто задать их, но и получить ответы.

— Да, еще кое-что важное, — Антонов закончил обсуждать новые задачи и вернулся к ней. — Для физической работы берите не только рабочих, но и народ с института подтяните.

— Зачем? — задумалась Ольга. — Они слабее и точно воспримут это без энтузиазма.

— Зато я посмотрю на них в деле. Знания — это важно, но какой в них смысл без умения пахать.

— А если отсеешь таланты?

— Таланты, которые горят своим делом, поверьте никак не отсеются из-за такой малости. И не забудь самое главное?

— Сделать все сегодня? — хмыкнула Ольга.

— Это естественное. Главное — это журналы учета, потому что коммунизм — это советская власть и нормальная бюрократия.

Ольга чуть не поперхнулась. Антонову повезло, что это не слышали посторонние, но в целом, ему бы следить за языком. Недавно на американский манер «боссом» назвал, теперь это. А то, учитывая его трудолюбие, будет жалко такого терять… Чтобы сменить тему, девушка поинтересовалась, а куда ее временный начальник отправится теперь и не нужна ли ему будет ее помощь.

— Сейчас экзамены или зачеты, не помню, потом ЛФТИ — они уже должны были начать работу над графитом, потом Горсовет — сверить часы, ну и, если не вылезет ничего срочного, надо заглянуть к смежникам…

Ольга чуть не поперхнулась: настолько чуждо и нелепо в этом списке смотрелись обычные студенческие дела. А ведь у нее даже иногда вылетало из головы, что перед ней стоит не матерый мужик, считывающий ее на раз-два, а недавний школьник.

— Удачи, наверно, — проводила Антонова девушка.

— К черту удачу, — отмахнулся тот. — Обычные предметы, что там может случиться такого…

Новый заместитель отца выловил Ирину Гоглидзе прямо перед входом в главный корпус Технологического института.

— УГБ НКВД, — Лагунов после повышения теперь здоровался только так. Учитывая, что он был вхож в семью, звучало это жутковато, и Ирину в последние месяцы передергивало при встрече с вроде бы давно знакомым человеком.

— Николай Михайлович, здравствуйте, — тем не менее, поздоровалась она спокойно и вежливо. Все как учили: она лицо семьи и не может позволить себе слабости.

— Есть дело, — Лагунов выглядел немного помято и неприятно пах потом. — Ты же знаешь, что чистки еще не закончились.

— Перегибы, — упрямо поправила его девушка.

— Как скажешь, — тот раздраженно махнул головой. — Твой отец тоже отказывается признавать очевидное и до последнего собирается делать вид, что ничего не происходит. А если так пойдет дальше, то Грушко поставят не на управление Рабоче-Крестьянской милиции, а на его место, понимаешь?

— Думаю, отец разбирается в этом лучше меня.

— Тем не менее, ты можешь ему помочь, — Лагунов поморщился, недовольный тем, что Ирина так ни разу с ним прямо не согласилась, и продолжил давить. — Антонов через своего сына начал какую-то комбинацию, надо ему помешать, а то достается всем.

— И что вы хотите от меня?

— У младшего сегодня пересдача сразу трех предметов на комиссии. Уже никаких билетов, просто вопросы, понимаешь?

Как же уже начала раздражать эта присказка.

— Что вы хотите? — упрямо повторила Ира.

— Придешь на пересдачу вместе с ним.

— У меня все сдано.

— Я договорился, — отмахнулся Лагунов, — Придешь, будешь первая отвечать на вопросы, что вам станут задавать.

— И как это поможет?

— Ты не болтай, слушай! — в голосе Лагунова мелькнула сталь, а сам он ухватил девушку за руку и сжал с такой силой, что она даже пискнула от боли. — Правильно, молчи. Твой отец уже отработанный материал, хочешь сохранить свое положение, привыкай слушать тех, кто придет на его место. И заметь: я очень благодарный человек, несмотря ни на что, до последнего прикрываю и его, и тебя.

— Я расскажу…

— А начнешь болтать, особенно с отцом, с тобой ведь и случиться чего может, — вкрадчиво закончил Лагунов, и на этот раз девушка только кивнула в ответ на его очередное мерзкое «понимаешь».

Она очень хотела быть сильной, но в ней уже пять лет жило то, что стало намного сильнее ее собственной воли. Страх! Пять лет назад ее похищали, и никакие связи и власть отца не смогли помочь. Более того, ее и похитил-то бывший его подчиненный, обиженный тем, что его махинации по службе были вскрыты. Две недели она провела в подвале, две недели ада, пока ее все-таки не нашли. Ей тогда сказали, что все кончено, что больше это не повторится, но через два года ее снова попробовали похитить. И вот опять… Еще недавно свой человек стоит, угрожает, а она внутри вся дрожит и понимает, что просто не сможет никому ничего рассказать.

— Ты там не сломалась? — участливо тыкнул Лагунов.

— Нет.

— Тогда слушай и на этот раз не перебивай. Я обо всем договорился, тебе не станут задавать вопросы, а Антонов-младший… Ты должна его уничтожить. Отвечай так, чтобы ему было просто нечего добавить. Чтобы он либо молчал, показывая свою некомпетентность, либо пытался что-то придумать — что еще лучше — показывая слабую базу. В любом случае мой человек после такого получит возможность выкинуть его из ЛТИ. А ты… Ты сможешь снова жить так, как тебе хочется.

Девушка затравленно кивнула. На мгновение включились мозги.

— Список вопрос будет? Чтобы я подготовилась.

— Ваши преподаватели слишком самовольны. Так что сама. Но ты же не тупая? Понимаешь, что на кону?

Ирина кивнула, и только тогда Лагунов отпустил ее руку, оставив на запястье огромный синяк, который девушка тут же постаралась спрятать за рукав куртки.

В институт я приехал в приподнятом настроении. Дело шло, я был уверен в успехе и поглядывал по сторонам, выискивая знакомые из будущего лица, которые точно могли бы пригодиться. Увы, вместо них мне чаще попадались жертвы старого Антонова, провожающие меня убийственными или, в лучшем случае, насмешливыми взглядами. А ведь эта проблема серьезнее, чем казалось раньше. Не пара врагов с кулаками, которых нужно обломать, а уничтоженная репутация, что очень плохо. Я ведь рассчитывал на институт как кузницу ресурсов, а чего ждать сейчас? Помощи или саботажа? Последнего я никак не мог исключить и поэтому начал прокручивать варианты, а что можно было бы сделать для исправления ситуации.

На месте сразу хотел заглянуть к Иоффе, попросить ускорить процесс с экзаменами. Естественно, не с самими оценками, а только с организацией процесса. Вот только уже по пути к нему меня перехватил его заместитель Арцимович, тот самый, что вчера выдернул нас с Курчатовым в Смольный. Что интересно, сегодня новости были как будто даже хорошие, а он нервничал даже больше.

— Мы собрали на сегодня трех профессоров, — частил он. — Физика, техническая термодинамика, сопротивление материалов. Сдадите за раз, и, считайте, самые главные хвосты закроете. С вами одна девушка будет пересдавать, но вам это только на пользу.

— Почему же?

— У нее не хвосты, а исправление оценки. Так что можно будет ориентироваться на ее ответы, немного дополнить и, считайте, сразу и закончим. Мы же все свои люди.

Я мило улыбнулся в ответ, хотя не раз в свое время слышал, как именно под такими лозунгами и творились самые главные подлости. К слову, о них… В коридоре у нужной аудитории взгляд сразу выцепил сосредоточенную Ирку Гоглидзе. Длинные черные волосы, огромные глаза… полные плохо скрываемого страха? Суетливость Арцимовича, отличница, которая пришла улучшать оценки: чем дальше, тем больше ситуация попахивала.

А тут еще память Антонова подкинула, как он не раз видел заместителя Иоффе в НКВД, но приходил тот при этом не к начальнику и не к отцу. Обычно в подобной ситуации не стоило играть в чужие игры да по чужим правилам. Вот только помимо этой подготовки я заметил кое-что еще… Взгляд еще раз остановился на Ирке — вот только в отличие от предшественника меня интересовали не личико и фигура, а ее статус в институте. Ради такого приза можно было и постараться.

— Будем сдаваться, — я продемонстрировал Арцимовичу боевой настрой и, обогнав всех, первым зашел в аудиторию, где комиссия готовилась принимать у нас пересдачу.

Три профессора — видимо, не очень известные в будущем, так как я их не узнал. Ну и память Антонова, который не особо интересовался другими, тоже ничего не подсказала. Что ж, обойдемся тогда без имен.

— Студент Виктор Игоревич Антонов на сдачу экзаменов прибыл, — четко доложился я, и, кажется, сходу завоевал симпатии профессора помоложе да с военной выправкой.

— Я тоже готова, — сразу за мной зашла Ирка.

После нее проскользнул Арцимович, постаравшись незаметно потеряться где-то в районе задних парт. Ну да, словно его тут и нет!

— Тогда, наверно, я и начну, — крепкий профессор бросил недовольный взгляд в сторону заместителя Иоффе, а потом уставился уже на нас. — Итак, проверим, как вы разбираетесь в физике, но скажу сразу меня не сильно интересуют всякие теоретические заумствования вроде демонов Максвелла. Все-таки для Советского государства важнее не просто открыть что-то новое, а найти способ за счет этого сделать страну сильнее. Итак, давайте порассуждаем о шихтовке сердечников и о том, как можно подавить вихревые токи в массивных полупроводниках.

Мне потребовалось время, чтобы прокрутить в памяти воспоминания на эту тему, откинуть неактуальное на 1939 год, поэтому не удивительно, что Ирка меня опередила. Она четко прошлась по схеме закрытые контуры — вихревые токи — нагрев по Джоулю-Ленцу и как итог потеря КПД.

— Таким образом, шихтовка разрушает пути вихревых токов, — подвела итоги своей десятиминутной речи девушка.

И я был восхищен: она почти дословно пересказала учебник, записала несколько подходящих под тему формул. В общем, для третьего курса даже выше среднего. В аудитории тем временем повисла пауза, которую нарушило только настойчивое покашливание Арцимовича. Только после этого профессор встрепенулся и, поморщившись, посмотрел на меня.

— Сможете дополнить, Антонов? — в его взгляде мелькнула смесь жалости и усталости. А я, кажется, окончательно разобрался в том, что тут для меня подготовили. Пока не очень понятно, как в это дело втянули Ирку, но мы же только начали.

— Конечно, есть, — я неспешно поднялся, а потом посмотрел на закрытую дверь. Вообще, сейчас было самое время появиться еще одному участнику представления.

— Или ты ошибся… И местные сейчас тебя схарчат и даже не подавятся, — шиза блеснула оптимизмом.

— Не ошибся, — я в себе не сомневался. — Иоффе был рядом, а он точно не из тех, кто позволит чудакам устанавливать свои правила на его территории. Другой человек просто не смог бы удержать в своих руках целый институт.

И точно, я так и не успел ничего больше сказать, как дверь в аудиторию отворилась, и к нам с улыбкой доброго дедушки заглянул папа-Иоффе.

— Вы не против, если я у вас немного посижу? — обвел он всех взглядом из-под кустистых бровей. — Надо же иногда проверять, на что способно молодое поколение.

— Абрам Федорович, разве у вас не было дел в Смольном? — встрепенулся Арцимович.

— Подождут, — Иоффе улыбнулся беззаботно, но от этой улыбки кровь в жилах стыла. Да, простой ученый, каким бы талантом он ни был, не сумел бы подняться на его уровень. А главное, не только подняться, но и сохранить.

— Тогда я начну, — я тоже изобразил улыбку. — Моя коллега позволила себе назвать вихревые токи чистым злом, с которым нужно бороться. Однако так ли это? Да, в трансформаторах, о которых нас спросили, они не нужны. Но в тех же индукционных печах, такие токи, наоборот, помогают. То есть, наша задача заключается не в том, чтобы бороться, а в том, чтобы управлять этим эффектом. И тогда я бы сделал акцент именно на способах управления.

— Назовете? — профессор внимательно посмотрел на меня.

— Поверхностный эффект открыл Дэвид Хьюз еще в 19 веке, с тех пор мы знаем, что ток течет по большей части не по всему проводнику, а по его поверхности. Как говорят дамы, размер имеет не такое большое значение, как об этом принято судачить…

Я замер, увидев, как на меня уставились шесть пар глаз. Все профессора, Арцимович, Иоффе. И даже Гоглидзе как будто забыла о своем волнении. Возможно, мне стоит лучше следить за сравнениями.

— Будет смешно, если тебя в итоге закроют из-за пошлых шуток, — хихикнула шиза.

— А откуда взяться другим? — возмутился я. — Полжизни в Африке провел, вокруг одни мужики. Как нам еще шутить?

— Прошу прощения, — я поспешил замять эпизод, — В общем, глубина проникновения тока обратно пропорциональна корню из частоты и проводимости. С их помощью мы и сможем управлять этим процессом.

— А если мы хотим управлять не электронами, а нейтронами? — Иоффе снова подал голос. Кажется, он пришел не только навести порядок, но еще и между делом задать уточняющие вопросы по моим теориям. Ну точно, хитрый лис.

— Ирина? — профессор посмотрел на девушку, которая вздрогнула от неожиданности, но все равно первой подняла руку.

Волнуясь, она выиграла время, пересказав пару абзацев из учебника Савельева про электроны, а потом закончила рассказ… немного банально.

— Нейтроны нейтральны, они проходят через электронные оболочки… — она все-таки сбилась.

— Эксперимент с парафином, — подсказал я.

— Да, — благодарно кивнула Ирка. — В 1934 Ферми проводил эксперименты, пропуская нейтроны через парафин или воду, и тогда их скорость падала в сотни раз.

— И? — снова подсказал я, на мгновение забывшись, что нахожусь тут совсем не в роли начальника.

— Быстрыми нейтронами управлять нельзя.

— Будем считать, что пока нельзя.

— А медленными… можно?

— И эта возможность дает нам шанс взять под контроль энергию, скрытую внутри ядра, энергию, которая лежит в основе всей нашей вселенной.

Я говорил и видел, что меня понимают, и это было приятно. После этого атмосфера стала полегче и нас обрадовали вопросом по термодинамике. Пришлось рассказывать про цикл Ренкина и почему реальные паровые машины не достигают КПД Карно. Здесь я немного поплыл, не моя специализация, но опять помог Иоффе. Предложил обсудить, как повысить эффективность теплосиловых установок, и тут уже Ирка стушевалась, а я сходу набросал вариантов. При этом даже постарался не выходить за границы открытий 1939 года.

А потом было сопротивление материалов. Я заметил, как Арцимович подобрался и тоже постарался не расслабляться.

— Давайте поговорим про усталость металла, — третий профессор старательно прятал глаза за толстыми стеклами очков, словно отгораживаясь ими от всех вокруг. — Итак, расскажите мне, почему деталь, которая выдерживает статические нагрузки в десять тонн, ломается от трех. Естественно, с расчетами.

И снова я дал Ирке себя опередить, уж больно хороший вопрос попался, чтобы расставить все точки над е. Было видно, что она о чем-то задумалась, но все равно резко вскинула руку, а потом довольно бойко рассказала, как циклическая нагрузка ведет к увеличению числа трещин. Дальше кривая Велера, на которую тут все были готовы молиться, давала зависимость циклов от амплитуды и позволяла рассчитать предел выносливости. Значение, до которого разрушений точно не будет.

— Чушь, — улыбнулся я девушке, когда та закончила.

— Не перебор? — тут же среагировали шиза.

— На меня начали атаку, поздно играть хорошего мальчика, — ответил я.

— Что? — Ирка покраснела от злости.

— Я говорю, что ваши выводы — чушь. Какое они предполагают практическое решение?

— Запас прочности увеличит ресурс деталей.

— И будем клепать огромные, тяжелые вещи, которые будут тянуть из страны в разы больше металла и все равно ломаться?

— Антонов, замолчите! — профессор криво улыбнулся и бросил быстрый взгляд на Арцимовича. — Не вам рассуждать о правильности кривой Велера, которую считают основой ученые по всему миру.

— Согласен, — подал голос заместитель Иоффе. Кажется, тот решил, что все-таки меня дожал и выступил лично.

— А я бы все-таки послушал рассуждения Антонова, — продолжая улыбаться и глядеть сквозь всех возразил сам Иоффе. — Я ведь правильно понимаю, что ваше возмущение как-то касается того прототипа, что вы строите?

— Не только его, — кивнул я. — Впрочем, если бы к постройке своего реактора я бы подошел с табличными значениями, полученными при замерах в идеальных лабораторных условиях, то все бы точно закончилось аварией и потерей человеческих жизней.

Повисло тяжелое молчание, но никто так больше и не возразил. И я спокойно продолжил, рассказывая о том, с чем не раз сталкивался лично в той своей прошлой жизни.

Стою, рассказываю про расхождение теории и практики, поглядываю на реакцию сторон.

— В реальности усталость металла начинается не внутри. Гораздо раньше проблемы приходят снаружи. То, что совершенно не учитывают в лабораториях: царапины, коррозия, остаточное напряжение от сварочных швов. Ирина до этого рассказала, как проблему решают сейчас — просто добавляют вес. Но мешает ли это внешним повреждениям? Нет. Запас прочности без контроля поверхности — это Сизифов труд. А вот если мы, например, возьмем азотирование, которое, между прочим, тоже уже используется. Тогда мы сможем увеличить сжимающее напряжение на поверхности деталей, запереть микротрещины и тем самым повысить их живучесть, не тратясь при этом на массу. Нужно приводить примеры, где это могло бы оказаться востребовано?

— Авиация, — задумался и невольно, словно студент, ответил первый профессор.

— Любые моторы, — Ирка, кажется, тоже воодушевилась.

— Это просто никак не доказанные теории, которым совершенно не место на серьезном экзамене, — а вот очкастый профессор убеждаться не пожелал и, более того, явно записал меня в свои личные враги.

— Очень хорошие слова. Может быть, так и зафиксируем?

Абрам Федорович Иоффе с самого утра заметил, как одна контора начала вести дела у него под носом. И ладно бы попробовали договориться, но нет. Подцепили на крючок старой растраты Арцимовича, как-то привлекли дочь Гоглидзе, поймав то ли на юношеский максимализм, то ли еще на какую гадость. Вряд ли она сама успела натворить что-то серьезное.

Спускать такое было никак нельзя, поэтому Иоффе отказался от встречи в Смольном — что характерно встреча была про урезание бюджетов и по инициативе НКВД, его явно собирались связать по рукам и ногам. А дальше, как ни странно, он просто наслаждался чужой игрой. Сразу стала понятна задумка Арцимовича, решившего завалить и отчислить Антонова. Но студент ловко справлялся, демонстрируя даже не академические знания, а практический опыт их применения. Опыт, которого у него просто не могло быть.

Иоффе даже немного расслабился и упустил момент, когда все изменилось, а еще недавно покладистый студент назвал чушью одну из основ сопромата. Он, впрочем, смог довольно интересно аргументировать свое мнение, но заместитель Щапова был в целом прав, когда сказал, что это не уровень студентов оценивать правоту или неправоту теорий. На мгновение показалось, что выхода нет, но тут сам же Антонов его и предложил.

— Согласен, — поднялся на ноги Иоффе, — Значит, ставим зачет и добавляем пометку, требует практической проверки. А как проверим, соберемся и обсудим все еще раз.

Абрам Федорович двинулся к выходу, на ходу поманив Антонова пальцем. Нехорошо выказывать свою протекцию, но после его появления на этом экзамене, как будто кто-то о ней не догадается. А старому ученому было уж очень интересно, почему его студент принял именно такое решение.

— Неужели, нельзя было поступить по-другому? — спросил Иоффе, когда они немного отошли от аудитории.

— Можно, — согласился тот. — Но я вот подумал. Если есть враги, если они нашли способ давления, то они ведь не остановятся. Отбейся я чисто, и они бы какую-то новую гадость придумали. А так вопрос висит, и…

— Вроде бы проблема, но и отчислить тебя до завершения этой истории уже нельзя, — хмыкнул Иоффе. — Хитро. А еще ты смог навязать своему врагу бой на дружественной территории.

Антонов бросил на ученого быстрый взгляд, благодарно кивнул, а потом встрепенулся, вспомнив о деле.

— По графиту все в силе? А то у нас по нему чуть ли не самые большие объемы, лучше не затягивать.

— Я уже поставил запрос от Ленгорсовета в очередь, — хмыкнул Иоффе. — Завтра в одиннадцать будет первая плавка. Заходите.

— Обязательно буду, — лицо Антонова на мгновение осветилось какой-то искренней детской радостью, напомнившей, что перед Абрамом Федоровичем всего лишь студент. Да, почему-то опытный, талантливый, но все равно.

Иоффе искренне улыбнулся в ответ — давно у него так не получалось. А потом, так больше и не сказав друг другу ни слова, они разошлись на следующем повороте, но… И так все уже было предельно понятно.

Ирка сама не помнила, как доехала до дома. Почти доехала — Лагунов перехватил ее всего лишь в сотне метров от спасительной двери, вцепившись в ту же самую руку, что и утром.

— И как ты посмела все испортить? — фактически прошипел он. — Теперь, ты хотя бы можешь представить, каких людей мне придется привлекать?

— Отпусти… те, — заставила себя хоть что-то сказать Ирка.

— Дура, — рука мужчины сжалась еще сильнее. — Ты! Теперь! Мне! Должна!

Ирка боялась даже подумать о том, что теперь потребует от нее этот человек, но она знала, что у нее просто нет сил сопротивляться. Нет сил попросить о помощи.

— О, здравствуйте! А я вас видел на работе у отца, — знакомый жизнерадостный голос разрушил напряжение, а потом прямо рядом с ними появился Антонов.

Раньше Ирка не любила его за чванство и полное отсутствие манер, но то, в какой ситуации тот оказался после ареста отца, уже очень напоминало ей то, через что она прошла сама. Ее похитили, а в старой школе сказали, что она этим подставила отца. Ни мать, ни брат ничего не говорили, но она читала в их глазах приговор — бесполезна. Ее обвиняли в том, от чего она сама пострадала, и никто не пришел на помощь. Не пришел тогда, не пришел сейчас.

— Ой, что это с вами? — Антонов сделал еле заметное движение, и Лагунов отшатнулся, тут же отпустив ее руку.

— Что ты сделал? — тот в ужасе смотрел на свой замерший без движения палец.

— Что-то с пальцем? — Антонов снова дернулся.

И на этот раз Лагунов не удержался и вскрикнул от боли.

— Ах ты…

— А девушка не кричала, козел, — неожиданно сбросив простодушную маску, ответил Антонов. Снова быстрое движение, и сразу два пальца Лагунова перестали шевелиться.

— Ты пойдешь за это под арест… Как твой чертов отец… Ахххр!

— Что? Еще пальцы отказали? И снова включились. Интересно, а в чем именно вы меня обвините?

Простой парень, студент буравил взглядом кабинетного, но все равно опытного сотрудника НКВД, и тот ничего не мог ответить. Ирка не могла поверить в то, что происходило у нее на глазах. И в то же время впервые за долгое время она чувствовала себя живой: за ней пришли. Она даже не попросила, а ее спасли.

— Нечего сказать? Тогда идите, — Антонов подтолкнул Лагунова в сторону машины. — И помните свое место. В следующий раз, чтобы навредить мне приезжайте хотя бы на ЗИСе.

Ирка не поняла, почему от последних слов Лагунов разъярился даже больше, чем до этого от сломанных пальцев… Или не сломанных? На вид они снова были как раньше. Впрочем, главное, он отступил. Хотел что-то сказать ей, но поймал взгляд Антонова и передумал.

— 28 марта! Помни, 28 марта твоя защита закончится, и тогда мы поговорим совсем по-другому! — крикнул он уже из машины и сразу же дал по газам.

А Ирка почувствовала, что ноги ее совсем не держат. Было бы очень стыдно сейчас рухнуть на землю, но Антонов подхватил ее на руки и совершенно не стесняясь понес домой. Совсем немного, буквально, пока она не смогла стоять сама, но она словно пролетела. Как же хорошо, что сейчас день, все знакомые работали и не видели этого. И в то же время как же это было приятно. Девушка сама не поняла, когда, оказавшись дома, разрыдалась в голос и впервые в жизни рассказала постороннему человеку о своей слабости.

— Значит, тебя похитили, ты не веришь, что отец может тебя защитить, и от того готова позволять всяким негодяям тобой помыкать?

— Нет… Да. Но я просто не могу ничего сделать.

— Если я пообещаю, что буду тебя защищать, могу я рассчитывать на твою помощь?

— Ты сможешь?

— А ты не видела? И чем дальше, тем сильнее я буду, но мне нужно, чтобы никто не помешал запуску моего прототипа.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

— Не недооценивай себя. Ты можешь больше. Сбор информации, слово там или тут, поддержка того, на кого я укажу. Ты станешь моим агентом, вроде тех, кого вербуют люди твоего отца. А я буду тем, кто встанет за твоей спиной, пока ты выполняешь условия сделки.

Антонов был странный. Его предложение звучало стыдно. Однако в то же время именно рядом с ним Ирка впервые за очень долгое время чувствовала себя спокойно. Ради такого, наверно, стоило попробовать.

— Я согласна. Какое первое задание?

— Никакого. Пока просто будь моими ушами. Ну и, когда в ЛТИ начнут набирать студентов на мой прототип, скажи да.

Ирка невольно ожидала какого-то продолжения, но Антонов сказал все, что хотел, и ушел… Словно его никогда и не было. Вот только она-то помнила, что был. Девушка подошла к кровати и рухнула на нее, раскинув руки. Она полежит так совсем немного, минут пять, может, десять. А потом надо будет сходить в гости к Ане и Тане — Антонов не просил ее помощи прямо сейчас, но она сама хотела что-то сделать для него.

Иду, прокручиваю в голове недавний разговор. Все-таки я не большой спец в вербовке. Да, был у нас фсбшник, любивший поделиться соответствующими историями, у самого у меня десятки лет опыта общения с людьми и умения видеть, что они на самом деле думают… Не слишком много, но некоторые вещи сами бросаются в глаза, если просто смотреть повнимательнее. Ирка Гоглидзе оказалась сломана. Я собирался использовать ее сломанность в своих целях. Не очень честно, не очень красиво, но я здесь и не в рыцаря играть собираюсь. Все ради дела.

Разминувшись на выходе из подъезда с двумя старушками, окинувшими меня подозрительными взглядами, я снова отправился ловить трамвай. Эх, мне бы Лагунова с его «Эмкой» завербовать, но с некоторыми людьми не стоит вести дела даже ради видимого удобства. Так под грохот колес и запах отмокающей после улицы шерстяной одежды я и добрался до Мариинки. В Ленгорсовете меня уже знали.

— К Петру Сергеевичу? — по пути мне задали этот вопрос раз пять.

Забавно, в первый мой приход сюда я сам эту фразу всем говорил, теперь получаю обратно. Круговорот инфильтрации в общество в природе.

— У Петра Сергеевича сейчас Николай Иванович, — секретарша Попкова тоже встретила меня со всем радушием. — Пирожок? Или сразу доложить, что вы пришли?

— Сегодня не срочно, — задумался я. — Когда Петр Сергеевич освободится?

— Где-то полчаса.

— Тогда предупредите его, что я подойду. А пока, — я не мог отвести взгляд от пирожка. Настоящий печеный, не жареный. — Не буду вас объедать. Лучше подскажите, где у вас тут столовая.

— Первый этаж, слева от входа, — секретарша Попкова все-таки всучила мне пирожок и проводила напутствием, чтобы я получше питался.

Все-таки приятная женщина, и волосы у нее свои, зря я на нее в первый раз наговаривал. Невольно задумавшись о том, как наше настроение и отношение влияют на восприятие людей, я спустился вниз, прошел через череду кабинетов, ловко воспользовавшись правилом левой руки. А что? Серьезные лабиринты требуют серьезных решений.

В столовой оказалось удивительно прилично. Я один раз издалека видел столовку ЛТИ, и там была именно столовка. Пар из кухни, длинные столы с лавками и бесконечная толчея студентов, часть из которых умудрялась есть прямо на ходу. Даже суп! Тут же были отдельные столы, чистые скатерти — клеенка, не ткань, но все равно. От недавно помытой посуды шел легкий пар и прямо-таки чувствовала запах чистоты.

Меня встретило несколько удивленных взглядов от занятых столиков, но возмущаться или проверять документы никто не стал. Я спокойно заказал тарелку щей, в которые мне щедро плеснули сметаной, гречку с котлетой из рубленого мяса и винегрет. Не очень впечатляюще для моего времени, но вполне себе для 1939-го. Как подсказала память Антонова: после отмены карточек четыре года назад проблем с продуктами в Союзе не было, и прогресс в деле питания пошел в гору. Или это только семей уровня Антонова касалось? Так-то я видел магазины, и там не сказать, чтобы был перебор с продуктами.

Расплатившись, я отдал за обед два с половиной рубля и пошел за свободный стол, задумавшись о финансовой стороне своей жизни. Крыша есть, на проект мне свои деньги не нужны — кажется, не все ли равно, сколько их будет. На трамвай точно наберется, цены в столовых вполне умеренные. Стипендии в сто пятьдесят рублей, конечно, на все не хватит, но у меня еще остались пара сотен от былой Антоновской роскоши. Вот только если мне траты пока не интересны, это не значит, что они не интересны тем, кого я буду привлекать.

— А с чего это ты решил, что другие хуже тебя? — хмыкнула шиза.

— Что ты имеешь в виду?

— Говоришь, мне деньги не нужны, а других хочешь заманивать сортами колбасы. Не с этого ли снисхождения и начинается контрреволюция?

— Говори серьезно.

— А где я не права?

— Хорошо, скажу сам. Если серьезно, то в атомном проекте достаточно творческой работы, которая будет вдохновлять кого-то и сама по себе, но есть ведь еще и много просто тяжелого труда. Его тоже нужно делать и делать хорошо.

— Думаешь, если человек зальет фундамент, а на нем поставят станцию, он не осознает, что это в том числе и его заслуга?

— Ты же понимаешь, я не про это. Мне больше хочется отблагодарить тех, кто станет хорошо трудиться, создать для них условия.

— Но тогда это вопрос и не про деньги, — буркнула шиза и как будто обиженно замолчала.

Раздражает она, но иногда все-так и польза от нее есть. Вот, помогла осознать, что мое время и 1939 год все-таки отличаются. И, наверно, я не так уж хочу, чтобы некоторые вещи менялись. Меня-то уже не исправить, а вот у других еще есть шанс. Неожиданно взгляд зацепился за пару знакомых лиц, сидящих в самом дальнем от входа углу. Вернее, одно знакомое, другое нет. Агент Романова оставила рабочее месте и хорошо проводила время в компании неизвестно мне молодого мужчины.

— Ревнуешь? — шиза сразу же перестала делать вид, что дуется.

— Нет, конечно. Просто разве ты не видишь разницу? Какой она была с нами, и как ведет себя с этим человеком?

— Моргает ресницами?

— Следит восхищенно за каждым жестом, пододвинула блюдце с хлебом, и разговоры. Ты же слышишь, как они обсуждают Испанию, революцию. И агент, которая точно успела повидать всякое дерьмо, просто искренне сочувствует простым людям. Не разбирает боевые действия, не пытается нащупать причины и связи. Просто за все хорошее, против всего плохого, и неважно какой ценой. У меня аж в нёбе засвербило. Тебе не кажется это странным?

— Тебе не кажется, что ты слишком остро реагируешь?

В этот момент Романова заметила меня и на мгновение застыла. Впрочем, она быстро взяла себя в руки, а через пару минут отпросилась у своего спутника в туалет. И проходя мимо меня, не разжимая губ еле слышно прошептала.

— Антонов, только посмей рассказать кому-то обо мне! Убью, кровью блевать будешь! И ни Гоглидзе, ни кто-либо еще меня не остановят, — и дальше проплыла, словно ничего не случилось.

А вот это была уже настоящая Романова. Впрочем, мне на самом деле было плевать, почему и для кого она играет роль хорошей девочки. Мне с ней в одной кровати не спать, детей не растить.

— Ты просто не давай мне повода, — я ответил так же тихо, но девушка меня точно услышала.

Настроение от небольшой перепалки почему-то не испортилось, а поползло вверх, и я вернулся к кабинету Попкова с хорошим боевым настроем. Причем очень вовремя. Петр Сергеевич как раз выходил из кабинета, прощаясь с незнакомым крупным мужчиной. Хотя нет, его черты лица мне что-то напоминали, и точно… Через мгновение вслед за мной к кабинету подошел тот самый спутник Романовой и крепко пожал руку этому человеку.

— Отец.

— Петр Сергеевич, вы же уже знакомы с моим сыном? Илья Николаевич, 2-й секретарь городского Комсомола. В случае чего всегда можете рассчитывать на его активное участие в любых городских инициативах.

Попков вежливо ответил, но на вопросительные взгляды отца с сыном в мою сторону сделал каменное лицо и ничего не сказал. А этим чем дальше, тем интереснее становилось, кто же это так запросто ходит в Ленгорсовет, но уйти пришлось так и без ответа на этот вопрос.

— Фух, — стоило двери закрыться, как Попков сразу немного расслабился. — Этот Николай Лазутин — человек очень важный и полезный, но какой же тяжелый.

— А кто он?

— Заведующий отделом торговли Ленинградского горкома. Но вам я бы не рекомендовал иметь с ним дело: все-таки его только в 1937 перевели на Фрунзенский район, и такой быстрый рост, — Попков смутился, осознав, что наговорил лишнего вроде бы совершенно чужому человеку, причем со связями в НКВД, но я не стал развивать эту тему, и постепенно повисшее было напряжение сошло на нет.

Тем более, что у нас было и немало хороших тем для обсуждения. Попков рассказал, что Фергана отправила оба вагона, «Светлана» поставила нас в очередь на бериллиевые пластины и даже обещает отгрузить их в течение десяти дней. И чем дальше Попков говорил, тем больше я подозревал, что сейчас что-то всплывет. Не бывает ведь так, чтобы все и везде шло без проблем.

И точно.

— Один вопрос, — Попков подвинул мне лист, куда я ему записал все то, что нужно достать для проекта. — Тут вот значится аргоновая сварка, а что это такое? А то я кому ни звонил, никто не в курсе.

— Аха-ха-ха! — тут же зашлась смехом шиза. — И как ты без аргона будешь соединить бериллий? Придумал отражающий контур, а собирать его нечем! Обычная-то сварка его точно не возьмет.

Мне даже возразить было нечего. А тут еще Попков смотрит, вроде бы и по-дружески, но в то же время и с подозрением.

Попков все буравит меня взглядом, а думаю.

Как-то не сразу пришло понимание, что после отсутствия технологии по циркону стоило бы перепроверить все, что я планировал использовать в будущем реакторе. А то ведь тут дело даже не в самой проблеме аргона, а в том, как я ее обнаружил. Если бы ее нашли в ЛФТИ, это бы было нормально — рабочий момент, когда ученые или инженеры обнаруживают неточность в техпроцессе. А вот то, что проблема вылезла на уровне Попкова, фактически случайно — это организационный провал. Мой провал, который чем скорее, тем лучше брать под контроль.

Но сначала решим вопрос с подозрениями.

— Что за аргоновая сварка? Так это развитие идей еще Бернадоса из 1882 года. Тот предложил использовать неплавящийся электрод, в 20-е годы появилась идея, что если сварку вести в искусственной газовой среде без кислорода и азота, то металл не будет окисляться. Тот же алюминий и магний обычная сварка просто сожжет, а если подобрать инертный газ, то мы сможем работать почти с чем угодно.

Я мысленно выругался про себя. Просто дал мини-лекцию, чтобы отвлечь Попкова, который сразу и успокоился. А вот я сам случайно вспомнил, что те же алюминиевые ТВЭЛы мне тоже сварить не получится. Впрочем, с ними не так сложно: запаяем, все равно пока температуру высоко поднимать не будем.

— Ну, и с бериллиевыми отражателями так же можно будет? — вкрадчиво предложила шиза.

— Ага, температура плавления под 1300 градусов. Мягкие припои вроде олова — мимо, нужно будет серебро или медные сплавы. А еще бериллий жесткий, без флюсов его не взять, а там в половине составов бор, от которого любые расчеты полетят, придется искать дальше.

— Можно механически зачистить. Так же в реальности с ним и работали?

— Можно было бы. Но эта гадость токсична! Нагрев, пыль, и любой, кто с ним станет работать получит поражение легких.

— Побочные жертвы. Ту же Ирку ты не пожалел.

— Не пожалел и убил — это все же разное. А еще тут на самом деле можно найти решение, вертится же что-то такое.

— Лос Аламос, — подсказала шиза. — Или тот же циклотрон Курчатова.

— Ну, конечно! Мы наши пластины будем не варить и не паять, а зажмем в корпусе реактора! Болты, индиевая фольга и пасты — тут это рабочие технологии, нужно будет немного пересчитать потерю нейтронов, но жить можно.

— Выдыхаем, бобер? — пошутила шиза и замолчала.

Я на самом деле выдохнул, а потом мысленно дописал в список провалов еще один пункт. Ошибка, которая была замечена не системно. К счастью, заодно нашел и решение. Мне просто нужны местные не на уровне исполнителей, а хотя бы администраторов по части направлений. И, к счастью, подходящие кандидатуры у меня есть.

— Я тогда, начиная с завтра, если не вылезет ничего срочного, буду заходить в пять вечера, — попрощался я с Попковым. Хорошее отношение хорошим, но немного постоянства на работе ему не помешают.

— Сам?

— Или сам, или кто-то из моих. Мне тут подогнали куратора от НКВД, Ольгу Романову, возможно, буду ее использовать.

— Все-таки странно вы, молодежь, порой изъясняетесь, — покачал головой Попков. — А Ольгу я знаю, очень хорошая вежливая девочка. Она, кажется, с сыном Лазутина встречается.

Вежливая? Я вспомнил, как мне недавно пообещали, что заставят блевать кровью.

— Как раз сегодня видел их в столовой внизу. Вот и подумал, что она так сможет и пользу приносить, и с женихом встречаться.

— Хорошее дело, — важно закивал Попков.

А я задумался о том, сколько же человек знает, что на самом деле представляет собой милая девушка из НКВД, Ольга Романова. Впрочем, двойная жизнь тайных агентов интересовала меня только с точки зрения того, мешает она проекту или нет. Я оценил риски, решил, что это скорее инструмент, чем проблема и спокойно двинулся дальше. Надо было заняться теми сами кандидатурами… У секретаря Попкова я задержался, набрал ЛФТИ и попросил узнать, на месте ли сегодня Флеров и Курчатов.

Как оказалось, Игоря Васильевича срочно дернули в Москву на какую-то жутко важную встречу в Академию Наук, и, собственно, по этой причине Флеров, как его ассистент, и застрял на работе. Учеба, какие-то эксперименты, бумаги, заполнение которых нельзя было отложить. Я дождался, пока Жора возьмет трубку, предложил свою помощь и когда тот с легким удивлением согласился, пообещал приехать через пару часов.

— Все вы молодые куда-то спешите, — секретарша Попкова проводила меня участливым покачиванием головы. — Вот скажи, где сейчас без тебя не смогут обойтись?

— Октябрьский районный отдел милиции, — честно сказал я, заставив женщину удивленно открыть рот.

Толик Клык считал себя хорошим человеком. Да, они вчера отложили немного песка и гравия для колхоза, но не весь же. Тем более эти ученые совсем с ума посходили, ради какого-то подземного домика собрались заливать аж два метра бетона в высоту. Да там очевидно, можно залить тридцатку, и за глаза хватит. А остальное пошло бы на новый свинарник, и всем была бы польза. Если бы тот малец не решил полезть в бутылку. Есть же такие наглецы: еще жизни не видели, а считают себя умнее других.

За ночь в камере Клык только еще больше укрепился в собственных выводах. А там к нему и товарищи из Еврабзема от самого Хотянова подъехали: вот эти, сразу было видно, нормальные люди. Не забыли, поддержали, даже начальству пообещали пару слов шепнуть, чтобы его, Клыка, не обижали и отпустили поскорее. Не факт, конечно, что шепнут, но опять же внимание.

— Как выйду, — обещал задержавшемуся у него куму Клык, — Я еще этому интеллигенту покажу. Будет знать, как сдавать честных людей. И самое главное, подло так ударил. Вроде бы сломал палец, а не докажешь.

— Ты, главное, держи нос по ветру. Неделя, другая, больше тебя никто держать не станет, — кум в очередной раз попробовать успокоить Клыка.

— 74 статья УК РСФСР, — вдруг в их разговор вмешался странно знакомый голос. — Нет там пары недель, а минимальный срок — до 3 месяцев лишения свободы.

— Антонов! — Клык как увидел ненавистную рожу, так чуть не бросился на решетку камеры предварительного задержания.

— Вот именно из-за такого поведения с тобой не стали ограничиваться штрафом, — спокойно продолжал тот.

— Что вы тут делаете? — вместе со студентом к ним вернулся начальник кума, и теперь с вызовом смотрел то на Антонова, то на делающего вид, что он тут ни причем, дежурного.

— Разрешение начальника смены, — последний отвел взгляд в сторону.

И Клыку все сразу стало понятно. Колхозники договорились с дежурным, а подлец Антонов зашел через его начальника. Ну да, такие люди всегда кичатся властью.

— Все равно вы зря пришли, — старший повернулся к парню. — Нечего вам тут делать!

— Почему же, — Антонов словно ничего не замечал. — Все-таки, Анатолий работал на моем объекте. Да, не очень удачно, но работал, и я чувствую за него некоторую ответственность.

— И какое мне до этого дело? — Клык хотел сплюнуть, но потом вспомнил, как ему уже раз за это влетело, и сдержался.

— Ну, теперь ты хотя бы узнаешь не сказки, а что тебя на самом деле ждет. Никаких недель. Нападение группой — это отягчающее. А с этого года Ленинград официально начал так называемую кампанию против шпаны, которой тут развелось уж слишком много. По слухам на Лиговку и Охту по вечерам даже патрули не заглядывают.

— Эй, парень! — возмутился было дежурный.

— Скажешь, вру? Так пошли вместе прогуляемся, если не страшно? — Антонов словно вообще никого не боялся, и Клык невольно начинал его слушать. Тем более парень, заставив замолчать дежурного, снова повернулся ко нему. — Так вот, Анатолий, с учетом всего этого суды сейчас дают по хулиганству максимально возможный срок, а это 5 лет.

— Пять? Лет? — голос метростроевца дрогнул.

Все это время он представлял, что в худшем случае просидит тут месяц, ну назначат ему принудительные работы. Неприятно, но к лету бы он точно вернулся… Так он думал раньше. А теперь: кум начал что-то говорить, но в его голосе совсем не было уверенности. Клык вспомнил последние слухи о взявшемся за шпану Жданове, что долетали и до него во время последних поездок по окраинам. Прав был парень, точно прав.

— И что теперь делать?

— У меня отец раньше в НКВД был, могу прикрыть. Но будешь должен. Пахать станешь на меня! Как собака! Скажу сутки сидеть на стройке, будешь сидеть сутки. Скажу зубами грызть тех, кто ослушается, будешь грызть, — от доброжелательного тона не осталось и следа.

Но в то же время так было даже проще. Клык половину жизни провел с такими людьми, каким на самом деле оказался Антонов. Они могут носить пиджаки, улыбаться, но, если нужно сами не постесняются оставить перо в боку тому, кто перешел им дорогу. За такими совсем нестыдно было пойти, а кум… Потерпит.

— Я согласен, — закивал Клык.

Дежурный хотел было что-то сказать, но, поймав взгляд Антонова, только рукой махнул.

— Твои люди? Поручишься за них? — тот еще не закончил.

И вопрос очень важный. Поручиться перед таким — как бы ни жизнью отвечать пришлось. С другой стороны: товарищи, столько вместе прошли. Да и Антонов так смотрит, что опытный Клык сразу понял — это проверка. Достоин ли он его внимания.

— Поручусь.

— Одна ошибка, и не пощажу. Завтра утром в шесть отпустите его, — махнул студент дежурному. — Как раз успеет все обдумать и на работу не опоздать.

Клык сглотнул, но спорить даже не подумал. Дежурный вот подумал, но тоже не стал. И кум задумался, и его старший тоже, и все сдержались. Страшный человек Антонов.

Поход в Октябрьский районный отдел получился очень продуктивным. Повезло, что начальником тут оказался дядя Гена, как подсказала память Антонова-младшего, старый сослуживец отца. Тот меня тоже узнал, повздыхал на тему несправедливого ареста, а потом как бы между делом пожаловался, что с задержанными на моей территории рабочими есть проблемы.

— Формально мне по приказу от товарища Жданова нужно оформлять их по полной, чтобы суд сразу верхнюю меру прописал. Вот только Лазарь Моисеевич Каганович всегда очень болезненно относился к тому, что трогают его людей. И, скорее всего, ему дела не будет до арестов всякой шушеры, да еще с такой доказательной базой. Они же еще и пьяными были, про несуществующие переломы рассказывали! Но если нет? Если он не в том настроении проснется, кого крайним сделают? Меня, очевидно же.

В общем, меня по-свойски начали продавливать на мирное решение вопроса. Я же пришел больше выйти на контакт с ушлыми колхозниками, но и от подобного подарка судьбы отказываться не собирался. Небольшое представление, наверно, было немного киношным, но зритель попался не очень искушенный. Клык поплыл сразу, дежурный, которого попросили меня проводить до камеры, начал посматривать как-то странно, ну а большой начальник из колхоза оказался приятным дополнением. Вот что значит не стал откладывать дело на завтра, и всех так удачно застал.

— Поговорим? — как только мы вышли из отдела я замедлил шаг и кивнул за угол здания. Старший колхозник кивнул, и я на ходу протянул ему руку. — Виктор Антонов.

— Я не понимаю, чего ты хочешь, Виктор Антонов, — не сразу, но тот ответил на рукопожатие.

— Для начала, чтобы вы представились.

— Александр Абрамович Хотянов.

— Ваше положение в колхозе, с которым сотрудничал Анатолий?

— Этой мой отец помог перебраться под Ленинград первой сотне еврейских семей, что его основали…

Следующие пять минут я слушал о неизвестной для меня ранее стороне жизни Союза. Как оказалось, в 20-х в обществе рассматривали самые разные формы коллективных хозяйств, а также искали способы интегрировать в государство народности, которые до этого не особо к этому стремились. Так и начали появляться еврейские, немецкие и даже цыганские колхозы. Хотянов не мог ничего особо рассказать про других, но вот конкретно у них все было очень даже неплохо. Своя земля, даже своя пристань в Ленинграде для поставки продуктов, при этом еврейские колхозы получали самую современную технику, семена и породы для разведения от американцев через вроде бы как частный банк «Джойнт». Так было до 1938 года, пока всю эту историю с малыми национальностями не начали сворачивать под эгидой борьбы со шпионажем.

— Москва неофициально говорит, что это ответ на создание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Но какое отношение те, кто приезжали к нам, имели к тому, что коммунистов в Штатах начали притеснять? А теперь еще обсуждают закон Хэтча, который может запретить американским коммунистам занимать места в правительственных организациях, и тогда о потеплении можно будет даже не мечтать… — было видно, что Хотянову давно хотелось выговориться, а тут я. Вроде бы и не свой, но при этом готов был слушать.

Этот уже немолодой мужчина оказался довольно наивен, но не мне его судить. Зато выяснил, почему их колхоз, лишившись привычного прикрытия из-за границы, начал так грубо и неумело искать ресурсы внутри страны. С другой стороны, они на самом деле могли немало предложить, да и потенциальный выход на американских евреев, если понадобится достать что-то редкое, тоже мог пригодиться. В общем, я не пожалел, что решил проверить связи рабочих-вредителей.

— Вы в самом начале спросили, чего я хочу, — я плавно перевел обсуждение нелегкой судьбы отдельного колхоза в конструктивное русло. — Так вот позвольте, чтобы вы меня правильно поняли, для начала задать один вопрос. Вы бы согласились дать мне десять рублей, чтобы я сходил и купил вам пива?

— Но пиво стоит гораздо дешевле.

— О том и разговор. Вы в целом не против тратить деньги, я тоже в целом не против договариваться, однако платить грабительские проценты посредникам ни один из нас не имеет ни малейшего желания.

— Так вы поэтому так жестко обошлись с Клыком?

— Иногда проще один раз показать, чем десять раз объяснять. В общем, мое предложение, можете передать его отцу, — я вытащил лист бумаги из портфеля, быстро прикинул количество людей, что уже скоро придется привлекать на стройку, и набросал цифры по продуктам, что мне будут для них нужны. Благо нормативы по питанию вбиты на подкорку каждого, кто хоть раз отвечал не только за работу, но и за быт хотя бы сотни людей.

— Если отец согласится?

— Завтра после пяти пусть ваш человек подойдет в Ленгорсовет и подпишет там все документы по снабжению едой новой большой стройки. И еще раз скажу: рассматривайте это не как сделку, а как возможность установить отношения с теми, кто может достать и сделать то, что для вас нынче недоступно.

На этом и распрощались. Хотянов вроде бы вдохновился, и, если ничего не случится, то хотя бы нормальное питание я своим организую. Все-таки полагаться только на доброе отношение со стороны Кировского было бы непрофессионально, мало ли когда они решат, что сделали достаточно добрых дел. А то, что в колхоз за это можно будет вполне официально списывать весь строительный брак, что нам будет приходить… Вполне рабочая схема.

Уж в том, что в первое время брак будет, я не сомневаюсь. В таких делах главное не заиграться и не начать ради лишней прибыли продавать то, что на самом деле нужно на стройке. Ну, а разберемся с браком, хочется верить, что к тому моменту у меня будет уже первый работающий реактор, электричество, и мощности, которые можно будет включить в схемы натурального обмена, процветающие в эти годы. Не самое честное и благородное решение, но это моя цена… Я обернулся, бросив еще один взгляд на желтое четырехэтажное здание райотдела милиции, что принесло мне столько пользы, выдохнул и дальше пошел, насвистывая одну полузабытую песенку. Что-то про туман, подворотни и что нам не впервой.

Когда добрался до ЛФТИ, уже вечерело. Ветер с Финского усилился и пробирал даже сквозь довольно плотное пальто. Еще и снег начался, отчего серая махина института на фоне потока снежинок и редких огоньков кабинетов, где еще кипела работа, смотрелась даже уютно. На проходной меня задержали: пришлось позвонить Флерову, и только после этого хмурый охранник согласился пропустить меня дальше.

— Георгий Николаевич, — поприветствовал я соседа по комнате, который после этого совсем непривычно смотрелся в рабочей обстановке.

Кстати, я невольно представлял физиков как сотрудников в белых халатах, а тут простые штаны и рубашка, которые просто при необходимости дополнялись плотными кожаными перчатками и фартуком.

— Можно просто Жора, как я вчера и сказал, — парень даже не подумал зазнаваться.

— Жора, привет, — тут же выдал я, но Флеров еще не закончил:

— Только если ты решил прийти сюда ради экзамена, то зря. Я в таких делах не помощник.

Точно, он же иногда заменяет Курчатова в работе со студентами.

— Я уже все сдал Игорю Васильевичу, — отмахнулся я. — Так что хватит меня подозревать, лучше показывай, что там нужно сделать. А я буду тебя вербовать.

— Куда вербовать? — подобрался Флеров. Кажется, после охоты за шпионами в последние пару лет это выражение прозвучало уж слишком подозрительно.

— На мой прототип. Курчатова мне на него до первых результатов точно не дадут, а вот тебя можно попробовать и выцепить.

— Звучит, как-то не очень уважительно, — нахмурился Флеров.

— Ну, так сам посуди, Жора, где ты, а где Курчатов. И в то же время ты уже столько всего делаешь: и по науке, и с той же учебой. Мне такие люди нужны как воздух, а то понимаешь ли…

По пути к лаборатории я начал расписывать Флерову принципы работы будущего реактора и проблемы с радиацией, которые вылезут из-за воздушного охлаждения.

— В общем, — закончил я. — Ты мне нужен, чтобы довести проект вентиляции до рабочего состояния. Чтобы мы и результат дали, и людей не угробили, и… — я огляделся по сторонам. — А где тут эксперимент, с которым ты работаешь? Тебе разве не на циклотроне нужна была помощь?

— Скажешь тоже, кто же меня на циклотрон пустит, — отмахнулся немного повеселевший Жора, а потом обвел рукой два стола, заваленных стопками бумаг. — Моя задача вот, навести в них порядок. Ты же не передумал?

И как тут сказать, что я даже не начинал думать в этом направлении? Но… Пусть заполучить Флерова, кажется, будет стоить мне гораздо дороже чем Ирку или Клыка, но он мне на самом деле нужен. Да и в общежитии после прошлой ночи пусть все в себя до конца придут. Решено.

— Конечно, я не передумал, — я улыбнулся и двинулся к ближайшей стопке документов. Так, что тут накладные, журналы учета, нужно все сверить и записать… В еще один журнал. Как ни странно, но этим мне тоже доводилось заниматься.

Жора, он же Георгий Николаевич Флеров, чувствовал себя неловко. Еще вчера днем нашлись знакомые, которые просветили его о том, что на самом деле представляет собой его новый сосед. Лентяй, тунеядец, папенькин сынок, который только благодаря мохнатой лапе до сих пор не вылетел из Техноложки. Самому Жоре так не показалось, да и товарищ Курчатов неплохо к парню отнесся, но не могло же столько людей ошибаться? Поэтому, когда Антонов позвонил и предложил помочь с научными делами, он сразу понял, что тому нужно на самом деле. Помощь с экзаменом! Можно было отказать сразу, но Жора решил перед этим сначала посмотреть соседу в глаза и прямо сказать, что больше они точно не будут друзьями.

Вот только все пошло как-то совсем не так. Неловко. Антонов ничего не стал просить, Жора сам сказал про экзамен, и… Как оказалось, тот его уже сдал! Все заготовленные слова и фразы сразу оказались лишними, а Жора ведь на самом деле только для этого Антонова и позвал. Не на самом же деле его сажать за институтские бумаги — не разберется в таком обычный студент. Но Антонов пер напролом, и Жора невольно поддался моменту. Все-таки пусть сам посмотрит, из чего еще состоит жизнь молодых научных сотрудников, а, поймет, что тяжело, вот тогда и отправит домой. Да, это было бы самым честным решением.

Жора понял, что поступил правильно, когда Антонов состроил разочарованное лицо, увидев бумаги. Наверно, он сам выглядел так же, когда впервые попал в лабораторию номер два, как ее в шутку называли в ЛФТИ. Кстати, почему два? В памяти почему-то всплыла старая Нина Васильевна и ее незабываемое: садись, двойка. Неужели такое было не только у него, но и у самого Иоффе? Антонов тем временем забрался за свой стол, Флеров вернулся за свой, и следующие полчаса они просидели в тишине.

— Жора, — наконец, студент все-таки не выдержал.

— Устал? Можешь идти, ничего страшного, — тут же благородно поддержал его Флеров. На самом деле он уже задумался о том, а имел ли право допускать студента до институтских документов. Скорее всего, нет. Расскажет ли тот об этом? Тоже почти наверняка нет, но одному точно будет спокойнее.

— Какое домой? — отмахнулся Антонов. — Просто вот тут в накладных расхождение. Закрывающие документы на 400 килограммов кок-сагыза, а принимают его в брикетах. В штуках.

— Это важно?

— Это, как если бы ты начал эксперимент, считая в килограммах на сантиметр кубический, а закончил с фунтами на квадратный дюйм. В общем, при такой отчетности один хрен знает, что на самом деле приехало, а что нет.

Жора невольно отметил, что, судя по примеру с единицами измерений, Антонов прекрасно знает, для чего в институте продолжают исследовать сок каучуконосных одуванчиков. И это при том, что академик Лебедев уже давно придумал синтетический каучук, который тоннами выпускается, заменяя дорогущие иностранные поставки. В итоге он сделал себе пометку о возможной ошибке, а потом все-таки спросил.

— Но стоит ли продолжать тратить время на подобные исследования? Столько ресурсов, столько сил уходит, неужели нет ничего более полезного?

В среде молодых аспирантов часто любили поругаться на что-нибудь, и Жора иногда нет-нет, но поддавался общей моде.

— Вы про исследования Кобенко и Александрова? — Антонов опять показал, что держит руку на пульсе основных институтских событий. — Лично я считаю, что их работа очень важна. Например, базовый искусственный каучук обладает прочностью на разрыв всего 140 килограммов на сантиметр, при этом натуральный выдерживает почти до четырех сотен. Но ладно бы дело было только в этом. Есть еще и температурные проблемы. Шины самолетов от внутреннего трения греются и разваливаются, тяжелые грузы — та же проблема, в мороз — чуть меньше 20 градусов, и искусственный каучук начинает крошиться. Кто-то сказал бы, что это тупик, что нужно подбирать другую атомную структуру, перестраивая всю производственную цепочку, но наши ученые из ЛФТИ считают, что дело не в атомах, а в их цепочках, что, если ввести в них специальные вещества, пластификаторы, то можно будет поддерживать их подвижность, решая почти все наши проблемы. Так что, стоит оно пары сотен или даже тысяч часов на эксперименты?

— Стоит, — решительно кивнул Жора.

Эх, почаще бы им рассказывали, какими важными делами занимаются люди вокруг, насколько проще остальным было бы собраться самим. Или тут дело в шпионах, которым успехи молодого Советского государства были как молотом по пальцам и серпом по… Кхм! Жора заметил еще одну подмену единиц измерения и снова в документах из Казахстанской ССР. И на этот раз груз был гораздо больше. Он сделал пометку в специальной тетради, а потом еще пару часов они работали без перерыва. И на этот раз аспирант уже не думал о том, чтобы избавиться от своего добровольного помощника. Сам ли Антонов научился, отец ли показал, но его сосед точно разбирался в том, чем сейчас занимался.

А потом они устроили небольшой перерыв, и Жора попросил Виктора — тот сам сказал называть его по имени — уже поподробнее рассказать, а чего же он хотел ему предложить.

— Ну смотри! — глаза студента сразу засверкали. — У нас будет реактор, где пойдет атомная реакция, которая начнет выделять тепло, которое в свою очередь нужно превратить в энергию. Отсюда две проблемы. Первая, чтобы эта зараза не перегрелась, вторая, собственно перенос энергии. Воздушный поток решает сразу и то, и другое.

— Понятно, — Жоры тоже загорелся. — Воздух охлаждает реактор, сам греется, потом ты пропускаешь его через теплообменник, перегоняя воду в пару, и тот уже крутит турбину.

— Именно. В идеале для воздушного типа пустить бы все напрямую, но кислород да под температурой нам любое железо сожрет, — Виктор на мгновение мечтательно прикрыл глаза, хотя, казалось бы, момент совсем не соответствовал такому настрою. — Поэтому два контура. Потом первый тоже можно будет заменить на воду, еще больше повысив общий КПД, но… Потом.

— Понял, — кивнул Жора. — И ты говорил, что при воздушном способе будет радиация, с которой нужно будет разобраться? Это же как рентген, только сильнее?

Виктор замер, а потом несколько секунд очень внимательно смотрел на Жору.

Флеров сказал, что радиация — это почти как рентген, и меня торкнуло. Ведь на самом деле в этом времени многие вещи, очевидно опасные для меня, еще просто неизвестны. Да, есть само понятие радиации, ее даже умеют измерять, а смерть мадам Кюри от апластической анемии довольно активно обсуждалась. Вот только вредными считаются дозы радиации в десятки, а то и сотни раз больше, чем это было принято в мое время. Есть даже мнение, что в малых дозах она полезна, и та же косметика с радиоактивными материалами или шутка про выпить радиоактивную воду для здоровья после работы — это не просто шутка. Память Антонова-младшего тут же подкинула занимательные факты про довольно известный за границей бренд такой воды «Радитор», или про радиоактивные сосуды «Ревигатор», куда люди — сами! — лили воду, чтобы она напиталась радоном и радием и потом давали по утрам детям. Для здоровья. Сука! Начало потряхивать от злости.

— Знаешь, — на мгновение проснулась шиза, — Иногда мне кажется, что ты спешишь. Однако некоторые вещи стоит сделать не столько ради станции или даже бомбы, а просто, чтобы тысячи идиотов не убивали сами себя.

— Они же не знают.

— И почему-то это незнание их не остановило? Очевидно же: не знаешь, держись подальше, пока не разберешься.

— И им продали красивую сказку, которая все объяснила.

Мы с шизой так и не смогли договориться, кто из нас прав, потому что Флеров не выдержал молчания и снова заговорил.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Думаю о том, что некоторые вещи до запуска моего реактора просто не доказать.

— Я могу тебе поверить и до этого, — Жора, который в этот момент был больше просто моим соседом, чем будущим великим ученым, просто пожал плечами. А у меня по спине побежали мурашки. Действительно, так просто.

— Тогда, — я собрался, — запомни главное: радиация — это не рентген. Альфа и гамма частицы убивают, нейтроны не остановит никакой свинец, а они в свою очередь активируют все вокруг себя. И металлы, и пыль, и даже газы.

— Звучит страшно.

— Реальность еще страшнее. И тем важнее то, о чем я хочу тебя попросить. Тебе нужно не просто собрать систему вентиляции: вместе с ней нужно будет собрать и новую систему безопасности по работе с радиацией с учетом нового понимания той угрозы, что она несет.

— Не только для нас, но и для Радиевого, например.

— В том числе, — Виктор нахмурился еще больше. — Там считают, что ноль пять рентгена в день — это не страшно.

— Тошнить и нездоровиться начинает от одного рентгена, — заметил Флеров.

— Но радиация накапливается. Месяц якобы нестрашной дозы, и человек получает хроническую лучевую болезнь, которая будет его убивать.

— Мы должны…

— Сейчас нам никто не поверит. Но вот когда реактор будет запущен, когда ты! — я ткнул пальцем в Жору, — соберешь информацию по радиоактивным частицам в системе вентиляции, у нас уже появятся аргументы.

— Наверно, нужно будет привлечь врачей. Чтобы отслеживали состояние рабочих и все фиксировали.

— Привлеки.

— И, если ты говоришь, что радиация действует по другим принципам, не таким, как мы привыкли. Тогда и способы ее определения и защиты должны быть новыми.

— Очень хорошо, — мое настроение стремительно пошло вверх. Серьезность и настрой Флерова мне импонировали.

Очень хотелось на блюдечке выложить список опасностей, что нас ждет, но… Один день не так критичен, как привычка получать ответы на блюдечке. Поэтому я промолчал, и мы договорились, что Жора попробует сам составить список возможных опасностей, а завтра, после того как я загляну на выплавку графита в Радиевый, мы все детально и обсудим.

Ольга Романова была в бешенстве. Ее подопечный сбежал из общежития, никто не знал, где именно он скрывается, а она не могла не думать о том, что именно ее собственная вспышка гнева и вспугнула перспективного студента. А все из-за того, что она уж слишком поверила, что тот особенный. Что перед ним можно не скрываться, как перед всеми остальными. Высказалась честно, выпустила пар, а тот испугался и сбежал.

— Как же я тебя ненавижу, Антонов! — прошептала Ольга перед сном.

Заснуть никак не получалось, и она иногда вслушивалась в то, что творится за дверью. Вот соседи Антонова тоже заметили, что его нет, потом зачем-то побежали мыть руки, а после, как и сегодня утром, снова засели в туалете. Ну, ночью они хотя бы никому не мешали. Потом к ним в комнату заглядывал крепыш Покровский, к Никите Семеновичу в третью заходила девушка, а семейная пара из второй ругалась почему-то из-за колбасы. Уже засыпая, Ольга задумалась, что чуть не упустила из виду кое-что важное: старик Саныч постоянно сидел у них на кухне, даже хранил тут продукты, но при этом жил где-то еще. Вроде бы и ничего странного: в общежитиях много кто в гости ходит, но, вообще, стоило бы его проверить. И историю про его звание тоже.

Утром девушка все еще продолжала злиться, но все равно поехала сначала на стройку, чтобы проверить журналы, людей на проходной и на рабочих местах. На первый взгляд, процесс шел нормально. С организационной точки зрения — запальчиво подумала она. А уж как тут все делают с точки зрения технологии, это уже пусть Антонов сам разбирается, когда соизволит показаться на объекте, которым якобы живет. А его все не было. Тут девушка уже окончательно не выдержала, выяснила, где можно найти ближайший телефонный аппарат и отправилась в Октябрьский отдел милиции, до которого было всего пятнадцать минут.

Здесь, показав удостоверение, она принялась звонить туда, где мог бы оказаться ее пропавший подопечный. Ленгорсовет — там сказали, что тот обещал приехать к пяти вечера. Общежитие — хмурый комендант сходил до проходной и сообщил, что тот не возвращался. Оставались связанные с проектом заводы или… Девушка напомнила себе, что звонок на вокзал может вызвать слишком много вопросов. Не сейчас.

— А вы Антонова ищете, который Виктор? — неожиданно спросил ее прислушивавшийся к разговорам дежурный.

— Да, — напряглась Ольга

— А он вчера у нас был. Строил хулиганов по просьбе капитана, — доверительно сообщил ей милиционер, совершенно ничего не объяснив.

— А он не говорил, куда собирается потом?

— Нет, — милиционер задумался, а потом выдал настоящее откровение. — А он разве не студент? Наверно, сейчас на учебе.

Ольге захотелось выругаться. Очень сильно. Ну, конечно, как она вообще могла упустить подобное из виду. Антонов студент, и Техноложку она обязана была проверить в первую очередь. Вот только как же сложно было связать этого человека и обычную учебу. Постоянно вылетало из головы! Девушка задумчиво посмотрела на трубку, набрала кабинет Иоффе — благо все связанные с делом номера зазубрила, как только ей их выдали — и его секретарь сразу же подтвердил, что Антонов действительно через полтора часа должен будет появиться на первой плавке графита.

Девушка невольно улыбнулась: почему-то вести о том, что студент ничего не забросил и не загулял, вызвали у нее облегчение.

— Если он, конечно, на экзамене не задержится. У него сейчас Валентин Валентинович историю партии должен принимать…

Ольга сначала хотела от этого отмахнуться — ну кто бы смог завалить настолько важный предмет. Точно не человек, у которого есть хоть немного амбиций. Вот только голос секретаря Иоффе прозвучал настолько задумчиво и тревожно, что никакие помехи не смогли этого скрыть. Да нет! Ольга еще раз отмахнулась от навалившихся сомнений. Да что может пойти не так⁈

Покинув Октябрьский отдел, она все же на всякий случай ускорилась и добралась до института всего за полчаса. Этого времени было вполне достаточно, чтобы сдать пусть сложный, но всего лишь один экзамен, но… Антонов еще сидел. Ольге очень захотелось показать удостоверение и зайти в аудиторию, однако так явно афишировать свое ведомство ей было нельзя. Вопросы возникнут, да и Иоффе такое самоуправство тоже не понравится. Поэтому агент просто подошла к полуоткрытой двери, рядом с которой уже как будто бы случайно толпилось несколько парней и девушек. И одна из них была Ольге знакома: дочка Гоглидзе. Эта-то тут случайно или… Что за странный интерес?

— А это мой сосед, — Ольга подошла, сразу пояснив свой интерес. — Что сдает?

— Краткую историю ВКП (б), — кинула на нее быстрый взгляд, но не узнала Гоглидзе.

— Первый вопрос про борьбу товарища Сталина против Троцкистско-зиновьевского блока.

Ольга мысленно пожала плечами. После того, как в прошлом году Сталин лично прошелся по учебнику, оставив единственно верные формулировки по всем чувствительным вопросам, отвечать стало труднее. Для надежности студенты предпочитали просто заучить учебник, но в целом для зачета могло хватить и общего понимания. Если, конечно, это понимание не напорется на рифы уточняющих вопросов, которыми любили добивать подобных смельчаков некоторые члены комиссии. А историю партии принимали всегда комиссией: профессор, представитель парткома и представитель комсомола, которые по итогам экзамена внесут в дело студента свои комментарии.

— Вроде бы просто, — вслух задумалась Ольга. — Главное не пытаться оправдывать предателей, и все будет хорошо.

Антонов тем временем действительно вполне бодро рассказал про борьбу, про единство партии, ему оставалось только закончить все это кратким выводом, что все это создало условия для победы социализма, но один упрямый идиот решил выпендриться.

— Таким образом, — уверенно вещал парень, — фактически произошла смена поколений в партии. Меньше старых большевиков, но больше тех, кто прошел горнило коллективизации и индустриализации. Партия стала моложе, технически грамотнее и теперь может замахиваться на то, что раньше казалось невозможным.

— Мне ведь не показалось? — стоящий рядом с Гоглидзе потеющий толстяк обвел остальных масляным взглядом. — Он сейчас чуть ли не прямо сказал, что партии теперь не хватает опыта?

Ольга поморщилась: конечно, Антонов был не так груб, но члены комиссии тоже переглянулись. Очень нехороший знак.

— Уточните ваш ответ, — попросил комсомолец с зачесанными на бок волосами. Ольге при взгляде на его прическу казалось, что он чуть ли вдавил их себе в голову.

— Знаете, мы тут в Технологическом не политики, — Антонову бы насторожиться, но тот пер напролом. — Поэтому смотрим на партию в том числе как на систему, которая по своей сути обладает определенным ресурсом. Обновление означает в том числе и увеличение этого ресурса.

Снова обмен взглядами. Ольга уже представила, как кто-нибудь сейчас впишет этому дураку в дело политическую незрелость, и все. Но тут студента неожиданно поддержал старый партиец. Военная выправка, выцветший от старости, но все еще тяжелый взгляд. Он не удержался, хмыкнул и предложил просто послушать ответ на еще один вопрос.

— Расскажите нам про 14 съезд и почему партия отказалась от форсирования легкой промышленности, как это предлагали «правые уклонисты»?

И снова суровая понимающая улыбка, но Ольга уже осознала, что это совсем не помощь. Учитывая вольности Антонова, тот легко может упомянуть трудности для деревни, брак из-за взятых высоких темпов. Без критики, просто как часть системы, которую он только что расписывал, и все… Постановка на контроль в парткоме, конец карьеры, черная метка на любые предложения в будущем. А она ведь, даже несмотря на бегство после вчерашней угрозы, все равно продолжала в него верить. И почему рядом с ней постоянно оказываются или уроды, или неудачники?

В этот момент девушка неожиданно поймала взгляд Антонова, и… Тот ей улыбнулся. Он был совсем не испуган, в нем не было ни капли наивности. Словно он все понимал, но несмотря на это специально шел напролом. Почему? Ответа у Ольги не было, но на душе стало немного легче, и она решила для начала дождаться, чем же все это на самом деле закончится.

День начался совсем не так как я рассчитывал. Нет, выспался на раскладушке в ЛФТИ я прекрасно, перекус в институтской столовой тоже был неплох, а вот потом, когда я собрался сдать еще пару экзаменов, меня перехватил человек назвавшийся Яковом Капустиным. И дальше уже сработала смесь памяти меня и Антонова-младшего. Тот вспомнил, что Капустин был в 1937-м исключен из партии, но потом по просьбам рабочих с его завода это решение отменили. Более того, тогда же его приметил товарищ Жданов и начал обращаться с некоторыми личными поручениями. Как оказалось, бывает и такое.

Я же вспомнил этого Капустина по блокаде Ленинграда, когда даже под бомбардировками он лично участвовал как в эвакуации, так и запуске оставшихся в осажденном городе предприятий. В общем, вроде бы неплохой мужик, кстати, фактически коллега, инженер, даже получивший возможность пройти стажировку на «Виккерсе» за границей. Вот только смотрел он на меня как-то не очень добро, да и связи с англичанами как будто вызывали вопросы.

И я насторожился.

А Капустин передал, что товарищ Жданов мной недоволен: прошло два дня из отведенного срока, а я так ни разу и не доложил ему о ходе процесса. А потом как бы между делом заметил, что мне оказали честь, и он заменит моего институтского куратора от парткома на будущем экзамене. В общем, обложили демоны — пришлось срочно включать мозги. Вопрос первый, нужны ли Жданову мои доклады? Как бабке припарки. Хочет ли он контролировать странную суету, хоть и не очень верит в мой успех? А вот здесь точно да. Казалось бы, ситуация не очень приятная, но у меня, к счастью, был уже отработанный на ЛФТИ и НКВД метод. Немного подставиться, дать возможность контроля, и для того же Жданова этого должно было оказаться более чем достаточно.

Тем не менее совсем уж жестить я не стал, и, скорее, намекнул на потерю опытных кадров после чисток. Тут бы Капустину успокоиться, но тот решил меня дожать и спросил про индустриализацию. Кажется, рассчитывал, что на дистанции я или сдуюсь, или выдам что-то совсем уж резкое. Не на того напал! Между прочим, я ту же историю партии сдавал еще в 80-х, и тогда нас за лишнее слово строили так, что нынешние первые шаги в этом направлении казались детскими играми. Сначала я выдал базу про энтузиазм рабочих масс и то, что страна перестала плестись в хвосте у капиталистов. А потом те же намеки.

— Если же рассматривать народное хозяйство как инженерную систему, — мне показалось, что из-за двери донесся женский стон. И кого же это я настолько разочаровал? — В таком случае решение товарища Сталина позволило сделать ее самоподдерживающейся. Легкая промышленность невозможна без тяжелой. Решая ее проблемы, мы бы не решали проблемы страны, а сейчас Советский Союз получил технологический суверенитет, особенно важный во враждебном для нас окружении капиталистических держав.

— Довольно… утилитарный и узкий взгляд на вопрос, — Капустин уставился мне точно в лоб. — Как вы оцените влияние индустриализации на смычку между рабочим классом и крестьянством?

Я почти оценил. Вопрос прямо-таки подразумевал упоминание сложностей, а это все-таки будет уже слишком много для моей задумки.

— Я бы оценил смычку опять же с точки зрения системы. Государство сделало то единственное, что должно было сделать. Крестьянство инвестировало свои силы и ресурс в новые заводы, а страна за это всего через пять лет вернула ему все сторицей в виде тракторов и станций для их обслуживания.

— Инвестиции — какой вы выбрали капиталистический термин, — поморщился комсомолец.

— Тем не менее, по сути лично у меня возражений нет, — профессор же одобрительно кивнул и посмотрел на Капустина.

— Меня все же смущает, что студент, — тот еще не отвел от меня взгляда, но все равно почувствовал чужое внимание, — не показывает знания точных формулировок из «Краткой истории ВКП (б)». Возможно…

— Третий вопрос был бы уже нарушением регламента, — профессор ответил жестко, и я неожиданно осознал, что тот единственный твердо и четко меня поддержал. Причем было видно, что он согласен с Капустиным, но тот был чужой, а я — свой.

— Тогда… — начал было Капустин. Вот же твердолобый! Я сначала разозлился, а потом просто понял, что тот больше администратор, чем политик.

— Тогда, может, пересдачу на 29 число? — предложил я. — А там вы уже точно поймете, что я за человек такой.

Повисла пауза, Капустин задумался, а потом все-таки кивнул. Вот и договорились. Закончив с формальностями, я бросил взгляд на часы и поспешил сбежать из кабинета. То, что я временно разобрался с интересом Жданова — это хорошо, но пропускать первую плавку графита я не собирался. На входе меня неожиданно встретили Ирка, Кудрявый, Ольга и несколько незнакомых студентов. Оказывается, у меня была даже группа поддержки.

— Наши победили, — обнародовал я результаты под две улыбки и четыре недовольных взгляда.

— Опять какие-то свои штучки использовал, — толстяк нахмурился и даже поиграл то ли жиром, то ли мышцами, напоминая о том, как недавно меня побил.

— Сомневаться в справедливости решения членов партии и комсомола — это не очень разумное поведение, студент Кудрявый, — вслед за мной вышел профессор, очень удачно подловив покрасневшего толстяка.

Тот даже вспотел, потом пролепетал неразборчивые извинения и куда-то убежал. Романова сделала вид, что меня особо не знает, и я уже хотел было тоже бежать дальше, когда Ирка протянула мне ладонь и буркнула еле слышное поздравляю.

— Спасибо, — я спрятал руки в карманы и побежал дальше.

— И зачем ты его поддержала…

— Все равно он нас позорит…

— Сегодня он хотя бы ничего не завалил, — донеслось из-за спины Иркино объяснение.

Я только улыбнулся тому, как неплохо она держалась, и, оказавшись за углом, вытащил и прочитал незаметно переданную девушкой записку. Та предупреждала, что Кудрявый, Покровский и еще несколько студентов с курса решили записать в помощники по моему проекту и саботировать работу позорящего всю страну гада. Последнее это вроде как цитата. Интересно, Ирка ее от них услышала или просто от себя добавила? Я улыбнулся тому, что мой агент уже начала действовать, причем, что вдвойне приятно, совершенно самостоятельно. Девушка оказалась даже более ценным кадром, чем я рассчитывал, и теперь нужно было решить, что же делать с полученной информацией.

Прикинув пару новых планов и дополнив пару старых, я вышел на улицу. Уже ярко светило солнце, но ленинградские морозы все равно пробирали до костей. К счастью, я тут ненадолго: просто обошел здание института, добежал до центрального корпуса ЛФТИ и спустился на цокольный этаж через правое крыло. Именно тут располагалось тяжелое оборудование вроде вакуумных печей, где мне должны были очистить графит. Поближе к толстому фундаменту, которому нужно было не просто удержать десятки тонн различных приборов, но и вибрации от них.

— Почти не опоздали, — с улыбкой встретил меня Иоффе.

— Добрый день, Абрам Федорович, — поздоровался я и закинул одежду на показанную вешалку.

— Как история партии?

— Пришлось отдать ее на откуп товарищу Жданову. Ну да ему так привычнее, а мне… Спокойнее, когда ему спокойнее.

— Кхм, — Иоффе насмешливо хмыкнул, но в итоге только головой покачал. — Эх, мне бы, молодежь, вашу веру в собственные силы. Но у возраста есть свои преимущества.

— Это точно! Мне до своего института еще расти и расти.

Иоффе снова хмыкнул, а потом, словно забыв про разницу в возрасте, показал мне сразу несколько лабораторий, выделенных под наши задачи. В первой была обычная дробилка для измельчения графита. Щековая, чугунная с виброситом, после которого получалась та самая масса, которую мы в дальнейшем и будем очищать. В глаза бросалось огромное количество пыли, с которой пытались бороться рукавными фильтрами, но… Их эффективность находилась в районе 80–90 процентов. Лучше, чем ничего. Меньше, чем хотелось бы, учитывая, что в итоге вся эта пыль будет оседать в легких тех, кто с ней работает. И совершенно недостаточно, если мы решим ставить похожие системы фильтрации на вентиляцию реактора.

— Сейчас готовят уже вторую партию графита, — Иоффе вводил меня в курс процесса, — Первую перемололи еще вчера, за ночь подсушили и теперь грузят в колонны.

Мы подошли к следующей лаборатории с печами, где два ассистента засыпали графит в керамическую реторту. По-простому, трубку длиной где-то метра полтора и диаметром сантиметров двадцать.

— Раз уж мы тут, — Иоффе неожиданно хитро прищурился, — Может, вы сами, студент Антонов, расскажете мне, как именно проходит очищение графита. Например, почему мы будем нагревать именно до тысячи ста градусов? Или зачем была нужна ночная сушка?

Профессор — всегда профессор, но мне было не сложно подтвердить свой уровень. Да и сверить технологии лишним не будет.

— Тут все просто, — начал я, заметив, что в нашу сторону начинают коситься. — До 900 градусов диффузия хлора в графит слишком медленная, связи с примесями не рвутся. А больше тысячи двухсот: начнется хлорирование самого углерода, что нам тоже не надо. Итого остается подобрать оптимальное значение в этом диапазоне, что вы, видимо, уже давно сделали.

— Неплохо. А про сушку.

— Если будет вода, то на графит осядет борная кислота, что сведет всю нашу работу на нет. Поэтому без нее никак. Поэтому же сейчас ваши ассистенты не просто засыпают графит, но и откачивают из реторт весь воздух.

— Очень хорошо. А дальше?

— Потом медленно поднимете температуру, и, когда дойдете до нужной, начнется подача хлора.

— Почти, — на этот раз Иоффе меня поправил. — Сначала несколько часов будем продувать графит азотом, чтобы уж наверняка высушить, а вот уже потом можно и как ты сказал. Два часа продувка, двенадцать — хлорирование, еще четыре на остывание и пара на выгрузку. В общем, завтра с утра можно будет собраться и проверить первые две партии.

— Две?

— Я помню, что время у тебя ограничено, а нам нужно отработать процесс, поэтому в соседней лаборатории готовится еще одна реторта.

Иоффе довел меня до соседней двери, и там действительно работала еще одна пара ассистентов, одного из которых я даже знал. Оказывается, обладатель Сталинской премии крепыш Покровский уже неплохо так закрепился в ЛФТИ. И работает вроде бы старательно, без спешки, но все равно есть у меня по нему нехорошие предчувствия. А тут еще предупреждения от Ирки: нет, завтра на приемке точно нужно будет быть настороже.

А еще… Внезапно я осознал кое-что очень важное. Прикинул размеры колб, объем помещенного внутрь графита, аж две печи, выделенные ради важного дело.

— А сколько, говорите, графита вы сможете очистить за сутки? — внимательно посмотрел я на Иоффе.

— В каждой колонне около ста килограммов.

— Но мне будет нужно… — цифра вылетела из головы, пришлось вспоминать размеры и считать на глаз. — Двадцать пять тонн. С учетом потерь и брака лучше рассчитывать, что в очистку нужно будет запускать все тридцать.

— Естественно, лабораторные печи промышленные объемы не потянут, — Иоффе потер за ухом, — Мы отработаем для вас процесс, а, чтобы его масштабировать, уже нужно будет обращаться на заводы. На той же «Светлане», что делает для вас бериллиевые пластины, есть вакуумные печи, вполне можно будет собрать их в каскад и загружать в сутки по тонне-полторы.

Я прикинул сроки. Вроде бы и успеваем, но ведь реактор еще и собрать нужно, плюс форс-мажоры. Что еще можно сделать?

— Шахтные печи, как на том же Кировском, — подала голос шиза. — В каждую по четыре тонны засунем. Выбьешь три печи, за три дня и управимся. С запасом.

— Какие шахтные? Нет, подготовить их к подаче хлора и вывести в отдельную вентиляцию можно, плюс пара дней, но в итоге все равно быстрее управимся. Вот только при такой кладке хлор никогда не продует графит!

— А если будут дырки? В смысле, поменяем очередность. Сначала отольем будущие кирпичики для реактора, а потом их очистим. Сама их форма поможет хлору их огибать.

— Красиво. Но после спекания графит станет уже плотным. Хлор, дай бог, на полсантиметра вглубь пройдет, а остальное потом остановит наш реактор. Нет, нужно еще думать.

— Псевдоожижение, — выдала новую идею шиза.

— Ну, конечно! Непрерывный реактор с псевдоожиженным слоем, как современные установки крекинга нефти или аппараты для попкорна.

— Нашел с чем сравнивать.

— Зато понятно. С одной стороны засыпали зерна-графит, снизу идет газ под давлением, который поднимает их воздух, отчего твердые предметы начинают вести себя как жидкость и равномерно обрабатываться. А потом то, что уже очистили, переходит в зону готового продукта. Идеально!

— Вот только графит не попкорн, он не станет сильно легче, когда очистится. Как ты сделаешь шлюз, который отделит одно от другого?

— Тогда… — я крутил в голове варианты установки. — Сама идея позволит нам расширить колбы. Не на сто килограммов, а минимум на пятьсот. Дальше проще, как сказал Иоффе, идем на «Светлану», где есть для них печи и системы вентиляции, даже думать не придется над этим. Берем три печи, в одной греем, в другой обрабатываем хлором, в третьей остужаем. Подготовив несколько реторт, которые запустим по этой цепочке, мы сможем получать на выходе чистую партию раз… Скажем, в шесть часов — нужно будет пересчитать время под скорость хлорирования таким методом. Никаких суток на круг, все быстрее, все проще контролировать. Не идеально, но мне уже нравится.

И я рассказал Иоффе свой новый план. Тот задумался.

— Кипящий слой как в установках Винклера для известняка?

— Ага, — я про такие не слышал, но на всякий случай согласился.

— Так раньше не делали.

— Раньше никому и не нужно было столько очищенного графита.

— У Винклера все-таки не хлор используют, он же мгновенно разъест стальные распределительные решетки. Впрочем, тут можно будет сделать их из карбида кремния, который инертен к хлору, — Иоффе на ходу вдохновился новой интересной задачей. — Ладно, с этим решим, но сам графит еще легкий. Его же не просто поднимет, а моментально затянет в систему отвода газа.

— Неужели, мы с вами не сможем рассчитать скорость подачи хлора, чтобы ее хватило для кипящего слоя, но не хватило для выдувания.

— Вот же вы, чертяка! — цокнул языком Иоффе. — Рассчитаем. И тут понадобятся не только расчеты и новые решетки. Форму реторт тоже нужно будет поменять. Сделаю до завтра, сам, но… Вам, студент Антонов, нужно будет решить вопрос с печами. аВот

— Есть проблемы? — сразу подобрался я.

— Раньше думал дать вам самому это узнать, но… Вы меня удивили, поэтому слушайте. «Светлана» взяла заказ на бериллий от Ленгорсовета из-за небольшого размера партии, вот только несколько десятков тонн графита — это уже совсем другое дело. Это не просто производство, это приемка, отгрузка, хранение. Новая линия, в конце концов. Не пара человек, а сотни человеко-часов!

— Кто-то другой их нагрузил? — прочитал я главное между строк.

— Военные, — кивнул Иоффе. — Так что на заводе вам просто не смогут ничего сказать, пока не придет добро от Ленинградского военного округа и лично от командарма 2-го ранга Мерецкова.

Сука! Военные! Не то чтобы я имел что-то против армии, но… Имею! С ними договориться по-нормальному просто нереально. Для них логика и здравый смысл не имеют никакого значения, если идут против планов и устава. А мне как раз на это и предлагают покуситься. Вот же зараза!

— Я… Подумаю, что можно будет предложить Ленинградскому военному округу, — вздохнул я. — Абрам Федорович, поможете организовать встречу, чтобы хотя бы на это не тратить время?

— Завтра в десять получишь образцы графита, а, как освободишься… Скажем, к двенадцати подъедешь на площадь Урицкого.

Я кивнул: в будущем видел здание штаба на Дворцовой, ну а Антонову и лично доводилось туда заглядывать. Значит, у меня есть половина дня и вся ночь, чтобы сообразить, как можно впечатлить военных.

— Бомба, — подала голос шиза.

— Будь она у меня на руках, мы бы, конечно, договорились. Но ее нет, и еще долго не будет.

— Картинки?

— Не хватит тут даже самой красивой презентации. Нет, если другого выхода не найдется, можно будет попробовать, но… Мне нужны шансы повыше.

— Что-нибудь реальное, но не бомба. Что-нибудь, что ты можешь показать прямо сейчас…

Шиза не закончила, но и так было абсолютно понятно, к чему она клонит. Очень некрасивое, очень опасное решение.

— Абрам Федорович, — вздохнул я, — А не поможете еще кое с чем? Нужны подопытные крысы и… Один из лабораторных излучателей нейтронов.

Игорь Кудрявый в очередной раз убедился, что мир несправедлив. Только он поверил, что есть правда, что проклятый Антонов, всю жизнь его допекавший, тоже лишится всего — он даже сам набил ему морду прямо в институте, и ему за это ничего не было — но потом все как-то быстро закончилось. Антонов не стал страдать, более того, закрыл свои самые главные долги и теперь, скорее всего, сохранит место в ЛТИ.

— Это все из-за профессоров, которые его поддерживают, — пожаловался Игорь вслух. — Не знаю, зачем они его тянут, но только благодаря их помощи он еще держится.

— Иоффе ему тоже благоволит, и ходят слухи, что даже сам товарищ Жданов одобрил его эксперимент на будущей станции метро, — Покровский говорил, не отрывая взгляда от потока газа, идущего из зоны обработки графита.

Вообще, посторонним сюда был запрещен вход, но студенты среди своих редко строго следовали этому правилу.

— А Женя с Маратом? — встрепенулся Кудрявый. — У них получилось его побить?

— Там мутная история, — Покровский сделал пометку в лабораторном журнале. — Они собирались: измазали его углем, думали, тот взбесится, сам бросится на них и можно будет без последствий ответить ему на полную.

— Я вот так ему врезать не испугался.

— То институт, а то общага. Тем более в тот вечер Саныч приходил в гости, и Антонов к нему вроде как подлизался.

— Тот самый, друг Зальцмана с Кировского?

— Он. А у нас все так или иначе на завод подвязаны, поэтому в такой компании наглеть не с руки.

— А Антонов — терпила. Его измазали, а он, значит, сбежал просто?

Покровский бросил на Кудрявого быстрый взгляд, но вслух напоминать о том, как Игорь сам не мог дать отпор нквдшному сынку, не стал. И все равно вышло очень обидно.

— В первый раз да, просто умылся и ушел. А потом началась какая-то мистика. На следующий день они снова его измазали, но их сразу же пробрал такой жуткий понос, по часу в туалете просидели. А мужики их потом еще немного побили за то, что всем график сбили. И Женька говорит, что это Антонов их проклял, какие-то темные штучки, которыми его отца научили еще в ВЧК.

— Чушь! Не бывает такого.

— Я тоже так думал, но на следующий день… Они снова собрались его измазать, и снова понос. При этом самого Антонова в общежитии даже не было. Один раз случайность, два — повод задуматься. Марат так после этого сказал, что больше связываться с ним не будет. Набить морду это одно, а с нечистью бороться, нужно хотя бы заговоры какие для этого узнать.

— Заговоры… — растерянно повторил Кудрявый. — И что вы так просто сдадитесь?

— Лично я тоже думаю, что бить морды — это не выход, — задумался Покровский. — Но в то же время я уверен, что Антонов точно не достоин того, чтобы работать в лучшем институте страны. Сын предателя, лентяй — он три года позорил нас всех. Пусть сейчас он вроде бы и взялся за ум, но это не прощает его старых грехов. Да и…

Кудрявый нагнулся поближе к Покровскому, когда тот понизил голос.

— Я слышал, что к Арцимовичу приходили из НКВД. Те, кого повысили на смену отцу Антонова, теперь его самого проверяют. Понимаешь?

— Он тоже шпион какой-то?

— Очень может быть. И теперь втирается ко всем в доверие, а сделать ему ничего нельзя. Нет повода, а просто так у нас никого наказывать не будут.

— А я говорил! — встрепенулся Кудрявый. — Если не морду набить, то надо его подставить. Его наконец-то смогут выкинуть, и тогда его проект достанется тем, кто на самом деле сможет довести его до конца. Там вроде дело важное, а такой как Антонов только все испортит.

— Согласен, — Покровский задумался, а потом немного поправил значения на контрольной панели. Неправильно это мешать экспериментам, но, если ради общей пользы.

— А что ты сделал? — заметил его вмешательство Кудрявый.

— Просто уменьшил температуру. Немного, через час все верну.

— А этого хватит?

— Иоффе говорил, что даже небольшие расхождения могут все испортить. Так что посмотрим, сумеет ли этот выскочка их заметить.

Кудрявый хихикнул. Это было не очень достойно, но он был искренне рад, что его враг получит по заслугам. И рискует своим будущим из-за этого не он сам, а Покровский. Тем более Андрей с его репутацией в случае чего все равно выкрутится… Игорю не понравилось, куда начинают уходить его мысли, и он постарался сосредоточиться на том, что бы еще сделать.

Например, намекнуть бандитам с Лиговки и Охты, что с бывшего нквдшника есть что взять. Как раз брат рассказывал, что старшие какого-то Ржавого начали крутиться у них во дворе, вот можно будет и бросить в нужное время пару слов. А то, что кто-то его услышит и возьмет Антонова в оборот — просто случайность. Однако полагаться только на шпану Кудрявый не собирался. Чем больше он сделает, чтобы уничтожить своего врага, тем больше шансов, что хоть один из его планов сработает.

Так, например, новая переведенная студентка, Романова, была назначена старшей на стройку от НКВД — можно еще будет ей раскрыть глаза на Антонова. А если новенькая побоится сделать то, что должна, то у Игоря была и еще одна идея. Он будет действовать как первые революционеры, боровшиеся с царскими сатрапами: найдет на месте недовольных, а под началом такого урода их точно будет немало, раскроет им глаза… И, рано или поздно, волна народного гнева сметет даже такого скользкого типа как Антонов.

И вот такому исходу он был бы рад больше всего!

Сижу, охлаждаю лоб о стекло. Не знаю, как кого, а меня эта возможность всегда успокаивает. Тут и прохлада, и вибрации трамвая, автобуса или поезда, что передаются всему телу и помогают ощутить себя частью чего-то большего.

— Технологический институт, — контролер, статный старик в модной кепке и с кулечком конфет для совсем маленьких пассажиров объявил мою остановку.

— Прошу прощения…

Чуть не проехал, пришлось проталкиваться, и все из-за военных. Начал готовиться к завтрашнему представлению, забыл про основной график, и теперь всюду опаздываю. Так Флеров меня не дождался, ушел в лабораторию, из-за чего я и решил пока съездить на строительную площадку. И хотя бы тут пока все работало, как надо. Охрана, журналы, образцы всего, что шло в дело. Отдельно порадовало появление Клыка с товарищами, которые и сами принялись работать в поте лица, и другим спуску не давали. Неудивительно, что с заменой песчано-гравийной подушки закончили так быстро и приступили к установке опалубки и варке каркаса.

Теперь бы еще Флерова все-таки поймать! Я вернулся в институт, дошел до нужного кабинета, когда заметил в конце коридора знакомую фигуру.

— Жора!

— Виктор, — тот тоже меня узнал. — Скорее, иди сюда, буду показывать, что успел.

Прозвучало очень обнадеживающе. Я даже пробежался: не очень величественно, но кому на это не плевать. Жора тем временем поманил меня в отдельный кабинет, где на большой доске была зарисована детальная схема будущей установки. На месте реактора, чьей конструкции он не знал, значился просто черный ящик, а вот все остальное было уже в масштабе и с прорисовкой части узлов.

— Георгий Николаевич, готово!

Только я задумался, как это Жора все успел, как голос подали трое привлеченных им студентов. Вернее, студенток.

— Это не то, что ты думаешь, — сразу повернулся ко мне Флеров.

— Значит, это не помощь любимому преподавателю за дополнительную оценку? Тогда что?

Флеров покраснел еще больше. Три девушки, среди которых оказалась старающаяся не смотреть в мою сторону Ирка Гоглидзе, тоже.

— Ладно, прошу прощения за шутку, — я решил, что будет проще извиниться самому. — Жора… В смысле, Георгий Николаевич, давайте пройдемся по тому, что вы нарисовали. Проверим на крепость наши теории.

— Хорошее выражение, — закивал тот, потом повернулся к девушкам, раздумывая, насколько вежливо будет просто выпроводить их отсюда.

— Может, оставим твоих помощниц? — опередил его я. — Если им интересно, лишний взгляд со стороны нам не помешает. А там, глядишь, и постоянная команда соберется.

Никто не возражал, так что мне быстро представили студенток. Два новых имени, Таня Горская и Аня Алферова, ничего мне не сказали, но поработали они неплохо, и привязать пару умных человек к проекту никогда не будет лишним. А кто они при этом, длинноволосые блондинки или короткостриженые шатенки, было не так уж и важно.

Флеров тем временем начал описывать схему. Забор воздуха, фильтры, компрессоры — на входе стандартная, простая и надежная, как болт, схема. Никаких вопросов. На выходе же все было уже интереснее.

— Я учел твои слова о том, что нейтроны будут активировать пыль и даже газы, соответственно постарался заложить ловушки для всего, что нас будет ждать, — Жора ткнул в середину своей схемы. — Начали мы с самого простого, с воздуха, где нейтроны из реактора могут захватить азот и аргон. Период полураспада азота-16 всего 7 секунд, так что за время прохода по вентиляции он станет почти полностью неопасным. Период полураспада Аргона-11 уже хуже, там все 110 минут, а значит в идеале нужно выводить его в отдельную емкость и там задерживать на несколько часов.

— Мы столько журналов иностранных перерыли, чтобы эти цифры найти, — похвасталась беленькая Горская.

— Дальше я пошел по веществам, что у нас получаются в процессе распада урана, — кивнул девушке Флеров.

А кто-то у нас сердцеед — гормоны внутри меня на мгновение подняли голову, но я быстро взял себя в руки. А Жора тем временем дошел до радона, вечного спутника урана. И чертовски опасной гадости. Вроде бы газ, даже инертный — вдыхаешь его, выдыхаешь без всякого вреда. Вот только у него период полураспада всего несколько дней, а потом он спокойно так выпадает внутри тела в виде свинца, полония и висмута. Или цепляется к пыли, активирует уже ее и опять же вдыхается… В любом случае результат тот же. Альфа-излучение внутри организма, которое фактически выжигает живые клетки, либо сразу убивая, либо прокладывая дорожку для рака.

— Вот же гадость, — выдала в ответ на этот рассказ уже темненькая Алферова. — Получается, если бы Георгий Николаевич этим бы не занялся, то все, кто работают на объекте, могли погибнуть?

— Да, — просто ответил я. — И тот же радон будет ведь выделяться не только во время работы, но и просто при хранении. Профессор, нужно будет учесть вентиляцию и защиту с самого первого момента, как уран к нам приедет.

— Понял, — сосредоточенно кивнул Жора, в котором в этот момент было очень мало от моего суетливого соседа и очень много от будущего великого ученого.

— Так, — я вернулся к их схеме, где не хватало еще одного важного элемента.

— Что-то пропустили? — подобрался Жора.

— Мы делим ядро урана-235, на выходе получаем 2–3 свободных нейтрона, которые продолжат процесс и два осколка, которые превратятся в ядра из таблицы Менделеева, от цинка до неодима. И нас в этом списке будет волновать йод-131.

— Почему именно он? — снова спросила Горская.

Вот, кстати, еще одна причина, ради которой стоило задержать студенток. С ними можно объяснять Жоре основы, делая вид, что это все для них.

— И этот йод же, если и появится, то внутри реактора, ведь так? — Алферова тоже не промолчала, показав при этом очень неплохой уровень понимания.

— Реактор греется, алюминиевые ТВЭЛ могут — а значит, мы должны считать, что будут — трескаться! Не сильно, скорее всего, эти трещины будет даже не видно невооруженным взглядом, но наш йод при температуре реактора — это газ. Он выйдет наружу, попадет в организм вместе с воздухом. Период полураспада 10 дней, йод обладает как бета, так и гамма-излучением, потенциальная жертва — щитовидная железа, а вместе с ней и весь природный иммунитет.

— Такое чувство, что, чем дальше, тем больше опасностей, — взлохматил волосы Жора.

— От той же угольной пыли в шахтах тоже умирают, но разве это остановило цивилизацию? — я не собирался играть в добро и справедливость. — Было нужно, люди шли туда работать. И сейчас идут! Так что наша задача как ученых — это не заламывать руки, не отдавать перспективные технологии другим странам, а думать. Думать, чтобы учесть все — хотя бы большинство из возможных опасностей — и защитить от них тех, кто нам доверится и будет работать с новыми реакторами.

Договорил, выдохнул, кажется, все-таки немного сорвался, не стоило так сильно давить на эмоции. На мгновение мне почудился очень странный изучающий взгляд, но оно прошло, и чувство пропало. Я быстро осмотрелся, задержавшись на молчавшей все это время Ирке. Она? Или все-таки показалось?

Ирина была очень довольна собой. Все началось еще утром: она думала о человеке, что пообещал ее защищать, отец попросил девушку заехать к нему на работу, чтобы помочь разгрести документы, а она… Впервые за всю свою жизнь смогла ему отказать. Случайно, просто из-за того, что задумалась, но у нее вышло. Отец тогда немного странно на нее посмотрел, но не стал спорить. И это была очень важная победа.

Следующая хорошая новость: ей удалось переманить в проект Антонова двух очень полезных людей. Таня и Аня были не просто хорошими студентами, у них имелись еще и полезные родители. Партия и армия — идеальный выбор, хотя пришлось, конечно, постараться, чтобы убедить их и при этом не обозначить слишком явно свой личный интерес. Они даже ходили посмотреть на то, как Антонов сдает историю партии, и… Он провалился. Сердце Ирки в тот момент чуть не остановилось, стоило только подумать о том, что же будет теперь с его обещанием. Однако Антонов вышел из аудитории с улыбкой победителя.

Аня тогда сказала, что она не понимает зачем, но на этом экзамене именно он получил то, что хотел. И они все втроем решили, что хотя бы посмотреть на то, что там такое строят на будущей станции метро, точно стоит. Таня предлагала сразу туда и отправиться, Аня настаивала, что нужно все равно сначала найти ту девушку, что взялась набирать студентов. Кажется, Ольга Романова — и откуда она только вылезла, да еще так близко к Антонову? Стоп! А разве не так представилась та с кудряшками, что следила за экзаменом вместе с ними? Увы, сразу они не догадались, потом эта Романова куда-то исчезла, а они все попались под руку растрепанному Георгию Флерову. Ассистенту Курчатова, который иногда замещал Игоря Васильевича на лекциях и даже на экзаменах.

Флеров, как оказалось, тоже работал на новом объекте, и ему срочно требовались помощники, чтобы найти цифры для срочных расчетов. Это было немного необычно: выискивать значения для формул не в справочниках, а в табличной части только-только напечатанных статей, часть из которых была даже не переведена. Ирка сомневалась, что многие смогли бы с этим справиться, но именно они трое работали вполне успешно. Находили статьи, выписывали цифры, Флеров собирал все это в сложную схему, иногда отбегая к телефону и консультируясь со своими знакомыми из других лабораторий и даже заводов.

А потом пришел Антонов. Горская успела шепнуть, что тому точно придется все объяснять дольше, чем они считали. Вот только ее защитник мало того, что сразу все понял, так еще начал их поправлять и дополнять, вытаскивая из головы такие цифры, которые им бы самим пришлось искать часами. А учитывая, что те же публикации по полураспаду начала двадцатых уже наверняка сдали в архив, то и днями…

— Эта его последняя речь про шахтеров и доброту прям до мурашек пробрала, — махала руками Аня, когда они освободились и пошли домой. Иногда ее пальцы замирали у головы, и она незаметно для себя начинала наматывать на них свои длинные белые локоны. Зараза.

— Там, скорее, не про доброту, а про неизбежность зла, — возразила ей Таня. Эта хотя бы вела себя спокойно и уверенно как обычно. — Наука несет новое, новое опасно, мы должны принимать на себя ответственность за эту опасность. Все очень разумно, я бы сказала по-коммунистически.

— А почему не по-капиталистически? На Западе так-то тоже есть открытия? — возразила Аня, мгновенно забыв про волосы.

— Там нужно быстро, ради денег.

— А у нас Антонов разве собирается тормозить, — Аня, пойдя в деда-полковника, порой бросалась в спор ради спора, мгновенно забыв про то, что еще недавно защищала того, кого сейчас была готова выставить дьяволом. — Я вот не услышала в его словах заботы. Скорее, он хочет сохранить жизни, но не сами по себе, а как часть результата.

— Значит, не пойдешь на его реактор? — осторожно спросила Ирка. С одной стороны, жалко, с другой, что-то она начинала жалеть, что привлекла к этому делу блондинку.

— С чего бы это! — отмахнулась Аня. — Наоборот, я считаю такой подход гораздо честнее, чем заламывание рук, а потом тихий вынос трупов в канавку.

— Где такое было?

— Да просто к слову пришлось. Я к тому, что подход Антонова, возможно, и похож на коммунизм, но не обычный, а военный. Вот.

— А мне нравится, что он на самом деле разбирается в деле, — Таня продолжила говорить совершенно так же, как и обычно, но что-то в ней как будто поменялось. — Кто-то воодушевился бы красивой идеей, а все остальное собирал бы на коленках просто в процессе. А Антонов, вы только вспомните, сколько всего нового придумал заранее только для нашей вентиляции. Фильтры из стекловолокна, или их форма гармошкой для того, чтобы задерживать больше пыли. Подогрев газа для угольного фильтра, чтобы тот не намокал и не терял своих свойств. А сам йодный фильтр? Когда зараженный йод будет выбивать из сетки йод обычный, чтобы дальше летел уже тот, а сам оставался в трубе. Или та же автоматизация, чтобы все эти фильтры меняли не люди, которые могут пострадать, а механизмы? Сколько тут всего нового?

— Ничего, — фыркнула Ирка. — Ты ведь, и сама слышала, как он в процессе сыпал названиями, что и откуда вытащил. Разве что для формы гармошки привел расчеты, что она эффективнее привычного рукава. Но опять же, не свои! Все формулы стандартные, мы тоже все их знаем.

— Вот ты зануда, Гоглидзе, — фыркнула Таня. — Если ты их так знаешь, что же сама не посчитала?

— И на Антонова постоянно наговариваешь, — согласилась с ней Аня. — Если ты все-таки собралась пойти на его проект, то стоит, наверно, относиться к нему не как к злодею.

— И не как бука, — хихикнула Таня, отчего у нее на щеках появились еле заметные детские ямочки.

Как же не будешь тут букой… Ирка вздохнула про себя. Одна блондинка, вторая — с ямочками, как тут чувствовать себя спокойно? Впрочем, для дела будет только полезнее, если ее и Антонова не будут считать союзниками. Она же тут не развлекается, не ради удовольствия… Ирка рассмеялась в ответ и на свои мысли, и на слова подруги. Сегодня они были уже свободны, но завтра Флеров сказал, что снова будет их ждать, чтобы довести до конца расчеты и отвезти на завод первые задания по прокату труб для будущей системы.

Ирка прошла через темный двор перед домом и впервые не вздрогнула при этом. Просто забыла, просто было не до того.

Вчера засиделся у Флерова и чуть не забыл зайти к Попкову. Спасибо агенту Романовой: та нашла меня по телефону, чтобы убедиться, что сегодня ночью я вернусь в общежитие, а я обрадовал ее задачей встретиться с председателем Ленгорсовета и вместе проследить за доставкой нашего груза. Не идеально, но хотя бы о проблемах я так точно узнаю. А еще выпала пара свободных часов. Сначала думал заглянуть в гости к Курчатову, закрепить, так сказать, знакомство, но Жора расстроил, что тот еще не вернулся из Академии наук. Что ж, у меня тогда оставался еще один должок, который стоило закрыть.

Четыре дня я в этом мире, три ночи в общежитии — формально две, но то, что я сам не пришел вчера, вовсе не отменяло условий сделки… Саныч подкармливал меня, как и обещал. А я в свою очередь давал слово, что не вылечу и верну долг. Вот и пришло время. Помня о проблемах с электричеством и закрытыми магазинами на Лесном, я решил закупиться в ближайшем продуктовым прямо рядом с институтом. После того, как во время поездки по центру города я видел шикарные стеклянные витрины «Главрыбы» и «Главмяса», я чего-то подобного ожидал и от других магазинов.

Увы, внутри обычного дома барачного типа меня ждали такие же деревянные полки, весы с гирями и не очень дружелюбный взгляд женщины из-за прилавка.

— Пока не отгружаем товар, — сходу огорошили меня.

— Почему же? — я оглядел витрины, с которых, собственно, и нечего было отгружать.

Двойственность ситуации с продуктами в Ленинграде уже не первый раз меня удивляла. Где-то они были всегда, где-то появлялись наплывами.

— Приемка товара, — продавщица поджала губы. — Или ждите минут сорок, или идите, куда шли. Вы же студенты вечно куда-то спешите.

Я на самом деле собирался уже покинуть это столь гостеприимное место, когда в глубине подсобки мелькнула знакомая фигура. Сразу стало немного интереснее. Усмехнувшись, я обошел магазин, и действительно за ним стоял старенький, но аккуратный ЗИС, с которого выгружали ящики с продуктами под присмотром вчерашнего знакомого из Еврабзема. Оказывается, их щупальца дотянулись уже и до розничной торговли, вот только…

— Александр Абрамович, — помахал я рукой старшему из колхоза. — Рад вас видеть. Или не рад? Учитывая, что вы здесь, а не у Попкова, то мы не договорились?

Мужчина, еще мгновение назад насмешливо поглядывающий по сторонам, чуть не подпрыгнул.

— Антонов! — он отбросил в сторону недокуренную сигарету, но все-таки взял себя в руки. — Вы тоже не в Ленгорсовете.

— Там есть председатель. Да и куратора из НКВД я отправил. Более чем достаточно людей. А вы?

— Мы тоже. В смысле, отец решил, что с вами будет полезно иметь дело и поехал сам лично обо всем договариваться.

— Вот и прекрасно.

— А вы… — взгляд Хотянова заметался из стороны в сторону. — Тут из-за меня?

— Скорее, просто в магазин зашел, а у них пересменка. Сказали, нужно подождать.

— Так, может… — колхозник просиял. — Я сам вам отгружу, что нужно?

В этот момент та самая продавщица, что отчитывала меня минуту назад, выглянула на улицу и теперь с вытаращенными глазами следила за происходящим. Наверно, для нее лично верхом успеха было бы получить сверток продуктов напрямую от одного из старших колхозников. А вот мне выглядеть бедным родственником никак не стоило. Не из гордости, а потому что в деревне, почти как в Африке, нравы простые. Сильных слушают, сильным готовы отдать свое и бесплатно, а вот со слабыми, даже если выгодно, дел никто иметь не станет.

Так что если и принимать подарки, то так, чтобы Хотянов ну никак не смог почувствовать себя после этого благодетелем. А вот злость пусть чувствует сколько угодно. Ради дела даже полезно будет.

— Прекрасно, — широко улыбнулся я колхознику. — Тогда, чтобы мне не пришлось таскать продукты по городу, завезите их сразу в общежитие. Лесной двенадцать, дробь два.

— А что именно нужно? — Хотянов уже не рад был нашей встрече и своему предложению.

Очень хороший вопрос. Я оглядел запасы, сложенные в кузове ЗИСа — явно на несколько торговых точек. Мясо, консервы, овощи, способные пережить зиму, яйца… Несмотря на последнюю находку, от первой идеи приготовить Санычу шакшуку пришлось отказаться. А жаль, эта ближневосточная яичница могла бы оказаться неплохим напоминанием о молодых деньках в Африке. Готовится легко: просто много лука, помидоров, а потом пара яиц в эту жижу. И есть даже не можно, а нужно прямо со сковородки, как он любит. Но помидоров нет, а если заменять на пасту, то будет совсем не то…

В этот момент мне в голову пришла немного другая идея.

— Александр Абрамович, баранины случайно не найдется?

— Не разводим. Могу поискать курдюк, с лета вроде оставался, а так мы больше по свинине.

— Ничего, свинина тоже ничего. Как вы смотрите на то, чтобы завтра часам к семи заехать ко мне с десятью-пятнадцатью килограммами. Отца тоже берите. И еще кое-что по списку. А с меня готовка и приятная компания.

Я решил, что из обещанного ужина можно сделать нечто большее, чем просто возвращение долга. Тем более, есть блюда, которые по своей сути объединяют людей.

— А не слишком ли это… — Хотянов замялся.

— Что?

— Звать гостей и кормить их ими же принесенной едой.

— Вы, наверно, редко выезжаете из Ленинграда. На востоке, блюдо которого я хочу вам показать, считают, что важно не только что, но и как, а главное, кто готовит. Так вы переломите со мной кусок хлеба?

— Конечно, — решительно кивнул Хотянов.

Замершая в дверях магазина продавщица только взгляд переводила с него на меня да обратно. Кажется, от удивления она даже забыла, а зачем, собственно, выходила. Смешно. Я поймал ее взгляд и прижал палец к губам, мол молчи и дальше, отчего та сразу побледнела и убежала обратно. Даже интересно, какие мысли в этот момент мелькнули у нее в голове. Впрочем, мне было не до того.

Составил Хотянову список продуктов, а потом поспешил в общежитие: первых гостей на завтра я уже пригласил, теперь надо было заняться и остальными.

— Александр Петрович, добрый вечер, — поздоровался я с вахтером, как и в прошлые дни сидящим за кроссвордом. Кстати, только сейчас задумался, а как же давно они появились.

— Антонов, и тебе не хворать, — тот поднял взгляд только на мгновение, просканировал пространство на наличие запрещенки и снова вернулся к своему предельно важному занятию.

— А хотите анекдот про Чапаева? — понизив голос, предложил я.

— Анекдот? — Петрович поднял голову и даже отложил газету.

— Убегают Василий Иванович с Петькой от белых, — начал я без долгих предисловий. — Оторвались немного и решили спрятаться. Петька как более молодой залез на дерево, а Василий Иванович в кусты. Но белые их все равно нашли, вытащили Василия Ивановича и давай бить. Минут десять били, устали, решили отдохнуть. Петьке стало жалко Чапаева, он и говорит: а давайте поменяемся. Я вам помогу наверх залезть, а вы внизу сядете. В общем, они поменялись, а тут белые силушку восстановили, вернулись и говорят. Так, того, что внизу мы уже били, давайте теперь за верхнего возьмемся.

Тишина. Я на мгновение подумал, не прогадал ли, но тут Петрович не выдержал и расхохотался в голос.

— Фух, — признался я, — Мне уж показалось, что вы меня сейчас в НКВД за такие шутки сдадите.

— Да какое НКВД, — Петрович даже слезу вытер. — Нам этот анекдот еще в академии Фрунзе рассказывали. Думал, забыли его, но нет… Ходит еще память.

— Чтобы и дальше ходила… Я завтра всех собираю на плов, — выдал я секрет завтрашнего блюда. — Хочу и вас позвать. Расскажете нам, как все тогда было, что стоит помнить. А то, знаете ли, есть у некоторых подозрения, что скоро может быть война, время освежить былое.

— У некоторых — это у тебя? Впрочем, ты прав, неспокойно в мире. Даже тут рядом с Ленинградом финны бедокурят. Вон, еще три года назад на посту у деревни Майнила стреляли. Прошлой осенью отказались от военного сотрудничества, когда к ним Ярцев ездил, а вот к немцам благоволят. Неудивительно, что того же Мерецкова постоянно дергают: а сможем ли мы с ними справиться, да как быстро, — Петрович показал, что на удивление неплохо ориентируется в обстановке вокруг города.

Будь я шпионом, точно бы решил разрабатывать его дальше, но я… Просто строитель, поэтому чужие секреты, пока меня не касаются, пусть секретами и остаются. Мы с вахтером пожали друг другу руки, и я пошел в наш блок. Передал предложение уже Санычу, нашим семейным Петровым… И впервые за все дни в общежитии из комнаты вышел муж той скандальной женщины, лично согласился и даже легко пообещал прихватить с Кировского десяток стальных прутьев из чистого металла для самодельных шампуров.

— Если захотите еще кого-то позвать — зовите, — щедро разрешил я. — Но остальные пусть хоть немного продуктов с собой прихватят. Чтобы точно на всех хватило.

Уточнение встретили с энтузиазмом. Вечерами, особенно зимними, в Ленинграде было не так уж много развлечений, а тут я обещал прямо-таки что-то особенное. И слухи начали расползаться по общежитию. Оставалось только надеяться, что халявщиков окажется не очень много. Настроение у меня, впрочем, все равно было хорошее, и даже когда вернулась агент Романова, сверкая яростным взглядом — для меня, и розовыми смущенными щечками — для всех остальных, ничего не могло его испортить.

— Как все прошло? — поинтересовался я у девушки, когда мы «случайно» одновременно отошли подышать свежим воздухом на общий этажный балкон.

Ольга не ответила, вместо этого высунулась наружу и огляделась, нет ли кого на соседних площадках. Это она зря: под вечер усилился снег, и ветер так завывал, что тут и в паре метров слова не всегда получалось разобрать.

Ольга Романова была на взводе не просто так. Пару дней назад ее прикрепили куратором к вроде бы обычному студенту, а сегодня она уже была на встрече с председателем Ленгорсовета, не от НКВД, а просто как его представитель, и никто не видел в этом ничего такого. Ни сам хозяин кабинета Петр Сергеевич Попков, ни глава одного из крупнейших ленинградских колхозов Абрам Шмойлович Хотянов, ни начальник Октябрьской железной дороги Борис Константинович Саламбеков. До этого ее максимумом был сын замначальника торговли, и то пришлось вести его несколько месяцев, удачно подцепив на перспективу еще в прошлом году. А тут — дни! Это разрушало все представления девушки о том, как на самом деле работает этот мир.

— Так что с ураном, едет? — Антонов повторил свой вопрос.

— Была задержка на два часа из-за документов на границе Узбекской ССР, но товарищ Емцов сам все заметил, сам все решил.

— А-ха-ха, — Антонов почему-то рассмеялся. — Учитывая нравы наших южных товарищей, что-то мне подсказывает, что они сами все это устроили, сами победили, просто чтобы напомнить о своей пользе. И опасности. Что ж, запомним.

— Дальше Еврабзем предложил взять шефство над нашей стройкой.

— Да, про них уже слышал. Как думаешь, люди будут рады усиленному питанию?

— Так не принято, — осторожно заметила Ольга.

— Разве? Обычное шефство.

— Они еды хотят возить, как будто на убой откармливают. Впрочем, с продуктами сейчас часто случаются перебои, особенно с мясом. Так что еврейская свинина будет очень кстати.

— Вот и хорошо, — Антонов почему-то хмыкнул. — А на площадке как? Сегодня забегался и никак не получилось туда еще раз заскочить.

— Зубков говорит, что все по графику. Очень доволен, что вернулись его опытные товарищи. Они хорошо задают темп для добровольцев с Кировского и ЛФТИ.

— Много их уже?

— Пока только двенадцать человек, не считая тех, кого я поставила в охрану. Но уже завтра пойдут слухи от тех, кто у нас поработал, появятся новые добровольцы. И я как раз проедусь по корпусам, чтобы сформировать новые смены.

— Бери с запасом, — Антонов должен был радоваться, что к нему, студенту, такое отношение, но он словно воспринимал это как должное. — Если на простых работах нам пока хватает инструктажа и личного примера, то дальше придется устраивать обучение. В идеале за эту неделю поставить хотя бы пару бараков, которые приспособим под классы и полигоны.

— Что за полигоны?

— Сделаем тестовые узлы, чтобы люди заранее учились, что и как делать. А еще устроить бы им наглядную демонстрацию опасности радиации, — Антонов задумался. — Правда, тут будет риск, что разбегутся, но, с другой стороны, меньше глупостей творить станут. Можно будет завтра на военных оценить реакцию, чего будет больше страха или интереса. И тогда уже точно решу.

— Подожди, каких военных? — еще мгновение назад Ольга собиралась перевести тему разговора на какое-то празднество, которое без ее одобрения собрался организовать ее подопытный. В смысле подопечный! И ведь сам постоянно говорит про бдительность, охрану, а тут задумал по слухам чуть ли не сотню человек собрать.

Но слова про военных сбили с девушки весь настрой. Армия — это серьезно, армия — это опасно, а еще с армией точно не сработают все те методы, которыми Антонов привык решать свои проблемы. А он на самом деле собрался переманить их на свою сторону и даже уже договорился на встречу с командующим Ленинградским военным округом. Проклятье, такое ведь даже не отыграть назад, слишком подозрительно будет.

— Кстати, если будешь докладывать своему начальнику, — заметил ее настрой Антонов, — То лучше завтра вместе с итогами встречи. Ему так спокойнее будет.

— Ты так уверен в результате?

— Поверь, мне есть, что им предложить и что им показать.

— Они военные, они думают не так, как твое окружение в институте или даже Обкоме. Одними словами или не дай бог угрозами тут не обойтись.

Антонов только рукой махнул на все ее предупреждения, в итоге Ольга так и не смогла решить, как это расценивать, как хороший знак уверенного в себе взрослого человека, или как плохой от слишком много возомнившего о себе мальчишки.

— У тебя щеки краснеют, когда ты злишься, — Антонов под конец потрепал ее по той самой щеке, а потом, пока девушка стояла в шоке, ушел обратно в помещение.

Через мгновение Ольга уже была готова идти и убивать, но новая странность опять сломала весь настрой.

— А правда, что у тебя бабка ведьма? Умеет проклятья накладывать? — двое соседей Антонова окружили студента, но в их движениях не было угрозы, только осторожный интерес.

— Правда, — Антонов на мгновение опустил голову, так что парни в отличие от Ольги не смогли заметить его улыбку. А он уже доверительно так продолжал. — Говорят, что это она на отца заговор наложила, и он благодаря ему все повышения получал. А потом раз, поссорились, и все. Сразу в арест и отставку. Правда, я как коммунист, конечно же, во все эти сказки не верю.

— Да-да! Мы тоже, — быстро закивали парни, а Антонов тут же сменил тему разговора. Сначала лично пригласил на завтрашний ужин, а потом между делом принялся вербовать к себе на стройку. Или не на стройку… Дальше стоять на одном месте было бы уже слишком подозрительно, и Ольге пришлось пройти дальше, пропустив часть разговора.

Ночью она плохо спала, невольно накручивая себя. То ей казалось, что Антонов нахамит командарму, то потреплет того по щеке — от последней картины девушка и вовсе проснулась в холодном поту. А под утро ей приснился красный от гнева Гоглидзе, отчитывающий ее за то, что она провалила такое плевое дело как присмотреть за тайным сыном товарища Сталина.

— Романова! — крик из сна повторился в реальности. — Просыпайся! Сама вчера напросилась со мной, так что хватит спать!

К счастью, это орал не ее начальник. К несчастью, скотина Антонов специально подошел к ее двери и принялся будить ровно за минуту до будильника. Мелькнула мысль, вот бы его запугать… Но тут девушка вспомнила, что уже пыталась, и как-то не вышло. Следующей мыслью стало, а не за те ли угрозы ей мстят. Так-то, если подумать, Антонов не раз демонстрировал свою злопамятность. Взять хотя бы то, как он категорично отказался ей что-либо объяснять. Еще и базу подвел вроде как научную: мол ему нужна ее реакция как контрольная группа для проверки реакции Мерецкова и его окружения. В вопросе, кто же такой Антонов, ученый или сволочь, у Ольги никаких сомнений не было.

Так, как дурочка, она прошла за ним до института, там они получили какой-то прибор, а потом к ним неожиданно присоединился сам Иоффе. И опять так же, как вчера на собрании у Попкова, директор ЛФТИ не увидел ничего странного в компании студента. На нее тоже, стоило Антонову буркнуть «со мной», перестали обращать внимание.

— Я думал, что мы сначала проверим графит? — задал непонятный вопрос студент.

— У Мерецкова днем будут гости из Москвы, так что нас будут ждать пораньше.

Если бы не тренировка и некоторая привычка, Ольга бы потерла глаза. А так тоже сделала вид, что так и должно быть. И продолжала делать дальше, несмотря на все поводы. Например, когда к ним для поездки подогнали представительский ЗИС-101, которых во всем Ленинграде вряд ли было больше сотни. Или, когда в такую машину начали грузить не только студентов, но еще и… какие-то клетки, в одной из которых оказался целый выводок крыс. Чем дальше, тем больше у Ольги возникало вопросов о том, что же такого задумал показывать военным этот Антонов.

Чем ближе они подъезжали к площади Урицкого, тем больше Ольга успокаивалась. В любом случае, уже ничего не исправишь, так что, даже когда Антонов попросил остановить у аптеки и убежал туда на пару минут, она не стала обращать на это внимание. Раньше парень не подводил, вот и сейчас она попробует просто посмотреть, что же такое он придумал.

В штабе их встретили не особо ласково, но не выгнали и даже проводили в отдельную комнату в дальнем конце какого-то служебного коридора. Мерецкова еще не было, так что Антонов и Иоффе взялись за подготовку своего представления. Столы были выставлены в линию, на них расставлены три клетки с крысами. Одна отдельно, две напротив какого странного прибора. И что больше всего поразило девушку, одна из этих двух клеток была спаяна из свинца, а передняя стенка и вовсе усилена слоем бетона в пару сантиметров.

Подготовлено все было довольно быстро, но Антонов на этом не закончил. Потребовал у их сопровождающего соседний кабинет.

— Там сидит майор Алферов из финансового отдела, вряд ли он будет рад, — осторожно заметил присматривающий за ними капитан.

— Вы скажите майору, что это ради командарма. И если он посчитает, что его участие не будет лишним, то тоже может оставаться.

Ольга после этого чуть не выругалась. Несмотря на все обещания вести себя в армии по-другому Антонов продолжал пытаться ломать всех вокруг себя. С одной стороны, это восхищало, с другой… Когда уже он получит сдачу.

— Майор сказал, что у него дела и он не возражает, если в ближайший час займете его кабинет, — капитан вернулся, опустив взгляд в пол.

— Стоило ли так рисковать? — прошипела Ольга, придержав Антонова в коридоре.

— Он же финансист, не полевой майор. Такие могут спорить с командованием о деньгах, но вот воевать из-за того, что не выглядит для них важным? Увольте.

— Ох, я бы тебя уволила, — выдохнула Ольга.

Продолжить они не успели. Времени было мало, а Антонов, ворвавшись в уютное гнездышко майора, начал творить там настоящий погром. Выстроил столы вокруг доски, потом включил свет, что-то посмотрел и приказал все двигать к другой стене. И все двигали. Даже пожилой Иоффе один раз изобразил, что оказывает помощь. Потом Антонов перехватил у профессора тубус с бумагами, на который раньше Ольга не обращала внимания, потому что он был не в руках студента. Оказалось, что это тоже часть представления. Стопка листов ватмана, которые Антонов без всякой жалости прибил к стене самыми обычными гвоздями.

— Чтобы не оторвалось, — пояснил он вытаращившему глаза капитану.

Ольга же в этот момент его уже не слушала. Девушка во все глаза смотрела на первый рисунок, где крупными буквами, как будто плывущими в воздухе, было выведено. Атомный проект СССР. А на заднем фоне город, над которым поднимался огромный, похожий на гриб взрыв. Сначала по привычке было сложно оценить его масштаб, но потом взгляд цеплялся за крошечный остров со статуей прямо перед городом, и тогда… Дыхание немного замирало.

— Почему их-то? — не выдержала девушка.

— А чего бусурманов жалеть? — пошутил Антонов, некстати вспомнив цитату Суворова.

И тут же, услышав шаги в коридоре, сорвался с места и рванул туда. Ольга, выправив осанку, вышла следом: студент уже спешил навстречу командарму Мерецкову и двум его сопровождающим. Девушка отступила назад, решив не акцентировать на себе внимание, взгляд скользнул по первой комнате с крысами. И тут она неожиданно заметила еле различимые следы пены на морде у одной из них. Невольно вспомнилось, как Антонов выходил в аптеку. Какая-то часть Ольги прямо-таки потребовала обо всем доложить, чтобы никто не смел обманывать родную советскую армию. С другой стороны, ее учили не справедливости, а использовать узнанные тайны.

— Вот и посмотрим, насколько Антонов сможет стать шелковым, — Ольга подошла к крысе, пальцем вытерла следы пены, чтобы от нее не осталось и следа.

Потом на всякий случай понюхала палец — ничего подозрительного. Мелькнула мысль помыть руки, но раковин не было, а тут еще Антонов…

— Студент Романова, ко мне! — словно собаке крикнул он. — Не загораживайте нам обзор.

Ох, как же она ему отомстит, но потом. Сейчас девушке оставалось только добавить румянца на щеки и поспешить в коридор. Проскользнув мимо военных, она, вжившись в роль, спряталась за спиной Антонова. А тот продолжал вещать, словно не заметив ее случайного касания. А ведь другие парни и даже взрослые мужчины от подобных контактов так смущались. Ольга задумалась на мгновение, но потом все же сосредоточилась на деле.

— … таким образом мы не хотим сказать, что понимаем в войне или оружии. Мы не понимаем! — нагнетал Антонов под задумчивым взглядом Иоффе. — Тем не менее, мы считаем, что как советские ученые обязаны сообщить армии о перспективных разработках, а там уже действительно компетентные люди примут по ним решение.

— Что за разработки? — в голосе Мерецкого была только скука. И немного обиды во взгляде на директора ЛФТИ, который, судя по всему, и воспользовался связями для организации этой встречи.

— Мы все знаем, что боевые отравляющие вещества были запрещены еще в конце 19 века, но это совершенно не помешало использовать их во время Империалистической войны. Рос поражающий эффект, но росли и средства защиты. Кажется, паритет, вот только буквально в прошлом году было открыто излучение, от которого просто нет спасения. Ни привычным, ни каким-либо еще способом.

— Вы открыли? — так же без особого интереса буркнул один из сопровождающих Мерецкого.

— Уже весь мир знает, и весь мир же потихоньку ведет исследования, — Антонов повернулся к крысам. — Но сегодня мы готовы не просто болтать языком, мы покажем результат на практике.

И он рассказал про то, что они тут будут делать, а Иоффе достал из как будто даже золотого пенала небольшую капсулу и вставил в тот самый прибор.

— Так как нам с вами болеть не нужно, — продолжил Антонов, — То сейчас мы используем небольшой источник излучения, результат от которого проявится не сразу, а минут через пятнадцать. На войне же врага можно не беречь, поэтому там можно будет пустить в ход источник в миллионы раз мощнее…

Продолжая говорить, он пригласил командарма с сопровождающими в соседний кабинет, и взгляды всех присутствующих тут же прикипели к висящей на стене стопке плакатов.

— Когда скажу, срывай их по одному, как календари, — шепнул Ольге Антонов, воспользовавшись паузой.

— Это… Взрыв? — в голосе Мерецкова впервые с начала разговора мелькнул интерес. — Разве вы не собирались рассказывать нам про какие-то излучения?

И в этот момент Ольга осознала все коварство своего подопечного. Тот мог бы сам с самого начала рассказывать о самом интересном, его бы даже выслушали, но… Кто же из военных станет воспринимать всерьез советы чудаков из лабораторий? А вот когда чудаки рассказывают свои чудацкие вещи, не замечая самого главного, а они, генералы, это сами заметят и найдут — тогда отношения к подобному открытию будет совсем другое.

— Чтобы распространить излучение на территории врага, — Антонов с радостью подхватил заданный ему вопрос, — на самом деле удобнее всего использовать взрыв. Предварительно 6 килограммов специально подготовленного вещества дадут примерно такую картину…

Ольга почувствовала, как ее ткнули в бок, и сорвала верхний лист. Военные довольно переглянулись. Еще одна мелочь, но девушка-помощница и наглядные картинки, да без обычной ученой хрупкости, а наоборот с разрушениями, с треском бумаги — это смотрелось непривычно даже без учета нарисованного. А оно тоже притягивало взгляд. На новом листе была карта города, в центре которого стояла жирная красная точка, а потом такой же красный притягивающий взгляд круг.

— Это Берлин? — в отличие от Ольги Мерецков мгновенно узнал характерное расположение улиц и застройки.

— Просто для примера, — Антонов пожал плечами. — Для примера так же можно представить, что наши новые бомбардировщики могут летать на 5 тысяч километров на высоте больше 10 тысяч метров со скоростью под четыреста сорок километров в час…

Все на пару секунд замолчали, но Ольга была готова поставить свою девственность, что студент со свойственной ему элегантностью только что протоптался по режиму секретности и назвал показатели какого-то настоящего нового самолета. Придурок.

— Представим, — нарушил паузу Мерецков.

— Мы обеспечиваем себе хотя бы временное превосходство в воздухе, долетаем до места, сбрасываем бомбу.

— Этот круг, — не выдержал сидящий справа от Мерецкова полковник. — Каков его радиус? Это случайный рисунок или расчеты?

— С учетом того средства доставки излучения, о котором мы говорили, в центре взрыва возникнет огненный шар диаметром 400 метров. Внутри этого шара все будет мгновенно превращено в пепел. А если это что-то не горит, то расплавится!

Тычок в бок. Ольга мгновенно сорвала лист, и на новом был снова план города, точка и на этот раз два круга, красный и синий. Синий в несколько раз больше красного, и план города другой. Крупная река, редкая планировка.

— Лондон? — хмыкнул Мерецков. — Ваш гипотетический самолет туда не долетит.

— Еще построим тот, что долетит, — отмахнулся Антонов.

— А новый круг? — снова сам спросил командарм.

— Диаметр два километра. Избыточное давление в 30 килопаскалей — это примерно три тонны на метр квадратный. То есть на все здания в этом районе обрушится волна мощью в сотни тонн. Большая часть обычной и промышленной застройки мгновенно будет уничтожена.

Толчок. Оторванный лист. Новая карта. Город на берегу залива.

— Зона в три-четыре километра — средние разрушения. Половина станет непригодна для дальнейшего использования.

Толчок. Город-порт на побережье.

— Зона умеренных и слабых разрушений — до восьми километров.

Толчок. Ольга узнала Варшаву.

— Десять километров, зона летальных ожогов и пожаров.

Толчок. Просто линия укреплений времен Империалистической войны.

— Пятнадцать километров — зона летального поражения всего живого тем самым новым излучением.

Ольга смотрела на карту, где были схематично изображены десятки тяжелых дзотов, батареи, линии окопов. Девушка не могла не представлять людей, что могут вот так мгновенно найти свою смерть. Это было страшно. Она бросила взгляд на военных — те были задумчивы. На Иоффе — у того дрожали от волнения губы.

— Это только те опасности, о которых нам известно вот прямо сейчас, — нарушил ужас и очарование момента Антонов. — В будущем, уверен, мы узнаем еще немало страшного об этой новой силе… Если я, конечно, вам только что не наврал.

— Что⁈ — мгновенно покраснел от ярости второй сопровождающий Мерецкова с одним ромбом на воротнике.

— А вы соврали? — Мерецков выразился немного спокойнее, но и в его взгляде сейчас не было ни капли сочувствия к студенту. Ольге снова захотелось ругаться.

— Я — нет, — Антонов же был невозмутим. — Но в таких делах не стоит верить только словам, поэтому-то мы и готовили тот эксперимент в первой комнате. Прошло уже пятнадцать… — он бросил взгляд на часы. — Почти двадцать минут, так что мы можем сходить и на деле убедиться, работает ли то, о чем я рассказывал.

И снова Ольга была вынуждена мысленно согласиться с тем, что студент сработал неплохо. Если бы просто всех пригласил, интерес был бы один. А сейчас, подогретые недавней злостью, военные прямо-таки жаждали лично проверить итоги эксперимента… Девушка вынуждена была выйти последней, последней же она увидела и результат. Крыса в отдельной клетке была здорова, ту же, что стояла перед излучателем, несколько раз вырвало, один раз с кровью. Она еще двигалась, но дерганые движения, припадания на правую лапу и иногда пробегающая по телу дрожь не оставляли сомнений — с животным было что-то очень и очень не то.

— Она еще ходит, — голос Антонова звучал сухо, безучастно. — Она еще дышит, слышит наши голоса и даже, возможно, о чем-то думает… Не знаю, умеют ли крысы мечтать. Но она уже мертва. Без шансов.

Ольга никогда не считала себя чувствительной. Более того, ее тренировали не обращать внимание на эмоциональные позывы, но сейчас ее горло свело от отвращения. К прибору, что это устроил, к Антонову, что так спокойно об этом говорит, к крысе, что просто умирает и подтверждает появление на Земле какого-то нового невероятного страха, от которого волосы на затылке встают дыбом.

— Третья клетка, — Антонов, казалось, был единственным, кого происходящее совершенно не касалось. — Напоминаю, животное здесь было защищено свинцовой стеной и бетонной перегородкой.

Он одел длинные до локтей перчатки и вытащил сначала похожий на сталь лист, а потом с некоторым трудом поднял ту самую бетонную плиту… Несмотря ни на что, в Ольге до последнего жила вера в бетон и сталь. Третья крыса просто обязана была выжить, чтобы она могла спать спокойно, но… Той было даже хуже, чем второй. Рвота, конвульсии, она уже даже не двигалась, а просто смотрела на нее, Ольгу, своими черными немигающими зрачками.

— Прошу прощения, — девушка могла сдержаться, ее учили, но… Она вспомнила, что играет обычную студентку, и просто не стала отказывать себе в маленькой слабости.

Выскочив из комнаты, она добежала до ближайшего туалета, где ее вырвало, а потом девушка очень долго и с остервенением мыла пальцы, которыми меньше получаса назад вытирала пену в уголке крысиной пасти. Больше мыла, больше!

Кажется, представление удалось. Мерецков даже сам спросил, что нам нужно, а когда я попросил всего лишь мощности «Светланы» на недельку, то командарм даже успокоился. Пришлось за это, правда, пообещать держать его в курсе наших экспериментов, ну да он оказался согласен на отчеты всего лишь два раза в неделю. Романова справится, не зря ее возил и показывал. Впрочем, девушка помогла не только с этим. Она неплохо сыграла ассистентку, а последний эмоциональный надрыв только еще больше закрепил общее впечатление.

— Виктор Игоревич, — Иоффе, кажется, впервые назвал меня по имени отчеству, — нам надо будет поговорить.

— Конечно, но сначала… — я обвел рукой комнату. — Грузовик подъехал?

— Да, — Иоффе передал нашему сопровождающему, чтобы тот допустил людей из института.

Все, что мы сегодня облучали — и мертвых крыс, и клетки, и перчатки, в которых я их касался, все нужно было упаковать в деревянные ящики и закопать на специальном полигоне, который для похожих целей использовали на заднем дворе Радиевого.

— Комнату закрыть, три дня сюда не заходить, — я оставил капитану последние инструкции.

— Не послушает, — напомнила о себе шиза.

— Излучения было всего ничего, — вздохнул я. — Аргон уже распался, все остальное — переживут.

— И ты переживешь? — новый вопрос. С подвохом. — Ты же сегодня не только крыс убивал, но и сам схватил дозу. Небольшую, но сколько еще будет подобных случаев?

— Ради дела.

— Если в итоге сдохнешь, то делу это не поможет.

— Все, что можно, я сделал. Комнату, как я и просил помыли, никаких следов пыли к нашему приходу не было, я проверил. Потом минимальная доза, минимальный контакт. И дальше, чем больше будут опасности, тем и мы больше будем продвигаться в средствах защиты. В будущем же я как-то жил рядом со станциями. Много кто жил, и ничего. Значит, вопрос решаем.

— Главное, не опоздай, — шиза сказала все, что хотела, и замолчала.

Гости еще не ушли, а в кабинете на два этажа выше их уже обсуждали.

— И все-таки, Кирилл Афанасьевич, почему вы так просто пошли им навстречу? — полковой комиссар Лопатин изо всех сил сдерживал свою обычную горячность при общении с непосредственным командиром. Мерецков хоть и старался не принимать решения сгоряча, но иногда все равно срывался, и попадать под его горячую руку не хотел ни один разумный человек.

— Так уж и пошел? — сейчас, впрочем, командующий Ленинградским военным округом был в хорошем настроении.

— Вы отдали им мощности «Светланы», которая и так для ЛФТИ какие-то пластины делает. А наши лампы для радиолокаторов «РУС-2», между прочим, до сих пор не пошли в серию.

— Считаете, что я ошибся?

— Никак нет, — Лопатин сжал зубы, — Просто хотел бы понять, почему. В конце концов, вы даже меня придержали, когда я хотел расспросить их про материалы и стоимость этой самой волшебной бомбы. Все-таки деньги у нас не бесконечные, а там, наверняка, еще и из-за границы потребуют что-то везти.

— Возможно, и потребуют, — Мерецков спокойно пожал плечами. — Все-таки там тоже работают над подобными проектами.

— Что? Откуда вы знаете?

— А вот буквально вчера был на совещании у товарища Жданова. Так тот расспрашивал Гоглидзе, есть ли у того сведения по работам Бора, Гейзенберга, Ферми и очень ругался, что столь ответственный сотрудник вовремя не запросил об этом информацию из Москвы. И не предупредил его. Понимаете, куда ветер дует?

— Какой-то большой проект, который пока стараются держать в тени?

— Или так, или наши ребята из ЛФТИ уловили, что он может появиться, и вовремя подстроились. В любом случае, они сами пока еще ничего точно не знают, да и не скрывают этого. Мне вот импонирует такой честный подход. И честные просьбы. Они ведь хотят не так уж и много — с теми же лампами неделя при текущей задержке на полгода ничего не изменит. И, главное, мы ничем не рискуем. Будет провал — и он станет их проблемой, будет победа — и мы всегда сможем напомнить, как однажды подставили плечо. Ну а получится та самая бомба лет через десять, и вовсе выйдет хорошо.

— Через десять? — задумался сначала Лопатин, но тут же кивнул. Действительно, в Советском Союзе порой удавалось запустить поистине самые современные и невероятные проекты, полностью перевернувшие облик страны, как та же индустриализация. Но, как все эти примеры показали, даже при полном напряжении сил, даже при всех ресурсах, что бросаются на одно направление, настоящее превращается в будущее не так уж и быстро.

Лопатин еще раз посмотрел на командарма 2-го ранга и невольно вспомнил, как его всегда называл Сталин. Маленький ярославец, а потом добавлял, что в Ярославле такой оборотистый народец живет, что там евреев отродясь не было. Они сами справлялись. Так вот Мерецков был как раз таким: осторожным, продуманным, очень опасным. Возможно, Иоффе со своим подставным студентом еще не раз пожалеют, что связались с таким человеком.

— Кстати… — Мерецков как будто какое-то время над чем-то думал, но так и не смог найти правильного решения. — Меня этот студент Антонов сегодня пригласил к ним в общежитие на плов.

— Что? — Лопатин чуть не поперхнулся.

— Так и сказал, что сегодня всех друзей и знакомых собирает. Будут жарить на улице шашлыки, как в московских и ялтинских ресторанах. А потом плов по узбекскому рецепту в честь друзей из Ферганы, что так своевременно отправили им уран для проекта.

Лопатину очень много всего хотелось сказать про студентов, которые лезут к командармам, ставя тех в один ряд со своей братией и простыми рабочими. Но сам Мерецков как будто не был этим обижен. Или заметил что-то, упущенное самим Лопатиным? Комиссар почему-то вспомнил, как тот дернулся при упоминании студентом того гипотетического самолета. Впрочем, такие вещи не стоит высказывать даже в виде догадок, а вот кое-что другое…

— Думаете, кого еще он бы на этот вечер так же спонтанно пригласить? — наконец, понял комиссар.

— Вот-вот, — мудрый Мерецков поднял указательный палец и наставительно им потряс. — Возможно, не сразу, но на пару минут туда можно будет заехать. А там уже по ситуации посмотрим.

Лопатин даже головой потряс, стараясь не думать о том, какие могут быть ситуации. Он не знал, насколько успешным ученым на самом деле окажется этот Антонов, но в том, что у него имеются определенные таланты в плане поиска покровителей, комиссар уже не сомневался.

— Неплохие плакаты, — мы вместе с Иоффе вышли на улицу, и профессор закурил. — Не знал, что у вас талант.

— На самом деле, не у меня. Это Флеров…

— Георгий Николаевич — художник?

— Нет, — я даже рассмеялся. — Он вчера привлек несколько девушек для помощи в расчетах, ну и я от себя потом одной из них подкинул задачу, когда понял, что сам не успеваю.

— Объясняли ей, что она рисует? — нахмурился Иоффе.

— Просто сказал взять карты городов и в масштабе нарисовать круги. Тут сложно что-то понять.

— Это да, — Иоффе закивал, а потом резко посмотрел мне прямо в глаза. — Виктор Игоревич, мы, конечно, еще много не знаем, о радиации, но при том уровне излучения, что мы использовали… Даже крысы не могли отравиться так быстро? Скажу честно, сначала даже не подумал об этом, представлял, сколько людей живет в тех обведенных вами кругами, и как с ними случится то же самое… А вот сейчас хочется разобраться.

— Это фокус, — я не подумал ничего скрывать. — Вы же помните аптеку?

И я вытащил из кармана использованный шприц и ампулу с надписью. Апоморфин гидрохлорид, 1 %.

— Простое рвотное?

— Ввел перед приходом гостей, — я заметил, как нагнавшая нас Ольга поперхнулась, услышав эту часть разговора.

— То есть, все это обман?

— Фокус, как в цирке, шоу, — я покачал головой. — Никакого обмана, но акцент сделан не на скучной правде, а на том, как она будет выглядеть. Мы не соврали, военные увидели реальный результат, просто в том виде, что мог их впечатлить.

— Вы могли показать анализы крови и тогда бы совсем врать не пришлось…

— Абрам Федорович, ну стали бы они на них смотреть? Обещание подумать — вот что я бы получил после такого, а не «Светлану».

— Возможно, — ученый явно еще много чего хотел обсудить, рассказ про взрывы точно его задел. А тут и ситуация получилась подходящая: вернулась наша машина, и мы смогли продолжить беседу уже без лишних ушей. Даже Ольгу, нисколько не смутившись, Иоффе попросил прогуляться назад своим ходом.

— А теперь о главном, Антонов, — вот теперь во взгляде старого профессора была только сталь. — А нужна ли нашему миру эта смерть, что ты хочешь в него запустить? Я ведь помню, как ты упомянул бомбу в самом начале, но поддержал тебя, именно потому, что ты сам начал строить мирную станцию. Для людей. А теперь все равно все сводится именно к ней. Разве ты не понимаешь, что военные, когда увидят первые реальные результаты, могут просто свернуть всю остальную программу?

Было видно, что Иоффе нервничает. Вон даже не смог до конца определиться, что его пугает больше, военный потенциал атома или то, что из-за этого мы не сможем с ним работать.

— Про бомбу скажу сразу, — я ответил на взгляд Иоффе так же жестко и так же уверенно. — Бомбу сделают! Не мы, так кто-то другой! А я не хочу, чтобы урановые заряды упали на наши советские города. Не хочу! И единственное, что сможет удержать тех, у кого в руках окажется подобное оружие, это страх равного ответа.

— Равный ответ, равновесие, — Иоффе задумался. — А нам… Если только у нас будет эта сила, нам ее доверять можно?

ГАЗ стучал мотором, Иоффе ждал моего ответа, я думал. Я старался не задавать себе этот вопрос, но все равно думал над ним практически с того самого момента, как оказался в этом времени.

— А кому, если не нам?

— Поясните и… Не надо как на экзамене. Давайте по-простому.

— Если по-простому, то у нас в Союзе жизнь не идеальная, но мы при этом хотя бы прямо не говорим, что считаем кого-то хуже себя. Или что есть избранные, а есть все остальные.

Не знаю, честно я сейчас это говорил, или просто усилил то, что мог и не мог сказать умненький советский студент.

— Никто так не говорит, — Иоффе задумчиво посмотрел на меня.

— Ну, мы же хоть немного, но читаем между строк. Колонии про первое, богатые и бедные про второе.

— То есть, вы не волнуетесь?

— На самом деле, очень волнуюсь. Но то, что меня смущает, это не вопрос текущего доверия к стране, а будущего. Атомная энергия, а вместе с ней и оружие могут дать огромную силу. Так вот не испортит ли она нас? Тут у меня ответа нет.

— Но вы все равно делаете то, что делаете.

— Потому что если не мы, то это оружие сделает Германия, сделают США — вы же помните мой рассказ у Жданова, они тоже ведут исследования, и в отличие от нас привлекают огромные средства, силы, лучшие умы. Мы пока, скорее, в отстающих, и только небольшой подвиг и чудо могут помочь нам вырваться вперед.

— Вообще, я про многие ваши идеи нигде даже не читал. Это то, что смог достать ваш отец из-за границы? Если так, то не лучше ли доложить в Москву, и бросить те самые огромные силы?

— Увы. Доказательств, которых могло бы хватить не на небольшое представление, а для товарища Сталина, у меня нет. Только… Знаете анекдот? Один царь сказал, что у России только два союзника: армия и флот. Так вот у ученого их тоже два, расчеты и вера. У меня тоже только они. Пока…

— Ваш прототип.

— Да, когда мы его построим, он и станет тем самым доказательством, после которого мы сможем замахнуться на следующий шаг. Станцию, что одна сможет снабжать целый город. Бомбу, что одним фактом своего существования сможет остановить войну. Знаете, вы спросили меня, можно ли доверить эту силу нам, так вот я отвечу… Не знаю, как нам, а вот врагам я ее точно доверять не хочу. Они ее точно взорвут.

Иоффе промолчал, а вот шиза нет.

— Ты же знаешь… — сказала она почти шепотом. — Даже Союзу, чтобы в бомбу поверили, придется ее использовать.

— Не обязательно по городам, не обязательно по двум сразу. Я бы не исключал варианта, что хватит и полигона.

— Ты сам веришь в это?

Иоффе вздохнул чуть громче.

— И что дальше? Просто строить и верить?

— Я — да, именно это и буду делать. А вот вы, Абрам Федорович, могли бы сделать чуть больше даже сейчас, — неожиданно в голову пришла удачная идея. — Как вы смотрите на то, что взять на себя сбор умных людей и проработку атомной этики. Знаете, как с роботами?

— Что с роботами? — сбился с мысли Иоффе.

А я неожиданно осознал, что до первой книги Айзека Азимова с его знаменитыми законами робототехники еще три года.

— Ну, обсуждение, что ждет нас всех, если роботы будут развиваться и становиться все умнее, догоняя в этом плане человека, — немного схитрил я. — Тогда в каждого из них на основе ядра личности должны внедряться три закона. Первый: не причинять вред человеку, действием или бездействием. Второй: выполнять приказы, если это не противоречит первому пункту. Третий: защищать себя, если это не противоречит первому и второму пунктам.

— Как интересно и стройно, — восхитился Иоффе.

— А еще обсуждают нулевой закон, который, возможно, должен стоять выше всех этих трех.

— И что же там будет? Хотя, учитывая логику, позвольте догадаться. Не причинять вред человечеству, своим действием или бездействием.

— Верно.

— Но в чем же тут сомнения? Звучит очень разумно.

— А здесь уже конфликт уровня, а может ли робот решать вопрос про человечество. И если может, то что будет, если ему придет в голову, что, например, людям не нужна свобода, или что для развития нас как вида нужно уничтожить половину цивилизации?

— Отправим этого робота в утиль. Сбои бывают, это нормально.

— А если таких роботов будут миллионы, если они будут вовлечены во всю жизнь человечества, если все производства, армии, продукты питания будут зависеть от них? И что, если сбой будет массовым? Или того хуже, они окажутся правы?

— Звучит неприятно…

— И это только аналогия. Только первые подводные камни, что вам придется проработать только не про гипотетических роботов, а про реальный атом, — я внимательно посмотрел на Иоффе. Идея, которая родилась как спонтанный способ удержать ускользающего из моих рук профессора, начала казаться чем дальше, тем более важной.

— Что ж, я подумаю над этим, — Иоффе кивнул, и в его взгляде больше не было страха. Только новый вызов. — А нам с вами тогда останется обсудить не глобальные, а практические результаты недавнего выступления.

— Что-то еще осталось?

— А вы не поняли? — теперь Иоффе начал распаляться. — Свинец! У нас же весь Радиевый полагается именно на его защиту, а ваша крыса доказала, что он совершенно не защищает от излучения. У нас же сотни человек, выходит, медленно убивают себя!

— Фух, профессор, все не так страшно. Они же работают с рентгеном, гамма-лучи, и их свинец на самом деле прекрасно тормозит. Нейтроны — нет, но сколько в Радиевом именно источников нейтронов? Плюс излучение обратно пропорционально квадрату расстояния. Ситуация совсем не критическая. По крайней мере, там.

— В отличие от того, что строите вы.

— И именно поэтому Георгий Флеров уже два дня как взялся за развитие систем защиты и безопасности. Как только у нас будут готовые решения, он будет ими с вами делиться, но… — я сжал кулаки. — Опять же до запуска реактора я не уверен, что кто-то станет нас слушать.

— Например?

— Например, сегодня мы спрятали в ящики и закопаем все железки, что были в зоне действия излучателя. Почему? Потому что активированные материалы сами начинают излучать, а мелкая пыль, попадая в легкие вместе с воздухом, травит нас изнутри.

— Вы, кстати, не рассказали про этот эффект военным? — заметил Иоффе.

— Еще узнают, куда деваться. Но я бы хотел удержать этого джина в бутылке гораздо дольше. Представьте убийство человека, которому просто подложили зараженную вилку. Или снаряды, которые не просто убивают всех, в кого попали, но и отправляют землю в зоне поражения. Причем для многих материалов период полураспада может затянуться на десятки, сотни, даже тысячи лет. Представьте, что поля сражений хотя бы за последний век стало бы нельзя использовать для жизни…

— Вы правы, а я все больше понимаю важность своей задачи, — Иоффе задумчиво закусил губу. — И вы правы в том, что ту же «Светлану» или Кировский нам не подвинуть. На первой нас не станут слушать, а на втором у товарища Зальцмана просто не хватит ресурсов, чтобы что-то исправить. Но хотя бы у себя в ЛФТИ и Радиевом мы можем начать. Скажите Флерову, чтобы использовал свои наработки не только для прототипа, но не стеснялся вводить новые правила и у нас. Я поддержу.

— Спасибо, — мой голос неожиданно дрогнул.

Хорошая игра в благодарного студента, которая еще больше свяжет нас с Иоффе.

— Вот только ты не играешь, — заметила шиза.

— Думаешь, я не мог сдержаться?

— Мог, не мог… Мы же про то, что ты чувствовал, и ты на самом деле благодарен. Очень удивлен и очень рад, что даже без доказательств есть люди, готовые сорваться с места и начать менять мир вокруг себя. Просто чтобы тот стал лучше.

— Ты решила меня поддержать? Что-то сдохло?

— Нет, но я тоже… Удивлена. Возможно, у этого мира на самом деле еще есть шанс.

В институте мы уже хотели было разойтись, когда вспомнили, что нас еще ждут первые партии графита, на основании которых мы будем готовить техзадание для «Светланы». И чем раньше, тем лучше. После волнения на бывшей Дворцовой и не менее важного разговора в машине, резкий уличный ветер пробирал до костей. А ведь уже весна, наступило первое марта. Столько уже сделано, и как будто ничего особо не изменилось.

— Как будем проверять готовность? — спросил Иоффе, тоже ежась под порывами ветра. — Напряжение? Или плотность посчитаем?

В принципе, все логично. Оба метода звучали разумно, а метод с напряжением так и вовсе можно использовать в будущем как основной из-за его скорости. Но в первый раз будет лучше перестраховаться.

— Думаю… — взгляд задержался на немного опередившем нас ЗИСе с оборудованием, — Надежнее всего будет использовать не косвенные, а сразу прямые методы проверки.

— Облучим нейтронами и посчитаем, — понял Иоффе. — Можно. Приборы все равно за вами до обеда.

На этот раз мы не стали городить никакого колхоза. Излучатель вернулся в свою лабораторию, и мы уже туда притащили оба образца из вакуумных печек. Как притащили: Иоффе позвонил из лаборатории Арцимовичу, и тот все организовал. Обе стокилограммовые колонны графита доставили на себе четыре студента: как раз те самые ребята, что и сопровождали плавку. Во главе одной группы сверкал глазами из-за постоянно запотевающих очков незнакомый парень с ранней лысиной. А во главе второй тащился обычно бодрый крепыш Покровский. И можно было бы списать его легкую потерянность на бессонную ночь, но я не забыл про предупреждение Ирки.

— Можете остаться посмотреть, — сказал я носильщикам, и попытавшийся быстро исчезнуть Покровский был вынужден задержаться вместе с остальными.

Подозрения перешли в уверенность. Что ж, а ведь если подумать, то его старания лишь на практике докажут мою теорию о вреде борных и железных примесей в графите. Я улыбнулся, и Иоффе это заметил. Вот же опытный лис.

— Все нормально, Антонов? — в ЛФТИ он снова, как и раньше, начал называть меня просто по фамилии.

— Просто… Подумал, что сейчас мы на практике докажем одну из теорий, лежащих в основе проекта. Может быть, для этого все максимально подробно задокументируем? Имена участников, все параметры проверки.

Иоффе кивнул, Покровский вздрогнул, на этот раз уже явственно, но меня уже было не остановить. Отправил очкастого за новым лабораторным журналом, и, пока источник возвращали на его место и прогревали лампы усилителя, он как раз успел перенести туда все данные за ночную плавку.

— Что дальше? — студенты из лаборатории посмотрели на Иоффе, а тот кивнул на меня.

— Сегодня командует Антонов.

Встревоженных взглядов в комнате стало в несколько раз больше, но так было даже проще. Пусть тоже прогревают — только не лампы, а мозги.

— Ставить образец? — Покровский собрался и посмотрел на меня. Кажется, у него получилось убедить себя, что если за дело взялся не профессор, а я, то и боятся ему нечего. Наивный.

— Нет, сначала нам нужно дополнить оборудование и откалибровать процесс, — и я, прикинув размеры, попросил отлить для нашего источника парафиновый блок.

— А зачем это? — очкарик повернулся к Иоффе, но тот снова кивнул на меня. Даже интересно: проверяет, как я командую, или же еще сам не догадался. Хотя не буду так уж себе льстить.

— Что ж, давайте разбираться и заодно фиксировать, — я кивнул студенту на журнал. — Итак, наш источник формирует поток нейтронов с энергией где-то в 4–5 мегаэлектронвольт. При этом камера ионизации будет фиксировать только тепловые нейтроны с гораздо меньшей энергией. И как нам решить это противоречие? Только замедлить изначальный поток, что мы и сделаем с помощью парафина. Для промышленного использования он нам не подойдет из-за слишком низкой температуры плавления, но вот для эксперимента, так будет быстрее всего.

В итоге дело затянулось: пока отлили блок, пока просверлили в нем канал для потока нейтронов… Конструкция получилась: с одной стороны еще закрытый излучатель, потом туннель внутри парафинового блока, потом наш кусок графита и за всеми ними газовая камера, которая будет фиксировать любые частицы, что пройдут через этот каскад.

— Теперь все разбираем, — махнул я рукой под общий вздох.

Разобрали, открыли источник, зафиксировали общий фон в 0,5 деления нашего гальванометра. Следующий шаг — вернули парафиновый замедлитель.

— Значение выросло до 47 делений, — очкарик нервно засопел, записывая изменения результатов.

— Удивительно, конечно, — донесся голос кого-то из студентов, — Просто парафин добавили, и такая разница.

— Тихо, — шикнул на них Иоффе, и мы продолжили.

Установили в схему первый графитный блок, выждали для надежности около минуты и зафиксировали новые данные. Сорок два деления. Сорок два от сорока семи — степень прохождения нейтронов выходила около восьмидесяти девяти процентов. Не так чисто, как хотелось бы, но с этим точно можно было работать. Я даже мысленно начал пересчитывать конфигурацию реактора под новые значения, но быстро оборвал себя… Еще успеем.

— Ставим второй блок, — я отдал следующую команду.

Еще минута ожидания, новые измерения, и очкарик снова озвучил результаты.

— Значение… — его голос дрогнул. — Пятнадцать делений.

Впрочем, мы и сами все видели.

— Что это значит? — снова раздались шушуканья в стороне.

— Графит бракованный?

— Или это Антонов какую-то чушь придумал?

— Точно Антонов…

— Тихо! — на этот раз я утихомирил всех без вмешательства Иоффе. — Сейчас перепроверим оба результата, потом для подтверждения наших выводов отдадим непрошедший испытания образец на спектральный и химический анализ. Проверим, сколько и чего там осталось, что мешает процессу.

— А почему ты так уверен, что все не так именно с графитом, а не с тобой? — запальчиво спросил Покровский. Поддержка других студентов и моя сомнительная репутация словно придали ему сил.

— Анализы это и покажут, — я пожал плечами. — Впрочем, кое-что мы можем сделать уже сейчас. Принесите чистый графит.

В лаборатории повисло тревожное молчание, но, пока мы заново измеряли и записывали показания по результатам выплавки, с первого этажа как раз успели притащить кусок графита, еще не прошедшего ни дробилку, ни хлорирование.

— Вот будет смешно, если что-то пойдет не так, — хохотнула шиза.

Я даже не посчитал нужным отвечать. Дождь падает на землю, в графите есть бор, бор тормозит нейтроны.

— Результат… — все сделали шаг вперед, чтобы лично увидеть показания гальванометра, но я все равно огласил его вслух. — Пять делений. Итого предварительно будем считать второй образец очищенным, но не до конца.

— Как будут результаты по анализам, внести в журнал и мне на подпись, — подвел итог Иоффе, а потом остановил тяжелый взгляд на Покровском. — Будем разбираться, что же пошло не так и кто в этом виноват.

Андрей Покровский впервые с того раза, как их часть построили перед приехавшим на смотр самим Ворошиловым, покрылся потом. И ведь он сначала старался не вмешиваться в борьбу с Антоновым. Поддерживал Кудрявого и всех, кто возвращал наглому сынку нквдшника все то, что тот творил целых три года, но сам держал дистанцию. Считал, что это выше него. А вчера не удержался. Кудрявый так расписал успехи Антонова, как тот, несмотря на падение семьи, продолжает втираться к людям в доверие и подставляет уже их. И этого Покровский уже стерпеть не смог. Ради Иоффе, ради института, ради своего отца, которого только он и убедил не брать дополнительные смены в метро…

Он попытался восстановить справедливость, а теперь его же за нее собираются растоптать.

— Тем не менее, эксперимент прошел успешно, — Антонов двулично сделал вид, что он на самом деле такой хорошенький. И ведь все понимает, постоянно якобы незаметно бросает взгляды именно на него.

— Успешно? — Иоффе сбился с отповеди.

— Мы подтвердили, что графит можно очистить, — продолжал свою игру Антонов. — Подтвердили, что бор даже в незначительных количествах негативно влияет на поток нейтронов. Это очень важная информация как для стройки, так и для всех работ по безопасности.

— Что ж, это мы тоже учтем. А теперь свободны.

Покровский собрался поскорее уйти. Внутри все кипело, и он боялся, что еще немного и не сможет сдержаться. И опять Антонов сделал все ему наперекор.

— Подождите, — остановил он всех. — Не хочется заканчивать такое дело на грустной ноте, поэтому небольшое объявление. Сегодня в восемь вечера в нашем общежитии на Лесном 12 будет проходить небольшая вечеринка. Так что, если будет желание, берите с собой немного продуктов, и заходите. Будем всем рады. Вам, Абрам Федорович, особенно.

Покровский скрежетнул зубами. И опять подлизывается. Со стороны это лицемерие было настолько очевидно, а вот Иоффе почему-то его не замечал.

— Ну, не знаю, — профессор задумался, — Вы-то при начальстве разве сможете нормально отдыхать?

— А что, начальство не люди? — Антонов пожал плечами. — Тем более, там, возможно, и для вас компания интересная будет. Петр Сергеевич планировал зайти, да и Кирилл Афанасьевич тоже обещал подумать?

— Попков и Мерецков? — удивленно переспросил Иоффе.

— Председатель Ленгорсовета и командарм 2-го ранга? — выдохнул, поправив очки, Лешка из второй лаборатории.

— Я еще сегодня на Кировский хотел заехать, так что, возможно, и оттуда кто-то будет, — Антонов словно не мог ни минуты прожить, чтобы не похвастаться.

Увы, сейчас ему нечего было возразить, поэтому Покровский просто кивнул — пусть каждый понимает, как хочет — а потом поспешил выбежать в коридор. Ему нужно было немного побыть одному и подумать, что же делать дальше. В том, что Антонова надо будет поставить на место, Андрей уже не сомневался. Но вот как бы это сделать правильно… Может быть, сможет помочь тот нквдшник, что недавно начал копать под сына коллеги-предателя?

— Подожди, — догнал его вчерашний напарник, Серега Смирнов, ухватив за плечо рукой с обкусанными ногтями.

— Чего тебе? — Покровский бросил взгляд на руку, и парень поспешил ее отдернуть.

— Это же ты… — тем не менее, Смирнов взгляда не отвел. — Ты что-то сделал с нашей печкой?

— Мы вместе работали, как бы я сделал?

— Профессору можешь это рассказывать. А я-то больше понимаю. Я отходил матери лекарства отправить, ты обещал прикрыть, а сам…

— Да почему ты на меня думаешь?

— Раз: в лабораторию заходил Кудрявый, а у нас только ты с этим троечником общаешься. Два: все знают, что он с Антоновым на ножах. Три: значение температуры на печке было на пару градусов ниже нормы. Я тогда подумал: случайность, не стал никому говорить…

— И теперь не скажешь! — зло отрезал Покровский.

— И почему же?

— А ты подумай, как ты после такого будешь тут работать? Да и кого ты собрался защищать? Неужели не слышал, что этот Антонов тут творил? А что им НКВД интересуется, и аж до Арцимовича дошли? Вытурить этого карьериста из науки — точно хорошее дело.

— Ну, не знаю, — Смирнов смутился.

— Я знаю.

— Тебя же все равно вычислят.

— Не вычислят. У меня отец на Кировском работает, так там, знаешь ли, тоже порой брак выходит. И кто в этом виноват? Оборудование, материалы, та же подача электричества… Причин брака могут быть сотни, и обвинить в этом честного рабочего или ученого, если за руку не поймали, никак не выйдет. Не у нас в стране! Так что если ты будешь молчать…

Покровский не договорил, но угрозу и так можно было понять. Раньше он никогда так не поступал, но тут вон до чего Антонов довел.

— Не выдам, — вздохнул Смирнов и, сгорбившись, пошел назад, на ходу засовывая руку в рот и начиная обгрызать ногти.

Неудачник! Покровский покачал головой и поспешил выскочить на улицу, пока с ним еще кто-нибудь не решил поговорить. По пути он не застегнулся, и под пальто тут же начал забиваться поднятый северным ветром снег. Пришлось снимать варежки, и, пока пальцы не начало сводить от холода, спешно просовывать длинные, похожие на черные макаронины пуговицы в положенные для них дырки. Из-за этого отвлекся, и чуть не влетел в нагло стоящего прямо посреди пути чужака. Не то чтобы Покровский знал по имени каждого студента и аспиранта, но за три года обучения все, так или иначе, успели примелькаться. А этот был чужой, еще и нагнулся, чтобы получше разглядеть под шапкой его лицо.

— Ты чего тут забыл? — начал разминать кулаки Покровский. Возможность спустить пар ему бы сейчас на самом деле не помешала.

— Не он, — буркнул что-то свое чужак, отпрыгнул в сторону и пошел дальше, как ни в чем не бывало.

— Идиот! — крикнул ему вслед Покровский.

Внутри на мгновение появилось нехорошее предчувствие. Чужак явно был из шпаны. Причем вчера к ним, говорят, заходили люди Ржавого, сегодня этот… Кстати, одет неплохо, двигается быстро, резко — Покровский занимался в армии борьбой и разбирался в подобных вещах. Такой как бы и не с Лиговки заглянул. Даже интересно, кого он тут ищет? Вот бы Антонова. Парень тряхнул головой, прогоняя не самые достойные мысли.

— Простите, — Покровский не заметил, как к нему подошел еще один незнакомец. На этот раз мужчина лет под сорок, с поблескивающим в глубине густой рыжей бороды золотым зубом.

— Тоже кого-то ищете? — немного нервно ответил студент.

— Вы правы, — мужчина на удивление не обиделся. — Мою племянницу, Ирину Гоглидзе. Хотел забрать ее после учебы, но вот… Кажется, разминулись.

Покровский невольно задумался о том, что у хороших людей, вроде Ирки, и знакомые тоже приличные. По крайней мере, ведут себя вежливо. Не то что Антонов.

— Она вроде бы записывалась на новую стройку. Поищите рядом с будущей станцией метро на Международном, — Покровский вежливо ответил, разминулся с чужаком и, наконец, оказался один. Несколько минут было на самом деле приятно, а потом как будто холод начал с новой силой забираться под одежду. Мелькнула мысль зайти в общежитие, посидеть с Маратом и Женькой, но не выйдет. Те передавали, что ближайшую неделю будут заняты. То ли работу нашли, то ли неприятности.

— Или с Антоновым связались? — Покровский аж замер от неожиданной мысли. Это было, конечно, маловероятно, но что-то в последнее время все новое в институте было связано только с этим типом.

Именно в этот момент мимо него прокатилась «Эмка», где за рулем сидел дядя Ирки, а рядом с ним еще какой-то незнакомый мужик в опущенной на глаза потертой кепке.

Сижу в кузове. Трясет, поддувает, но так все равно быстрее и удобнее, чем если бы пришлось добираться до Кировского своим ходом. Тут, конечно, все вроде бы и недалеко, но холодрыга… Я растер руки друг о друга. Рядом тем же самым занимались еще два аспиранта, с которыми я, собственно, и увязался. Вернее, увязался я за одним из них, когда услышал, что тот после испытаний графита сюда поедет, а второй сам добавился.

— Антонов, — первым протянул я руку сразу после посадки.

— Смирнов, — представился ближайший, а потом зачем-то добавил. — Мы с Покровским не друзья, просто работали вместе.

— Бывает, — я пожал плечами.

— Игорь Гоглидзе, — назвался второй, затаскивая в машину груду незнакомых датчиков, а потом грозно ткнул в мою сторону пальцем. — Ты же здесь не из-за Ирки? А то столько мелюзги постоянно лезут, просят с ней познакомить.

— Так познакомил бы, — хмыкнул я. — Один раз помог, а дальше это были бы проблемы уже того парня.

— Ха! — Гоглидзе хохотнул. — Если бы сестра меня слушала, то, может, я бы так и поступил. Но отец ее избаловал, вечно все позволял…

Парень не договорил, только рукой махнул. Память Антонова, который частично пересекался с семьей начальника отца, подсказывала, что все было совсем не так. Да и мое знакомство с Иркой подтверждало, что ее брат сам себя накрутил, но… У него была своя правда, с ней он ушел в армию и с тех пор старался жить, добиваясь всего исключительно своими силами. Возможно, если бы не умерла его мать или в семье был кто-то еще, на кого парень не был обижен и с кем мог бы поговорить по душам, все бы и могло наладиться. Но Гоглидзе в мире осталось не так много.

— Кстати, Ирку какой-то ваш дядя искал, — неожиданно вставил Смирнов.

— Вряд ли, — буркнул Игорь. — У нас в семье только мы трое и остались.

— Тогда правильно я не стал ему ничего говорить, — Смирнов ответил с легкой гордостью.

— Да, скорее всего, просто однофамильцы. Мы как-то ездили на юг еще маленькими, искали родню по деду, так там в деревне одна половина Гаглидзе, другая Гоглидзе.

— А говоришь родни нет.

— Так это не родня, просто однофамильцы, — Игорь погрустнел даже больше, чем когда вспомнил Ирку, и мы какое-то время ехали молча.

От тишины и тряски меня начало подташнивать, и я, чтобы отвлечься, предложил новую тему для разговора. Все-таки, когда болтаешь и слушаешь, мозги отвлекаются и перестают обращать внимание на то, как их болтает по черепной коробке.

— Интересно, что такое новое они планируют запускать? — спросил я в пустоту, но такую животрепещущую тему, ясное дело, тут же подхватили.

— Танки, вестимо, — Гоглидзе моментально забыл обо всех переживаниях.

— Точно, новые КВ, — вспомнил я, благо эта информация была не секретная.

— Ага, башни катают и варят на Ижорском, потом присылают сюда для сборки, но… Там порой такой брак. Обычно-то можно что-то на месте подправить, но тут сплавы новые, их специально для КВ делали, обычная сварка их плохо берет.

— Так пусть назад отправляют.

— Если все отправлять, то план никогда не выполнить. Вот товарищ Зальцман и обратился к Иоффе, чтобы тот помог хотя бы какие-то мелочи на месте решать.

— И вы разбираетесь в сварке сложных сплавов? Почему к Завьялову в Броневой не пошли?

— Так Завьялов все для Ижорского и разработал. Первые корпуса тоже варили под присмотром инженеров с ЦНИИ-48. А теперь к ним приходишь, а они отправляют на Ижорский, мол туда уже все передали. А на Ижорском режим секретности, они не могут ни оборудованием поделиться, ни хоть одного человека отправить. И вообще, официально у них все хорошо, брака нет, и они за эти показатели держатся, как собаки голодные.

Я только лоб потер от нарисовавшейся картины. Вот он, триумф бюрократии и круговорот перекладывания ответственности. И самое главное, попробуешь разрубить этот гордиев узел, и все остальные, встав плечом к плечу, тебя же сделают крайним. Единственное, что оставалось, это идти к смежникам и просить о помощи тех, кто мог бы действовать и не нарушать при этом иллюзию идеально работающей цепочки. Не самое лучшее решение для будущего танка, но, а что еще было делать директору Кировского. У меня на прототипе, тьфу-тьфу-тьфу, до такого пока не дошло, но на будущее нужно будет держать ухо востро.

— Так что наше дело малое, — закончил тем временем Смирнов, — собрать образцы, провести замеры, а дальше в лаборатории уже будут смотреть.

— Мы, кстати, уже не первый раз заводу помогаем, — добавил Гоглидзе. — Мы им, они нам. На самом деле, без этой связки столько исследований могло бы полететь…

В этот момент ЗИС резко притормозил, Игорь сбился, а дальше продолжать уже не было смысла. Мы приехали. Парни и дальше отправятся в кузове, а мне нужно будет официально пройти через проходную и… Она впечатляла. Огромное здание, похожее на дворец, в стиле сталинского классицизма закончили буквально несколько лет назад, и свежие краска с штукатуркой только добавляли ему величия. Проходы высотой метров в пять, способные пропустить даже самую негабаритную технику, пилоны, возвышающиеся еще на столько же. В общем, лично меня проходная Кировского завода впечатлила даже больше, чем Мариинка или даже Смольный.

И пропускной режим тут оказался гораздо серьезнее. Я оценил холодные взгляды охраны и спокойно показал паспорт, а потом попросил сообщить о моем визите товарищу Зальцману. Учитывая все, что я знал об о помощи завода с добровольцами, директор уже точно в курсе обо мне и прототипе, поэтому можно было обойтись без всяких хитрых ходов. И действительно, когда с поста охраны все-таки набрали номер секретаря директора, та сразу подтвердила, что меня ждут.

— Я пойду? — я уже сделал шаг в сторону выхода во внутренний двор, но меня опять перехватили.

— Сначала бумаги, — буркнул недовольный охранник.

И мы следующие полчаса заполняли журналы, а потом мне точно так же от руки выписывали пропуск до заводоуправления. Что характерно, даже с картой, чтобы я не заблудился. Начинаю завидовать: у меня на Техноложке до такого уровня еще далеко. Надо будет попенять Романовой… А ведь если этот режим ускорить в плане бумажной работы да исключить снисходительное отношение к своим людям изнутри, то этой схемы еще лет на десять точно хватит.

Наконец мы все-таки закончили, и я снова оказался на улице. Только не со стороны проспекта Стачек, а на внутреннем мощеном дворе. Не удержался, присел, потрогал каменные блоки, которыми были выложены дороги. Огромные, тяжелые, при правильной подушке идеальное решение для тяжелой техники и ленинградского климата.

— Чего застыл малец? Рубль потерял? — пара рабочих, идущих со смены, свернула в мою сторону.

Ситуация сразу стала проблемной. Они взрослые, я — пацан. Они местные, я — чужак. Поводов для конфликта хоть отбавляй, особенно учитывая, что я не буду сдерживаться. Пришлось сработать на опережение.

— Чапаев! — крикнул я, указывая им за спину.

Даже не знаю, чего именно его вспомнил — наверно, после разговоров с нашим вахтером — впрочем, все сработало идеально. Рабочие замерли и оглянулись, а я просто пробежал мимо и рванул дальше по нарисованному маршруту. Мимо двух цехов, за угол, дальше несколько внутренних железных дорог, стоянка тракторов, которые, судя по всему, использовали для расчистки снега. Потом широкая площадь, а за ней нужное здание.

Здесь у меня опять проверили пропуск — чуть на зуб не попробовали, но все же пропустили. Навстречу важно прошагали несколько инженеров в плотных зимних пиджаках, окинув невольными взглядами. Также недружелюбно меня встретили и на лестнице, и в следующем коридоре, где в одном из кабинетов показалось, что я увидел своего соседа из третьей комнаты. Того самого из ОТК. И только в кабинете с табличкой «директор» все резко поменялось. Только я закрыл дверь, как со своего места резво поднялся крепкий мужчина со смешно оттопыренными ушами и пронзительным черным взглядом.

— Вот мы и познакомились лично. Исаак Моисеевич Зальцман, — представился тот таким тоном, словно укоряя меня за неделями откладываемый визит.

— Виктор Игоревич Антонов, — ответил я. — Прибыл поблагодарить завод за участие в новом проекте ЛФТИ. Добровольцы с Кировского очень помогают. Причем с вашего личного разрешения, чего раньше никогда не было.

— Раньше и не я был тут директором, — хмыкнул Зальцман и махнул на стул, предлагая присаживаться.

Очень странное поведение. Слишком дружелюбное, как бы странно это ни звучало… У меня и до этого возникали вопросы, откуда эта поддержка, и единственным возможным ответом казались какие-то общие дела с Антоновым-старшим. Рассчитывал, что увижу лицо директора, и память подкинет какие-то подробности. Но вот я здесь, и ничего. Зато всплыло немного информации из будущего. Зальцман — бывший мастер, человек из народа, молодой специалист, на которого повесили проект всесоюзного масштаба: запуск сборки нового КВ. А там проблем выше крыши, причем на каждом этапе, а спросят с него. Остановило это Зальцмана? Нет. Он довел танк до серии и выпускал его, даже когда город был взят в блокаду. Более того, потом он на время даже станет наркомом тяжелой промышленности, а после возглавит запуск нового тяжелого танка ИС.

Итак, вот вводные, какие из них можно сделать вывод? Не знаю, чего-то точно не хватало. А раз так, то почему бы просто не спросить?

— Почему вы мне помогаете? — я посмотрел прямо в глаза Зальцману. Чтобы понять человека, ведь важно даже, не что он ответит в такой ситуации, а как.

— Решили пойти в лоб? Необычный вы студент. Правильно вас Александр Петрович хвалил.

— Вахтер? — быстро сориентировался я.

— Он. Мы вместе успели поработать, я после Одесского, он после армии. Я тогда еще зеленым был, а он меня всему научил, поставил среди заводских. Думаю, теперь понятно, почему я решил прислушаться к его мнению, что вы дельный молодой человек.

— Думаю, что это было важно, но это точно не единственный фактор для человека вашего положения.

— Еще вас рекомендовал Иоффе, — спокойно ответил Зальцман.

Все еще не договаривает. Или это просто я испорчен и не верю, что директор завода тратит время на того, от кого ему лично ничего не нужно? Что ж, а если зайти с другой стороны?

— Исаак Моисеевич, я ведь пришел не просто поговорить, а договориться на будущее. Мне будет нужно от вас еще больше поддержки, но не просто так. Я тоже хочу быть полезен, и вы точно уже увидели, где именно я могу эту пользу вам принести. Ведь так?

— Вы на Лесном живете? — немного невпопад спросил Зальцман, дождался моего кивка и продолжил. — Значит, видели отключения энергии. Завод новый, но станки требуют все больше электричества. Сборка, сварка, да просто освещение. Вы знаете, что Кировский тратит за год около 100 миллионов киловатт-час?

И вот все сразу встало на свои места. Иоффе рассказал ему про реактор, про мою оговорку, что уже через пару месяцев мы сможем кинуть с него линию на Кировский, и вот Зальцман уцепился за эту мысль. Вот только бы еще понять, какие у него аппетиты.

Сижу, болтаю с директором Кировского, и, пока речь идет о цифрах, того совершенно не интересуют ни мой статус, ни мой возраст.

— Сейчас мы собираем прототип на 1 мегаватт, в электричество сможем перевести треть, — объяснял я. — Но это тестовый образец, после доработки системы охлаждения даже он сможет давать раза в три больше энергии. То есть, чистый мегаватт на выходе, около 9 миллионов киловатт в год.

— Почти десять процентов от общего потребления завода, с которых я смогу запитать все новые цеха без обесточивания старых и без риска пожечь всю проводку. Вы правы, мне это интересно, но… Это точно возможно?

Очень хороший вопрос в том плане, а как на него ответить, чтобы поверили. Иоффе я показал формулы, перед Ждановым поставил на кон голову, для Мерецкова устроил шоу с убитой крысой… А что нужно директору одного из крупнейших заводов страны?

— Обком дал мне месяц, армия выделила мощности «Светланы». Не нужно верить в старого товарища или неизвестного вам лично студента, доверьтесь вместо этого старым товарищам.

Тут я немного схитрил, воспользовавшись опытом из будущего, где уже доводилось встречать таких людей как Зальцман. Раз начав свой путь под чьим-то крылом, они невольно видели такие же неограненные алмазы в любом другом человеке, которого также кто-то рекомендовал. Мол, у меня вышло, и у него выйдет. Именно поэтому Исаак Моисеевич обратил на меня внимание после совета старого друга, и именно поэтому я сейчас точно также обращал его внимание и на другие свои рекомендации…

— Вы правы, опыту таких товарищей стоит доверять, — Зальцман в итоге принял правильное решение.

— Тогда… Нам нужно будет поставить в очередь прокат труб для вентиляции. Вам Флеров должен был прислать запрос.

— Где-то был, он еще хотел отправить студентов, чтобы те в случае чего смогли ответить на все вопросы на месте. Я дам добро.

— Еще нужно будет сто двадцать алюминиевых цилиндров, — я взял количество будущих ТВЭЛов с запасом и подвинул Зальцману лист с их описанием.

— Очень высокие требования по точности и чистоте плавки, — тот быстро пробежался по нему взглядом. — Как своему скажу, что не смогу это гарантировать. Возможно, если выписать новые станки и новые печи…

— Как своему, — вернул я, — скажу, что в будущем мы именно так и сделаем. Совершенно новые производственные цепочки, которые станут работать только на наши новые реакторы. Но сейчас у нас нет на это времени.

Можно было бы и попросить в лоб, но с некоторыми вещами лучше не спешить. А то есть вещи, которые те, кто лично поработал мастерами, терпеть не могут больше всего. И пойти на них они должны только сами.

— Как вариант, — вздохнул Зальцман. — Мы можем отлить этих цилиндров с запасом. Ненавижу заставлять рабочих делать то, что пойдет в мусорку, но раз нет выбора. Да и цилиндры эти ваши небольшие… Вы же сами потом сможете определить, какие вам подойдут, какие нет?

— Да, такие методы у нас есть, — я не стал распространяться, у кого именно «у нас». — Тогда нужна будет тестовая партия в пару десятков штук. Определим процент брака, и тогда можно будет точно сказать, сколько итого ТВЭЛов вам придется сделать.

Зальцман кивнул. Ему определенно понравилось, что я не стал хвататься за его предложение обеими руками и предпочел лишнюю работу по возможности ограничить. Эх, это он просто не понимает, какой процент брака я ожидаю встретить, а без конкретики просить тысячу трубок вместо сотни — да меня, несмотря на все хорошее отношение, сразу пошлют.

— Что-то еще? — Зальцман заметил, что я не закончил.

— Да, мне нужно будет больше добровольцев.

— Я не против.

— Но в работе будут изменения. Сейчас мы просим людей делать то, что им, в принципе, знакомо. В дальнейшем же начнутся новые сложные и, главное, опасные работы. Допуск к ним будут давать только после обучения, и, я боюсь, если вы со своей стороны не поддержите, они могут воспринять это в штыки.

— Знакомая ситуация. Вон сейчас ваши аспиранты приехали на помощь, так, им напомнишь про технику безопасности, и они полдня сидят дуются, — Зальцман аж разулыбался.

— Наши-то студенты народ мирный, посидят и отойдут, а ваши ребята суровые, могут и в морду дать, — польстил я Зальцману, отчего тот пришел в совсем уж хорошее расположение духа.

В такой момент его бы еще добить, рассказав, как уже следующий реактор будет давать все 10 мегаватт, перекрывая все потребности завода, но… Все обещания на новую станцию лучше отложить до запуска этой. Тем более, мы и так договорились, а я заодно и директора Кировского пригласил к нам вечером на шашлыки с пловом. Тот сначала отказался, но потом уточнил, что там будет его старый товарищ, да и Мерецков с Попковым могут подъехать. В общем, еще один гость обещал заглянуть, причем не с пустыми руками.

И на сегодня из срочных дел оставалось только проверить стройку. Зальцман даже предложил меня подбросить туда вместе с очередной сменой добровольцев, но… Накатался я уже на местных машинах, лучше прогуляюсь. Да и, кому как, а мне на ходу очень даже неплохо думается. Самое то, чтобы еще раз собрать все мысли в кучку да проверить, ничего ли я не упустил. Стройка, материалы, технологии, прикрытие, люди… Нет, точно все учтено, все идет именно так, как и должно идти.

Вчера вечером Ирка получила звонок от Антонова. Взять у отца машину с водителем, приехать к нему за черновиками, нарисовать по ним цветные плакаты и к утру привезти в ЛФТИ. Сама она бы никогда не решилась на что-то подобное, просто смелости бы не хватило… Но раз Антонов приказал, подошла к отцу, попросила машину, и тот не отказал. Только посмотрел странно, сказал быть осторожнее, но через пятнадцать минут за ней действительно приехал служебный ГАЗ.

Потом были поездка до общежития, Антонов, который к ней даже не спустился, и вахтер с недовольным взглядом, передавший стопку странных рисунков, после которых она про все забыла. Сначала Ирку больше всего удивило странное объемное расположение букв, словно они не припечатаны к листам, а парят над ним. Только потом она задумалась, а что же стоит за всем остальным, но спросить было не у кого.

Вместо ответов была только долгая работа, чтобы максимально точно без ошибок нарисовать карты иностранных городов. Повезло, что у отца оказались зарубежные атласы, не пришлось их искать в ночи. Увы, времени все равно было в притык. Еще и листов десять пришлось выкинуть только из-за того, что девушка неправильно рассчитала и перенесла масштаб. В итоге успела только под самое утро, ни минуты не поспала, но вышло вроде бы неплохо. Отец заглядывал к ней в комнату два раза как будто бы случайно, тоже их рассмотрел, удивленно хмыкнул, но так ничего и не сказал. А вот машину, чтобы с утра успеть в ЛФТИ, опять выдал. Ирка чувствовала себя ужасно неловко, выходя из черного, как ночь, автомобиля на глазах пришедших пораньше студентов. Но выбора не было.

Зато у нее было дело, она обязана была его сделать и сделала. Тубус с плакатами приехал вовремя, мелькнула мысль, что теперь можно и поспать, но ее уже перехватили Аня с Таней. Они отвратительно громко сплетничали, обсуждая пришедшие за ночь мысли о вчерашней работе, и умолкали только на парах. И то не до конца, но тогда у Ирки почти получалось пропускать их слова мимо ушей. А еще она, кажется, почти освоила легендарное умение спать с открытыми глазами. И так было ровно до того момента, когда Горская неожиданно не перешла на совсем уж неприличную тему.

— А вы заметили, что Антонов теперь на нас по-другому смотрит?

— Что ты имеешь в виду? — с радостью подхватила Аня. Тихоня, а туда же.

— Раньше вроде бы пытался изображать из себя чуть ли не блатного. Но на самом деле, стоило его случайно коснуться, как он тут же краснел. Совсем мальчик! А теперь… Я вчера, когда он смотрел наши схемы у Флерова, к нему чуть не прижалась, а ему хоть бы что.

— Да разве вы прижимались? Не видела я такого, — не поверила Аня.

— Ну, не прижалась, задела случайно. Зато грудью! Главное, он заметил, но даже бровью не повел.

— Ты так смело об этом говоришь.

— А что такого? — Таня запальчиво расправила плечи. — У нас дома дед с отцом на свои военные темы не сдерживаются, так мама считает, что тогда и мы о своем о женском молчать не должны.

— И что ты дома прям рассказываешь, кто тебе нравится?.. — Аня аж дыхание задержала. — Неужели этот?

Ирка поняла, что краснеет, а внутри поднимается нестерпимое желание тоже что-нибудь сказать. А может и не только сказать. Не потому, что ей было дело до Антонова — плевать она на него хотела — просто так. Что только парни могут руки распускать? Но тут ее внутренние терзания оборвало появление в дверях Флерова. Он отпросил их троих с лекции и попросил съездить вместе с геодезистами на место стройки, помочь снять замеры для будущей вентиляции. А потом и на Кировский, оттуда как раз позвонили и сказали, что уже сегодня начнут работы по их запросу.

Неожиданно мелькнула мысль, что хоть в одном из этих мест она обязательно встретит Антонова. Можно будет спросить, помогли ли ее рисунки, и от таких приятных мыслей даже драться расхотелось. Увы, на станцию метро Антонов так и не успел приехать, а на заводе уже они появились, когда он оттуда убежал по своим новым делам. И как он постоянно умудряется найти себе столько работы? Впрочем, долго расстраиваться Ирка не стала. Уже повсюду ходили слухи о вечере, который студент устраивает чуть ли не на сотню человек, и девушка рассчитывала, что там-то они точно пересекутся.

Только они закончили проверять технические условия по стали для будущих труб и договорились продолжить завтра, как девчонки тут же разбежались. Аня с Таней тоже собирались к Антонову и спешили успеть перед этим переодеться и принять душ. Ирка невольно отметила, что раньше они так не беспокоились о своем внешнем виде. Впрочем, и она сама собиралась заехать на квартиру. Новое платье на улице вряд ли удастся показать, но вот сапоги, шубку и шапку Антонов точно должен оценить. Девушка вспомнила, как крутилась в них перед зеркалом, когда отец купил их в начале зимы…

Тогда ей казалось, что в них нет особого смысла. Да, она должна была следить за собой, выдерживать приличия, быть той, кем ее хотят видеть, но радости от того, что для куклы привезли новую одежду, не было. Зато сейчас вспомнила, представила себя, искры, что разожгутся в глазах всех, кто на нее посмотрит, и внутри что-то потеплело.

— Эй! Ты меня сбила! — девушка так погрузилась в мысли, что не заметила, как в том же самом темном парке по пути к дому перед ней выскочила незнакомая женщина.

Платок, серое пальто, незапоминающееся лицо. Она была раза в три крупнее девушки, но почему-то именно она рухнула на землю прямо рядом с поребриком и тут же ухватилась за голову.

— Давайте я помогу вам подняться. Посмотрим, не поранились ли вы, — Ирка сглотнула от волнения, но протянула крикливой незнакомке руку.

— Убери ее! — тут же оттолкнула ее та, а потом посмотрела на свои пальцы и снова завыла. — Аа-аа! Кровь! Она мне голову пробила. Люди добрые, средь бела дня молодежь пожилых людей убивает!

Случайные прохожие, которые раньше придавали Ирке храбрости и позволяли чувствовать себя хоть немного защищенной, начали с неодобрением на нее посматривать. Что хуже, те, с кем она росла рядом чуть ли не с самого детства, первыми поддержали незнакомку.

— А казалась приличной девушкой. Не зря говорят, в тихом омуте черти водятся.

— А я всегда подозревала, что она однажды кого-то покалечит. Тихая-то тихая, но порой взглянет на тебя, а во взгляде жизни нет.

— Стыда в ней нет! На пожилого человека руку подняла.

Ирка поняла, что ее начинает потряхивать от несправедливости. А тут еще незнакомка снова начала выть.

— Убийца! Срочно вызывайте врача. А ты! Могла хотя бы извиниться!

— Но я не виновата! И крови почти нет, — Ирка все-таки смогла хоть что-то сказать.

— Она еще и огрызается! Да я попрошу свою племянницу поднять вопрос на собрании комсомола, нужны ли им такие вот хамки!

— И я своего сына попрошу.

Ирка затравленно оглядывалась по сторонам в поисках Антонова. Его не могло тут оказаться, но девушка так хотела надеяться на чудо. Он ведь дал ей слово, он ведь обещал.

— А я видел, что эта женщина сама упала! — неожиданно крепкий мужской голос ворвался в общий осуждающий гам.

— Да что вы говорите? Сама упала? Сама голову разбила? — женщина, начавшая было изображать приближение смерти, чуть на ноги не вскочила.

— Сама или не сама, это пусть милиция разберется. Девушка, — совершенно незнакомый для Ирки мужчина растолкал толпу и протянул ей ладонь со сбитыми костяшками. — Вставайте, поедем в милицию, вы там напишите заявление на эту мошенницу. Пусть профессионалы проверят, кто тут прав, а кто нет.

— А и правда, пусть милиция разберется, — мгновенно сменился настрой толпы.

Ирка еще сомневалась, но желание убежать от жаждущих ее крови людей оказалось сильнее. Она приняла руку, а потом, гордо вскинув голову, прошла до «Эмки» своего спасителя. При виде нее она невольно вспомнила машину Лагунова и замедлилась, но ее спаситель уже распахнул перед ней дверь, а потом… Подло подставил ногу и толкнул девушку внутрь.

— Помогите! — попыталась заорать Ирка, но ее рот уже зажала огромная ручища сидящего в машине мужика с рыжей бородой.

А через мгновение они сорвались с места и покатили куда-то в сторону городских окраин. Один квартал, второй, потом машина резко свернула в район гаражей наркомата путей сообщений. Еще мгновение назад вокруг шумел город, а потом низкие кирпичные здания, словно захлопнувшаяся дверь подвала, резко его отсекли. Неужели, ее опять никто не спасет? Ни отец, ни НКВД, ни даже Антонов?

Еще недавно Ольга бы порадовалась тому, что начальник Ленинградского НКВД о ней вспомнил, но сегодня приказ явиться на доклад вызывал только раздражение.

— Расскажите, как идет выполнение задания, — Гоглидзе сидел за своим столом.

Неестественно прямой он чем-то напоминал дуб. А если вспомнить о его главной черте характера, то это чувство только усиливалось. Рядом с ним на обычном стуле раскинулся Лагунов. Вроде и замер в позе школьника, но что-то в его виде вызывало подозрение. Почему он так доволен?

— Все по плану. Вошла в окружение Антонова, собираю информацию… — Ольга кратко рассказала о событиях последних дней.

— А Николай Михайлович вот считает, что вы упустили контроль над ситуацией, и ваш подопечный творит, что вздумает, — Гоглидзе кивнул на своего довольно оскалившегося заместителя.

И чего тот решил вылезти со своей инициативой именно сегодня? Ольга не понимала.

— И почему же он так считает?

— Позвольте, я сам отвечу, — Лагунов подался вперед. — Впрочем, нужны ли тут пояснения, или вы считаете, что поведение Антонова у Жданова или его визит к военным — это нормально?

— Напомню, что визит к первому секретарю случился до моего назначения, — Ольга встретила взгляд Лагунова, — Что же касается остального. Жданов дал указание построить прототип, я не получала приказов мешать этому приказу, однако… — она выдержала паузу. — В целях контроля над ситуацией я убедила своего подопечного, что его взаимодействие с самыми чувствительными структурами, армией и Горсоветом, будут идти через меня. И он меня послушал.

Тут Ольга приукрасила ситуацию: все-таки это Антонов сам повесил на нее эти задачи. Неужели, он уже тогда понимал, что ее будут ждать подобные вопросы, и подстраховал?

— Я читал ваши отчеты, — кивнул Гоглидзе. — И сразу оценил ваши достижения. Хорошая работа, товарищ Романова.

— Но… — встрепенулся Лагунов.

— Видите, Николай Михайлович, вы зря волновались, — оборвал он своего заместителя, а потом снова внимательно посмотрел на Ольгу. — Впрочем, я в этом не сомневался с самого начала и позвал вас немного по другому вопросу. Вы же сейчас довольно активно вращаетесь в студенческой среде?

— Через меня проходит набор добровольцев на работу с прототипом, — Ольга воспользовалась еще одним поводом подчеркнуть свои успехи.

— Это прекрасно… Так вот я бы хотел попросить вас о личном одолжении. Моя дочь… Ирина — довольно сложный ребенок. После смерти матери ей пришлось пройти еще и через два похищения. Это большой удар, она с тех пор почти ничем искренне не интересовалась, но недавно это изменилось. Она рисовала плакаты — скорее всего, для парткома — она нашла подруг, и она к кому-то ездила посреди ночи в студенческое общежитие.

— Стоит ли такое поддерживать? — тут же встрепенулся Лагунов.

— Ничего такого не было, за ней присматривали, и она дошла только до вахтера, который передал ей записку. Конечно, мне и это не нравится, но моя дочь впервые за пять лет начала оживать, и я не хочу все испортить. Понимаете?

— Вы хотите дать ей свободу, но в то же время, чтобы я за ней приглядывала?

— Именно. Найдите тех, с кем она общается. Я хочу все знать об этих девушках или… — голос Гоглидзе перешел на еле различимый рык, — молодых людях.

Ольге оставалось только кивнуть. Лагунов тоже больше не подавал голос, а девушка снова задумалась, и зачем тот решил вытащить ее на доклад к начальнику именно сейчас.

Машина с Иркой заехала в гараж для какой-то крупной техники, и девушку тут же грубо вытащили наружу.

— Отпустите! — она попробовала вырваться, но ее похититель только крепче сжал ее руку.

— Зачем же мы тебя похищали, если сейчас отпустим? — он с усмешкой посмотрел на своего напарника.

— Мой отец…

— Поверь, именно из-за твоего отца ты тут и находишься, — Рыжий оттащил Ирку в угол, где в стену были вбиты тяжелые стальные кандалы, все ржавые, как его борода, и отлитые, наверняка, еще при царе.

Ирка попыталась закричать, но ее тут же оглушили ударом по голове, а потом руки, одна за другой, оказались зажаты в тисках, в которые ее похититель неспешно вкрутил два тяжелых крепких болта.

— А теперь повиси тут, пока к нам не приехали и остальные участники представления, — Рыжий насмешливо потрепал девушку по щеке и, больше не обращая ни на что внимания, пошел в угол, где стояла скамейка и пара грубых стульев.

Ирка провела в закрытом гараже уже два часа. За это время сюда успела приехать та самая женщина, изображавшая рану на голове, и еще какой-то молодой человек с бородавкой под носом. Больше никого не было, и чем больше времени проходило, тем больше засевший в углу главарь начинал нервничать.

— Может, не стоило с ним связываться? — парень с бородавкой подошел к мужчине, который и затащил Ирку в машину.

— Тихо. Ржавый услышит.

— А что он сделает? Тем более, он один, дядя, а нас двое.

— Он авторитет. Десять лет в лагере отсидел, а его банда, как держала свой район, так и держит.

— И все равно. Смотри, совсем молодую девчонку утащили, — парень с бородавкой словно усомнился в том, что они все делают.

— Ну и что, что молодую? — тут же возмутился его дядя. — Ты просто не понимаешь! Это наш шанс на нормальную жизнь — покажем себя, и будем как сыр в масле кататься. Ради такого не жалко и руки запачкать.

— Не будет у вас сыра! — Ирка попыталась сплюнуть, но во рту пересохло. Впрочем, и от этого была польза: помогало хоть немного не думать об отекших руках, которые так хотелось опустить… — Вас найдут! И посадят! Думаете, почему ваш старший на глаза не показывался? Чтобы в случае чего вас сдать, а самому отсидеться!

Парень с дядей переглянулись.

— Хватит тут наговаривать! — старший подошел к Ирке и замахнулся.

— Не надо, — Ржавый поднялся со своего места.

— А чего она язык распускает?

— Она баба. Боится, вот и распускает.

— Но нас точно не поймают? — встрепенулась женщина, которая хоть и засела в стороне, но внимательно следила за разговорами. — Меня, на самом деле, могли запомнить.

— Это все неважно, скоро сюда привезут второго, и, когда я закончу, у милиции и НКВД будет кого во всем обвинить.

Ржавый говорил с такой уверенностью, что Ирка снова сжалась. А надежда на спасение исчезла, так даже и не разгоревшись. Вот только прошел еще час, и никто так и не приехал.

— А нас тут не найдут? — женщина снова начала волноваться.

— Может, что-то пошло не так? — подхватил волну парень с бородавкой.

— Да что могло пойти не так? — Ржавый снова пошел всех успокаивать. — Два крепких мужика против одного студента? Что он сделает? Просто им понадобилось чуть больше времени, чтобы его выманить. Бывает.

Губы Ирки уже начали трескаться то ли от жажды, то ли от волнения, но, услышав про другого студента, она невольно подобралась.

— Кого вы ловите? Зачем вам я и кто-то там еще?

— Тебе, наконец-то, стало интересно? — Ржавый потянулся и похрустел пальцами. — Что ж, я расскажу. Десять лет назад твой папаша и его подручный, потом подросший до его заместителя, засадили меня в тюрьму. А я всего-то заставил бывших царских гнид платить за то, что им позволяется существовать в нашей стране. Мелочь с учетом того, как они поступали с нашими родителями. Но некоторые уж слишком хотели выглядеть чистенькими и даже своего были готовы засадить без всякой жалости. Что иронично, теперь один из них тоже отправился на нары. Да и второй, уверен, ненадолго отстанет. Но мне этого мало!

— Вы… говорите про моего отца и Игоря Антонова? — сглотнула Ирка.

— Именно. Ты всегда была смышленой, помню тебя совсем маленькой… А вот ты меня забыла, так?

— Я вас не помню.

— Как и ожидалось. Росла в мирной идеальной семье, чего тебе помнить какого-то неудачника! А вот мой сын отправился в детский дом, его лишили детства, лишили будущего. И я позабочусь, чтобы у вас с Антоновым его тоже не было. И, кстати, ты мне можешь в этом помочь. Сейчас я дам тебе бумагу и ручку, и ты напишешь записку своему парню, чтобы он подъехал сюда. Раз мои люди не могут до него добраться, пусть сам придет на смерть.

— Я не буду.

— Будешь, как милая, будешь, — Ржавый начал хихикать. — Мне ведь уже рассказали, что ты не умеешь отказывать, если правильно попросить. Пиши!

Он подошел и ухватил Ирку за горло, перекрывая поток воздуха. Какая же у него была огромная рука: ее одной хватало, чтобы сжать чуть ли не всю шею целиком. В глазах потемнело, страх заполнил тело изнутри, но…

— Не буду, — Ирка разревелась. — С чего вы, вообще, взяли, что Антонов мой парень? Что он меня послушает? Я для него никто!

— Не ври. Думаешь, я не следил за вами. Не видел, как он врезал тому индюку, Лагунову? Разве кто-то будет так рисковать просто ради никого?

Это было одновременно смешно и грустно. Этот сошедший с ума бандит считал их с Антоновым парой и из-за этого был готов ее мучить. Больно. Страшно. Но в то же время в голове поселилась мысль: а правда, разве стал бы Антонов ей помогать, если бы ничего к ней не чувствовал?

— Я ничего не буду делать!

— Это ты пока так думаешь, — Ржавый снова хихикнул и прикусил золотым зубом край губы, отчего по ней начала медленно стекать капля крови. — Сейчас я тебе покажу одну хитрую штуку, которой меня научили в тюрьме. Тащите тазик!

Последний крик был обращен к его помощникам, и те сразу же сорвались с места. Нашли где-то в барахле в углу старый эмалированный таз, сбегали к колонке, чтобы наполнить его ледяной водой, а сам Ржавый присел в ногах Ирки и накинул на них две ловко скрученные петли.

— Сейчас я расскажу тебе, что будет дальше, — он наслаждался моментом. — Ты встанешь в ледяную воду. Шаг в сторону, и я попорчу твое красивое личико, так что будешь стоять на месте, нравится, не нравится. А холод тем временем начнет захватывать твое тело. Сначала пальцы, потом ступни — ты будешь переставать ощущать их, сантиметр за сантиметром. Кажется, что дальше вода уже не достанет, но нет! Холод станет карабкаться все выше и выше уже сам по себе. Он будет забирать твое тело, а оставлять после себя только боль.

Ирка вскрикнула, когда с нее содрали сапоги и поставили в тот самый таз. Она старалась не думать о боли, но сказанное Ржавым очень быстро начало превращаться из слов в реальность.

— Отпустите.

— Напиши письмо, и мы прекратим.

— Отпустите.

— Пиши. От того, сделаешь ты это или нет, для него ничего не изменится. А вот ты перестанешь мучиться.

Ирке очень хотелось согласиться, но последние два дня спокойной жизни, когда она снова чувствовала, когда смеялась, злилась, чего-то хотела — ей их подарил Антонов. И пусть он и не смог сдержать свое слово и спасти ее, но все равно она была ему слишком благодарна.

— Не буду. Пустите, — холод от ног дошел уже до середины груди.

— Храбрая стала? — Ржавый снова ухватил Ирку за горло. — Смеешь, меня не слушаться? Так знай. Ты вот сейчас геройствуешь, наверно, представляешь, что ты какая-то революционерка в царских застенках? Так вот нет! Ты дура! Дура, которую убил ревнивый сокурсник, которому ты отказала. Не поняла? Когда твоего Антонова сюда притащат, то ты отправишься на тот свет, а тот дождется над твоим телом приезда милиции и отправится под расстрел. Разве не идеальный конец для тех, чьи родители испортили мою жизнь?

— Может, не стоило ей все рассказывать? — осторожно спросил один из подельников. — Она же теперь точно ничего не напишет.

— Плевать! Подождем хоть до самой ночи, рано или поздно, Гвоздь и Меченый притащат сюда Антонова. Ничего он против двоих не сделает! А ты… — Ржавый снова тряхнул девушку. — Не хочешь ничего сказать?

«Забери меня отсюда», — у Ирки не было сил говорить, не было сил открывать рот, только надеяться.

В этот момент из-за двери гаража раздался шорох, а потом в нее кто-то уверенно и резко постучал. Сталь заходила словно где-то на улице забили боевые барабаны из книжек Фенимора Купера. Ржавый махнул рукой, и визгливая тетка тут же бросилась открывать засов. Внутри Ирки на мгновение зажглась надежда, что это на самом деле за ней. Отец, кто-то из НКВД, Антонов… Она сама не могла объяснить, почему даже сейчас продолжала верить в парня так сильно. Увы, внутрь зашли два помятых типа, один длинный, второй со шрамом во все лицо. Видимо, те самые Гвоздь и Меченый.

— Привезли? Почему так долго? — злобно рявкнул на них Ржавый.

— Не привезли, а сам пришел, — из-за спины новых похитителей показался он.

— Антонов, — выдохнула Ирка, не сразу поверив своим глазам. — Беги! Они хотят нас убить.

— Я знаю, — спокойно ответил тот. — Прости, но я не стал спешить и немного подождал, чтобы во всем разобраться. Но уже скоро все будет кончено.

Антонов говорил так спокойно и уверенно, что Ирка уставилась на дверь, ожидая, что вслед за ним ворвутся люди в форме. Ржавый и остальные бандиты тоже замерли, буравя проход, однако… Секунды шли за секундами, но ничего не происходило. Неужели, он на самом деле пришел один и рассчитывал справиться тут без посторонней помощи. Вот же дурак! Да, тогда он дал отпор Лагунову, но тот был один. А здесь пятеро взрослых мужиков с опытом, да и тетку-артистку не стоило сбрасывать со счетом. Не справиться с таким обычному студенту.

— Идиот, — выдохнул Ржавый то, что крутилось у Ирки в голове. — Мог не приходить, но пришел. Что ж, тем приятнее мне будет тебя уничтожить, чтобы ты до самой смерти помнил о своей тупости. Схватите его!

Он указал на парня Меченому с Гвоздем, но те почему-то не стали спешить с выполнением приказа.

— Я сказал, схватите его! — Ржавый повторил и вытащил из кармана длинный острый нож, сделанный из обломка стальной пластины.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — Антонов медленно склонил голову вбок. — Ты, как турки, приходишь с ножом на перестрелку.

И в этот момент в руках парня появился черный вороненый ствол, и даже на взгляд Ирки он держал его более чем уверенно. И откуда только взял? И где научился? Ирка немного пошевелилась, и боль от заледеневших ног пронзила тело. Она не выдержала и застонала, и тут же разом случилось сразу куча всего. Ржавый рванул вперед. Тетка, тоже вытащив нож, побежала, наоборот, к ней. И сразу же прозвучали три выстрела.

«Почему три?» успела подумать Ирка и потеряла сознание.

Некоторые вещи можно предсказать, просто увидев человека. Я увидел Лагунова и понял, что такой, как он, не простит обиды. Некоторые вещи можно подтвердить, держа глаза и уши открытыми. Я не забывал слушать, что болтают в институте о чужаках, а приставленные к Ирке Марат с Женькой заметили и само похищение. Мои поверившие в мистику соседи, кажется, еще больше впечатлились, увидев, как мое предсказание сбылось. А дальше было еще проще. Один проследил за похитителями: я не учел машину, но благо те уехали совсем недалеко. А другой поспешил обо всем рассказать мне.

— А я до сих пор считаю, что не нужно было лезть лично, — всю дорогу до гаражей шиза не прекращала нудеть. — Не стоит такого девка! Вот к тебе военные собирались — их бы привлек, укрепил связи. Или папке ее позвонил! Не хочешь показываться сам, так анонимно донес бы, и все.

— Я тебе кто, супергерой? — только и фыркал я в ответ.

— Лезешь спасать даму в беде? Кто же еще.

— Это только твои мысли про спасение. Мне же нужно сохранить Ирку как своего человека, а еще вывести из игры Лагунова. Прямое участие в похищение даже такому скользкому человеку не пережить.

— А если у них тоже будет оружие? — шиза сменила тактику. — То, что ты залез в комнату к соседке и вытащил ее пистолет, тебе тогда не сильно поможет. И ладно бы у нее было что-то нормальное! Так нет, пистолет Коровина.

— У кого-то Тульский Токарев, у кого-то Тульский Коровин. Впрочем, Романову можно понять: он маленький, всего 400 граммов, а влезают все 8 патронов.

Так мы и болтали, пока не оказались на месте. По словам Марата отстали от похитителей всего на час.

— И что, мы теперь на них нападем? — моего шпика начало потряхивать от волнения. И когда это в любителе глупых шуток проснулось внезапное благородство? Или ему был просто нужен повод?

— Дурак, что ли? — вернул я его с небес на землю. — Мы же студенты. Оказали помощь НКВД, они дальше со всем и разберутся.

В общем, получилось отправить его домой, а потом, прогулявшись вокруг гаража, я нашел себе наблюдательную позицию на соседней крыше. Было прохладно, но зато через продухи вентиляции я прекрасно слышал все, о чем говорили похитители. И про неожиданного бандитского мстителя, и про то, что именно он собрался делать со мной и с Иркой. Немного удивило, когда девушка отказалась писать для меня предательскую записку…

— Все равно будешь ждать? — хмыкнула шиза.

— Буду, — вот и все, что я мог ответить. — То, что этот Ржавый прямо не упоминал Лагунова, вовсе не означает, что он во всем этом не участвует. Тот же рассказ про иркины слабости, уверенность, что расследования не будет…

— Просто сливает молодых. Чем больше возьмут людей, тем больше шансов, что слишком глубоко копать не станут.

— Рассказ, — напомнил я.

И продолжил ждать. Увы, чем дальше, тем очевиднее становилось, что нквдшник или не причем, или все равно не станет показываться лично. Осторожный человек Николай Михайлович и любит действовать чужими руками. Жаль. Я бросил взгляд на часы — всего половина шестого. Пожалуй, ждать больше не было смысла, а так у меня еще оставался шанс успеть на запланированную вечеринку. А еще как раз послышался шум приближающегося двигателя. Скорее всего, те самые подельники, которых отправляли по мою душу… И точно, из машины без бампера вышли два типа бандитской наружности, ну я и воспользовался моментом, чтобы разобраться со всеми по очереди.

Благо ветер усилился, и эта парочка, расслабившись на своей территории, даже не заметила, как я спрыгнул с крыши. Пока в спину тому, что покрепче, не уперся мой ТК.

— Работает НКВД, — хриплым после пары часов без движения голосом я обозначил им дальнейшие планы. — Заходим, молчим, любой лишний звук рассматриваю как просьбу отправиться на тот свет.

Я стукнул своего бандита по спине, чтобы тот постучался. И правильно сделал, стук тот изобразил не простой, а с каким-то шифром. Возможно, в наборе тяжелых и быстрых ударов даже были заложены варианты на случай облавы, но простая шпана вовсе не горела желанием умирать ради кого-то другого. Вошли, и, пусть я и слушал все, что творилось внутри, но, увидев замершую у стены Ирку своими глазами, все равно почувствовал поднимающуюся внутри злость. Ладно отсидевший бандит с безуминкой во взгляде — этот-то точно уже давно не в ладах ни с разумом, ни с совестью. Но другие-то трое? Перед ними не просто убивают, а пытают ребенка. Ладно, не ребенка, девушку, но как же жалко она выглядела в этом тазике, с опустившимися плечами и сгорбленной спиной. А они даже не возразили.

Мы переговаривались с Ржавым, а я смотрел на Ирку, и это было так непривычно видеть: как в ком-то при виде тебя просыпается такая надежда.

— Готов убивать? — шиза почувствовала, к чему все идет.

Очередной грязный ход, которого в идеале хотелось бы избежать. Вот только я не собирался давать ход классическому сюжету из книг. Герой щадит врага, тот приводит союзника, и они снова нападают вместе, став сильнее. К черту, лучше решить все раз и навсегда!

— Не в первый раз… — ответил я шизе.

И в памяти невольно всплыли два случая из прошлой жизни. Нападение и авария, случайность и мое осознанное решение. Без первого я бы не решился на второе. Без обоих этих случаев сейчас я бы не смог действовать так уверенно. Даже понимая, ради чего это… Ржавый вытащил нож и получил пулю. Вторая досталась одному из моих сопровождающих — матерый мужик увидел, что я всего лишь студент и слишком поверил в себя. И третий выстрел. Он достался безумной тетке, которая выхватила из рукава заточку и попыталась добежать до Ирки. Женщины порой страшные.

— Мы сдаемся! — парень помоложе вскинул руки вверх. — Мы ничего не делали, нельзя же просто так нас убивать!

Как он искренне это сказал. Что характерно, когда убивать собирались нас с Иркой, эти мысли ему в голову не приходили.

— Не стреляйте! — его напарник для надежности даже рухнул на колени.

— Я буду слушаться! — стоящий перед мной мужик, увидев пример, тоже попытался растянуться на полу.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Не идеальное, но самое надежное решение в данной ситуации. Внутри что-то попыталось подняться… Ужас? Совесть? Сожаление? Нет, всего лишь шиза.

— А я думала вербанешь, — хмыкнула она. — Как Клыка или твоих соседей.

— Главное, дело. Те могли быть полезны, эти — нет. А я сюда пришел не вторые шансы раздавать.

— Думаешь, без свидетелей тебя и девчонку не найдут?

— Я все еще уверен, что тут не обошлось без Лагунова, пусть тот и держится в тени. А уж он проследит, чтобы дело, которое может вывести на него самого, не сильно расследовали. Ну, а мелочи, вроде слишком явных следов, прекрасно уберет пожар.

Разобравшись со своим единственным ментальным тараканом, я вздохнул и пошел к Ирке. Та, сжавшись, все это время сидела без движения и только следила за мной своими огромными черными глазищами.

— Давай, сначала позаботимся, чтобы ты не заболела, — я подхватил со стены гаража какую-то тряпку покрупнее и, вытащив ноги девушки из тазика, хорошенько их вытер и растер.

Какие же они у нее крошечные! Потом я раскрутил болты, освободил Ирку и помог ей уже окончательно одеться. Оставалось проверить самое главное: не ошибся ли я в ней.

— Там канистра, — я указал в угол. — Вылей на ящики, на стены, на тела. Закончишь, и будем уходить.

Я, если честно, ожидал возражений, хотя бы вопросов, но Ирка только быстро кивнула и, пошатнувшись, сразу же пошла делать все, что я попросил.

— Дальше я сам, — перед телами я все-таки перехватил у нее канистру. Заодно быстро осмотрел их карманы: не ради денег, просто на всякий случай.

Потом облил трупы, прошелся по стеллажам, деревянным балкам и обеим машинам. Когда закончил, убедился, что Ирка отошла достаточно далеко, чтобы ее одежда не пропахла дымом, которого тут будет достаточно, и бросил две спички. Машина и гараж вспыхнули как будто с неохотой, но тут подул ветер, пламя начало разрастаться, и стало понятно, что теперь оно не остановится, пока не выжжет все рядом дотла. Трупы-то, ясное дело, никуда не денутся, а вот от следов пыток, которые могли бы вывести на Ирку, я избавлюсь. Сгорят улики, растают отпечатки ноги в снегу, а те, что не растают, растопчут набежавшие на огонь зеваки.

— Уходим, — я ухватил Ирку за руку и потащил за собой.

Сначала девушку потряхивало от всего случившегося, но чем дальше, тем увереннее она себя чувствовала. Словно в том огне горели не только наши похитители и незадавшиеся убийцы, но и ее страхи.

— Что дальше? — спросила она, когда мы вышли на нормальную улицу, при этом продолжая удерживать мою ладонь.

— Как что? Сегодня вечеринка, — я поднял руку с модными отцовскими часами. — И у нас осталось уже меньше часа, чтобы на нее успеть.

Кажется, такого ответа Ирка не ожидала. Впрочем, возражений и споров снова не было.

— Как прикажешь, — она как будто даже выдохнула, что мы не будем сразу расходиться.

Идем, молчим. Жду, пока Ирка придет в себя. С учетом ее сломанности все могло закончиться или истерикой, или… Девушка как будто стала чаще улыбаться.

— Еще скажи, что ты доброе дело сделал, — фыркнула шиза.

— Не доброе, конечно.

— Девчонка теперь ради тебя горы свернет.

— Для дела полезно.

— Но, если ты ее бросишь, ей уже никто не поможет.

— Если она будет сворачивать горы, то зачем мне ее бросать? Я тебя хоть и называю шизой, но ты бы все-таки обвинения пологичней придумывала, когда совесть изображаешь.

Еще какое-то время идем молча. Все втроем. Рядом начал тормозить, пронзительно скрипя тормозами по ледяным рельсам, трамвай. Я бросил взгляд на часы — самое то.

— Садись, — подтолкнул я Ирку.

— Одна? — девушка вздрогнула.

— Привыкай, нас не должны видеть вместе. И, чтобы мы пришли по отдельности, ты как раз сможешь заехать переодеться.

— А можно?.. Хорошо, я все сделаю, — Ирка решительно сжала кулаки.

— Вперед. А вон и мой трамвай едет.

— А ты будешь меня ждать? — девушка сделала два шага вперед и обернулась.

— Конечно, у меня уже есть для тебя новое задание.

Я дождался, пока Ирка сядет в свой трамвай, запрыгнул в свой и принялся считать бесконечно тягучие минуты до нужной остановки. Все-таки, время в 1939-ом тянется словно замороженная жвачка. Медленно, с хрустом и легким страхом, что еще немного, и все покатится в тартарары.

Впрочем, это все только казалось. К общежитию я приехал без пяти минут семь, как раз успел забежать на этаж и кликнуть народ, чтобы выходили на улицу. А там сразу две машины прикатили. Из первой выскочили Хотянов с Клыком и другими метростроевцами, принявшись споро выгружать ящики с продуктами. А из другой вылез довольный вахтер Петрович и… Ничего делать не стал.

— Зови людей, — гордо помахал он мне рукой. — К тебе посылка с Кировского.

— Все, что просил? — сразу же уточнил я.

— Все! — гордо улыбнулся Петрович. — И даже немного больше. Я добавил.

Я только оскалился в ответ, и тут из общежития начал выходить народ. И для всех нашлось свое занятие. Часть вынесла пару столов из кухни и принялась резать привезенные колхозниками мясо и овощи. Другие выложили в две длинные линии кирпичи из машины Петровича, между ними засыпали углей, и мы начали прогревать жаровню под будущие шашлыки.

— Мы пришли, — заранее показались флеровские девчонки. Кажется, Таня и Аня.

— На овощи, — отправил их я.

— Я тут прутья для шампуров принес, — не стали задерживаться соседи Петровы.

— Угли еще не прогорели, — остановил я их попытку подобраться к заранее замоченному мясу. — Так что чуть позже. А вот кастрюлю для чая уже можно ставить.

— А я с пирожками, — неожиданно смущаясь, к нам вышел Саныч. — С капустой!

— Вы настоящий добытчик, — похвалил я его. — Пирожки на стол к закускам. А вы с вашим умением резать очень поможете разделать свинку для плова.

— Чай, — Романова была задумчива, но не зла. Значит, пропажу пистолета еще не заметила. Вот и хорошо.

— Тогда возьми на себя подготовку стаканов.

Подбежали дети, им я выдал прихваченный специально для них нарезанный хлеб и картошку. Пусть сразу жарят и развлекаются. Тем временем приехал и Зубков с остальными метростроевцами: их как строителей я отправил выкладывать кирпичный круг для очага под казан. Вернее, это был не совсем казан, просто огромная чугунная кастрюля с кухни Кировского, которую никто не использовал уже лет десять. Но вот ее сохранили, и пригодилась.

— А у меня гармошка есть, — немного смущаясь, к нам подошел сосед, которого я как-то видел на втором этаже. — Может, поиграть?

— Конечно, — одобрил я.

И дело пошло. В начале все немного стеснялись, каждый молча делал свое дело, но чем дальше, тем больше люди оттаивали. Кто-то просил что-то передать, кто-то вместе двигался поближе к пышущим жаром углям и начинал греть руки, кто-то, закончив одно дело, сам спрашивал, кому еще помочь, и спешил вперед. А тем временем приходили все новые гости.

— Я с пирогом, — похвастался Флеров, а, когда над ним кто-то пошутил про девушку, что его испекла, неожиданно признался, что и сам балуется выпечкой.

— А у нас яйца, правда, их, наверно, сварить надо, — подошли Марат с Женькой.

Они явно рассчитывали, что я что-нибудь расскажу про то, как закончилось дело с их слежкой. Вот только в нашем атомном проекте к объяснениям лучше не привыкать. Да и на случай возможного расследования им лучше привыкать помалкивать. Меньше знаешь, меньше волнуешься. Мне бы это, кстати, тоже не помешало. Я как раз помогал резать флеровский пирог, и чуть не саданул ножом по указательному пальцу. Надеялся, что недавние приключения не заденут так сильно, но вот… Рука все-таки дрогнула.

— Яйца варить там, — указал я им направление и неожиданно обнаружил, что нас тут собралось уже человек тридцать. Вдох-выдох, переключился!

Сейчас важен только наш корпоратив на открытом воздухе. А тут как раз и первая серьезная задача подоспела: Зубков с товарищами закончили с круглым очагом, подожгли угли, и пришло время ставить на место казан. Огромная махина литров на сто весила столько, что ее смогли поднять только впятером, но так оно было только лучше. Люди крякнули, вздрогнули и под лихую песню на гармошке ловко закинули казан на место. Что ж, теперь ему нужно было прогреться, а вот шашлыки уже можно было ставить.

— Как у вас тут вкусно пахнет, — первым из серьезных гостей появился Иоффе.

Студенты встретили своего «папу» громкими криками, и тут точно сработала Романова. Начала разливать закипевший чай в принесенные со всего общежития кружки и объявила первый тост.

— Первый пьют за встречу, — крикнул я. — Но я лучше выпью за вас! Потому что без нас всех этой встречи бы не было!

— Ура! — улыбнулся довольный Иоффе, глотнул чаю для внутреннего тепла и, совершенно не чинясь, принялся помогать насаживать мясо.

В воздухе поплыл аромат жареной свинины, и это привело людей в совсем уж благодушное настроение. А вместе с этим начало просыпаться и желание делиться. Кто-то вынес детям конфет, Саныч притащил остатки моей Докторской, еще человек пять, смущаясь, сбегали за алкоголем. И тут снова блеснул Иоффе, показав, как заварить чай по-студенчески, вовремя плеснув в напиток пару капель для согрева не только на термическом, но и на химическом уровне.

Уровень веселья продолжил расти, добавилась еще одна гармонь и целых две гитары. Одна Шиховская из Москвы, другая местная, с фабрики Луначарского. А там и первые шашлыки подоспели, и люди начали закусывать чай и пироги вкусным сочным мясом. Ко мне подошел Хотянов: сказать, что казан уже прогрелся. И как раз в этот момент во двор заехал черный служебный ГАЗ. Двери открылись…

— Отец, — колхозник расплылся в улыбке, увидев председателя Еврабзема. Я тоже внимательно всмотрелся в это лицо с умными глазами и только-только тронутыми сединой висками. Несмотря на почтенный возраст, Абрам Шмойлович Хотянов выглядел довольно молодо.

— Петр Сергеевич! — тут я увидел второго гостя и уже сам первым поприветствовал председателя Ленгорсовета. — Вы вовремя.

— А, кажется, мы мясо уже пропустили, — тот оглядел смутившихся людей, уже разобравших все шампуры. — Ну да, ничего. Мы еще привезли!

— Ура! — толпа встретила появление нового мяса.

— Сразу видно предусмотрительного человека, — улыбнулся я. — Однако шашлык — это аперитив, а главное блюдо только начинается готовиться. — Иван Григорьевич, — повернулся я к Зубкову, — Вы собирали очаг для казана, вы его прогревали, вам и доверяется честь бросить первый кусок.

Я передал ему мешочек с нарезанным курдюком, и смущенный строитель гордо высыпал на раскаленный чугун тут же зашипевший бараний жир. В воздух моментально появились новые манящие ароматы. Пять минут, и в растаявший жир высыпали мясо. Зубков хотел его тут же помешать, но я его остановил. Тут есть небольшая хитрость: начнешь ворочать еду на чугуне, и она обязательно прилипнет. А вот если только докладывать сверху, не смазывая слой получившегося жира, то даже рисинка не подгорит.

Пока мясо жарилось, успели подойти еще несколько студентов, и Ирка в том числе. Я пару секунд вглядывался в лицо девушки — все нормально, она продолжала держать себя в руках, и даже еще больше успокоилась.

— Новое правило, — крикнул я, привлекая всеобщее внимание, — Следующую порцию шашлыка каждый должен пожарить для себя сам. Сами насаживаете на шампур, сами ставить на угли, сами выбираете, как прожарить. Проверьте, нет ли у вас скрытых кулинарных талантов.

И начавшее было затихать из-за приезда высоких гостей веселье снова закрутилось. Играли гитары с гармонями, а дети смеялись, глядя, как взрослые, некоторые впервые в жизни, пытаются проткнуть мясо стальным прутом. Зубков с Хотяновым тоже не подвели, не стали стоять в стороне, а пошли готовить вместе с остальными, показывая, что не отрываются от народа. Поэтому, когда приехал Зальцман, то директора Кировского даже смущаться никто не подумал. Просто сразу показали шампур, мясо и принялись учить, как правильно его жарить.

Я на мгновение замер, прислушиваясь к разговорам вокруг и проверяя, не пропустил ли чего важного.

— Алферова, ты свой шашлык сожгла.

— Девочки любят погорячее.

— Георгий Николаевич, у вас мясо на одной коже висит, сейчас свалится!

— Смотрите, какая у Покровского корочка. Сразу видно, человек с печками работает.

Неожиданная фамилия. Я только сейчас заметил, что на праздник пришли и мои недоброжелатели. Покровский и Кудрявый держались чуть в стороне от всех. Вместе с ними в глаза бросалась еще одна обособленная кучка подростков с развязными манерами, но пока никто из группы риска грань не переступал. Я отвлекся от наблюдений, закинув в казан нарезанную морковку и специи — вот теперь можно было немного и помешать, а потом закрыть крышку, чтобы основа дошла до кондиции.

— Почти, как хлорирование в лаборатории, — пошутил кто-то, — Все по инструкции и в соответствии с температурным режимом.

— Антонов, — ко мне незаметно подошла Романова и, как будто даже не глядя в мою сторону, предупредила. — Вон те ребята не наши. Могут быть проблемы.

— Решишь? — мне стало интересно.

— При всех? — Романова иронично подняла бровь, как бы интересуясь, готов ли я разменять порядок на ее инкогнито.

— Что ж, тогда я сам.

Я огляделся по сторонам еще раз и отошел от котла. В тот же самый момент ко мне двинулись те самые чужаки. Не знаю, планировали они просто поговорить или сразу начать с аргументов в районе печени и почек. Вот только я не просто так выманил их именно сейчас. Мелькнувшие в районе Лесного характерные фары показались уже ближе, а через пару секунд во двор заехал целый представительский ЗИС-101 с красными флажками на капоте.

Машин в СССР было еще не так много, чтобы нужно было выделяться среди них мигалками, так что хватало и таких простых опознавательных знаков.

— Командарм! — радостно помахал я рукой вышедшему из машины Мерецкову.

Тот, кажется, не ожидал подобного размаха и того радостного рева, которым поприветствовал его уже разгоряченный народ. Шпана после такого предпочла и вовсе уйти, а я уже по проторенной схеме показал новым гостям, как самим жарить мясо. Потом закинул в казан рис, залил водой, воткнул сверху несколько чесночных головок и предупредил всех, что до основного блюда осталось подождать всего сорок минут.

К этому времени сказалась усталость после рабочей смены — все-таки тут кроме детей не было никого, кто в будний день просто посидел дома. И шумное веселье начало сменяться обычными разговорами. Рабочие собрались обсудить свои дела, Зубков и метростроевцы делились историями со стройки метро в Москве, Саныч неожиданно заинтересовал Мерецкого рассказами о службе в Африке, студенты тоже болтали о своем… И в каждой компании было чего послушать, отчего люди постоянно ходили то туда, то сюда.

— А завтра будет новый день, и все снова станут друг другу чужими, — шиза попыталась испортить момент.

— Но не до конца. Так или иначе, хоть немного, но этот вечер останется в памяти. И станет общим воспоминанием для всех, кто сегодня сюда приехал. И неважно, зачем они это сделали.

Игорь Кудрявый предпочел бы не ходить на ужин, устроенный Антоновым. Тут, конечно, неплохо кормили, компания подобралась очень высокого уровня, еще и общались все без формальностей. Но это был вечер Антонова, и это портило и настроение, и впечатление.

— И зачем ты предложил сюда прийти? — к Кудрявому подошел гораздо более хмурый, чем обычно, Покровский. — Словно мы сдались этому гаду и тоже его поддерживаем.

— Просто подожди, — Кудрявый огляделся по сторонам. — Несколько парней с Лиговки решили пощипать Антонова. Неужели, ты откажешься на это посмотреть?

— Если при нас нападут, как бы самим не пришлось его защищать, — поморщился Покровский. — А то в институте потом не поймут.

— Да они все грамотно сделают, не боись, — Кудрявый отвлекся, чтобы сорвать со своего шампура кусок мяса. — Просто выбирают момент.

— Или просто хотят живот набить. Чтобы в плюсе остаться, чем бы все ни закончилось…

Именно в этот момент мимо них внутрь общежития проскользнул их враг. Мелькнула мысль, что тот мог сбежать, но нет. Прошло пять минут, и Антонов вернулся как ни в чем не бывало. Значит, просто в туалет уходил. Чутье, которое помогало сыночку нквдшника выкручиваться раньше, его подвело. Еще немного… Увы, когда Кудрявый уже было поверил, что до Антонова вот-вот доберутся, к тому приехал целый командарм Мерецков. И пусть с ним был только один человек, при такой компании даже шпана с Лиговки предпочла не отсвечивать. Вечер катился в бездну, когда во двор, даже не замедлившись, влетел еще один сто первый ЗИС.

— И кто еще решил показать ему свое покровительство? — чуть не сплюнул Покровский.

Вот только вылетевший из-за руля Гоглидзе-старший совсем не походил на довольного гостя. Его лицо было искажено яростью, а в уголках рта, казалось, застыли капельки слюны.

— Антонов! — проорал начальник НКВД Ленинграда. — Выходи, сволочь!

— Прошу прощения, Сергей Арсентьевич, — Антонов не стал прятаться и действительно вышел вперед. — Но что случилось?

— Да, что случилось? Что вы тут такой цирк устраиваете? — вперед вышел и недовольно поморщившийся Мерецков.

А через мгновение к нему присоединились Попков, Зальцман и Иоффе. И у Кудрявого сердце сжалось, когда он увидел такую группу поддержки. Как Антонов их всех обманул? Как теперь его остановить? Впрочем… Взгляд Игоря вернулся к Гоглидзе, который аж задохнулся от ярости, но все равно продолжал буравить взглядом его врага.

— Что случилось? Это ты, Антонов, мне расскажи, что ты сделал с моей дочерью⁈

— С Ириной?

— Не придуривайся! Куча людей запомнили, как ее хитростью увезли. Через час после этого ее видят с тобой в гаражах. Потом там пожар, Иры нигде нет, а ты тут празднуешь и делаешь вид, что ничего не случилось? Ничего, у нас умеют выбивать правду!

Сердце Кудрявого забилось быстрее. Неужели, Антонов действительно настолько поверил в себя, начал приставать дочке Гоглидзе и перегнул палку. Это было очень хорошо, правда, на краю сознания царапалась какая-то важная мысль, за которую никак не получалось ухватиться.

— Наверно, это расследование проводил какой-то ваш хороший сотрудник? — Антонов даже не дернулся, когда Гоглидзе ухватил его за плечо.

— Уж поверь, мой заместитель не мог бы в таком ошибиться, — начальник НКВД на мгновение замер, окинув взглядов десятки следящих за каждым его движением глаз, но все равно замахнулся. — И тебе не удастся выкрутиться! Ты за все ответишь!

Кулак полетел вперед. Сердце Кудрявого замерло от волнения.

— Папа! — гневный женский голос пронзил повисшую тишину, а Игорь, наконец-то, понял, что его все это время смущало.

О каком похищении могла идти речь, если Ирка все время была тут? Вместе с ним в сторону девушки повернулись и все остальные гости. Потом обратно на резко побледневшего Гоглидзе.

— Пу-пу-пу, — подумал я.

— Повезло, — согласилась шиза. — Если нашлось кому выставить тебя виноватым, значит, и расследование будет кому прикрыть. Главное, сейчас не уворачивайся.

— Не дурак.

Я ждал удара, но Ирка успела остановить отца. Впрочем, так тоже вышло неплохо. Тот аж на месте замер, сначала услышав ее голос, потом увидев.

— Дочка! — он бросился к ней. Все-таки даже начальники НКВД тоже люди. — А мне сказали, что ты сгорела в тех гаражах. Что он тебя сжег!

— Ну что ты, папа! Меня попытались увезти, но я на первом же перекрестке от них выскочила, хотела тебе рассказать, да никого дома не оказалось.

— Ох, доченька, — крупный, похожий на небольшого, но очень крепкого медведя Гоглидзе обнял дочь и расплакался.

Про меня все на время забыли. Только командарм буркнул, что такого представления точно не ожидал. Ну, а там и плов подоспел. Гоглидзе тоже пришлось съесть тарелку для того, чтобы неформально замять ситуацию. Эх, туда бы еще изюмчика, был бы изюмительный плов. Но и так было жирно, вкусно, мясо просто таяло на губах, отчего те постоянно расплывались в улыбке.

Хорошее завершение хорошего дня. И пусть, когда все начали расходиться, я еще на час застрял во дворе: помогал разбирать кирпичи от шашлычной зоны и очага, убирал угли, даже сходил к женщинам, что взяли на себя мытье посуды. Мелочи с учетом того, что сегодня мне пожали на прощание руку не только Попков и Иоффе, но и Мерецков с Зальцманом. Теперь многие вопросы, которые раньше уперлись бы в формальные преграды, можно будет решить по-дружески. Между своими.

— Кумовство и коррупция, — выдала свой вердикт шиза.

— Это временно.

— Все так говорят. Возможно, даже искренне думают, что однажды смогут остановиться. Вот только время для этого так никогда и не приходит. Так почему ты думаешь, что ты особенный?

Очень хороший вопрос.

Сергей Арсентьевич Гоглидзе не был идиотом. То, как его дочь смотрела на Антонова, то, как она бросилась на его защиту — сразу стало очевидно, что их что-то связывает. Возможно, парень не похищал, но поучаствовал в спасении? Да нет, слишком невероятно! Лагунов ведь докладывал о шести трупах с огнестрельными: пожарная дружина задержалась, и они сильно пострадали, еще и гараж обрушился, словно кто-то заранее пропитал чем-то горючим несущие балки, но такие-то вещи видно сразу.

Эх, задержать бы Антонова. Потом вдумчиво допросить, обыскать все вещи — где-то точно нашлись бы улики его участия в этом беспределе. Вот только он сам подставился. Налетел сгоряча, а потом на глазах не последних людей в городе продолжать было уже слишком неудобно. И так скандал выйдет, но сейчас его хотя бы можно будет попытаться замять.

— Но все же, — Гоглидзе внимательно посмотрел на свое отражение в зеркале, — Он их убил или нет? Что же ты скрываешь, Антонов? Что?

— Папа… — с той стороны двери в ванную раздался звонкий стук. — Я спать.

Это Ирка быстро сделала уроки и убежала ложиться. Его дочь была живой, она улыбалась, она попросила его, чтобы он не ругался на ее однокурсника. Как отцу ему ужасно хотелось ее послушать, вот только он был еще и начальником НКВД. Пусть не в лоб, но он обязательно решит эту проблему.

Командарм 2-го ранга Мерецков уезжал из двора общежития ЛФТИ на два часа позже, чем планировал.

— Что думаешь? — откинувшись на жесткую спинку ЗИСа, он позволил позвоночнику расслабиться.

— О чем? — сначала растерялся Лопатин. За этот день полковой комиссар успел устать и сейчас не очень быстро соображал.

— Обо всем, что мы видели.

— Немного людно, немного шумно, но вроде бы ничего необычного.

Мерецков, добившийся своего положения в том числе и за счет того, что умел подмечать детали, только головой покачал. Иногда комиссар был уж слишком прямолинейным и того же ждал от других. Сам же командарм обратил внимание на то, как ловко обычный студент строит связи. И пусть у него были покровители в верхах — не могли не быть — но и сам он показал себя более чем достойно. Завод, горсовет, институт, НКВД и даже армия в его лице. Он все учел, всех пригласил и, главное, не остановился на этом, просто фиксируя сторонников. Он еще и сумел сделать этот вечер интересным.

В таких простых, шумных и пахучих развлечениях все-таки был свой шарм.

— Как думаешь, чем он зацепил остальных? — вслух Мерецков задал следующий вопрос.

— Ну, Иоффе пришел из-за прототипа, заводу, очевидно, он пообещал от него энергию, колхозу тоже. Гоглидзе с учетом шума, с которым он заявился, попался на что-то личное. Тут нужно будет посмотреть завтрашние газеты: он сначала говорил про пожар, трупы… Нас это, конечно, не касается, но за некоторыми событиями лучше следить просто на всякий случай.

— Думаешь, все так просто? — снова вздохнул Мерецков.

— Вы о чем?

— Вот из-за чего, по-твоему, решил приехать я?

— Ну как… Мы же вместе смотрели его представление, потом он вас пригласил.

— Было представление, приглашение. Был и интерес к его новому излучению, вот только лишь из-за него одного я бы вряд ли тут появился.

— А что еще? — Лопатин подобрался, но Мерецков уже потерял интерес к собеседнику и просто рукой махнул.

Да и как тому рассказать про новый бомбардировщик, который засекречен по самые помидоры, а их случайный гость как бы между делом назвал его целевые характеристики. Сегодня Мерецков пару раз попробовал разговорить Антонова на эту тему, так студент, почти как Лопатин, очень натурально делал вид, что ничего не понимает… Вот только при этом же упомянул проекты американской «Летающей крепости», британского «Стирлинга» и даже про германский «Фокке Вульф 200» не забыл, который из гражданского самолета так легко можно было переделать в военный. На такой уход от вопросов можно было бы даже обидеться, а то и меры принять, но Антонов при этом так красиво указывал на плюсы именно нового советского самолета. И высота больше — выше всех современных зенитных орудий, и грузоподъемность. Единственный минус: слишком сложный, слишком дорогой. Это было бы критично с учетом обычных бомб, но вот если дело дойдет до новой, которая и одна может дел наворотить… С ней именно такие штучные, но уникальные и недосягаемые для других самолетов и орудий машины им и будут нужны.

— Как думаешь, откуда студент может столько знать о нашей внутренней кухне? — командарм подумал, что есть еще вопрос, который можно было обсудить с Лопатиным.

— Так отец в НКВД… — увы, комиссар не удивил, выдав самый простой ответ из возможных.

Ему его было достаточно в отличие от Мерецкова… Впрочем, появление Гоглидзе в том числе подтверждало, что Антонов-младший, несмотря на арест отца, не растерял этих связей. Связей, которым стоило бы помалкивать, но он еще найдет идеальный момент и время, чтобы это припомнить. Позже. А пока Мерецков смотрел на бьющий в окно машины снег и думал: а если ли там за ним что-то еще?

Закончили с вечеринкой, уборкой, прощаниями, и единственным, что осталось в моих планах на сегодня, был сон. Спать долго, крепко, возможно, с интересными картинками… На прощание девчонки из института зачем-то полезли обниматься, и тело подростка теперь усиленно подавало сигналы, что это точно был намек. Лично я вот считал за намек исключительно взгляд Гоглидзе-старшего, который тоже заметил эти прощания и поскорее утащил Ирку к себе в машину. И вот это было правильно.

— Антонов, — хриплый голос с балкона перед нашим коридором вызвал у меня вздох. Романова явно хотела поговорить, и, к сожалению, имела на это право.

Пришлось поворачивать обратно на холод.

— Что у тебя с Гоглидзе? — девушка смотрела куда-то в пустоту, где черные во тьме снежинки играли в свои неведомые игры.

— Со старшим или младшей?

— С обоими.

— С младшей — не твое дело, со старшим — недопонимание.

— Не мое?.. Ахгррр! — Романова чуть не сорвалась на рычание, но сдержалась. — Что за недопонимание? Я позвонила с проходной нашим: НКВД нашло шесть сгоревших трупов! Искали якобы украденную дочь Гоглидзе, а обнаружили их. Лагунову там теперь ночевать придется.

— Сильно обгорели? Пожарная команда приехала с опозданием? — я поцокал языком. — А ведь после прошлогодних пожаров сейчас даже зимой повышенная готовность, дружины прилетают на место чуть ли не через пять минут. А тут как скоро появились?

— Ты что-то знаешь?

— Откуда? Просто мысли вслух. Ну да, товарищ Лагунов ведь разберется?

— Значит, его подозреваешь? — Романова смерила меня взглядом.

— Не мое это дело, но будь с ним осторожнее.

— Я с ним воевать не собираюсь. Ни ради справедливости, ни ради тебя тем более.

— А я не для этого предупредил. Просто будь.

— Черт с тобой! Раздражаешь, когда пытаешься изображать добренького мальчика, которого в тебе видят только недалекие идиоты, — Романова только рукой махнула. — Другой вопрос, зачем брал мой пистолет?

— Если кто-то брал твой пистолет, то это нехорошо, — участливо покачал я головой. — Надеюсь, все патроны на месте, а то знаешь ли…

— Патроны на месте, вот только там обычные 6,35 Браунинга, такие где угодно найти можно.

— Например, на теле подстреленного бандита.

— Антонов!

— Романова!

— Ты брал мой пистолет? Думаешь, я по запаху не отличу оружие, из которого недавно стреляли?

Девушка замерла, буравя меня взглядом. А я понял, где все-таки допустил ошибку. Все-таки стрелять меня в Африке научили, а вот опыта ухода за оружием как раз не было. Что ж, буду учитывать. К счастью, по виду Романовой понятно, что все это расследование она ведет не для кого-то, а для себя… Чтобы взять меня в кулак, чтобы полностью контролировать, чтобы все стало снова как обычно.

— Нет, — я обезоруживающе улыбнулся. — И повторю, если кто-то взял твое табельное оружие, это не очень хорошо. Может, тебе сейф для него заказать? А то, знаешь ли, некоторые хранят оружие, вырезав под него тайник в подшивке журнала «Октябрь», а Шолохов свой «Тихий Дон» не для того писал. Ты его хотя бы прочитала перед этим?

Романова несколько раз попыталась открыть рот, но так и не нашлась, что сказать.

Сволочь!

Крутилось в голове у Ольги. Антонов фактически признался, что брал ее пистолет — вряд ли, конечно, он связан с тем убийством, но брал и стрелял. Гад! А теперь смотрит ей в глаза и будто издевается. А ведь так хотелось, наконец-то, увидеть у него на лице страх, чтобы его судьба зависела только от ее слова. Увы, не сегодня. Впрочем, Ольга оценила и предупреждение о какой-то грязной игре со стороны Лагунова. Неужели, паршивец не только издевается, но и заботится о ней?

— Кстати, руки я сегодня помыл. Причем столько раз, что даже со счета сбился, — тот продолжил своим раздражающим поучительным тоном.

— И к чему ты это? Пока ты меня не трогаешь, чистота твоих пальцев меня не касается, — только договорив, Ольга поняла, насколько двусмысленно это прозвучало.

В разговоре с любым нормальным человеком на нее после такого посмотрела бы с осуждением, а вот Антонов только довольно улыбнулся. И даже показал ей большой палец. И где только нахватался.

— Вообще, я не про секс, — он все-таки умудрился ее смутить. — А про смывы нитратов и нитритов.

— Какие смывы?

— Следы пороха, — Антонов о чем-то задумался, но потом все же пояснил. — Если человек стрелял, держа оружие в руках, то они остаются в потожировом слое на ладонях. Причем избавиться от них, просто протерев руки тряпкой или сполоснув водой, не выйдет. Проверочная химическая реакция легко подтвердит их наличие, ну а дальше уже ответственным органам решать, что делать с этой информацией.

Ольга задумалась. Сама она о таком методе не слышала, хотя во время обучения в «Лесу» до них доводили все самые современные методики в том числе и по криминалистике. Как говорится, кому как не оперативнику НКВД нужно знать, как в случае чего не оставить следов.

— И что, никак от нитритов не защититься?

— Почему же… Время или мытье посуды очень даже помогают, — Антонов ткнул на себя пальцем.

Он определенно поставил задачу вывести девушку из себя. Что ж, тогда она ему и не станет рассказывать, что заметила сегодня не просто случайную шпану, а представителей сразу двух ленинградских банд, чьи фотокарточки лежат в кабинете Гоглидзе в отдельной папочке. Сама займется, заодно и проверит в деле уже набранных добровольцев. Как говорил их учитель в «Лесу», ничто так не связывает людей как первая совместная кровь.

Следующие несколько дней слились в бесконечную череду событий. К 5 марта я уже без приключений закрыл оставшиеся хвосты в ЛТИ, и старые враги Антонова хоть и бросали на меня злобные взгляды, но задирать прямо перестали. На Техноложке закончили заливку фундамента и бурение трасс для будущей вентиляции, уложившись точно в прописанные сроки. Между прочим, никто не верил, но строжайшая дисциплина и душевный порыв после плова словно дополнили друг друга.

Закончили работы и на «Светлане». При личном участии Иоффе были доработаны печи для хлорирования графита, и вчера была закончена очистка первой тонны. Пара дней, чтобы запечь блоки графита, отфрезеровать их, и можно будет везти в метро, чтобы выложить нижний слой реактора и проверить геометрию. В общем, условно безопасные работы шли четко, а вот с подготовкой к появлению радиации я катастрофически не успевал.

— Жора! Что по вентиляции? — заметив Флерова на стройке, я сразу же подскочил к нему. — Неделя до приезда руды. Скажи, что хотя бы складские помещения у нас готовы?

— Трубы закончат через три дня, — Жора повернулся ко мне, ужаснув огромными мешками под глазами. Впрочем, а кто сейчас не панда? — Зальцман поставил на нас людей в три смены, монтаж тоже начнем сразу. Насосы едут, стекло для новых фильтров-гармошкой тоже уже приехало… Кстати, Абрам Федорович в искреннем восторге от того, как такое простое и дешевое решение повышает степень очистки воздуха.

Да, идея хепа-фильтров совсем не сложная в реализации. Берем стекловолокно, собираем в нужную форму, и дальше все работает само по себе. Хаотично переплетенные микроскопические волокна цепляют все виды частиц. Самые крупные просто врезаются в них. Средние двигаются в потоке воздуха, но очень быстро их радиус оказывается меньше расстояния до волокна и начинается адгезия. Ну и совсем мелочь: эта, казалось бы, могла и проскочить. Но у нее свой враг — воздух. Мельчайшие частицы сталкиваются с его молекулами, начинается броуновское движение, и вот даже они врезаются в структуру фильтра.

Единственная сложность, как мне казалось, это создать достаточно тонкое стекловолокно. Хотя бы в 0.3 микрон, как это сделают для Манхэттенского проекта через пару лет. На мое счастье, это не потребовалось. Как оказалось, еще в 1937 году в Физико-химическом была изобретена некая ткань Петрянова, где волокна формировались не горячим воздухом, а электричеством, давая толщину и вовсе всего в 0.1 микрон. А в этом деле, чем меньше, тем лучше, так что хепа-фильтры у нас будут на зависть всем врагам.

— Промежуточный отстойник для воздуха… — продолжал тем временем Жора, нахватавшись терминов от простых рабочих, — выкопали! Но сразу включить его в общую систему вентиляции никак не выйдет. Вы, когда выкатили сколько вам бетона нужно не только для фундамента, но и для защитного контура, на заводе ЖБИ чуть истерика не случилась.

— Всего-то и вышло, что метр толщиной по периметру, — возмутился я.

— А меньше никак нельзя? — осторожно уточнил Флеров.

— Жора, — я крепко ухватил его за руку. — Запомни, что другие люди бьются за свою выгоду. Если ты не станешь сражаться за свою, а сразу станешь миролюбиво предлагать компромисс, то что будет? Думаешь, тебя послушают и согласятся? Да никогда. Они так же будут упираться, так же жалостливо заламывать руки, и тебе снова придется двигаться. А ты, вообще-то, отвечаешь не за жалость или справедливость, а за техпроцесс и людей, что будут со всем этим работать, рискуя жизнями и здоровьем. Понимаешь?

— Понимаю, но… Виктор, а разве ты сам в итоге не просто всех прожимаешь на то, что нужно тебе. И вовсе никаких компромиссов?

— Как это никаких компромиссов. Я раздаю в ответ обещания, иду навстречу по срокам, по поддержке отсрочек с другими заказами. Так что я требую то, что мне нужно, но и сам даю кое-что взамен.

— Некоторые люди от тебя шарахаются, — осторожно заметил Флеров. — Мне так прямо говорят, что хотели бы со мной договариваться, а не с тобой.

— Вот и прекрасно, — я улыбнулся. — Если дадут все, что нужно, то можешь обещать, что я не буду приходить к ним торговаться.

Мы еще немного успели обсудить системы личной защиты, и Жора обрадовал меня, что сумел выбить нам лучшего специалиста по медицине, о котором можно было только мечтать.

— Это Леонид Михайлович Неменов? — предположил я, вспомнив, кто у нас в ЛФТИ крупнейший радиобиолог.

— Лучше, — довольно покачал головой Жора. — Неменов все-таки больше теоретик, а я нашел нам практиков. Вернее, не я. Это Попков надавил, и нам во временное подчинение отдали всю 22-ю станцию медицинской помощи. Две машины, восемь врачей, около двадцати медсестер и санитаров. У них, конечно, с радиацией опыта нет, но его ни у кого нет, а, что нужно, мы ведь и сами расскажем.

Жора замолчал, ожидая моей реакции, и…

— Это на самом деле лучший вариант, — согласился я.

Действительно, что-то я сам уж слишком сильно уперся именно в ученых. А тут практики, причем практики, которых не нужно переучивать, да с оборудованием и в приличном количестве. В такие моменты по-настоящему понимаешь, как же мне повезло с союзниками. Я крепко пожал Флерову руку, и в этот момент меня позвал еще один, скажем так, ответственный товарищ.

— Виктор Игоревич, — алея красными от волнения щечками, как она всегда это делала на людях, ко мне подбежала Романова, потянулась к руке… И, как будто смущаясь, остановилась в сантиметре от нее. — Мне нужна ваша помощь.

Два огромных глаза, моргающие реснички. Флеров растаял и поспешил оставить нас вдвоем, даже не догадываясь, кто скрывается за этим милым личиком.

— Антонов, — голос девушки тут же превратился в шипение. — Ты обещал, что проверишь, как мы провели разделение на зоны, чтобы я смогла уйти.

— Опять свидания?

— Не твое дело, — гордо вернула Романова, и иногда даже она была права.

— Ладно, пошли смотреть, — вздохнул я. Тем более, что разделение и строгий учет по всем работам на объекте на самом деле были важны.

Зеленая зона — это внешний контур, где проверяли только пропуска. Желтая — зона, где был риск схватить радиацию или устроить ее утечку, уже требовала прохождения инструктажей и обучений. В последнюю красную я включил все места, где предпочитал по умолчанию считать, что излучение там есть. В таких помещениях работы будут вестись уже только в защитной экипировке и строго по таймеру. Увы, гарантировать абсолютную защиту в 1939 году у меня не было никакой возможности, и единственный компромисс с совестью, который мне удалось заключить — это минимизация опасности.

— Говори уж прямо, контроль уровня заражения, которого невозможно избежать, — на мгновение проснулась шиза.

Как обычно, легче после ее слов не стало, но я все равно так же тщательно, как и всегда, просмотрел подготовленные нквдшницей документы. Текущие зоны, сроки перевода желтых в красные после прибытия урана, после запуска… Это была уже третья редакция техники безопасности, и на этот раз она выглядела даже как что-то рабочее.

— Предварительно принято, — вздохнул я. — Как проведем учения по основным видам аварий, примем уже на постоянной основе.

— Зануда ты.

— Крысу вспомни, — я покачал головой, и даже Романова на мгновение сбилась. Наше выступление для военных она не забыла.

— Помню и… Ты уж постарайся, чтобы с людьми такого не случилось, а я в свою очередь прослежу, чтобы у тебя не было проблем по моим направлениям.

— На что-то намекаешь?

— Просто сейчас мой заместитель проведет первый инструктаж по пропускному режиму между зонами, и ты ничему не удивляйся, — Романова изобразила что-то похожее на улыбку, а потом резко крикнула. — Покровский! Иди сюда, для тебя есть задача!

Покровский? Я не сразу осознал, кого именно Романова назвала своим замом по безопасности? А когда понял, то выяснять это было уже поздно: рядом стоял нагло ухмыляющийся крепыш. В голове заходилась хохотом шиза, а я старался думать о том, что меня попросили не удивляться.

Это же значит, что у нас все под контролем?

Немного разобрался в ситуации и вынужден признать, что допустил ошибку. Решил, что покажу слабость перед Ждановым, и тот успокоится… Увы, частичный контроль того не устроил. Именно поэтому Капустин, тот самый партиец, который валил меня на экзамене по истории ВКП (б), снова показал себя. Надавил на парткомы ЛФТИ и ЛТИ, настоял на введении ответственных людей в новый проект и… Именно тут проявила себя Романова, перехватив назначения и забрав всех новеньких в нашу службу безопасности.

— Так себе помощь, — заметила шиза. — Покровский и еще те двое теперь находятся в одной из самых важных наших служб.

— Формально да, и поэтому ей не отказали, — не согласился я. — Но ты видела, куда она их поставила?

— Обучение, зеленая зона, внешний контроль, — задумалась шиза. — Важные направления, но при этом ни один не имеет допуска к реактору и урану. Думаешь, она поэтому так спешила внедрить это разделение? Так-то по срокам запас у нее был.

Я только хмыкнул, пять минут послушал, как Покровский читает вслух для остальных и одновременно сам изучает внутренний регламент. Еще одна подстава от Романовой: вроде бы и начальник, но авторитета с таким подходом точно не заработаешь. Я хмыкнул и пошел на поверхность, где уже залили фундамент и теперь закладывали фермы, что будут удерживать внешнюю часть трубы вентиляции. Учитывая, что она нам потребуется всего на пару дней, я спокойно отказался от капитальной конструкции, заменив ее на хорошее основание и растяжки с противовесами. Кстати, с учетом, что именно так и строят большую часть небоскребов, так сразу и не скажешь, какой метод в итоге будет не только самым экономным, но и надежным.

После Техноложки вернулся в ЛФТИ. Сюда уже привезли один из датчиков ФЭУ, и теперь его пытались скрестить одновременно с шестью ионизационными камерами, которые будут считывать потоки нейтронов вокруг реактора.

— И сразу еще одна сложность, — аспирант Смирнов, кажется, настолько увлекся делом, что даже забыл про свою привычку грызть ногти. — Допустим, мы получили превышение фона, датчик передает сигнал дальше, и должен сработать механизм, который опустит аварийные стержни, так?

— Так, — кивнул я, пытаясь понять, в чем же тут сложность.

— Я уточню, — Смирнов все-таки потянул ко рту руки, но сам себя остановил. — Стержни должны опуститься быстро, но при этом максимально четко на свои места. Отклонение даже в один миллиметр нежелательно.

— Тоже верно.

— Но тогда у нас проблемы. Максимально надежно было бы поставить такую конструкцию на упоры, которые в нужный момент отойдут в сторону. Вот только механика не совершенна, так или иначе при движении стопоров возникнут перекосы. Пусть в доли градуса, но их не избежать… Тогда я задумался о креплении стержней сверху, чтобы момент обрыва не повлиял на горизонтальную устойчивость конструкции. Тот же трос, который в нужный момент просто перерубит. И тут другое противоречие: он должен быть достаточно крепким, чтобы удерживать груз, и достаточно слабым, чтобы в момент разрыва стержни не качнуло. И что бы я ни пробовал, любые решения выходят по времени реакции за пять, а то и больше секунд.

— Много, — согласился я.

— В итоге я пришел к версии, — продолжил свои рассуждения Смирнов, — что нам нужно не удерживать стержни, а толкнуть их. Небольшой точно рассчитанный заряд, который мы активируем в нужный момент…

Я слушал парня и невольно думал о том, куда же порой заводит пытливый ум. В нашей истории ведь тоже были люди, которые считали, что небольшая бомба на случай аварии — это хорошая идея. Вот только, даже если забыть об общей сомнительности идеи, где гарантии, что не будет сбоя, что взрывчатое вещество не начнет изменяться под действием излучения, что в итоге толчок не окажется сильнее или слабее необходимого. Где-то это решение вполне рабочее, но именно у нас — слишком много рисков.

— А почему не поступить проще? — предложил я свой вариант. — Стержни держит электромагнит. Если нужно, оператор или ФЭУ отключает питание, и они падают под собственным весом. Думаю, уложимся в пару секунд.

— Да в одну можно уложиться! — вскинулся Смирнов, но тут же задумался. — Вот только… А если сбой, если электричество отключат?

— В этом и главная прелесть подобной системы безопасности, — поднял я указательный палец. — Если будет что-то серьезное, то пусть лучше реактор остановится, чем мы получим риск аварии. Если же мелочь… Добавьте в цепь небольшой промежуточный аккумулятор, который прикроет от совсем уж случайностей.

— И действительно, — Смирнов просиял, и я двинулся дальше.

Кировский, Ленгорсовет, «Светлана» — везде ненадолго, где-то просто поговорить, где-то помочь решить подобную небольшую проблему. Казалось, я несусь, словно белка в колесе. Сбиваешь ноги в кровь, а ничего на самом деле не меняется. Но это только казалось. Проект рос, проект двигался, и я с нетерпением ждал того дня, когда же смогу наконец сказать — оно живое! И, учитывая, что роману о докторе Франкенштейне уже больше века, а восемь лет назад как раз сняли фильм с той самой фразой, уверен, все собравшиеся это оценят.

— Или нет, — не согласилась шиза и каким-то невероятным образом с помощью всего лишь одного голоса попыталась изобразить, как закатывает глаза.

До дома оставалось всего ничего. Я уже почти мог разглядеть тот самый уникальный зеленый номер, который начал еще больше теряться, когда на окружающих деревьях полезли первые листочки, и тут меня перехватили.

— Игорь Васильевич! Вы вернулись! — я обрадовался всклокоченному Курчатову. — Только зря вы без шапки, еще простудитесь, а оно вам надо?

— Да-да, — тот немного рассеянно закивал в ответ. — Просто увидел вас в окно, поспешил перехватить и не подумал.

— Вы хотели меня видеть?

— Только вернулся из командировки, но все это время не мог выкинуть из головы те формулы, что вы показывали в кабинете Жданова, — принялся объяснять Курчатов. — Я ведь потом сам сидел, считал разные виды реакции и… Просто не мог ждать еще целую ночь, чтобы все у вас не выспросить. Вы зайдете на чай?

Курчатов не выдержал еще одного моего укоризненного взгляда на его непокрытую голову и решил закончить разговоры на улице. Вот и хорошо: тем более давно планировал к нему заглянуть.

— Только это? А что именно его так заинтересовало тебе не любопытно? — проснулась шиза.

— Он же сказал, формула. Скорее всего, какие-то вопросы по реакции. Вряд ли что-то необычное, — я, конечно, уважал Курчатова как личность, но не думал, что тот сможет за полторы недели найти что-то, способное меня удивить.

И я пребывал в этой уверенности пока мы шли к нему, пока мне выдавали тапочки с подбитым кожаным каблуком и наливали крепкий черный чай в большую эмалированную кружку. Потом Курчатов все-таки не выдержал и, сбегав за рабочим портфелем, вывалил на стол целую стопку бумаг.

— Вот, — выхватил он один из листов. — Я подбирал данные под модель поведения атома при критической реакции, и все работало. Но стоило попробовать рассчитать надкритический уровень, и все сразу же разваливается.

— Вы начали считать модель атомной бомбы? — осторожно уточнил я.

Вот этого я все-таки не ожидал.

— Не совсем бомбы, — смутился Курчатов. — Просто во всем остальном ваша формула работала идеально, а тут… Я хотел убедиться, что в ней нет ошибки, а то в подобном проекте даже небольшая теоретическая недоработка может стоить слишком дорого.

— Значит, вы посчитали, — я всмотрелся в расчеты, — что кислород в оксиде урана и уран-238 тормозят реакцию. И вы опасаетесь, что подобные стопоры будут и при критическом уровне реакции?

— Да, просто они пока нам неизвестны.

— На самом деле, — успокоил я физика, — Сложности в случае с бомбой никак не нарушают наши расчеты для мирной станции. Тем более вот здесь вы и сами пишите, что проблема может быть решена за счет повышения концентрации урана-235. Чем его больше, тем сильнее может быть реакция, но для станции нам хватит и природных значений, а вот для чего-то больше…

— Нужно обогащать уран, — кивнул Курчатов, хлебнул чай и даже не обратил внимание, что тот вскипел лишь пару минут назад. Его сейчас интересовало только одно. — Но как это сделать? 238-й и 235-й отличаются лишь весом. Всего на три атомные единицы.

— Я смотрю, вы об этом тоже думали.

— Только в теории, — вздохнул Курчатов. — Единственное, что в таком случае приходит в голову — это перевод урана в газообразное состояние.

— Гексафторид урана.

— Очень токсичен, очень активен — эта гадость сожрет все на своем пути, но в теории можно было бы создать каскад фильтров, чтобы пропустить через них газ под давлением. Уран-235 чуть легче, чуть быстрее, и мы смогли бы постепенно отсеивать лишнее и повышать его концентрацию. Вот только для этого придется создавать эти самые фильтры с ячейкой в доли микрон, материалы и смазки, что не съест коррозия. И в огромных количествах! За один раз концентрация будет повышаться на доли процента, на один грамм будут уходить гигаватты энергии на работу только компрессоров. Так что тонны металла, десятки тонн смазок, сотни километров фильтров.

Я, кажется, впервые посмотрел на проблему создания атомной бомбы, как она выглядела в глазах тех, кто начинал над ней работать.

— А что вы думаете про газовые центрифуги, о которых писал Ланге? — спросил я. — Они тоже будут работать с газом, тоже потребуют море энергии, но в теории выглядят проще и смогут давать результат больше и быстрее.

— Все верно, о них я тоже размышлял, но там свои сложности, — Курчатов снова закопался в листы. — Вот, я примерно прикинул скорости центрифуги для нашей задачи, потом нашел на конференции лично Фрица и… Он подтвердил мои опасения: сейчас просто нет технической возможности создать подшипники, способные выдержать под сотню тысяч оборотов в минуту.

Я поджал губы. Обидно, но, если подумать, то в моей истории с газовыми центрифугами действительно успели только ближе к 1950-м, а до этого, выходит, справлялись с помощью тех же фильтров… Вот же, умеют люди найти решение!

— Другой вопрос, — я отодвинул записи Курчатова и посмотрел прямо на ученого. Какой он еще молодой, горящий своим делом, с таким совсем не жалко поделиться небольшим инсайдом. — Что вы думаете про трансурановые элементы?

— Элементы, которые тяжелее урана? — Курчатов сначала удивился смене темы, но быстро переключился. Все-таки деление атомов и все, что с ним связано — его конек. — Я читал про опыты Ферми в 1934-м, он утверждал, что смог их выделить, но теперь стало понятно, что это просто осколки распавшегося на части урана.

Именно так все и было, именно так все и считали.

— Но вы же верите, что они есть? Элементы тяжелее урана? — голосом искусителя спросил я и снова подвинул вперед листки, где Курчатов записывал по памяти мои расчеты. — Смотрите, для реактора мы считали реакцию урана-235, но 99 процентов вещества на самом деле занимает его собрат, уран-238. Мы знаем, что он точно не помогает реакции, но что же с ним происходит в реакторе?

Я подвинул лист Курчатову.

— Судя по сечению радиационного захвата, он ловит лишний нейтрон.

— А дальше? У нас есть массы, у нас есть расчеты выделяемой энергии при переходе.

— Срок жизни, — Курчатов быстро сверился с моделью, — выходит примерно 23 минуты. Значит, будет бета-распад. Один нейтрон превратится в протон, и мы получим… — его голос дрогнул, но он закончил твердо и уверенно. — Первый в мире трансурановый элемент номер 93! Конечно, в теории. Конечно, если модель верна, но… Это открытие, которое может принести Нобелевскую премию.

Ну вот, мы открыли Нептуний. На кухне под чаек, кто бы мог подумать.

— Во-первых, я бы предпочел Сталинскую премию, — хмыкнул я, напомнив себе в этот момент шизу. — А, во-вторых, мы еще не закончили. Посчитайте период полураспада нового элемента.

— Разве есть Сталинская премия? — Курчатов удивился, но быстро перешел к делу. — Период получается: две целых тридцать шесть сотых суток. Он тоже нестабилен. Значит, снова бета-распад и… Элемент 94.

— И его срок жизни?

— Двадцать четыре тысячи лет.

А вот дело дошло и до Плутония. Я по памяти добавил его сечение и коэффициент деления, предложив посчитать Курчатову новую бомбу с этими данными. И ожидаемо, на этот раз у него не возникло никаких проблем.

— Получается, вот что вы задумали, — потер лоб физик. — Реактор будет не только давать энергии, но и сам по себе накапливать элемент 94. А как будет нужно, так как это полностью новый элемент, мы уже легко сможем отделить его химическим способом. Как просто.

— На самом деле очень сложно, — не согласился я. — Впрочем, вы и сами, уверен, уже начинаете представлять, какие нас будут ждать вызовы. Взять только радиацию, с которой придется столкнуться в процессе, или как запустить реакцию, чтобы получить взрыв, а не пустой пшик. Лично я не сомневаюсь, что нас еще ждут годы бессонных ночей.

Кто-то мог бы испугаться подобного предсказания, но Курчатов только заулыбался. Его немного смущало, что мы используем чьи-то чужие наработки, но сложная задача, важность которой для страны было сложно переоценить, придавала уверенности.

— А еще он опасался, что его работу по делению урана могут завернуть, — добавила свою версию шиза.

— Если и так, то зря, — я только отмахнулся. — У меня дел выше крыши, чтобы бояться выпускать из-под контроля каждую мелочь. А Курчатов, который возьмет под свое крыло будущую работу с плутонием — это чуть ли не идеальный вариант. И плевать на мотивы!

В этот момент защелкала ручка входной двери, которую хозяин и не подумал запирать, а потом в квартиру зашла женщина, у которой даже в плотной шубе и объемной шапке со звездочками была видна осанка.

— Марина, — Курчатов тут же расплылся в улыбке и бросился помогать своей жене раздеться.

А я с интересом изучал пару, которая проведет вместе еще больше тридцати лет. Курчатов в этот момент словно помолодел раза в два, а его супруга хоть и посматривала строго, но так ласково улыбалась на каждое даже случайное прикосновение.

— Крупновата, — выдала свой вердикт шиза. — Видно, что уже не девушка.

— Глупая ты, — не согласился я. — Мы, мужчины, существа странные: сколько бы лет ни прошло, будем до самого конца видеть в своих женщинах тех, в кого когда-то влюбились.

— Какое-то биологическое расстройство.

— А может, любовь?

— Вот кто бы говорил.

— Согласен, я сам никогда не влюблялся, но Курчатов-то другой.

Тем временем мне представили Марину Дмитриевну, ей — меня, и хозяйка дома взялась исправлять все просчеты, допущенные до этого Игорем Васильевичем. На столе появился сахар-рафинад, откуда-то из шкафа достали вазочку косолапых мишек с фабрики «Крупской», а беседа о науке дополнилась самыми обычными рассказами о жизни. Так мне со смехом по секрету поведали, как их друг Антон Вальтер, сейчас работающий в Харькове, менял для шутки таблички на булочной и парикмахерской, спросили мнение об опереттах, которые так любила сама хозяйка дома, упомянули, как Курчатов болел туберкулезом, как боролся и с каким трудом выкарабкался. А под конец даже поделились личной историей о том, что Марина на самом деле по паспорту Мария, но после смерти родителей предпочла выбрать себе другое имя.

Такие простые разговоры, в самом вроде бы подходящем для них месте — за кухонным столом с салфетками в тон так любимых Курчатовыми крымских цветочных полян — а я неожиданно осознал, как у меня в голове трещат продуманные для всех встреченных в 1939-ом году шаблоны и трафареты. Гениальный ученый оказался простым человеком, который болел, шутил, а по вечерам, как оказалось, любил садиться с женой в кресло и читать вместе книги. Ничего нового, ничего важного, но почему у меня от всего этого мурашки по телу?

Я бросил взгляд на часы — надо было уже собираться.

— Кстати, чуть не забыла, — Марина Дмитриевна собрала мне с собой немного еды, но разговор был совсем не о том. — Я ведь занимаюсь общественной работой в ЛФТИ, сегодня ездила проверяла ясли для детей сотрудников… Так мне рассказали, что к нам с проверкой прислали человека из Москвы.

— По чью-то душу или просто так? — сразу посерьезнел Курчатов.

— Никто пока не знает, — покачала головой Марина Дмитриевна. — Одно точно: это кто-то из Наркомздрава СССР, и настроен он очень серьезно. Что-то связанное с новыми боевыми отравляющими веществами.

Курчатов сразу выдохнул: как ему казалось, нас этот интерес точно не касается. А вот я задумался. Ведь именно как БОВ я презентовал военным новое излучение и демонстрировал его эффект на крысах. И вот теперь вопрос: это забота со стороны родного государства или кто-то решил, что обнаружил мое слабое место?

Я попрощался с Курчатовыми, вышел из теплой гостеприимной квартиры навстречу холодному мартовскому ветру. Казалось, что тот даже захихикал, радуясь тому, как я ежусь под его порывами. Хотя нет, это просто шиза проснулась и горела желанием обсудить последние новости:

— А ведь тот, кто вызвал больших дядей из столицы считает, что мы его не вычислим, — она говорила и зловеще посмеивалась. Если бы уже не привык к ней, можно было бы и испугаться.

— А мы можем? Так-то про ту крысу, наверно, много кто слышал, — я вернул разговор в серьезное русло.

— Разве? — шиза была не против. — Мерецков, Иоффе, Романова, ну и те, кто потом прочитал ее доклад.

— Иоффе и Романову можно вычеркнуть, — сократил я список.

— Неужели, ты начал доверять людям?

— Нет, просто они точно знали, что результат подстроен, и радиация, хоть и опасна, но за четверть часа никого не сожжет.

— Тогда… — шиза не договорила, но и так все было предельно ясно.

Мне нужно было срочно увидеть Романову и расспросить ее про последние новости из нашего родного ведомства. Я дошел до общежития, увидел, что в коридоре никого нет, и быстро заглянул к девушке в комнату. Пусто, только почти выветрившийся запах ромашковых духов. И где ее так поздно носит?

Лиговский канал начали засыпать еще в прошлом веке, в 1920-х привели в порядок от Обводного до Международного проспекта. Замостили, поставили лавочки, даже закрыли ГОП — главное общежитие пролетариата — вот только шпана, как собиралась тут раньше, так и продолжала собираться.

— И что же это у вас даже фонари не горят? — Ольга оглядела пустые черные столбы рядом с известной шалман-пивной на углу Шкапина и Обводного. Именно отсюда, из района Балтийского вокзала, к ним в общежитие и приходили гости по душу Антонова.

— А ты кто, чтобы с нас что-то спрашивать? — мужику, вышедшему навстречу девушке, было лет пятьдесят. Тощий, со впалым животом и руками-спичками, он развязно мусолил так и не зажженную беломорину.

— Пойдем прогуляемся, расскажу, — Ольга мило улыбнулась и указала рукой в темноту. — Или боишься?

— Тебя что ли? — мужик хохотнул.

Ему ответили с десяток товарищей, наблюдающих за разговором от пивной.

— Прогуляйся, Сивый!

— Ишь до чего девки дошли, сами клиентов ищут.

— А лучше не иди, тащи ее сюда!

Поддержка придала мужику уверенности, а последнее предложение решительности — на Лиговке никто и ни с кем не любил делиться.

— Нам вон в тот дом, — Ольга указала на здание в стороне от канала.

И несколько минут они шли в тишине, думая каждый о своем. Что крутилось в голове у залившегося пивом карманника девушка не знала и знать не хотела. Сама же она размышляла, как последние несколько дней работали ее добровольцы. Во-первых, только двое отказались прогуляться по городу после работы, собирая для нее слухи. Во-вторых, они справились. Нашли тех незваных гостей, а дальше оставалось только применить на практике то, чему ее учили. Неделю Ольга выжидала, чтобы про чужаков на улице успели подзабыть, а сегодня пошла на охоту.

— Как думаешь, — спросила она у мужика, заводя его в подворотню, — А что ваши будут делать, если тебя убьют?

— Ты? — тот снова рассмеялся, но в его голосе появился страх. — Что ты задумала? Да тебя найдут и саму прикончат! Думаешь, на Лиговке всем на всех наплевать? Это так. Но свою территорию нельзя не беречь: покажешь слабость, и тебя сожрут. Так что, если где-то твой дружок притаился, так не стоит. Тебя вырежут, его вырежут, всю вашу шайку, все ваши семьи…

Он не договорил, потому что Ольга устала слушать и ткнула в бандита пистолетом.

— Не надо, — его тон моментально изменился.

— Надо. На тебе помимо краж два убийства, за каждое по десять лет.

— Не лечи! Сроки не складывают, а самый большой дают, — сразу оживился мужик, почувствовав, что тут не все так страшно. — И, вообще, я их в состоянии душевного волнения совершал, не 136-я, а 138-я статья! Уже только до пяти лет.

— Или один из убитых был из колхоза, и мы это запишем не как волнение, а как классовую борьбу. Конфискация и расстрел.

— Кто ты? — мужик побледнел.

— Собирайся. Если не будешь шуметь, то просто уедешь в Москву и посидишь там пару месяцев. Нет — я сказала.

Ольга выждала пару секунд, и ее сопровождающий так и не нашелся, что сказать. Сломался. Махнув рукой, девушка позвала ожидающих ее в темноте курсантов из самых надежных. Именно они должны были перевезти задержанного в Москву, не оставив за собой следов. А она дошла до мусорной кучи у края дома, достала оттуда бутылку с просроченной кровью из больницы и аккуратно расплескала по земле. Вышло красиво: как будто кто-то рассек жертве артерию двумя резкими ударами.

— И последний штрих, — девушка вытащила из кармана и кинула в самую большую лужу вырезанный из сукна черный квадрат.

Значок банды с Московского вокзала. Теперь местным после такого вызова точно станет не до охоты за сынком одного бывшего нквдшника. Как говорил ее учитель: внутривидовая конкуренция всегда сильнее межвидовой. А Антонову… Антонову придется быть благодарным! И за Покровского, который теперь не станет вторым центром силы для Капустина и Жданова, и за банды.

В том, что ее подопечный все заметит и обо всем догадается сам, девушка не сомневалась.

Утром я заметил, что Романова вернулась довольная, словно кот, объевшийся сметаны. И, если бы знал ее чуть хуже, то мог бы решить, что она дожала сына того торгового сынка на что-то серьезное. Увы, поболтать с ней не получилось, нужно было бежать на Кировский проверять первые отливки цилиндров для ТВЭЛов. Потом был институт, где мы вместе с Флеровым засели за механизмы для замены фильтров: очень хотелось получить что-то посерьезнее щипцов на длинных ручках. Вот только любое «посерьезнее» никак не желало умещаться в оставшееся у нас до запуска время.

Следующий день также пролетел в бесконечном галопе, на третий я и вовсе застрял на Техноложке, лично контролируя сразу два важнейших этапа. Укладку первого ряда графитовых блоков и монтаж вентиляции. А еще невольно удивлялся, как же все тут разительно изменилось за какие-то дни. Ладно подушки фундамента — хотя двухметровые махины впечатляли даже успевших повидать всякое метростроевцев и заводчан. Но мы еще поставили стену, отделив зону будущего реактора и выделили склад для хранения опасных материалов. Все герметичное и, главное, с закладками под свои системы вентиляции. Поставим их, можно будет сразу включить и датчики, калибруя ионизационные камеры под будущую работу. Излучение до запуска, излучение во время запуска, излучение в процессе.

Не знаю, как остальным, а вот мне без них все это время было немного некомфортно.

— Жалко, что только одну шахту получится запустить, — Флеров вместе со мной смотрел, как мастера под присмотром инженеров с Кировского собирают секции труб словно гигантский конструктор.

Я только кивнул в ответ. С учетом того, что фильтры придется менять пусть с частичным, но все равно использованием ручного труда, очень хотелось, чтобы в этот момент отвод радиоактивного воздуха с реактора мы пускали по параллельной трубе, но… У нас не было готового герметичного узла, чтобы этим процессом управлять, а создавать его с нуля не было смысла. Все-таки воздушный метод охлаждения я планировал использовать только в первый раз, да и замены пойдут уже на остановленном реакторе.

— Что по вентиляторам? — уточнил я следующий важный момент.

— «Сирокко» приехали, — довольно потер руки Флеров. — Новые, по 64 лопатки на каждом. Ставить будем, как и планировали, по схеме. Отдельные на склады, отдельный на общий зал, двойной на трубу реактора.

— Вариант с нагнетателями для подачи воздуха посчитали? — уточнил я.

— Да, девочки всю ночь перепроверяли, — Флеров покачал головой. — Если ставить вентиляторы на входе, то любой сбой, и воздух из реактора может потянуть назад. А так мы создаем на выходе область низкого давления, весь поток наш, и даже небольшой сбой или скачок давления ничего не изменят.

— А на совсем уж крайний случай два вентилятора и еще два в запасе, — кивнул я.

С привлечением местных умов, когда мы не стеснялись пересчитывать, что мои, что их идеи, решения в итоге получались простыми и надежными. Мне нравилось. Тут нам помахали со стройки пара знакомых с пловной вечеринки, и мы не стали стоять в стороне. Крутить трубы нам не доверили, а вот таскать их можно было и без особого опыта. В общем пришлось попотеть, но за этот день мы поставили и закрепили основу для всех узлов. Завтра приедет кран, чтобы продолжить стройку, и к появлению урана станция будет готова к его приемке.

Мышцы ныли от нагрузки, мозги, наоборот, радовались тому, что я хоть ненадолго про них забыл, а потом ко мне прибежал охранник с внутреннего поста. Даже ждать не стал, значит, что-то срочное.

— Виктор Игоревич, — молодой курсант из училища НКВД старательно выговорил мое имя отчество, словно так ему было проще слушаться кого-то младше себя. — По рации передали, там наверху Абрам Федорович приехал лично. Просит вас.

Нехорошие предчувствия усилились. Я даже пробежался по туннелю до поверхности, прошел через еще одну проходную, и сразу там меня встретил Иоффе.

— А у вас тут многое изменилось, — профессор начал издалека, тоже отметив скорость работ.

И да, на поверхности мы тоже много чего построили. Основание для трубы, ангар для насосов и будущей подстанции, когда нам разрешат ее поставить. Заодно починили забор, убрав все дыры и ничтоже сумняшеся накатили сверху выделенную Мерецковым колючую проволоку. То-то, наверно, все местные жители и случайные прохожие удивились. Иоффе вот тоже не мог удержаться и нет-нет, а бросал в ее сторону задумчивые взгляды.

— Правильно, вот дорожки проложили, чтобы грязи поменьше было, душевые поставили, — я, мысленно улыбнувшись, вслух сказал совсем про другое.

— А ведь и правда, — Иоффе отвлекся от колючки и уже спокойно огляделся по сторонам. — Вы тут и строите, и сразу красиво делаете.

— Одно другому даже помогает, — важно поднял я указательный палец. — И то ли еще будет, когда нам с ситценабивной фабрики халаты и новые спецовки пришлют. Вы еще ахнете.

Иоффе даже улыбнулся, но почти сразу стал серьезным и, подхватив меня под руку, отвел в сторону.

— Ко мне заглядывал Иван Петрович с «Красного выборжца», сказал, что ему пришло отдельное указание из обкома по нашим заказам.

— Свинец? — сразу понял я, о чем речь.

— Да. Те несколько тонн, что вы просите для изоляции реактора, вам не дадут. Порежут раз в десять…

Мысли понеслись вскачь. С одной стороны, новость неприятная, с другой, у меня есть на такой случай вполне рабочее решение из будущего. Передвижная стенка на колесиках. Ее можно будет сделать даже толще, чем обычная свинцовая оболочка, так что выйдет дешевле и одновременно надежнее. По крайней мере, если работать из-за нее, а не шляться вокруг реактора толпами. Чего мы и не будем делать!

В общем, порой неприятности не мешают, а помогают двигаться вперед.

— Справимся, — ответил я Иоффе, тот смерил меня взглядом, кивнул каким-то своим мыслям и продолжил.

— Я постарался узнать, кто это решил пойти на нас войной, поспрашивал знакомых и…

— Человек из Наркомздрава?

— Иван Николаевич Первак, без особых достижений по медицинской части, но зато с безупречной партийной анкетой. Говорят, он из окружения Митерева, который метит на место наркома вместо Проппер-Гращенкова. Тот, по мнению СНК, уж слишком идет на уступки старым академическим кадрам, забывая про интересы партии.

— Вы много знаете про медицинские круги, — заметил я.

— У меня двоюродный брат сам врач. Мы неплохо общаемся, вчера вот сходили с ними на представление мужа его дочки в Ленинградский театр эстрады и миниатюр. Может быть, слышали про такого, Аркадий Райкин?

— Кхм, вроде бы нет, — закашлялся я. Как тесен мир: одни из самых известных физиков и комиков в СССР, оказывается, немного родственники.

— Так вот, — Иоффе вернулся к главному. — Этот Первак вроде бы приехал к военным, пошел к ним чего-то требовать, но Мерецков быстро поставил его на место. Тогда он отправился к товарищу Жданову: вещал про Гаагские соглашения, про 171 статью Версальского мирного договора, про Женевский протокол 1925 года. В общем, про то, что отравляющие вещества всеми запрещены, и ученых, что лезут в запретные дела, стоит взять на поводок.

— И что Жданов? — заинтересовался я.

А то сокращение лимитов на свинец — это, конечно, не очень приятно, но в то же время гость явно настаивал на чем-то большем.

— Андрей Александрович напомнил Наркомздраву, что, во-первых, это решать не им, а во-вторых, все эти соглашения запрещают использовать, но не исследовать или копить отравляющие вещества. И все страны не забывают этим пользоваться, а те же США и Япония и вовсе эти соглашения до сих пор не ратифицировали. В общем, Первак так бы и ушел с пустыми руками, но тут его поддержал Капустин.

— Вот же злопамятный дед, — не удержался я, и Иоффе закатил глаза.

— Он убедил Жданова, что вы уж слишком много всего просите, прикрываясь его именем. Так и появились ограничения.

— А ведь Жданов понял, что его хотят использовать, но пошел им навстречу, — я задумался. — Интересно, что он потребует за это взамен? Поддержку на 18 съезде?

И еще один вопрос, который я не стану проговаривать вслух: кто натравил на меня Наркомздрав — потому что не та я рыбина, чтобы кто-то столь активно против меня копал, не побоявшись рассердить самого Жданова.

— Вот все-таки ты, Антонов, странный студент! — не выдержал Иоффе. — Тебе рассказывают о проблемах, о врагах, с которыми даже мне не хотелось бы связываться, а ты…

— А что я? Товарищ Жданов меня использовал, и, раз я это заметил, будет справедливо при случае ему на это указать.

— Не справедливо, а безрассудно. Эх! — Иоффе понял, что меня не переубедить. — Ладно, новости я тебе рассказал, советы ты слушать не хочешь, так что дальше думай сам. И о врагах, и о том, что с ними делать. Но чуть позже. А пока устрой-ка мне экскурсию и покажи, что и как у вас тут устроено.

Абрам Федорович Иоффе знал, что современная молодежь порой совсем ничего не боится, но подобного пренебрежения от Антонова не ожидал. Все-таки есть беды, которые не обходят даже самых талантливых. И самая страшная из них — гордыня… Они тем временем спустились в проход, и Иоффе неожиданно обнаружил, что тут идет стройка не только самого прототипа, но и множества прилегающих помещений. Готов из них был, правда, только будущий склад. Еще одна стена, которая должна была полностью отгородить зону с реактором, находилась на финальной стадии, остальное — только размечено. Но даже этого уже было достаточно, чтобы обратить внимание на подход к стройке.

Очень монументально.

— Кажется, я понимаю, почему на бетонном заводе жалуются, что вы им все сроки срываете, — не удержался профессор. — Я-то думал, как вам это удается, если того бетона нужно всего с десяток тонн. А тут эвона оно как.

Он решил, что его подопечный поддался юношескому максимализму, замахнувшись на то, что для реактора было совсем и не нужно. Вот только Антонов вместо обиды или оправданий показал Иоффе схему разделения объекта на зоны с принципиально другим уровнем подхода к безопасности.

— Не перебор? — уточнил профессор. — Нет, я помню все, что мы говорили про радиацию, но со стороны выглядит как паранойя. Сейчас никто так не делает.

— Сейчас никто и не работает с потоком нейтронов, — логично возразил Антонов, а потом объяснил главную особенность создаваемой им системы.

Не просто герметичные контуры и мощная вытяжка. На самом деле он создавал объект, где давление от безопасных к опасным зонам искусственно понижалось. Как гениально, как просто. Да, оставалось немало работы для активных систем защиты, но даже в пассивном режиме такой объект уже защищал всех, кто находился на его территории.

— Это еще что, — похвастался Антонов, заметив, что Иоффе оценил его решение. — Мы по подобному принципу еще отдельный защитный костюм сейчас делаем.

— Какой костюм?

— Для работы рядом с реактором. Там, конечно, защита вокруг него, но все излучение оно не перекроет. Тот же бериллий: он отражает нейтроны обратно в реактор, но и сам активируется. И любая пыль рядом, любые мельчайшие частицы тоже.

— Да, способность нейтронов активировать практически любые материалы очень коварна. Так что за костюм?

— Над материалом еще работаем, а так наши главные принципы: герметичность, дыхание через баллон, а не фильтры и давление.

— Герметичность понятно, — задумался Иоффе. — Отказ от фильтров тоже, а вот давление… Хотя! Если повысить его внутри от небольшого баллона на десятую атмосферы — да даже меньше! — то в случае повреждения ничего снаружи не попадет внутрь костюма, так? Почти как в высотном скафандре Чертовского, хотя тот, кажется, так и не был доведен до ума.

Профессор был доволен, что так быстро разгадал эту загадку. В то же время у него никак не получалось не задаваться вопросом, а как вообще Антонов все это придумывает. В какие-то хитрые документы от отца старый профессор больше не верил: ну, нельзя столько собрать и тайно передать, незаметно для остальных. Да и он сам, если бы хоть кто-то в мире пользовался подобными подходами, точно бы об этом слышал. Одна, две прорывные идеи могли оказаться и случайностью, но десятки, да раз за разом собирающиеся в стройную систему — точно нет.

Неужели, Антонов и в самом деле гений?

— Кстати, у нас сейчас проходят учения по технике безопасности, — студент заметил шевеление в желтой зоне и предложил Иоффе посмотреть.

И после всего уже увиденного, в том только еще больше разгорелся интерес. Как оказалось, учения проводились для группы новых добровольцев совместно с одной из смен охраны объекта. Два человека переносили лист металла — условный бериллий — и в процессе роняли его на землю, с чего, собственно, и начиналась нештатная ситуация.

— При ударе о пол некоторых материалов, пусть даже внешне они и выглядят совсем не страшно, от них могут отколоться и подняться в воздух мельчайшие частицы, — зачитывал с бумаги самый обычный на вид студент. Без выражения, но ему и опыта явно не хватало.

— И что, ничего нельзя ронять? — раздался крик из толпы.

— Да ты на заводе хоть раз был?

— Падение обычных предметов и опасных отличается, — студент отвечал, не поднимая взгляд от бумаги, и Иоффе поразился, неужели, тот, кто составлял ему инструкцию, учел и эти, очевидные в принципе возражения. — На обычном заводе опасные материалы не допустит мастер участка или директор. У нас они возможны, но вы всегда сможете их опознать по специальной маркировке.

— И что дальше, сразу подметать? — снова в толпе вспомнили, как работают у себя.

— Если подметать, — монотонно зачитал студент. — То опасная пыль поднимется в воздух, осядет в легких, и в нашем случае все закончится такой опасностью как бериллиоз. Поэтому ваша задача в случае нештатной ситуации с опасным материалом — остановить свою работу и покинуть опасное помещение.

Группу новичков повели к будущей границе между желтой и зеленой зонами. Тут они с интересом посмотрели, как сначала их самих, а потом и одежду проверяют ионизационными камерами.

— С помощью этих приборов мы найдем на вас любые частицы заразы, — продолжал читать студент. — Как медики находят микробов, так и мы никого не пропустим. Здесь вам нужно будет переодеться: одежда всех, кто был в опасной зоне пойдет или в стирку, или на утилизацию. Вы же сами должны будете пройти в душевые, чтобы помыться с мылом и окончательно снять риски заражения.

И опять все это выглядело как паранойя, но в глубине души Иоффе не мог не признать эффективность подхода.

— А как вы будете очищать само помещение? — спросил он у Антонова, который тоже внимательно следил, как за рассказом своего помощника, так и за реакцией на него со стороны новеньких.

— Все просто, — студент довольно улыбнулся. — Сначала вентиляция на максимум, потом люди в защитных костюмах обработают полы пылесосами с водяными фильтрами. Мы сейчас еще добавляем к ним новые фильтры-гармошки, которые делает для вентиляции Флеров. И, вообще, красота получится.

— А куда зараженную воду и одежду? — Иоффе стало интересно, есть ли хоть что-то, чего Антонов еще не учел.

— На утилизацию, — вздохнул Антонов.

Кажется, идея просто закапывать опасные объекты в землю казалась ему не очень надежной, и Иоффе уже было интересно, что же студент придумает, чтобы с этим разобраться. Неожиданно профессору пришла в голову очень смешная мысль. Тот же гость из Наркомздрава приехал сюда, чтобы подловить Антонова на опасных для жизни простых людей экспериментах, а тут… Этот студент и сам печется о жизни тех, кто работает вместе с ним, чуть ли не больше аппаратчиков, кому это по должности положено.

Даже любопытно стало, а что этот Первак будет делать, когда сам все это увидит. Поймет или станет дальше искать, к чему бы еще прикопаться? Впрочем, это будет зависеть от того, ради чего его на самом деле сюда прислали. И кто…

Ирку попросили остаться в комнате, пока отец на кухне сидел с какими-то московскими гостями. Это было странно, и девушка прилегла на бывшую дедушкину кушетку возле розетки: про это место мало кто знал, но дырка в стене тут была сквозная, и если задержать дыхание, то можно было услышать даже шепот.

— Вас не видели? Мне бы не хотелось ссориться с Ждановым, а он наше общение точно не оценит.

Ирка узнала голос отца и заодно разобралась, почему эту встречу не провели в Смольном или «Большом доме» на Володарского, бывшем Литейном.

— Жданов большой человек здесь в Ленинграде, вот только и за мной не последние люди стоят, — раздался знакомый с детства скрип стула, и Ирка сразу представила, как гость важно откинулся на спинку.

— Товарищ Митерев может и не стать наркомом здравоохранения, — заметил отец.

— Проппер-Гращенков не удержится. Когда он в 1935 году уезжал набираться опыта в Англию и США — это казалось хорошим политическим ходом, он даже получил по инерции свою должность, но сейчас его зарубежные контакты, наоборот, подрывают доверие Хозяина.

— И вы ставите только на это?

— Вячеслав Михайлович тоже поддержит назначение Митерева.

«Молотов», — поняла Ирка. Председатель Совета Народных комиссаров, фактически глава исполнительной власти и всего экономического блока, очень серьезный человек.

— Ходят слухи, что он может скоро съесть Литвинова, — как бы между делом заметил отец.

— И это правда, — тут же подтвердил гость. — Наркомат иностранных дел полностью перейдет под наш контроль.

— И со всеми этими великими планами вы приехали бороться с каким-то студенческим проектом? — ехидно спросил отец, и сердце Ирки бешено забилось.

Значит, она не ошиблась, и этот чужак на самом деле прибыл по душу Антонова.

— Жданов согласовал этот проект, и его провал может поставить вопросы о его компетентности, — ответил гость. — Однако дело не только в этом. Будущий наркомздрав Митерев — это человек нового поколения, который доказал свои таланты в Куйбышеве и теперь сможет масштабировать их на весь Союз. Антоновщина же — это самое яркое проявление старого партийного кумовства, когда вверх двигали не за таланты, а по знакомству. Не тех, кто разбирается в своем деле, а у кого анкета чище.

— Вообще, Игорь Антонов был арестован.

— Но это не помешало сыну просто заменить того, воспользовавшись старыми связями. А что в итоге? Проект, который мог бы принести пользу стране в руках профессионала, станет кормушкой. И это еще не все. До нас доходили слухи о страшном излучении, которое убивает людей за считанные минуты. И что? Я запросил информацию в Ленинградском военном округе, и те меня просто прогнали. Понимаете? Смертельные отравляющие вещества хуже зарина и иприта собираются создавать и испытывать прямо в городе. И когда Наркомздрав пытается выполнить свою задачу и защитить людей, нам не дают это сделать. Естественно, я позвонил товарищу Митереву, и тот лично поднимет этот вопрос перед товарищем Ворошиловым. Однако правильно ли будет с нашей стороны просто ждать? Нет, я уверен, что мы принесем больше пользы, если хотя бы задержим опасные эксперименты над советскими людьми. А лучше — задокументируем все ошибки и позаботимся о том, чтобы ни один преступник, ни один взяточник и вредитель не ушел от ответственности.

Отец поставил чайник, и из-за его шипения Ирка не смогла разобрать, что же именно он ответил. Впрочем, без всяких слов становилось понятно, что у Антонова проблемы. На него обратили внимание люди, один взгляд которых может разрушать судьбы… Но как же двулично вещает этот чужак. Сам планирует сделать карьеру за счет знакомых, и ругает за это же Антонова. Ничего, еще ничего не кончено.

Ирка вырвала из тетради лист бумаги и аккуратно записала на нем все, что услышала.

Очередной день подошел к концу. Очень много успел, но оставалось сделать еще гораздо больше. Те же алюминиевые ТВЭЛы на Кировском превзошли все мои ожидания. В плохом смысле слова…

Из первой партии в пятьдесят штук в калибровочные кольца, которые я как раз для этого заказал у механиков в ЛФТИ, прошли только семь штук. Семь! Из пятидесяти! И это был только первый этап отбраковки. Эти семь штук загрузили в ванночку с щелочью, а потом нейтрализовали в азотной кислоте. Простейшая реакция для проверки на поверхностные загрязнения и впрессованную окалину. В идеале после этого на контрольной трубке должен был получиться ровный матовый цвет, но вместо него пошли пятна. И вторая, и третья, и все остальные трубки — ни одна не выдала нужного результата. Где-то больше, где-то меньше, но дефекты вылезали на каждой.

А ведь я уже планировал завтра устроить проверку толщины стенок и наличия внутренних трещин. Даже договорился, что Иоффе выделит мне пневматический длинномер Соколова и вихревой дефектоскоп. Вернее, последнего еще не было, но собрать две встречные катушки и подключить к аудиогенератору было совсем не сложно. В 1939-ом металлы на скрытые дефекты проверяли с помощью магнитного порошка, вот только алюминий в этом плане был сложной добычей из-за того, что в принципе не магнитился. А вот ток через него пойдет, и любые искажения можно будет услышать в прямом смысле этого слова.

— Спасибо тому экзамену и вихревым токам, что навели тебя на эту мысль, — хмыкнула шиза, надеясь на очередной спор.

Но сегодня я был на него совсем не настроен. В голове крутились мысли, как бы мне не сделать Зальцмана врагом, но в то же время убедить поменять подход для моих заказов. И, кажется, единственным, что получалось придумать — давить на гордость. Эх! Я вздохнул, переступил порог общаги и в тот же миг выкинул все грустные мысли. Как бы важны они ни были, если не давать мозгу хоть немного отдохнуть, то я просто сойду с ума.

— Александр Петрович, — помахал я вахтеру. — Ну как, вы готовы нанести ответный удар?

Так уж вышло, что после того первого анекдота про Чапаева у нас сложилась своеобразная традиция. При каждой встрече то он, то я рассказывали новую шутку про Василия Ивановича. И сейчас была очередь старика.

— Думал, что сдамся? — тот встретил меня хитрым взглядом. — Не будет такого, что малец вроде тебя будет знать больше анекдотов, чем я.

— А мне казалось, вы в прошлый раз все свои запасы истратили.

— Старость — это еще и мудрость. А мудрый побеждает не только силой, но и умом.

— Неужели пошли собирать анекдоты по знакомым?

— Ах ты, малец! — старик ворчал, но было видно, что ему приятно. И былое вспомнить, и снова поработать головой не только ради кроссвордов. — Вот твой анекдот… Прибегает Петька к Василию Ивановичу и кричит: белые в лесу. А тот вздыхает и отвечает: не до грибов сейчас, Петька.

Сколько раз слышал этот каламбур, а все равно улыбнулся, и Петрович гордо вскинул подбородок. Мол, могёт еще старая гвардия.

— В следующий раз моя очередь будет, — пообещал я.

— Ты смотри, чтобы следующий раз был. А то женишься, съедешь, — хмыкнул старик.

— А есть предпосылки?

— Ой, опять слова умные вставляет, а по сторонам не смотрит. Ты вот чем последние несколько дней ужинаешь?

— Остатки плова, — осторожно ответил я, впервые задумавшись, что как-то на самом деле надолго их хватило. И не испортились даже.

— Ха! — Петрович победно вскинул палец. — Они еще на второй день закончились, а потом тебя на подкорм взяли Клавка со второго и Софочка из соседнего с вашим блока.

Я прокрутил в памяти события последних дней, стараясь выделить тех, кто отзывался на такие имена. И Клавка оказалась той самой продавщицей из бакалеи, впечатленной моими знакомствами в колхозе. А Софочка дочкой какого-то профессора из химического, прибившаяся в наше общежитие, чтобы и самостоятельно пожить, и чтобы какие-то дальние родственники могли за ней присматривать.

— Что ж, увижу, буду говорить спасибо, — вздохнул я.

С одной стороны, не очень приятно набирать долги. С другой, готовые ужины уж очень сильно упрощали жизнь, освобождая вечера для кучи полезных дел. Вчера вот, например, прописывал возможные способы проверки алюминиевых трубок, и вот — уже пригодилось. А сегодня хотел перепроверить наши наработки по урану. Это ведь только кажется просто: привезли и засыпали, а на самом деле куча тонкостей. Как перегрузили на вокзале, на чем довезли до завода, где хранили до переработки, где после, каким именно образом засыпали в ТВЭЛы, в виде таблеток или порошком. И на каждом этапе думать, а что делать с возможной радиацией и излучением.

Поднявшись на свой этаж, я огляделся по сторонам в поисках своих кормилиц, но вместо них сегодня меня поджидали совсем другие люди.

— Виктор… Игоревич, — прокашлявшись, из своей комнаты выглянула жена рабочего Петрова. Учитывая, что обычно она меня называла «эй ты», а после плова разве что перестала кривить рожи, то это было очень необычно.

— Да, Виктор, здравствуйте, — вслед за ней показался и муж. Опять же обычно его видели только, когда он уходил на работу или приходил, а тут сам вступил в разговор.

— Что-то случилось?

— Да, — мужчина поморщился, словно переступая через себя, но все равно продолжил. — Вы знаете, у нас же ребенок. А в комнате очень дует, Сашка от этого постоянно болеет, Надя из-за него по полгода на работе не может появиться. Все злятся, на нее, на меня, а что тут поделаешь?

Такая короткая речь, почти исповедь на одном дыхании, а я словно по-новому взглянул на эту склочную парочку. Действительно, а у кого характер не испортится, когда тебя на работе товарищи едят поедом, и сделать ничего нельзя.

— Вы хотели о чем-то попросить?

— У вас же сейчас большая стройка, возможно… — Петров снова поморщился. — У вас есть возможность взять какие-то лишние материалы и утеплить нашу стену дома. Если вы ту же штукатурку привезете и доски для лесов, то я бы сам все и сделал. Всему блоку поможем!

Мужик сжал свои огромные кулаки. Ему было непривычно просить, он волновался, но не слишком ли сильно? Учитывая висящие надо мной проверки, был повод задуматься.

— Своей штукатурки у меня, к сожалению, нет…

— Понятно, что не своей, — перебила меня Петрова. — Со стройки.

— Своей нет, — твердо повторил я. — И эту весну вам придется перетерпеть, как и раньше. Но вот к следующему зимнему сезону, когда запустим станцию, обещаю подумать в том числе и над этой проблемой.

— Но…

— Хватит, Надя, — мужчина снова сжал кулаки, оборвал жену и, поймав мой взгляд, так же твердо добавил. — Спасибо.

И все. Развернулись и снова исчезли за дверью своей комнаты, из-за которой тут же понеслось приглушенное шуршание переговоров на пониженных тонах. Я прислушался, но из-за шепота было совершенно не понятно, сколько голосов там уже ругаются.

— Мужик мог бы дальше давить, но предпочел отступить, — как бы между делом заметила шиза. — Если их там сейчас строят твои враги, то как бы ему за это не влетело.

— Эх, ну что с тобой такой совестливой поделать.

Я только головой покачал. На всякий случай, прикинул последствия, а потом без стука открыл дверь к Петровым и быстро огляделся. Комната выглядела небогато. Кровать для родителей, для ребенка, один угол полностью выделен под стирку и сушку пеленок и одежды. И в то же время, несмотря на общий беспорядок, внутри приятно пахло чистотой и недавней уборкой.

— Вижу вы заняты, тогда в другой раз, — мой взгляд остановился на ошарашенных Петровых, перепрыгнул на красного от злости парня в зеленой форме с двумя красными кубиками на рукаве. Кажется, лейтенант УРКМ, управления рабоче-крестьянской милиции.

— Пропустите! — парень не выдержал моего насмешливого взгляда, оттолкнул Петровых, потом протиснулся мимо меня и, ни слова не говоря, выскочил из блока.

— А… — Петров потерял дар речи, но начал быстро приходить в себя.

— Можете ничего не говорить, — остановил его я. — Как говорят у нас в НКВД, теперь вы скомпрометированы как агенты, и больше вас трогать не будут.

— А… — Петров сначала еще больше растерялся, но в итоге все-таки взял себя в руки. — Спасибо.

Он крепко пожал мне ладонь, и мы расстались вроде бы без претензий. Даже настроение немного улучшилось. С одной стороны, то, что НКВД продолжает меня разрабатывать — неприятно. С другой, а разве я когда-то считал, что они закончили? Нет, значит, ничего и не изменилось.

— А еще сделал доброе дело, — хмыкнула шиза.

— Прикрыл тылы.

— Мне-то не ври, на самом деле ты добряк.

— Не нарывайся…

Возможно, мы бы даже поругались, но тут инициативу в плане разборок перехватил другой мой сосед. Слишком долго я стоял в коридоре, и из второй комнаты высунулся сияющий в сумраке красный нос Никиты Семеновича. Парторг и инженер технического контроля распространял во все стороны запах спирта и пытался попасть в меня пухлым скрюченным пальцем.

— Ты! — не добившись успеха, он решил хотя бы на словах объяснить мне свои претензии. — Это ты виноват!

— В чем? — вздохнул я, размышляя над тем, и чего именно сегодня всех прорвало.

— Как будто ты не знаешь! Я стоял на втором месте в списке фонда улучшения быта, а теперь меня вычеркнули, и, даже если вернусь, то снова окажусь в конце. Ненавижу!

В этот момент без привычного костюма Никита Семенович выглядел как тот, кем он на самом деле и был. Еще совсем молодым парнем с расшатанными нервами и неровной щетиной.

— А раньше даже по вечерам гладенький был, — заметила шиза. — Неужели брился и утром, и вечером?

— Вот так работаешь всю жизнь на лицо, а потом за час его теряешь.

Инженер неуклюже замахнулся, попробовав меня ударить, и я сделал шаг в сторону, давая ему потерять равновесие от своего же замаха. Потом подставил плечо и потащил обратно в его комнату.

— Брось бяку, — шиза не унималась.

— Брошу-брошу, — я дотащил парня до кровати, по пути осматривая еще один закоулок нашего общежития.

Если в нашей с парнями комнате из мебели были только кровати да тумбочки, как в казарме, у Петровых к этому комплекту добавлялись самодельные шкафы, сбитые хоть и добротно, но без особого шика, то вот у инженера нашелся целый дореволюционный сервант. За стеклом стояли покрытые слоем пыли чашки, супница и целая галерея вырезанных из дерева маленьких деревянных фигурок. Учитывая, что ножа или каких-то других инструментов у парня не было, да и на работе ему негде было чем-то подобным заниматься, значит, наследство от кого-то из родни.

— Красиво, — я подошел поближе, чтобы получше разглядеть фигурки.

— Не трогай! Это папины! — Никита Семенович попытался подняться с кровати, но потерял равновесие и рухнул обратно.

— Не трону, лежи, — успокоил я его. — И завтра, как придешь в себя, найди меня на заводе. Обсудим, что вы сможете сделать, чтобы наладить выпуск моих ТВЭЛов.

— Ничего не буду делать. Ты мне жизнь сломал! — парень явно не был настроен на конструктивный разговор. Ну да, мое дело предложить. Захочет — поработаем вместе, нет — справлюсь и без него.

Я помахал инженеру рукой, вышел обратно в коридор и рассчитывал наконец-то добраться до своего ужина, когда меня снова перехватили.

— Ты! — Романова ждала меня в коридоре, откинувшись на стенку и перегородив дорогу.

Серьезно, что же за вечер сегодня такой?

— Я.

— Ничего не хочешь сказать?

От меня ждали чего-то конкретного, и я решил просто подождать продолжения. Не угадал, девушка только гордо вскинула голову и ушла к себе в комнату.

— Ждет, что ты за ней пойдешь, — шиза была не против еще одной серии разборок.

А вот у меня на них совсем не было настроения, поэтому я плюнул на то ли женские, то ли нквдэшные манипуляции и, как и планировал, пошел есть. На кухне в кастрюле меня дожидался все тот же бесконечный плов, а еще Саныч. Этот тоже явно знал особенности его появления, но в отличие от вахтера ничего мне говорить не стал. Только хитро улыбался и иногда мечтательно закатывал глаза. Впрочем, это не помешало нам интересно поболтать про историю Африки, в которой мы единогласно сошлись на том, что народ там дикий, но приличные люди, как и везде, все равно попадаются.

— А у вас с москвичкой роман? — неожиданно сменил тему Саныч, когда я уже собирался уходить. Еще и слово выбрал неожиданное: москвичка. Я даже не сразу вспомнил, что именно под эту легенду Романова и появилась в ЛФТИ и общежитии.

— Вроде нет, просто работаем вместе.

— Зря, — отрезал Саныч. — Она вежливая, послушная, хорошей поддержкой мужу будет…

Ох, если бы это было так. С другой стороны, послушная и мягкая Романова точно бы не смогла делать для меня то, что делает ее злобное альтер-эго. Я задумался о том, что, пожалуй, девушка действительно заслужила, чтобы на нее потратили немного больше времени. В общем, поблагодарил Саныча за совет и пошел мириться.

— Извиняться будешь? — удивилась шиза, когда я уже тянул руку к двери Романовой.

— А оно ей надо? С такими людьми извинения сделают только хуже.

— И что тогда?

— Сделаю подарок.

— Как банально.

— Не вещь. Вспомни, какую ее тайну мы знаем?

— Какая она настоящая.

— И думаешь Романову это радует? Да она бесится, что не может контролировать информацию о себе. Можно ли это исправить? Нет. А вот уравновесить — вполне.

— Значит, покажешь ей другую сторону себя? Прям настоящую?

— Ей она тоже не нужна. Поэтому покажу, но только то, что ей хочется видеть.

Я открыл дверь и тут же закрыл ее за собой.

— Пошел вон! — Романова сидела за маленьким журнальным столиком и что-то чирикала в стопке бумаг, похожей на устав нашей охраны.

— Надо поговорить.

— Я сказала, уходи! — она поднялась и попробовала заломать мне руку. Без особого старания и так подставилась в процессе, что грех было не воспользоваться.

— Я сказал, что мы поговорим, — я скрутил девушку и, не дав ей вырваться, тут же толкнул на кровать. — А теперь рассказывай, что ты натворила!

Ольга была в бешенстве. Она столько сделала для Антонова, а тот ничего не заметил. Сегодня она собиралась ему все высказать, но… На кухне сидел полковник, в комнате Петровых наступила подозрительная тишина: в таких условиях говорить честно было никак нельзя, а снова играть хорошую девочку она просто устала. Немного помогла отвлечься работа: сегодня днем, наблюдая за проходным режимом, она заметила, как некоторые люди постоянно бегают туда-обратно без пропусков. Свои, знакомые, по делу, но это все равно было неправильно, все равно дыра в ее зоне ответственности, и стоило покрутить мозгами, как бы это исправить.

А потом пришел Антонов, и нет бы извиниться — нет! Он ее скрутил — ее, лучшую в их четверке по рукопашному бою, и бросил на кровать. Это было ужасно стыдно, особенно из-за того, что Ольга невольно представила продолжение, но этот гад потребовал, чтобы она признавалась в ошибках. Ошибках! О, и вот тогда девушка не выдержала и выдала все, что успела накопить внутри за последние дни. Как она помогла с Покровским, как решила вопрос с бандами, как удержала Гоглидзе-старшего от расследования связи его дочери с ним, Антоновым.

— Так что теперь скажешь, много я натворила? — Ольга расслабилась и даже позволила себе раскинуться на кровати. По идее ее волосы сейчас лежали на подушке красивой копной, а изгибы тела подсвечивались в свете настольной лампы. О, если бы Антонов поддался моменту и уже она бы его скрутила, это был бы лучший день в ее жизни.

— Очень много, — ответ парня ее огорошил. А еще больше то, что он не просто это сказал, а еще и со злости врезал ногой по ее столу, отчего тот с грохотом полетел набок, раскидывая во все стороны аккуратные стопки бумаг.

И почему-то от этого было не страшно, а, наоборот, тепло на душе. Антонов тоже перед ней открылся: не стал изображать привычное каменное лицо, а позволил показать свою настоящую природу. Его темную мрачную сторону. Совсем как у нее. И на фоне этого даже слова про ошибки казались не такими уж и обидными. Особенно когда он объяснил.

— Взять Покровского на поводок — потенциально хорошая идея, но она могла по-настоящему стать хорошей, только если бы ты довела ее до конца. Не просто поставить формально под себя, но постоянно держать под рукой: следить, ломать, если не сломается, подставить. А ты следила, чем он занимается? С кем общается? Формально ты отгородила его правилами от чего-то опасного для проекта, но что, если он их нарушит?

— У меня были причины, — смотреть на кого-то снизу-вверх с кровати было странно.

— Твоя охота за бандитами? Вышло достойно приключенческого романа. Вот только опять же, почему ты бросила дело на полпути? Где уверенность, что банды будут заниматься только собой? Что они не выйдут на твой след, решив вмешаться в мою работу уже по-крупному? Без контроля подобные игры — это ребячество.

— Я… Я понимаю, — игривое настроение исчезло без следа. Ольга села, выпрямила спину и включила голову. Антонов был прав, она на самом деле расслабилась.

— Я еще не закончил. Помимо тех дел, куда ты влезла, словно слон в посудную лавку, у нас еще остается направление, за которым ты должна была следить по умолчанию. Официальные претензии со стороны НКВД. И вот у меня вопрос: почему я узнаю о сговоре Ленинградского отделения с московским гостем из Наркомздрава не от тебя, а от людей со стороны? Это ошибка, некомпетентность, предательство?

Ольга вздрагивала от последних трех слов, как от настоящих оплеух.

— Ошибка, — выдохнула она и прикусила губу.

— Тогда буду ждать новых отчетов по всем направлениям. Сама справишься или тебе помочь? — в этот момент девушка поняла, что от недавнего томления не осталось и следа.

Все, что она чувствовала сейчас — это злость. Как он смеет в ней сомневаться?

— Сама.

— Не натвори глупостей, — Антонов на мгновение замер в дверях. — Вытащу, но придется заплатить.

И закрыл дверь с той стороны. В списке людей, которых внутренний зверь девушки считал опасными, стало на одного человека больше.

Утром проснулся отдохнувшим и полным сил. За окном что-то капало. Потянулся, приоткрыл створку, и точно. Висящие на крышах длинные прозрачные сосульки начали таять — в Ленинград пришла настоящая весна, 1939 год все больше и больше набирал обороты. На своих койках еще посапывали Женька с Маратом и наконец-то вернувшийся домой Флеров. В коридоре было слышно чьи-то быстрые шаги — интересно кто?

— Стыдно смотреть Романовой в глаза после вчерашнего? — подала голос шиза.

— Ей это было нужно.

— Мне кажется, ей врач нужен.

— Я не доктор, чтобы лечить людей. Но если я могу им что-то дать, чтобы они выкладывались на сто процентов — я дам.

— И ни капли заботы?

Я не ответил: умела шиза испортить настроение. Ну какое мне дело до конкретных людей, когда на кону стоит судьба всей страны. Холодная вода помогла прийти в себя, оставалось только позавтракать, чтобы совсем забыть про кое-чьи дурацкие вопросы. Но на выходе из туалета меня уже ждали.

— Никита Семенович, доброе утро, — я пожал протянутую мне руку парня, снова закутавшегося в броню своего костюма.

— Я… — его голос дрогнул. — Хотел сказать спасибо, что увели меня из коридора. Это могло неправильно сказаться на моей карьере парторга.

Как он ловко слова подобрал — я оценил.

— Рад помочь.

— И вы вчера говорили, что у вас есть полезные для меня идеи по организации работы отдела контроля.

— Некоторые из них довольно смелые, — я вздохнул, бросив взгляд на кухню.

— Мы же их для начала просто обсудим и… — Никита Семенович открыл свой чемоданчик и вытащил оттуда завернутый в газету огромный толстый бутерброд с маслом и колбасой. В Африке такого не увидишь.

— А вы умеете наладить контакт, — я принял бутерброд и, перекусывая на ходу, пошел собираться и обсуждать наши насущные дела. — Давайте начнем с причин. Как вы думаете, почему так вышло, что мы не смогли вчера принять ни одну из выпущенных заводом трубок?

— Новые размеры, новые требования, люди не привыкли.

— Все верно, вот только разве это повод гнать брак? Вместо того, чтобы уточнить детали, они предпочли сделать кое-как.

— Не кое-как, просто у вас требования по приемке завышенные.

— Требования могут быть любые: пара лет, и от завода начнут требовать допуски не в пару микрон, как я сегодня, а в десятки раз меньше. И тут возникают два вопроса. Могут ли рабочие и станки их дать — раз. Могут ли ваши люди на проверке все отследить — два.

— Десятые доли микрона — это слишком мало, — инженер замотал головой. — Один, два микрона это максимум…

— Вернемся к моим трубкам, — оборвал я его оправдания. — Нужно отследить их толщину не в паре точек, а по всей длине. Проверить наличие окалин, следов масла, как снаружи, так и внутри. Опять же микротрещины…

С каждым моим словом инженер вздыхал, бледнел и, наконец, не выдержал:

— А зачем такие сложности?

— Представьте цилиндры в машины. Сделаем поршни для них чуть толще, и они застрянут. Чуть тоньше, начнут шататься, пойдут вибрации, и все тоже встанет.

— Но разве ваши цилиндры не будут стоять на месте?

— Формально да, но и количество энергии, что будет через них проходить, в миллионы раз больше. Точность конструкции критически важна. Любое пятно масла — это нарушение теплопроводности, любая трещина — опасность утечки нейтронов, которые могут как просто нарушить реакцию, так и кого-то убить. Понимаете?

— Вроде бы да, но… — Никита Семенович почесал нос. — Здесь и вам нужно понять нашу внутреннюю кухню. Количество людей в отделе контроля ограничено, мы должны проверить каждую деталь, что выпускает завод. Сто процентов проверки, сто процентов надежности, и это в свою очередь ограничивает время, которое мы можем потратить на поиски недостатков.

— Давайте пешком пройдемся, — я остановил инженера на трамвайной остановке и предложил не прерываться на утренние толпы. Тем более что пешком тут идти всего ничего.

— Да, конечно.

— Так вот, — мы протолкались сквозь подходящих со всех сторон людей, и я продолжил, — Вы ограничены временем, что в свою очередь ограничивает вас в технических средствах, что вы можете использовать. Но есть один современный подход, который поможет эту проблему решить на принципиальном уровне, причем даже с ростом качества.

— И как же?

— Система называется — статистический контроль качества. К сожалению, ее придумали не у нас, а в США на заводах Форда, но сама идея легко проверяется математически, так что и нам можно взять себе на вооружение.

— К сожалению, не слышал ничего об этом. Нет, слова понятны, но в чем суть?

— Начну сначала. Сколько времени сейчас получается выделить на контроль одной детали, того же моего цилиндра?

— Три минуты, мы проверяем толщину механически и…

— Детали пока не важны. Три минуты на деталь, триста минут на сто штук — уже приличное время долгой монотонной работы, где включается такой банальный фактор как усталость. Человек в принципе не может быть максимально сосредоточен столько времени подряд, соответственно, будет отвлекаться, будут ошибки. Чем дальше, тем больше. И мы по умолчанию уходим из ситуации «сто процентов качества» в «точно что-то пропустят». Что хуже: это формирует отношения внутри завода, где рабочие сами по себе, ОТК сам по себе. Качество — это ваша работа, брак — это ваша ошибка. Вот только на мой взгляд это категорически неправильно: потому что брак — это следствие нарушения самого процесса производства, и наша задача эти нарушения найти и устранить.

Было видно, что мои слова звучали очень непривычно для молодого инженера, но в то же время они смогли запасть ему прямо в сердце. Похоже, не раз ему доставалось за чужие ошибки.

— Вы описали, что есть, но что делать?

— Статистический контроль. Для начала мы признаем, что 100 % проверка не дает 100 % гарантии качества, что в свою очередь развязывает нам руки. Дальше мы начинаем проверять выборочное количество деталей из каждой партии, и, как показывает практика, восьми штук из сотни для достоверного результата более чем достаточно.

— Стоп! — встрепенулся Никита Семенович, — Мы же так пропустим больше 90 % деталей? А вдруг там брак?

— Позвольте я закончу. Так вот, сократив общее количество, мы получаем возможность увеличить время, выделенное на каждую деталь, и ввести новые способы проверки. Пусть они станут сложнее, но зато сведут до минимума человеческий фактор. Как показала практика на заводах Форда, вероятность ошибки при таком подходе падает с десяти процентов до одного.

— Среди проверенных! А что, если их больше?

— Если брак больше одного процента, то при новом подходе возвращается вся партия.

— Даже сто штук?

— А кому они бракованные нужны? Чтобы отправить в утиль тысячи других нормальных деталей, чтобы кто-то умер из-за невовремя отказавшего механизма? И главное, мы формируем новую систему. Раньше вы ловили брак, словно соревнуясь с рабочими, что его допускали. Игра в «заметят — не заметят». С новой системой вы, вообще, не будете оценивать людей. Только качество технического процесса.

— Вы это людям скажите, когда весь день работы в ноль спишут.

— Коллективная ответственность на местах еще никому не мешала. Сейчас с лодырями на заводах просто нельзя ничего сделать. Как найти, а главное, зачем? А с возможностью потерять все от брака на линии уже никто не станет отмахиваться — мол, и так сойдет. Люди станут и за собой следить, и за другими. Бракоделов начнут наказывать, в том числе и по-свойски, и это даст стимул больше стараться тем, кто раньше просто не видел поводов себя показывать.

— Вы какую-то идеальную картину рисуете.

— Просто я верю, что людей, которым нравится делать свое дело хорошо, очень много. Увы, сейчас что трудяга, что лентяй могут получать одинаков, а второй еще и хвастаться своей ленью будет. И зачем тогда стараться? Чтобы чувствовать себя дураком, который просто так рвет жилы? Нет, справедливая оценка и наказания очень важны.

Тут мы как раз дошли до проходной, и на этот раз меня узнали и даже не стали спрашивать документы. Вот только все равно пришлось задержаться. Флеров отправил на Кировский подготовленные мной вчера инструменты, и девчонки с ними уже полчаса торчали перед суровым охранником, заполняя положенную стопку документов.

— И что они там привезли? — Никита Семенович немного отвлекся от своих мыслей.

— Помните я начал с того, что с новой схемой у вас будет больше времени для поиска брака, — важно поднял я указательный палец. — Так вот я немного поработал инженером ОТК и разработал комплекс мер для проверки своих цилиндров. В будущем уже вы сможете делать что-то подобное для любых других деталей — или к нам обращайтесь, мы поможем. А пока…

Я рассказал, как с помощью тока и динамиков можно ловить внутренние трещины. Как напор воздуха сквозь трубку и малейшие отклонения чувствительного поплавка позволят отслеживать ее толщину не в паре мест, проверенных микрометром, а по всей длине.

— А еще тут что? — инженер становился чем дальше, тем более задумчивым.

— Сейчас я вас сначала представлю, — к нам подошли наконец-то освободившиеся девчонки. — Аня, Таня, Ира.

— Никита Семенович Яковлев, — протараторил сосед, впервые назвав свою фамилию, а потом зачем-то добавил. — Мы с дядей почти не общаемся.

Девочки тоже удивленно переглянулись, а потом начали с огромной скоростью о чем-то перешептываться. Что удивительно: мы вроде и рядом стояли, а ни слова разобрать не получалось. Мистика. Вот кого Женьке с Маратом в ведьмовстве нужно подозревать.

— Удалось достать куркумин и дитозин? — я тряхнул головой и перешел к делу.

— В фотолаборатории, немного было, но на пару дней должно хватить, — ответила бойкая блондинка. Ирка, как это обычно бывало при чужаках, тихо стояла в сторонке, но нет-нет и бросала в мою сторону быстрые взгляды. Проверяла, что я думаю о ее записке?

— Спасибо, — ответил я блондинке, но при этом посмотрев прямо в глаза своей тайной стороннице. Та вздрогнула и немного покраснела.

— А зачем они? — напомнил о себе инженер.

— Вы вот как химический состав проверяли? Кислота, титрирование — долго и с разрушением образца. А для цветовой пробы нам хватит и пары стружек с краю. Куркумин при реакции с бором окрасится в малиновый цвет, а дитозин среагирует на кадмий. Дело на пару минут, а самых главных врагов сразу отсеем.

— А вот это что? — инженер заметил огромную коробку, стоящую в углу.

— Это ультрафиолетовые лампы, чтобы проверять детали на масляные пятна. Пропускаем деталь через коробку под их светом, и они сразу начнут светиться.

— А вот это уже лишнее, — Яковлев гордо встрепенулся. — Для проверки на пятна мы используем свой, простой и надежный способ с водяной пленкой.

— А как она работает? — тихо пискнула третья девушка, отчего теперь уже инженер не удержался от красных пятен на щеках.

— Тут у нас сплошная наука. Алюминий гидрофилен, то есть любит воду. Если капнуть на его поверхность водой, то она растечется по ней ровной пленкой и будет так держаться секунд тридцать точно.

— Ого, как хитро, — восхитилась девушка, а румянец на щеках Яковлева стал ярче.

Не хотелось портить идиллию, но мне нужны были нормальные ТВЭЛы.

— А если пятно маленькое? — спросил я.

— А какая разница?

— Такая, что водяную пленку разрывают только большие пятна. Если важно отсеять лишь серьезный брак и не тратиться на лишнее оборудование, то способ хороший. Но что, если капля окажется диаметром в половину миллиметра? Хватит ее, чтобы разорвать пленку? Заметит ли ее наблюдатель? Не уверен. А вот работе прототипа даже такая мелочь может помешать. Так что лампы в этом плане понадежнее будут.

Следующий восхищенный взгляд достался мне. Вернее, три восхищенных и один крайне недовольный — ох, только этих проблем мне еще не хватало. Я постарался вернуть разговор в конструктивное русло, потом еще два часа мы собирали рабочее место для проверки следующей партии ТВЭЛов, ну а я пошел к Зальцману. Думал, придется спорить, чтобы убедить его в том, что мне нужны не хоть какие-то, а вполне себе определенные трубки.

Однако Исаак Моисеевич, в свое время сам поработавший мастером, не обиделся, а, наоборот, воспринял мои проверки как вызов. Возможно, помогло еще то, что для завода это был вполне официальный дополнительный заказ от города, что позволило снять вопрос премий и не убавить энтузиазма. Так или иначе, я сдал все наши методы проверки, и Зальцман лично пошел строить прессовой и волочильный цеха, чтобы на этот раз они его не подвели.

И… с первого раза, естественно, ничего не получилось. После второго и третьего директор с парой опытных мастеров взяли паузу, чтобы что-то доделать, и к 8 марта процесс все-таки пошел. Мы получили первую прошедшую ОТК партию трубок, закончился монтаж вентиляции и даже приехали первые образцы моих защитных костюмов с противогазами и двойными баллонами. Станция росла — росли и десятки связанных с ней новых производственных цепочек. А вокруг жили своей жизнью люди, Ленинград просыпался от зимы, похрустывая льдинами о закованные в гранит набережные, а я все никак не мог поверить, что у меня все получается.

Видел, как все растет, как меняются вовлеченные в процесс люди, и все равно не мог. Возможно, не хватало какой-то последней самой важной детали… И вот 9 марта, опередив все расчетные сроки почти на трое суток, она приехала. Хоть где-то в процессе мне улыбнулась удача, а не новые проблемы. Ровно в девять сорок две на Московский вокзал прибыл урановый поезд из Ферганы, так удачно попадавший в зеленую волну сбора делегатов, спешащих на 18 съезд партии. Наши вагоны, естественно, в центр Ленинграда не повезли, отцепили на Сортировочной и загнали в отдельный ангар-тупик, где я с людьми и парой грузовиков из ЛФТИ их уже ждал.

Причем это были грузовики не для руды, а только с оборудованием для ее выгрузки. С появлением урана количество опасностей вырастало в разы, но я к этому готовился с самого первого дня. Постарался учесть все, что только можно: пыль, активированный рудой газ, гамма-излучение и даже общую токсичность урана. У меня было оборудование, у меня были прошедшие специальный инструктаж и обучение люди. Никто не пострадает больше, чем это необходимо для запуска реактора.

И я уже был готов отдать команду начинать, когда на площадку перед ангаром, непрерывно воя клаксонами, ворвались четыре машины НКВД. Из трех высыпались обычные оперативники, а из последней вышли люди в пиджаках. Лагунов, с его приторно-притворной улыбкой, постоянно кланяющийся Первак и незнакомый мужчина с гладковыбритыми щеками, щегольскими усами и насмешливым педантичным взглядом.

— Вот что они творят! — Первак повысил голос, махнув рукой в мою сторону. — Никого не слушают, ставят под угрозу жизни людей. Вся надежда только на вас.

— Это, конечно, не совсем мое направление, но раз Андрей Александрович бездействует… — незнакомец покачал головой и посмотрел на нас. — Подобное самоуправство и попустительство здоровьем недопустимо. Я останавливаю выгрузку столь опасного груза. Дальше, чтобы никто не пострадал, всем займется уже армия. Климента Ефремовича сегодня же введу в курс дела.

Из машины вышел четвертый человек — Зальцман. Взгляд директора Кировского был опущен, спина сгорблена, и сразу стало понятно, откуда столь высокий гость тут взялся. Приехал посмотреть на запуск линии будущих КВ, а потом его перехватили и между делом решили додавить нас. Вот только кто же это? Память Антонова-младшего все никак не могла ни за что зацепиться? Словно отказывалась верить.

— Правильно, Вячеслав Михайлович, — снова, как болванчик, закивал Первак, соглашаясь с каждым словом высокого гостя.

И вот тут внутри меня словно щелкнуло. Вячеслав Михайлович, который не боится наводить свои порядки в Ленинграде, городе Жданова, в СССР мог быть только один. Председатель Совета Народных комиссаров, член Политбюро, будущий нарком Иностранных дел, личный друг и товарищ Сталина, а также его потенциальный наследник — Молотов. Человек, которого за формализм и упрямство за глаза прозвали Каменной Задницей. И такая опасная рыбища приплыла по мою душу. Причем когда? Девятого марта — ровно за день до начала того самого исторического 18 съезда ЦК ВКП (б). Настоящая засада, и как его только сюда занесло⁈

Впрочем, сейчас это было не так уж и важно. Главное, даже такому человеку сдаваться я не собирался. И тем более отдавать мой уран!

— По-хорошему договориться не выйдет, — заметила шиза. На этот раз она не спорила, не упрекала, просто констатировала факт.

— Не выйдет, — согласился я. — Но мы ведь можем и по-плохому!

— С Молотовым?

— В чем-то с ним будет даже проще. Сегодня так точно!

Я выдохнул: разговоры закончились, пришло время сражаться. К счастью, я уже давно был к этому готов!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.