Ночь легла на клинику густым покровом. Дежурная лампа держала над нами круг тёплого света, а за его границей, в полумраке тонули вольеры со спящим личным составом, и только купол Вэллора дышал ровным жаром под ладонью Артура. Кружки уже остывали.

Артур заговорил не сразу.

Он ещё раз обвёл ладонью тёплую чешую на драконьей шее, посмотрел в свой остывший чай и начал. Голос у него был тихий, без единой истерической ноты, и от этого пробирало сильнее, чем от любого крика.

— Я нашёл яму, док. Настоящую, действующую. Подпольная арена, хозяина зовут Гиря, в лицо его мало кто видел. Крутится там всё, ставки, бои, торговля. Я почти месяц там прожил.

— Как ты туда попал?

— Ногами, — Артур невесело усмехнулся. — Разнорабочим. Моя любимая схема! Клетки таскал, полы драил после боёв. Кровь, опилки… остальное. Охрана таких, как я, не видит в упор. Ты для них ведро с тряпкой, а не человек. Через неделю при мне уже говорили всё что угодно.

Вэллор под его рукой шевельнулся и устроил голову удобнее. Артур машинально погладил его и продолжил, глядя в темноту недостроенного зала за плёнкой.

— Ты знаешь, что такое «мёртвые души», Док? Не по литературе. По делу.

Я молчал. Он и не ждал ответа.

— Это их боевые петы. Зверь, которого не существует. Ни регистрации, ни карты, ни чипа, вообще никаких бумаг, нигде. Понимаешь, что это значит? Его не надо лечить, он никому не принадлежит. За его смерть никто никогда не спросит, его же не было. Их берут щенками у таких же подпольных заводчиков, накачивают дрянью, форсажем, стимуляторами, всем подряд, и выставляют на убойные бои. Зверь тащит, пока тащится. А когда ломается… — Артур сделал глоток остывшего чая. — Когда ломается, его выносят. В чёрном мешке, через задний двор, на свалку. И списывают. Как ветошь. Я эти мешки таскал, док. Они лёгкие. Всегда почему-то очень лёгкие.

В стационаре стояла полная тишина. Я смотрел на Артура, двадцатилетнего парня с фирменной ухмылкой, и видел, откуда взялись эти тени под глазами. Такое не выспишь, либо ты его перерабатываешь, либо оно тебя.

— Сколько их там? — спросил я.

— В обороте у Гири десятка два постоянно. Плюс приток. Мясорубка не простаивает.

Он помолчал и добавил:

— Там пёс был. Боевой, порода смесовая, ухо рваное. Кличек у них нет, номера, но я его про себя Седым звал, у него грудь седая была. Он меня по шагам узнавал. Я клетки мимо таскал, а он подойдёт к прутьям и стоит. Не просил ничего, просто стоял рядом, пока я работал. Последние две недели так, — Артур смотрел в пол. — А потом его выставили против двоих сразу, ставки под это дело хорошо шли. И утром я его мешок выносил. В тот же день я оттуда ушёл.

Он поставил кружку и впервые за весь рассказ посмотрел мне в глаза.

— Я туда больше не сунусь. И не потому, что страшно, хотя страшно тоже. Просто это тупик. Я месяц крутил это в голове со всех сторон. Что я сделаю изнутри, с тряпкой в руках? Одного вынесу? Меня повяжут на выходе, зверя вернут, а следующей тряпке будут смотреть в руки. Сдам их? Кому? У Гири прикормлено всё, что можно прикормить. В одиночку эту систему не сломать. Там можно только сгинуть, тихо и без толку, — он потёр лицо ладонями. — Я не знаю, что делать дальше. Вот честно. Первый раз в жизни не знаю.

С верхней жёрдочки грянуло хлопанье крыльев.

Феликс, который весь разговор образцово изображал спящего, целиком лишился выдержки. Он вскинулся, распахнул крылья на весь размах и обрушил на стационар речь, которой позавидовал бы любой трибун:

— Вот она! Истинная гладиаторская сущность гниющего капитализма! Эксплуатация животного пролетариата до полного истощения ресурса! Кровь петов на жерновах буржуазных амбиций! Требую занести в протокол!

— Занесено, — сказал я, потому что спорить с формулировками не хотелось. Формулировки, если вычесть лозунговую упаковку, были безупречны.

Артур слабо улыбнулся сове и снова опустил взгляд. Я смотрел на него и понимал главное. Он не вербовал меня в подпольные мстители и не просил денег на крестовый поход. Парень с разбегу упёрся в бетонную стену, простоял перед ней в одиночку и пришёл к единственному человеку, которому доверял настолько, чтобы сказать «не знаю».

Такое доверие, это груз.

— Ладно, — сказал я. — Давай думать.

Мы стали перебирать варианты, и они быстро кончились.

Ломать ямы снаружи, силой? Нечем и некому. Полиция без доказательств не шевельнётся, добыча же доказательств упирается всё в тот же тупик со «сгинуть без толку». Выкупать зверей? На выкупленном месте назавтра будет два новых, а Гиря ещё и спасибо скажет за оборот. Всё это мы проговорили и отбросили за четверть часа.

— Остаётся один путь, — сказал я. — Длинный. Через парадный вход.

— Это как?

— Легальная арена. Официальная лига, санкционированные бои, врачи у ринга, регламент. Ты идёшь туда, показываешь класс, цепляешься за рейтинг, потом за элитную гильдию. А гильдия, это уже статус, деньги, юристы и связи. И вот с этой позиции до теневого мира можно дотянуться проверками и перекрытым для них финансированием. В подвале их не задушишь, Артур. Их душат из президиума.

— Все лиги я знаю изнутри, со своей стороны баррикады, — добавил Арутр.

— Да, я тоже, — подтвердил я. — В прошлой жизни я стоял у таких рингов дежурным врачом, ещё ординатором. Там жёстко, врать не буду. Но там регламент, взвешивание, допинг-контроль, обязательный врач у ринга и стоп-протокол, по которому бой прерывают до непоправимого. Небо и земля рядом с ямой.

— Санкционированное гладиаторство! — немедленно отозвался с верхней жёрдочки Феликс, который после своей речи о пролетариате следил уже в открытую. — Меньшее зло, узаконенное соглашением сторон! Допускаю как переходную форму!

— Спасибо за резолюцию, — сказал я, и сова с достоинством умолкла.

Артур слушал, и в потухших глазах постепенно занимался знакомый мне азартный огонёк. Он был боец, ему требовалось направление удара, и он его получил.

Азарт разгорелся и погас.

— План хороший, — сказал он. — Красивый даже. Я тоже о нем думал, только у меня нет пета. А боец без зверя, это никто. Купить зверя с потенциалом мне не на что, ты мои финансы знаешь. А с дворнягой с рынка в лигу не пустят, там ценз.

Повисла пауза.

И в этой паузе мой рот открылся и, не согласовав с головой, произнёс:

— У меня есть боец. И она чахнет без боёв.

Сказал и осёкся.

Что ты несёшь, Покровский. Ты врач. Ты две жизни подряд вытаскивал зверей с арен, штопал рваные бока и выхаживал тех, кого «спорт» выжимал досуха. Ты ненавидел арену, всеми годами стажа. И теперь ты сам, добровольно, предлагаешь отдать туда своего пациента?

А потом поверх этого праведного хора поднялся внутренний диагност и тихо напомнил факты.

Я вспомнил, как Искорка лежит в тёплой воде, свернувшись потухшей подковой. Как её чешуя, которой положено гореть, месяцами отдаёт остывшей золой. Как она поднимает голову на каждый резкий звук, вспыхивает на долю тона и гаснет, когда выясняется, что это всего лишь упавшая швабра.

Я лечил её эфирную депрессию всем, что у меня было, и всё, чего я добился, называлось «стабильно». Стабильно тоскует и угасает.

Диагноз я поставил давно, просто не хотел проговаривать его до конца. Искорка, боевой тип. Бой для неё не жестокость и не работа. Бой для неё, это обмен веществ. Держать её в безопасном тёплом стационаре означало калечить её тем же самым увечьем, только растянутым на годы. Безопасность убивала её медленнее арены.

А Артур был лучшим бойцом из всех кого я знал. Надежнее рук не придумать.

— Ты про Искорку, — Артур не спросил, он понял сразу. И нахмурился. — Док. Ты уверен? Это же… Я помню, чья она. Ты её у Клима с его хозяином из глотки выдирал. Она тебе не побрякушка, она тебе… — он поискал слово. — Она тебе выстрадана. Это огромный риск.

— Уверен. Ей плохо без боев, — сказал я, и по тому, как это прозвучало, понял, что внутри решение уже принято. — Оставить её здесь огромный риск. Сидеть и смотреть, как она гаснет, тоже риск, только без шанса на выигрыш. Лига, это регламент, врач у ринга и ты в её углу. Яма, это чёрный мешок. Между этим и этим я выбираю ринг.

Артур молчал. Потом сглотнул и сказал совсем не своим, севшим голосом:

— Док. Я не знаю, что на такое отвечают.

— На такое отвечают делом. Иди выспись, завтра ты мне нужен со свежим контуром и без этих твоих теней под глазами. Но есть условие, без которого весь разговор пустой, — продолжил я. — Она должна выбрать тебя сама. Боец и зверь без Сопряжения, это не пара, это два одиночества в одном углу ринга. Завтра вечером, после закрытия. Попробуем провести Сопряжение.

Следующим вечером я выставил Саню и Ксюшу из клиники за час до закрытия.

Официально, за переработки и образцовую службу. Неофициально, потому что для дела, которое мы затеяли с Артуром, даже самые родные свидетели не требовались.

Эти двое переглянулись, покраснели и испарились с подозрительной синхронностью.

Столик у окна Саня забронировал ещё днём, позвонив в кафе из подсобки трагическим шёпотом. В процессе бронирования он потребовал «чтобы свечка была, ну, для атмосферы», согласился на электрическую и взял с администратора слово, что музыка будет «не кислая». К самому мероприятию он подготовился со всей серьёзностью, и серьёзность его и подвела.

Рубашка была новая, купленная в обед. В магазине она сидела нормально, а тут, за столиком, выяснилось, что воротник давит на шею, плечи просят привычное худи, а руки в этой рубашке вообще некуда девать. Саня сидел прямо, как на медкомиссии, и потел от ответственности.

Ксюша пришла в платье и в линзах. Без привычных очков-блюдец лицо у неё сделалось новым, распахнутым, и Саня, увидев её на пороге, забыл заготовленный комплимент целиком, вместе с запасным.

К линзам Ксюша не привыкла и меню читала, чуть щурясь, отчего вид у неё делался задумчивый и загадочный, а на деле она просто не могла разобрать, что там написано про пасту. Возможно, эти линзы ей не подошли.

Стол между ними лежал нейтральной полосой. Руки держались строго по своим краям, как войска по границам после перемирия.

Меню Саня уронил дважды, причём второй раз — поднимая после первого. Заказал он в итоге «то же самое», не уточнив, что именно, и официант унёс эту загадку с собой. Разгадка прибыла через десять минут: два капучино с корицей и сырники со сметаной, отсчитанные от соседнего столика, где ужинали две пенсионерки. Сырники Саня съел с мужеством: планировался-то стейк.

С разговором не клеилось совсем. Одну попытку пошутить Саня предпринял: начал анекдот, на середине сообразил, что финал для первого свидания не годится, испугался собственного голоса и свернул историю туда, где у неё не осталось ни финала, ни смысла.

Ксюша улыбалась так старательно, что у неё устали щёки, и мягко вытягивала беседу вопросами, на которые Саня отвечал «ага» и «не, ну а чё».

А ведь эти двое работали бок о бок. Держали зверей на операциях, ругались из-за графика, мыли полы после потопов, спали вповалку на раскладушках в ночные дежурства. Друг друга они знали наизусть, до жеста, до интонации. Разговаривать «просто так», за столиком, при свечке в стакане, они не умели совершенно: не было случая научиться.

За пару столиков от них сидела дама. Гламурная, ухоженная, с укладкой, и при даме состоял зверь: юркий эфирный хорёк на тонкой шлейке, пристёгнутой к поводку-рулетке. Хорёк изнывал от скуки и обследовал пространство под столиками ровно на длину поводка.

Ближе к десерту дама поднялась.

— Я на минуточку в дамскую комнату, — сообщила она то ли хорьку, то ли залу, накинула петлю рулетки на спинку тяжёлого стула и ушла, цокая каблуками.

Хорёк остался. Скучать в одиночестве он не собирался.

Хрип раздался минуты через три. Из-под столиков, низкий, свистящий, страшный.

Хорёк, разведывая территорию, нырнул под соседние столы, обвёл тонкий тросик рулетки вокруг ножек двух стульев, запутался, дёрнулся и запаниковал. От рывка шлейка съехала с груди на горло и затянулась. Зверёк забился, засипел, и каждый новый рывок затягивал петлю туже. Официант сунулся помочь, хорёк рванулся от него с удвоенной силой, и вокруг мгновенно образовался вакуум: люди повскакивали с мест, кто-то звал хозяйку, кто-то администратора, и все дружно не знали, что делать.

Знал один человек в зале.

Саня нырнул под стол рыбкой, не пожалев ни рубашки, ни приличий: и то и другое перестало для него существовать. Он единственный сообразил главное: тянуть задыхающееся животное нельзя, петля от этого только давит. Вместо этого он опрокинул стул, на котором была защёлкнута рулетка, разом дав тросику слабину, корпусом перекрыл хорьку коридор для рывка и накрыл зверька руками.

Хорёк в слепой панике извернулся и всадил зубы ему в предплечье, насквозь через нарядный рукав. Саня зашипел сквозь зубы, но хватку не ослабил ни на волос: жёстко, бережно зафиксировал извивающееся тельце, прижав его к полу и к себе.

— Держу! — выдохнул он. — Ксюх!

А Ксюша уже была рядом, на коленях, в новом платье на грязном полу кафе. Страха в ней не было ни грамма: голыми пальцами она полезла прямо к оскаленной морде, к клацающим зубам, к затянутому на горле карабину. Не дрогнув и не замедлившись ни на такт.

— Держи здесь, — голос у неё стал ровным и чётким, операционным. — Чуть ниже… вот так. Не дави ему на рёбра, он и так на пределе.

Её руки работали поверх его рук, в четыре руки, как за смотровым столом их клиники. Пальцы нащупали карабин, примерились.

Щёлк.

Петля распустилась. Хорёк судорожно, со всхлипом втянул воздух, ещё раз, ещё, и обмяк в Саниных ладонях, мелко дрожа. Сипение выровнялось в частое, но чистое дыхание.

Именно эту картину и застала вернувшаяся хозяйка: перевёрнутый стул, двое на полу, у парня разодран и набухает красным рукав, а её питомец лежит на руках у девушки в платье и дышит.

— Я же только на минуточку! — воскликнула дама.

Ксюша поднялась с колен, отряхнула платье и выдала ей лекцию. Мягкую по форме, ледяную по содержанию, поставленным голосом старшей ассистентки клиники Покровского: о том, что рулетка, накинутая на стул и оставленная без присмотра, из аксессуара превращается в орудие удушения за две минуты, и что сегодняшние две минуты у её зверя уже почти истекли. Дама слушала, бледнела и прижимала хорька к укладке. На прощание она записала адрес клиники, аккуратно, в заметки телефона, под диктовку.

Рукав Ксюша осмотрела тут же, не отходя от места происшествия: закатала, промокнула салфетками, оценила глубину проколов и вынесла вердикт «жить будешь, но завтра покажешь Михаилу Алексеевичу, и это не обсуждается». Саня разглядывал собственную рану с плохо скрываемой гордостью, как медаль, выданную прямо на поле боя.

А потом эти двое вернулись за свой столик. Чай остыл. Рукав был порван и перетянут салфеткой, платье украсилось пылью пола, которую принесли на подошвах люди за вечер.

Официант, наблюдавший операцию от начала до конца, принёс им чайник свежего чая за счёт заведения и поставил его с уважением, с каким ставят кубок на пьедестал.

И выяснилось, что говорить им теперь легко.

Неловкость не пережила совместной работы. Они просидели до самого закрытия, болтая и смеясь, заказали ещё сырников, уже сознательно, и руки их так и остались сцепленными поверх стола, прямо посреди бывшей нейтральной полосы.

А в клинике тем временем шла подготовка совсем к другому вечеру.

Денисов ушёл по графику, не задав ни единого вопроса про то, зачем мне вечером клиника, такт у этого человека был академической выучки.

Мы заперли входную дверь и погасили лишний свет. В стационаре остались четверо: я, Артур, Пуховик и Искорка в своём аквариуме. Даже Феликса я отправил на дальний пост в приёмную, к его громкому неудовольствию.

Стационар за минувший день успел измениться. Дальний угол, где раньше стояла ширма, закрывала теперь свежая фальшстена, Алишер сдал её утром, приняв за обычную кладовку под расходники, и только я знал, что дверца этой «кладовки» открывается на кварцевый купол. Стыки листов ещё ждали шпаклёвки, но снаружи угол уже выглядел скучно и убедительно, лучшая маскировка из существующих.

Сопряжение всегда рождалось по-разному. С Пуховиком контур замкнулся мгновенно, встречным ударом, пульс барсёнка просто взял и лёг в такт моему сердцу, без подготовки. С Шипучкой и Ксюшей всё шло долго, через руки, доверие, наращиваемое по миллиметру. Общее в обоих случаях было одно, это я и вбивал сейчас Артуру, как вбивают технику безопасности.

— Никаких резких движений. Не форсируй, вообще ничего не делай первым. В глаза ей прямо не смотри, для хищника это вызов, а тебе нужен не поединок. Руки опусти и раскрой ладони. Стой и жди. Она должна выбрать сама. Не ты её. Она тебя.

— А если не выберет?

— Значит, будем думать дальше. Это проба, а не экзамен.

— Док, а ей… — Артур замялся. — Ей это не навредит? Проба эта. Если не выйдет.

Хороший вопрос. Парень, у которого на кону висела вся его лига, первым делом спросил про зверя, и за этот вопрос я утвердился в выборе кандидата окончательно.

— Проба не вредит. Сопряжение не операция, резать никого не будут. Худшее, что может случиться, это не получится, и она расстроится. Расстройство я вылечу.

Пятачок для пробы я подготовил по уму, кафель застелил ковриком с подогревом, потому что гонять саламандру по холодному полу, значит начинать знакомство с оскорбления, а все посторонние запахи, от кормов до антисептика, убрал и провентилировал ещё засветло.

Артур кивнул и встал, где было велено, посреди свободного пятачка, руки вдоль тела, ладони раскрыты. Волновался он отчаянно, я видел это по линии плеч, но дыхание держал ровным. Боец.

Пуховик разлёгся рядом со мной этаким снежным сугробом и включился в работу без всякой команды. От него по стационару расходилась тяжёлая, уверенная волна, что всё спокойно, территория под охраной, никто никого не обидит. Четвёртый уровень в мирном применении, мой барс глушил чужую нервозность самим фактом своего присутствия.

Я подошёл к аквариуму.

— Искорка. Выходи. К тебе пришли, — сказал я.

Саламандра медленно поднялась из тёплой воды, как поднималась последние месяцы. Перевалилась через бортик, встала на подогретый коврик. С Пуховиком они обменялись короткими взглядами старых соседей, пар и снег эти двое когда-то уже делили, и вопросы между ними были давно закрыты. А потом она замерла.

Она почувствовала. Не знаю, что именно дошло до неё первым, запах чужого человека, стойка Артура, общий настрой помещения, но она поняла, что этот вечер устроен не для осмотра и не кормёжки. Что-то в этом вечере было про неё.

[Вид: Саламандра огненная, боевая линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Состояние: эфирная депрессия; резкая положительная динамика на фоне мотивации — Угроза: контролируемая]

Потухшая чешуя дрогнула и начала разгораться. Изнутри, от хребта к бокам, по ней пошёл давно забытый рабочий жар, сначала углями, следом ровным огненным подбоем. Глаза вспыхнули расплавленным золотом. Движения перестроились на глазах, вместо старушечьего шарканья, короткие, собранные, боевые перекаты веса с лапы на лапу.

Передо мной, впервые за долгие месяцы, стояла та самая Искорка. Боец, отбитый когда-то у сволочей. Зверь, ради которого всё и затевалось.

Я поймал взгляд Артура. Он не дышал.

Искорка пошла к нему сама.

Медленно, оценивая, не приближаясь по прямой. Обошла его по кругу раз, другой, сокращая радиус. Остановилась у ботинок и обстоятельно их обнюхала, задержавшись на дорожной пыли. Артур стоял статуей, только жилка на шее выдавала, чего ему это стоило.

Потом она подняла голову и потянулась мордой к его опущенной ладони.

Вот оно. Я знал этот момент, последний миллиметр, за которым контуры смыкаются и два живых существа становятся чем-то третьим, большим, чем простая сумма.

Контакт почти состоялся.

Морда замерла в сантиметре от раскрытой ладони, и ничего не произошло. Ни щелчка, ни волны, ни того самого беззвучного удара, от которого у меня в своё время подогнулись колени. Как искра в свече зажигания, которой не хватило доли миллиметра до электрода, напряжение есть, зазор есть, разряда нет.

Искорка отступила. Мотнула головой, будто стряхивая наваждение, попробовала снова, подошла с другой стороны, ткнулась носом в раскрытую ладонь, прижалась щекой. Настойчиво, почти требовательно.

Ничего. Эфирный контур не смыкался.

Она попробовала в третий раз, и после третьего отошла к аквариуму. Села. Жар в чешуе начал спадать, откатываясь обратно, к остывшей золе.

Пуховик приподнял голову и издал озадаченное «фр?». Мой барс разбирался в сопряжениях не хуже меня, на собственной шкуре, и происходящее у него не укладывалось, всё же было готово, всё сходилось, почему не щёлкнуло?

Хороший вопрос, зверь.

Артур медленно опустил руку. Я видел, каких усилий ему стоило это движение, внутри у парня в этот момент рушилось что-то большое, выстроенное за один вечер надежды, и рушилось молча. Лицо он удержал. Даже улыбку изобразил, и на эту улыбку было больно смотреть.

— Ну… — голос сел, он откашлялся. — Значит, не судьба. Я ей не подхожу. Бывает.

— Не гони лошадей, — сказал я. — Сопряжение не приходит по расписанию. С Пуховиком у меня щёлкнуло сразу, а Шипучка выбирала Ксюшу долго, через три ведра слёз. Это не отказ, это первая проба. Попробуем ещё.

Говорил я спокойно, а сам уже работал. Открылся эмпатией на полную, потянулся к саламандре, сидевшей у аквариума потухшей подковой.

И услышал то, о чём она молчала.

Там не было отторжения. Ни капли. Там было горькое, беспримесное расстройство, какое бывает у зверя, не допрыгнувшего до нужного уступа. Она хотела. Она тянулась к этому человеку всем своим боевым нутром, она трижды выкладывалась в этот контакт целиком… и трижды упиралась во что-то. В невидимую, гладкую стену там, где полагалось быть открытой двери.

«…не смогла… тянулась… не пускает… почему не пускает?..»

Я аккуратно свернул эмпатию и посмотрел на Артура другими глазами. Врачебными.

Передо мной был симптом. Зверь в отличной мотивации, контур зверя рабочий, тяга взаимная, а смычки нет. Значит, препятствие не в ней. Что-то мешало контуру самого Артура принять пета, что-то стояло в этом контуре.

Что именно, я не знал. Загадка легла в мою мысленную картотеку, на полку срочных. Профессор во мне уже листал прецеденты, и не находил.

Искорку я вернул в аквариум сам, на руках.

Она не сопротивлялась. Улеглась в тёплую воду, свернулась привычной подковой, и последние угли в чешуе подёрнулись серым. Я задержался у стекла и приложил ладонь к прохладной поверхности, напротив её головы.

«…не получилось…» — донеслось тускло, уже из-под остывающей золы.

«Не вешай нос, боец», — подумал я ей в ответ, толкая ровное, твёрдое тепло. — «Проба первая, а не последняя. Мы что-нибудь придумаем. Я тебе это уже однажды обещал и слово тогда сдержал.»

Уголёк под золой мигнул. Кажется, услышала.

Артур тем временем приходил в себя, единственным способом, через бытовуху. Он собрал кружки со стола, отнёс в раковину, снял с крючка куртку и стал одеваться, застёгивая молнию так, будто в этом была отдельная задача.

— Ладно, Док. Пойду я, — сказал он. — Спасибо. За всё это… — он неопределённо повёл рукой, включив в жест и стационар, и аквариум, и вечер целиком. — Похожу пока по рынкам, что ли. Присмотрюсь к другим зверям. Мало ли.

— Походи, — согласился я. — Только сам ничего не покупай. На рынках тебе такого чемпиона навпаривают, что я потом полгода лечить буду. Не нужны тебе рынки.

— Да, брось. Тут и так всё понятно.

Уже одетый, он подошёл к аквариуму и присел напротив стекла на корточки. Искорка не подняла головы, но угли под золой чуть шевельнулись, она слушала.

— Извини, подруга, — сказал он негромко. — Я старался. Честно.

Вода в кране шумела, фаянс позвякивал, Пуховик в вольере укладывался на ночь, обстоятельно уминая лапами плед. Обычный конец необычного вечера.

Профессор в голове тем временем работал и не думал сворачиваться. План обследования складывался сам, завтра посмотреть Артура моим браслетом, благо парень и не от такого не бегал. Поднять всё, что я знаю про эфирные контуры носителей, травмы, блокады, врождённые аномалии. Прецеденты, когда зверь рвётся к человеку, а контур не пускает, в моей практике не значились. Значит, до сих пор их плохо искали, и искать теперь буду я.

А потом Артур замер.

Прямо на полуслове какого-то дежурного «ну, я пош…», с рукой, застывшей на недотянутой молнии куртки. Я увидел это от раковины, боковым зрением, и сначала решил, что он что-то забыл.

Потом я увидел его лицо.

Оно менялось, медленно и страшно. Артур слышал что-то, чего не слышал я, и, судя по глазам, сам не верил тому, что слышит. Глаза у него стали в пол-лица, рука так и висела забытая на молнии.

— Артур? — я перекрыл воду. — Что такое?

Он сглотнул. Очень медленно повернул ко мне голову, как будто резкое движение могло что-то спугнуть, и голос его дрожал от шока на каждом слове:

— Со мной… Док. Со мной только что связался Вэллор.

У меня внутри ухнуло и провалилось. Вэллор. Дракон, который молчал всегда. В чьей эмпатической тишине я жил столько месяцев, что почти научился считать её нормой.

Мы одновременно обернулись. Пуховик в вольере уже стоял, вытянувшись в струну, и смотрел в дальний угол, и в его позе не было ни грамма тревоги. Только благоговение.

В дальнем углу стационара, из-за свежей фальшстены, сквозь незашпаклёванные стыки листов, било сияние. Мягкое, глубокое, оно билось ровными медленными толчками, как бьётся сердце, и с каждым толчком по стационару расходилась волна тепла.

Привычной эмпатической тишины в стационаре больше не было. Эфир гудел мощно, как гудят под напряжением провода высоковольтной линии.

Немой дракон светился изнутри.

Сияние за фальшстеной набирало силу.

Стыки листов из тонких полосок разгорелись в прожекторные щели, и тёплые волны мощно, одна за другой шли по стационару. Рука сама дёрнулась к смарт-браслету. Экран моргнул, поймал сигнал из-за стены, и я уставился на цифры, которым отказывался верить.

Показатели дракона росли. Не ползли, как положено у детёныша на хорошем корме, а шли скачками, плотность Ядра прыгала ступенями вверх, эфирный фон вокруг купола зашкаливал за все известные мне детские нормы.

Прямо сейчас, за свежей фальшстеной, в кварцевом инкубаторе, шла эволюция. Без стимуляторов и внешней подпитки и единой предпосылки в анамнезе.

Стационар не спал. Пуховик стоял у решётки вольера навытяжку, забыв про плед, и смотрел на светящиеся щели. Искорка приподнялась в аквариуме, геккон выполз на край грелки. Даже Паскаль на шкафу перестал притворяться деталью интерьера и открыл оба глаза.

— В смысле — не скажешь? — громко спросил Артур у стены.

Я обернулся. Наш будущий чемпион лиги стоял посреди стационара и разговаривал с фальшстеной, активно жестикулируя. Со стороны зрелище тянуло на вызов психбригады.

— Как это «рано»? Ты мне в голову влез, представился и замолчал на самом интересном! Я твой проводник или где?.. Чего?.. Какой ещё «горизонт событий», ты дитё, тебе про горизонты рано!

Я сделал единственное, что мог, мягко накинул эмпатическую сеть в сторону купола, как накидывал её на самых пугливых пациентов. Чтобы уловить хоть краем уха, хоть отзвук.

Сеть легла на стену. Не на фальшстену из гипсокартона, на другую. Гладкую, без единой щели, ментальную стену, по сравнению с которой любая защита любого зверя из моей практики была занавеской. Меня не отталкивали и не гнали. Меня просто не пускали. Столько месяцев я считал его немым. А он, выходит, всё это время молчал.

С верхней жёрдочки грохнуло крыльями. Феликс подпрыгивал на насесте всё выше, и выдержка его лопнула с треском:

— Товарищ Горай! Транслируйте директиву! О чём вещает чешуйчатый авангард⁈ Грядёт цунами? Падение астероида? Козни мирового капитала⁈

— Да погоди ты! — отмахнулся Артур, послушал ещё, и лицо у него вытянулось. — Так. Ладно. Перевожу, как понял.

Он повернулся к нам с Феликсом, набрал воздуха и закатил глаза.

— Значит, так. Он говорит, что всё помнит, что было, помнит зачем переместил нас сюда и у него есть план. Но никакой конкретитки он не скажет. Цитирую: «чтобы вы дров не наломали». Что-то там про временную линию, которую нельзя ломать… не понял я эту часть, честно. Дальше от нас двоих требуется объединить усилия. От меня и от тебя, док. Зачем и против чего, раскроет позже, когда… — Артур прислушался и повторил с чужой интонацией: — «Когда вырасту». Сам он пока никуда не пойдёт. Говорит, слаб ещё. И ещё говорит… — тут Артур поморщился, — что у тебя, Док, кормят хорошо. Это прямая цитата, если что.

— Передай, что польщён, — сказал я. — Кухню хвалит существо, которое знает будущее. Это лучший отзыв в истории моей клиники. Теперь мои вопросы. Как он себя чувствует? Боли, дискомфорт, что там с этим ростом изнутри?

Артур прислушался, шевеля губами.

— Говорит… растёт и чешется. Всё чешется. Изнутри тоже. Просит… — он хмыкнул, — просит тепло не убавлять и рыбы больше.

— Рыбы больше, — повторил я. — Диагноз здорового растущего организма, зафиксировано. Дальше, эволюция сейчас, это норма для него или экстренный режим?

— Говорит, «так надо». Всё, Док, больше не расшифровывает. У него на половину вопросов один ответ: «так надо».

— Разрешите вопрос по существу! — Феликс вытянулся на жёрдочке в струну. — Директива по продовольствию! Увеличить пайку личному составу в целом или только чешуйчатому авангарду⁈

Артур прислушался, и по лицу его расползлась ухмылка.

— Он говорит: «сове тоже можно». Феликс, тебя дракон премировал.

— Служу Покровскому пет-пункту! — гаркнул Феликс, и по тому, как он приосанился, стало ясно, что Вэллор только что занял должность где-то между командармом и политбюро.

— А мне… — Артур снова прислушался, и голос у него подобрался. — Мне он поручает идти на арену. В легальную лигу. Зарабатывать имя и авторитет. Говорит, это понадобится. Для чего понадобится, «позже». У него вообще всё «позже», у этого…

Артур внезапно моргнул. Постоял, наклонив голову, как человек, у которого посреди разговора оборвалась связь, и растерянно развёл руками.

— Всё. Сказал, что устал, и уснул. Просто взял и вырубился. На полуслове.

Сияние за фальшстеной послушно пошло на убыль, толчки тепла стали реже и из щелей сочился уже только обычный жар инкубатора. Браслет пискнул: показатели встали на новом уровне и замерли. Дракон спал.

— Отбой тревоги, — прокомментировал Феликс с глубоким разочарованием. — Директива не получена. Авангард отбыл на боковую.

Я ещё раз посмотрел на браслет. Новые показатели дракона стояли ровно, организм закрепился на очередной ступени и ушёл в сон без последствий. Врач во мне сделал две пометки, пересмотреть нормативы кормления в сторону «рыбы больше» и завести на этого пациента отдельный журнал наблюдений, потому что в стандартную карту существо, которое знает будущее и хвалит кухню, уже не помещалось.

В приёмную мы с Артуром вышли молча, и молчание было двух сортов, моё врачебное и его контуженное.

Горела одна лампа над стойкой. Артур добрёл до стула для посетителей, сел и некоторое время смотрел в тёмный проём с плёнкой.

— Миш, — сказал он. — Ну и что будем делать?

— Мне-то проще всех, — я пожал плечами. — Моя функция определена и озвучена, я кормовая база. Продолжаю кормить хорошо, жду дальнейших директив.

— Смешно ему… — Артур потёр лицо ладонями. — А мне на арену надо. Вот прямо поручено. Дракон, который знает будущее, поручил мне идти в лигу. А я туда даже войти не могу, у меня нет пета. Вэллор в инкубаторе, Искорка меня не пускает… Замкнутый круг какой-то.

— Не замкнутый, в этом вся и беда, — я прошёлся вдоль стойки, прикидывая. — Слушай сюда. Побудь у меня неделю. Прямо тут, в клинике. Возись с Искоркой каждый день, играйте, тренируйтесь, корми её с рук. Сопряжение, это контур, а контуры иногда пробиваются долгим ручным контактом там, где не сработал разовый разряд. Я такое видел с Шипучкой, когда система уступила. Гарантий нет. Но шанс есть.

Артур поднял голову, и в глазах у него снова затеплилось.

— Я согласен. Мне и жить сейчас негде, честно говоря… — он не договорил. — Согласен, короче. Где тут у тебя можно упасть?

— Да как обычно, на раскладушке. И вот ещё что, — добавил я, пока мысль не остыла. — Про сегодняшнее молчим. Всё, что за фальшстеной, и всё, что у тебя теперь в голове, наружу не выходит. Круг посвящённых, ты, я и комендант. Остальным будем рассказывать дозированно, по мере необходимости и моими словами.

— Обижаешь, Миш, — Артур глянул на меня почти сурово. — Я месяц отработал среди тех, кто за лишнее слово в мешок зашивает. Молчать я теперь умею лучше прежнего.

Раскладушку я извлёк из недр шкафа в подсобке. Раскладушка была со скрипом на каждый шарнир, помнившая ещё Ксюшины ночные дежурства. К ней прилагался комплект белья и подушка.

Артур принял всё это хозяйство с благодарностью бездомного, каковым, подозреваю, он последний месяц и был.

— Условия постоя простые, — сказал я, пока он воевал с шарнирами. — Душ в стационаре, кухонный угол с недавних пор в подсобке, кормовой склад не трогать. За постой отрабатываешь, полы по вечерам твои, ночные кормёжки геккона делите с Феликсом по чётным и нечётным дням. И главное, с комендантом не спорить. Себе дороже.

— Подтверждаю! — донеслось сверху.

— Принято, — Артур наконец победил раскладушку и уселся на неё, проверяя на скрип. — Слушай… а ведь неплохо. Крыша, работа, зверь для тренировок и дракон-комментатор. У меня месяц назад из всего этого была только сумка и яйцо.

Я смотрел, как он раскладывает своё скрипучее ложе между стойкой и стеной, и думал о том, что в смету нового крыла я не зря заложил ординаторскую. Просторную, с диваном и нормальным душем. Потому что клиника моя на глазах превращалась в постоялый двор для неприкаянных героев и их фамильяров, и тенденция эта, судя по всему, планировала только крепнуть.

— Спокойной ночи, Миш, — Артур улёгся, и раскладушка отозвалась всеми шарнирами сразу. — И спасибо.

— Спокойной. Феликс, гостя не досматривать, он свой.

— Есть не досматривать! — с сожалением отозвались с жёрдочки. — Объект под охраной! Гостю выдано одеяло! Отбой по расписанию!

Я вышел и запер за собой дверь клиники, в которой теперь спали дракон со знанием будущего, его контуженный всадник и комендант, довольный жизнью как никогда.

До кафе я добрался к самому концу Олесиной смены.

Она вышла в куртке поверх формы, увидела меня у крыльца и просияла так, что фонарь над входом сделался лишним. Мы взялись за руки и пешком пошли домой, через ночной город.

Питер летом ночью хорош по-особенному. Небо не гаснет до конца, держит над крышами серо-жемчужную полосу, дворы тёплые и даже проспекты к ночи стихают до полушёпота. Мы шли не торопясь, и я чувствовал, как из меня по капле выходит этот бесконечный день с драконьими директивами.

Олеся отчиталась о своём дне, смена прошла бойко, к вечеру размели все эклеры, а Марина отпустила её завтра пораньше. Дальше отчёт свернул в русло, которое я про себя уже называл штабным.

— Я списки составила, — сообщила она с гордостью. — Что приготовить, когда твои приедут. Пирог с капустой, ты говорил, отец любит. Утка, если заранее предупредят. И скатерть я нашла в коробках, бабушкину. Как думаешь, твоей маме скатерть важна?

— Маме важно всё, — честно сказал я. — Но больше всего ей важна ты, так что скатерть может выдохнуть.

— Вот поэтому я и волнуюсь, — Олеся вздохнула и тут же перескочила: — А этот твой… Шторм сегодня опять охотился на собственные искры. Мурчит, искрит и сам же на искры прыгает. Полчаса. Я думала, помру со смеху. Миш, я тут подумала… Я хочу его тренировать.

— Кого?

Она запнулась, сообразив, что забежала вперёд собственного рассказа, и засмеялась.

— Ой. Ну… леопардёнка нашего. Я хочу его тренировать по-настоящему. Как боевого пета. Только не как для арены, а для дома. Чтобы слушался, чтобы защищал.

Я хмыкнул. Разговор, который я собирался когда-нибудь осторожно начать сам, Олеся начала первой.

— Ты представляешь, что это за работа? Электрический леопард, это не собачка «дай лапу». Это месяцы ежедневной дрессуры. Это покусанные руки, причём твои. Это удары током, тоже твои, он в азарте искрит, и искрить будет сильнее по мере роста. Это режим, от которого нельзя отступать ни на день, иначе всё насмарку.

— Знаю, — спокойно сказала Олеся. — Я почитала уже кое-что. Руки заживут, ток я и так от него ловлю через день. Зато у нас дома будет воспитанный хищник, который охраняет нас и квартиру. Лучше воспитанный хищник, чем электрошокер на диване. Он же всё равно вырастет, Миш. Вопрос только, каким.

Я посмотрел на неё. В жёлтом свете фонарей шла женщина, которая голыми руками схватила искрящего зверя, потому что «ему было страшно», а теперь собиралась воспитать из него защитника дома.

— Договорились, — сказал я. — Завтра принесу тебе лучшую монографию по эфирным хищникам. Штудировать будешь как миленькая, с конспектом. Но начнём с главного. Чтобы тренировать зверя, ему нужно имя. Настоящее, постоянное. Имя, это первый шаг к привязке, зверь должен знать, что зовут его, а не вообще.

— А я уже, — Олеся остановилась, развернулась ко мне и победно поцеловала. — Ты не заметил, а я его уже назвала. Шторм. Он когда мурчит и искрит, у нас в эркере пахнет грозой. Самый настоящий шторм, только маленький и любит сыр.

Шторм. Звучное, короткое, с раскатом. Зверю пойдёт, а через год, когда в этом звере будет тридцать кило мышц и статики, оно перестанет быть авансом.

— Шторм так Шторм, — согласился я. — Утверждаю. Заносим в карту. Из практического, тренировать будешь в перчатках, у тебя же кондитерские есть, плотные? Вот в них. Пока у него зубы молочные и разряды детские, надо ставить правильные привычки, его и твои. И первые недели только игровые команды, никакого «фас», это я тебе как врач и как монография говорю.

— В перчатках так в перчатках, — покладисто согласилась Олеся.

Наш эркер мы увидели ещё с угла, в тёмном ряду окон он один слабо, уютно вспыхивал изнутри голубыми искорками, размеренно, как маяк. Шторм сидел на подоконнике и встречая мурчал в стекло. Служба, о которой он ещё не знал, уже началась.

Утро встретило меня сюрпризом ещё с порога.

Я хотел отпереть клинику своим ключом, но уже было открыто, шагнул в приёмную и остановился. Из глубины, от стойки шел дружный, ничем не сдерживаемый хохот.

Картина открылась такая. Вокруг стойки, сдвинув стулья кружком, сидела вся моя гвардия, Ксюша с кружкой в обнимку, Денисов с блюдцем на колене, Артур на стуле задом наперёд, а в центре композиции возвышался Саня и, судя по позе, дожимал кульминацию.

— … значит, контекст, — Саня держал паузу, как артист разговорного жанра. — Мне лет шестнадцать, я у бабы Зины во дворе за гаражи её хлам таскаю. И среди хлама, тапок. Один! Войлочный! А на этом тапке, я точно знаю, её Барсик три года спал безвылазно, а Барсик у бабы Зины был зверь третьего уровня, серьёзный кот. И я этот тапок несу на барахолку, к барыге, который «артефактами» торгует. И вот он берёт тапок, подносит к своему детектору, а детектор — пи-пи-пи! Фонит! Честно фонит, зуб даю, эфирный след-то настоящий! И барыга такой, шёпотом: «Беру за восемьсот. Заряженная вещь». Восемьсот рублей! За тапок!

— А второй? — сквозь смех выдавила Ксюша. — Второй тапок где⁈

— А второй я ему на следующей неделе принёс! — гордо объявил Саня. — Со скидкой! Как парный артефакт! Сказал, по отдельности они «фазу теряют»!

— Это же… — Денисов пытался вдохнуть и договорить одновременно, — это же чистое мошенничество!

— Это маркетинг! — оскорбился Саня. — Товар фонил? Фонил! Кот на нём спал? Спал! Я за достоверность отвечал головой!

Приёмная грохнула. Денисов, наш образцовый, хохотал в голос и утирал слёзы. Артур ржал, уронив лоб на спинку стула. Ксюша повизгивала.

Я стоял в дверях, смотрел на это безобразие, и внутри у меня разливалось тепло. Пол года назад в этих стенах был я, ржавая дверь и долги. Теперь тут сидели люди, которые пришли на работу за полчаса до смены, просто чтобы попить чаю друг с другом.

Это уже не штат сотрудников. Это была команда, а если совсем честно, то семья. В прошлой жизни я тридцать лет вёл утренние планёрки, по регламенту, с повесткой, с кофе из аппарата в коридоре. За тридцать лет ни на одной из них никто ни разу не смеялся так, чтобы утирать слёзы. Теперь я знал, чего именно там не хватало.

Пряники, как выяснилось из обрывков, притащил Артур, купил вечером на свои последние в благодарность за постой, а Ксюша с утра заварила «нормальный чай, а не эти ваши пакетики».

Даже кружку Артуру уже выделили персональную, со сколом, но с котом. Постоялец врастал в коллектив. Жаль только, что ненадолго. Я знал, что он скоро уйдет. Да и остальные догадывались. Но он должен был понимать, что его здесь всегда ждут.

Потом меня заметили.

Смех оборвался. Все четверо синхронно выпрямились, Саня попытался спрятать за спину пряник, Денисов придал лицу планёрочную строгость.

Я выдержал паузу. Обвёл собрание строжайшим главврачебным взглядом.

— Вольно, — сказал я. — Докладываю, начинать смену с чаепития, грубое нарушение всех протоколов, какие у нас есть.

Пауза. Четыре пары глаз уставились на меня.

— Потому что утро надо начинать с кофе! — расплылся в улыбке я. — Но если иногда, то можно. Налейте и мне кружку. И пряник верните на стол, Шестаков, я его видел.

Из стационара доносилось посапывание, ночная смена в лице коменданта отсыпалась после дежурства, сунув голову под крыло, и не подозревала, что премию «сове тоже можно» команда уже отложила ей в отдельное блюдце.

Рабочий день покатился своим чередом, под привычный уже аккомпанемент перфоратора за стеной. Орлы Алишера выводили стены нового крыла, пациенты шли потоком пожиже вчерашнего, и к обеду я выкроил десять минут заглянуть в стационар, проведать постояльца.

Постоялец времени не терял.

Посреди стационара, на расчищенном пятачке, шла тренировка. Артур стоял в центре, а вокруг него работала Искорка. Именно работала, по короткому свисту она делала выпад, по щелчку пальцев замирала в фиксации, распластавшись и прижав голову, по открытой ладони откатывалась назад, разрывая дистанцию. Чешуя её горела ровным рабочим огнём, движения были точными.

Я застыл в дверях и досмотрел связку до конца.

Он управлял боевым петом третьего уровня без эмпатического сопряжения. Вообще без канала. Ни волны, ни контура, ни той невидимой ниточки, по которой хозяин обычно ведёт зверя. Только голос, свист, пальцы и глаза. Он читал её язык тела точнее моего сканера, видел микросдвиг веса за долю такта до прыжка, ловил разворот ушных валиков, дышал с ней в одном ритме. Это была не дрессура из учебника. Это было двуязычие.

Гениально. Парень, которого не пустил контур, взял и выучил язык зверя напрямую.

Контур его, к слову, я утром просканировал, под предлогом планового осмотра постояльца. Браслет показал ровную, здоровую картину, ни травм, ни блокад, ни врождённых аномалий. Чистый контур, который не пускает рвущегося к нему зверя. После ночного сеанса драконьей связи загадка перестала ей быть и переехала в раздел закономерностей, но вслух я этого пока не формулировал даже себе.

А зверь отвечал взаимностью. Я приоткрыл эмпатию и услышал то, чего не слышал от Искорки долгие месяцы:

«…работаю!.. живая!.. ещё связку!.. смотри, как могу!..»

Жар в её чешуе держался не спадая со вчерашнего вечера, сутки ровного рабочего огня после месяцев остывшей золы. Медицинский факт был налицо, и факт этот стоил любых микстур. Лучшим лекарством от эфирной депрессии для боевого зверя оказался человек со свистком, который принимает тебя всерьёз.

— Выпад. Фиксация. Наза… — Артур осёкся на полукоманде, резко обернулся к фальшстене и рявкнул в пустоту: — Нет! Никто форму не растерял, ящерица ты переросток! Это называется «разминка»! Раз-мин-ка! Не хочешь смотреть, спи дальше!

Искорка вопросительно замерла. Я деликатно кашлянул.

— Проснулся, значит.

— Проснулся и комментирует, — Артур страдальчески возвёл глаза к потолку. — У меня в голове теперь спортивный канал, Док. С одним ведущим. Ведущий считает, что выпад у Искорки «вчера был резче», а я «завалил темп». Ему чуть больше месяца от роду, он яйцо покинуть не может, но темп я завалил!

За фальшстеной довольно полыхнуло. Кто-то там был в полном восторге от собственного остроумия.

Из вольера тем временем доносилось нарастающее сопение. Пуховик стоял, просунув нос между прутьями, и следил за каждой связкой Искорки.

«…я тоже так могу!.. я лучше могу!.. выпустите меня, я покажу!..»

— Завтра, — сказал я ему. — Завтра и покажешь.

Я посмотрел на Искорку, которая пружинила на лапах и требовательно ждала продолжения, на её ровный боевой огонь, и решился.

— Артур. Просьба. Дай мне пару таких уроков. С Пуховиком. Контур у нас с ним есть, а вот этой физической дисциплины, команд и выдержки, нет. Он у меня умный, но воспитан как диванный кот весом в центнер. Четвёртый уровень на одной эмпатии, это баловство, сам понимаешь.

— Без проблем, — Артур ухмыльнулся, и в ухмылке проступил будущий тренер лиги. — Утром или вечером?

Я честно вспомнил себя вечернего, выжатого, с гудящими ногами, мечтающего о стуле.

— Утром. Вечером из меня дрессировщик никакой.

— Тогда в семь, до приёма.

— В половине восьмого, — поторговался я. — И без фанатизма, пациенту сто с лишним кило, а тренеру, между прочим, шестьдесят один год.

— Тренеру двадцать один, — прищурился Артур. — Я видел, как ты мешки со шпаклёвкой таскаешь. В семь пятнадцать, Док, и это моё последнее слово. Свисток за мной.

Из вольера донеслось торжествующее «фр-р»: запись на семь пятнадцать была услышана и одобрена.

Ближе к закрытию поток иссяк, и я подозвал Ксюшу к рабочему компьютеру.

— Так, Ксения. Садись, разговор денежный. Новое крыло достроят, и его надо чем-то наполнять. Делим работу. Медицинское оборудование я беру на себя, это операционные столы из нержавейки с подогревом, эфирограф, бестеневые лампы, вся диагностика. Есть у меня одно мероприятие на примете, где это можно взять разом и по уму, — про Корпоративный аукцион я распространяться не стал, ей хватало забот и без гольдмановских затей. — А с тебя всё остальное. Мебель. Целиком.

— В смысле… вся? — Ксюша моргнула.

— Вся, — я стал загибать пальцы. — Новая стойка регистрации, чтобы не стыдно. Стулья в зону ожидания, удобные, на которых человек с больным зверем может просидеть час и нас не возненавидеть. Шкафы со стеклянными дверцами под твою картотеку. В ординаторскую диван и стол. Выбирай сама, сравнивай, торгуйся. Счета скидывай мне, бюджет обсудим по верхней планке.

По мере перечисления Ксюша выпрямлялась на стуле, и глаза разгорались хозяйским огнём. Шкафы со стеклянными дверцами добили её окончательно, картотека была её государством, а я только что выделил этому государству новые границы.

— Я всё посчитаю, — она уже открывала вкладки, по три за раз. — Я знаю, где стулья нормальные, давно смотрела! По четыре двести, металлокаркас, их мыть можно! И стойку я присмотрела ещё в мае, тысяч шестьдесят выйдет с доставкой, но она на века!..

— По верхней планке в триста тысяч на всё, — уточнил я, пока государственный аппетит не разогнался. — Уложишься, остаток твой, на картотечные нужды.

Судя по хищному блеску за очками, укладываться она собиралась с запасом.

— И последнее, — я дождался, пока она обернётся. — Дай объявление на профильные сайты. Два. Нам нужен второй администратор. И ещё один врач, в помощь Кириллу.

Вот тут она осеклась. Пальцы над клавиатурой замерли, и по лицу тенью прошло то, чего я ждал и к чему был готов, короткий, почти детский испуг. Сменщица. Замена.

— Ксения, — сказал я спокойно, глядя ей в глаза. — Клиника выросла. Ты видела график, мы вдвоём с Кириллом уже не вывозим приём, а ты работаешь за троих и однажды свалишься, и вот тогда нам всем действительно конец. Новые люди будут работать у тебя. Ты старший администратор этой клиники, параллельно мой ассистент, ты знаешь тут каждую карточку и каждого кота. Твоя задача, не уступить место, а выстроить смену под себя. Поняла?

Ксюша выдохнула, испуг в глазах сменился уже знакомым огнём, только теперь с оттенком державности.

— Поняла, Михаил Алексеевич. Я напишу такую вакансию… — она хрустнула пальцами над клавиатурой, — что случайные люди испугаются ещё на первом абзаце.

Через десять минут она позвала меня обратно и с выражением зачитала черновик:

— «Требуется администратор в ветеринарную клинику. Обязанности: регистратура, картотека, работа с людьми и зверьми в равных пропорциях. Требования: грамотность, стрессоустойчивость, отсутствие страха перед совами, хамелеонами и крупными кошачьими. Стрессоустойчивость проверяется на собеседовании. Практикой». Ну как?

— Про сов оставь, — оценил я. — Сэкономит нам три четверти собеседований.

— А я про что, — Ксюша удовлетворённо кивнула и застучала дальше. — Теперь врача… «Требуется ветеринарный врач-фамтех. Опыт работы с прейскурантом вместо головы просьба не указывать, всё равно отучим».

— Это вычеркни.

— Уже вычеркнула, — вздохнула она. — Но красиво же было.

— Вот и отлично. Действуй.

Клиника росла из ржавого прилавка и долгов в живой организм со штатом, операционной в проекте и собственным картотечным государством. Глядя, как Ксюша яростно печатает первый в своей жизни текст вакансии, я поймал себя на чувстве, которого в прошлой жизни не испытывал даже на посту главврача. Там я управлял готовым. Здесь я растил своё.

Домой я шёл пешком, не торопясь, сквозь тёплый вечерний город. В пакете у меня ехала обещанная монография, «Эфирные хищники: воспитание и коррекция поведения», лучшее из того, что нашлось днём у букиниста, с моими закладками на главах про вольтовых. Олеся сильно ее ждала.

Усталость была приятная, рабочая, из тех, что честно заработана и легко смоется душем. В голове неспешно ворочались планы, список оборудования к аукциону, обещанная Олесе монография и утренняя дрессура, на которую Артур велел явиться «со свистком и без жалости к себе».

Телефон зазвонил на середине этих мирных размышлений. Экран высветил «Мама».

— Да, мам, — сказал я, прижимая трубку плечом.

— Мишенька! — голос у мамы был торжествующий и звонкий, как фанфары. — Сюрприз! Мы уже подъезжаем! Будем у тебя минут через двадцать. Решили не тянуть и посмотреть, как ты там устроился в новой квартире! Пирог со мной, отец за рулём, всё как договаривались!

— Мам, вы… сейчас? Уже?

— Ну а чего тянуть! Ты же сам звал! Лёш, не сюда, дальше по набережной!.. Мишенька, мы почти на твоей улице, навигатор говорит, восемнадцать минут! Целую!

Гудки.

Я остановился посреди тротуара как вкопанный.

В квартире, до которой родителям оставалось восемнадцать минут, сейчас была ничего не подозревающая Олеся и вольтовый леопардёнок Шторм, о котором мама пока не догадывалась.

Пешком до дома было пятнадцать минут. Бегом, восемь.

Телефон в руке лежал гранатой с сорванным кольцом, один звонок Олесе, и у неё будет фора, чтобы… чтобы что? Спрятать в шкаф пятнадцать килограммов искрящего леопарда? Выучить легенду, кто она мне по документам? Мама везёт пирог. Она будет здесь раньше меня, если я продолжу стоять посреди тротуара и составлять списки, которые надо было выполнить неделю назад.

Восемь минут. Значит, погнали!

Бежал я так, как не бегал со времён студенчества, причём своей первой жизни.

Молодое тело оказалось на удивление годным к делу, дыхание ложилось в ритм, ноги несли, пакет с монографией молотил по бедру. Проблема была не в теле. Проблема сидела в мозге, который на полном ходу генерировал сценарии катастроф и параллельно пытался руководить обороной по телефону.

— Леся! — выдохнул я в трубку, срезая двор по диагонали. — Слушай внимательно! Шторма в ванную, дверь закрой! Пирог… пирог не бери первой, мама должна сама предложить, это протокол! Документы в ящике не…

— Миша.

— … и скатерть, если спросит про скатерть, то бабушкина, это правильный ответ!..

— Миша, — голос Олеси в трубке был спокоен. Фоном уютно шкворчало, она что-то помешивала на плите. — Выдохни. Это твои родители, а не комиссия ГосВетНадзора. Утка в духовке, я была готова, стол накрыт, Шторм уже в ванной спит, и давно получил сыр за молчание. Я справлюсь.

— Я через пять минут буду!

— Беги аккуратно. Ужин на четверых, покойники не предусмотрены.

Она отключилась, а я прибавил, хотя прибавлять было уже некуда. Вечерний город проносился мимо смазанной декорацией, дворник у арки проводил меня понимающим взглядом, две бабушки на лавочке синхронно повернули головы, а такса у мусорных баков увязалась следом из чистой солидарности и отстала только на третьем дворе.

Хладнокровный фамтех, оперирующий разорванные Ядра боевых хищников, нёсся по вечернему городу, раздавая панические инструкции женщине, у которой всё давно было под контролем. Со стороны, наверное, выглядело как побег из-под стражи.

Во двор я влетел на последнем дыхании, готовый грудью лечь на амбразуру прихожей.

И встал.

У подъезда, аккуратно, впритирку к бордюру, стояла знакомая машина.

Опоздал. Смотрины начались без меня.

В прихожую я ввалился взмыленный, с прилипшими ко лбу волосами и пакетом наперевес, готовый к любому из отрепетированных по дороге сценариев катастрофы.

К одному сценарию я готов не был. К идиллии.

В прихожей пахло уткой. Мама стояла посреди этого благоухания и обнимала Олесю. Не для приличия, а по-настоящему, двумя руками, как обнимают своих.

Знаменитый мамин пирог, гордость и дипломатический инструмент, уже был торжественно передан из рук в руки и красовался на кухонном столе на почётном месте.

Из глубины квартиры доносился отцовский бас, отец, судя по звуку, простукивал костяшкой стену в комнате. Тапочки, приготовленные Олесей для гостей, пришлись ему впору, и по квартире он перемещался уже по-хозяйски, эркер одобрен, стеклопакеты тоже, смеситель на кухне вызвал короткое инженерное хмыканье и обещание «привезти нормальный, немецкий».

— … и стяжка свежая, ровно положили! — донеслось оттуда с одобрением. — И район у вас хороший, зелёный! Я во дворе глянул, детская площадка новая!

Олеся поверх красивого платья была в фартуке и сияла. Из всех моих панических инструкций выполненной оказалась только одна, дверь в спальню была плотно закрыта. Остальные, судя по обстановке, улетели в пустоту за ненадобностью.

Мама выпустила Олесю, повернулась ко мне и окинула единственного сына критическим материнским взглядом, от макушки до кроссовок.

— Худой какой, — вынесла она вердикт. — И взмыленный. Бежал, что ли?

— Я жилистый, мам.

— Худой, — отрезала мама, закрывая дискуссию. — Ну проходи, проходи. Мы тут уже без тебя познакомились, раз ты по клиникам своим пропадаешь допоздна.

— Мам, я…

— Мой руки, «я». Лесенька, он всегда такой загнанный ходит?

— Только по вторникам, Светлана Николаевна, — ответила Олеся. — По средам он задумчивый.

Мама рассмеялась, и по этому смеху я понял окончательно, пока я бежал спасать положение, оно спаслось само. Эти двое нашли друг друга за пятнадцать минут, без моих протоколов и легенд. Мне в этом вечере отводилась роль любимого, слегка бестолкового реквизита. Режиссёрское кресло было занято.

Я выдохнул, повесил пакет с монографией на крючок и пошёл мыть руки. Реквизит так реквизит. Бывают роли хуже. В ванной Шторм сидел за шторкой прям в самое ванне. Конспирология отличная. Я погрозил ему пальцем и чуть поддавил эмпатией чтоб он сидел тихо. Шторм свернулся калачиком и уснул.

Чаепитие «до ужина» шло гладко, как по нотам.

Мама рассказывала дачные новости, отец вставлял технические уточнения, Олеся подливала чай и смеялась в правильных местах, причём искренне. Между новостями мама провела и встречный опрос, деликатный, где Олеся работает, кем, давно ли, как её родители и что у них со здоровьем.

Олеся отвечала легко и без запинки: кафе «У Марины», повар, хлеб на закваске, её отдельная гордость, вот, кстати, попробуйте, утренний. Хлеб был предъявлен, продегустирован и одобрен с таким лицом, что я понял, по маминой внутренней шкале Олеся только что прошла аттестацию на высший разряд.

Я почти расслабился.

И тут из-за двери ванной раздался звук.

Началось с низкого, вибрирующего мурчания, к которому тут же подмешался сухой электрический треск, будто в соседней комнате закоротило старый холодильник. Шторм проснулся, провёл инвентаризацию, обнаружил себя в одиночестве и перешёл к официальному протесту.

«…человеки там!.. сыр там!.., а я тут один! в темноте!.. это ошибка!..»

Мама поставила чашку и прислушалась.

— Миш, у вас проводка, что ли, шалит? Лёш, ты слышишь? Треск какой-то. Страшный.

Отец уже слышал. Инженерная душа уже развернула его к коридору, и я почти видел, как в отцовской голове раскладывается схема квартиры с отметкой «щиток».

— На проводку не похоже, — задумчиво пробасил он. — Частота плавает. Больше на дроссель похоже… или на компрессор.

— Компрессор! — обрадовался я подсказке. — Точно! Это у соседей за стеной! Аквариумный компрессор, старый, советский ещё! Он… резонирует! Стена несущая, вот и резонирует, по всей квартире слышно!

Олеся, стоявшая ко всем спиной у плиты, издала звук, который при большом желании можно было счесть кашлем, и загремела чашками с удвоенной силой.

— Кому добавки? — громко спросила она поверх треска. — Светлана Николаевна, вам с чабрецм? А варенье попробуйте, вишнёвое!

Мама отвлеклась на варенье. Отец не отвлёкся, он послушал еще, покачал головой и негромко сообщил в пространство, что советские компрессоры так не трещат, у них гармоника чище.

Отец против пирога не устоял. Треск за дверью тем временем стих, Олеся, выходившая с кухни, вернулась с подозрительно чистыми руками. Сырные резервы квартиры несли потери, зато фронт молчал.

Я сидел, улыбался и потел. Две жизни за плечами. Сотни переговоров с бандитами, чиновниками и людьми пострашнее тех и других, где я не моргнул и глазом. А тут соврал маме про треск за дверью, и голос дал петуха, как в шестом классе, когда я прятал дневник с двойкой по химии. Есть, видимо, категория собеседников, против которых не работает никакой стаж.

Погорели мы на утке.

— Пойду руки сполосну перед уткой, — объявил отец, поднимаясь. — Не провожай, найду, квартира-то однокомнатная.

И пошёл в прихожую, к единственной двери, за которой в этой квартире могла находиться ванная. К той самой, за которой сидел, дожидаясь амнистии, наш засекреченный «компрессор».

Мы с Олесей сообразили одновременно и одинаково: замерли поверх чашек, не успев ни встать, ни крикнуть. Щёлкнула ручка. Наступила пауза, длинная и очень содержательная.

Потом отец вышел обратно на кухню.

На вытянутых руках, держа под передние лапы, он нёс Шторма. Леопардёнок висел покорной пятнистой колбасой, растопырив задние лапы, и не искрил. Вообще. Ни одной искры, ни единого потрескивания: висел и с любопытством разглядывал гостя в упор.

Я успел удивиться и тут же понял. Отец вошёл в тёмную ванну спокойно, взял зверя уверенно, без суеты и без страха, руки у него были тёплые, хватка правильная.

«…большой человек!.. спокойный!.. пахнет папой Миши!.. свой?..»

— А чего вы кота прячете-то? — добродушно пробасил отец на всю квартиру. — Хороший котяра, пятнистый. Свет, глянь, какой…

Мама обернулась, отшатнулась, вдох у неё вышел резким, со всхлипом. Травма была свежая, месячной давности, зелёная тварь у хлебницы, отец с совком наперевес. И теперь, без подготовки, пятнистый хищник на руках у мужа, мордой к ней. Мама тонко и в голос вскрикнула и ноги сами вознесли её на стул.

И вот тут холодно стало уже мне, по-настоящему. Это сердце я знал не по-сыновьи. Я знал его по выпискам, кардиограммам и одному звонку из той, первой жизни, о котором запретил себе вспоминать. Пугаться ей было нельзя. Категорически.

Крик сделал то, что делает любой резкий звук с любым котёнком. Шторм перепугался сам. Шерсть на нём встала дыбом по всей длине, и прямо на руках у отца сорвался сноп голубых искр, добротный и трескучий.

Отец крякнул и присел, не выпуская зверя. Мама на стуле вскрикнула второй раз. Стол качнулся, и пирог поехал к краю.

Я дёрнулся с места. Олеся успела первой, и в этом «первой» было всё.

Она перехватила искрящего леопарда у отца одной рукой, второй продолжая помешивать соус на плите, и сделала это с такой бытовой небрежностью, будто снимала с верёвки пересохшее полотенце. Взяла угрозу голыми руками, прижала к фартуку и качнула, как качают младенцев.

— Ой, ну напугали ребёнка, — сказала она маме укоризненно и ласково. — Вы не бойтесь, Светлана Николаевна, он не кусается. Он подлизывается. Хуже другое, он сыр выпрашивает так, что устоять невозможно. Вот где настоящая опасность.

На её руках Шторм мгновенно погас, как выключенный, искры опали, шерсть улеглась, и по гостиной поплыло густое, довольное тарахтение маленького трактора. Зверь ткнулся мордой Олесе под подбородок и зажмурился.

Мама застыла на стуле, держась за спинку, и смотрела во все глаза. Смотрела на хрупкую девушку в фартуке, которая стояла у плиты, держа на сгибе локтя гаснущую грозу, и свободной рукой снимала пробу с соуса. Я видел, как страх в маминых глазах даёт трещину, не выдержав столкновения с этой картиной.

Сам я к этому моменту уже отработал по своему профилю. Пульс на маминой шее бился видимо, но ровно, губы держали цвет, дыхание после второго вскрика выравнивалось само. Испуг вышел бытовой, короткий, без того обвала, которого я боялся больше всего на свете. Отпустило. Теперь можно было работать голосом.

— Мам, пап, всё под контролем, — я включил скучный врачебный тон. — Знакомьтесь, Шторм. Вольтовый леопард, возраст детский. Разряды у него сейчас как зимой от свитера, зубы молочные. Мы занимаемся его воспитанием профессионально, по монографии, вон она на крючке висит. К вашему следующему приезду будет сидеть, лежать и не позорить семью.

— Профессионально… — слабым голосом повторила мама, слезая со стула при помощи подставленной отцовской руки. — По монографии…

Она перевела дух, поправила причёску и задала первый мирный вопрос, по которому я понял, что кризис миновал:

— А он линяет? А то у Вари с йоги ангорский кот, так у них весь дом…

— Линяет умеренно, — заверила Олеся. — И искры за собой не оставляет, они гаснут.

Отец, надо сказать, к этому моменту для общества был уже потерян. Он стоял посреди гостиной, нюхал собственные ладони, и в глазах его разгорался хорошо знакомый мне с детства огонь технического восторга.

— Погоди, Свет, — сказал он. — Погоди. Он же грозой пахнет. Озоном! Это же прямая ионизация воздуха, без разрядника! Мишка, а как у него накопитель устроен? Где он заряд держит, в шерсти? А заземляется как? Он же по паркету ходит, паркет — диэлектрик!

— Пап…

— Нет, ну интересно же! А если его расчесать эбонитовой расчёской, что будет?

— Папа. Эбонитовой, не надо.

Дожал аудиторию сам Шторм, и сделал это без единой команды, чистой самодеятельностью.

Наигравшись на Олесиных руках, он спрыгнул на пол, прошёлся по гостиной с независимым видом, а потом заметил собственную искру, соскочившую с хвоста. И началась охота. Леопардёнок припадал, крался, прыгал и звонко щёлкал зубами по воздуху, пытаясь поймать голубые вспышки, которые сам же и производил. Чем азартнее он охотился, тем сильнее искрил, и тем больше становилось добычи. Замкнутый цикл в исполнении пятнистой колбасы на ещё коротких лапках.

Первой не выдержала мама.

Она хихикнула, зажала рот ладонью, покосилась на нас и рассмеялась в голос, вытирая уголки глаз.

— Он же… он же сам за собой! — выговорила она сквозь смех. — Сам искрит и сам ловит! Лёша, ты посмотри, это же вечный двигатель!

— Вечный двигатель невозможен, — машинально поправил отец и тут же увяз взглядом в процессе: — Хотя КПД у него, конечно… Страх не пережил этого зрелища, бояться существо, которое гоняется за собственным хвостом по причине его электрификации, человеческая психика отказывается наотрез.

Шторм услышал смех, бросил охоту и оценил обстановку. Дальше сработал инстинкт, отточенный на мне и Олесе до остроты. Зверь подошёл к маме, сел напротив, аккуратно обернул лапы хвостом и включил фирменный взгляд. Тот самый, где сирота стоит на морозе, а последний кусок хлеба у него отняли ещё вчера.

— Ой, — сказала мама. — Ой, а чего он смотрит так? Лесенька, ему что, можно сыру? Кусочек?

— Ему нельзя, — честно сказала Олеся. — Но он об этом договорится.

Договорился он мгновенно, и к ужину дремал на диване, набитый сыром.

Ужин удался. Утка вышла с той самой корочкой, ради которой Олеся третий день гоняла духовку на прогревах, едва не упавший мамин пирог торжественно разрезали на сладкое, и отец, подняв чашку с чаем за неимением другого, произнёс тост из четырёх слов: «Ну. За этот дом».

К чаю Шторм перебрался с дивана выше и уснул окончательно, свернувшись клубком прямо на маминых коленях. Мама сидела, не шевелясь, боясь потревожить, гладила пятнистый бок одним пальцем и время от времени яростным шёпотом шипела на нас с отцом:

— Тихо вы! Разбудите ребёнка!

После чая компания естественным образом разделилась на пары.

Мама увела Олесю «помочь с посудой», и очень скоро оттуда потёк приглушённый смех вперемешку с обрывками фраз, от которых я начал покрываться испариной прямо в гостиной.

— … а он в шесть лет всех дворовых котов зелёнкой измазал! Всех до одного! Мы неделю понять не могли, что за эпидемия… «Я их лечу, они болеют»! Врач растёт, я тогда ещё сказала…

— … а в третьем классе?..

— Ой, а в третьем классе он хомяка…

Про хомяка я слушать не стал, у психики есть пределы. Хуже стало, когда темы сменились и из-за двери долетело Олесино невинное «а расскажите про его институт».

Я напрягся, институтский период у Михаила Покровского в этой жизни был местами мифологизирован. Мама, к счастью, свернула на общежитие и голодные годы, и легенда устояла.

Зато следом прозвучало Олесино «а детские фотографии у вас есть?» и мамино торжествующее «привезу альбом! оба привезу!», и я понял, что следующий родительский визит уже неотвратим.

Тем более что отец, оставшийся со мной в гостиной, явно настраивался на разговор, а такие с отцом всегда были лаконичным жанром.

Он неспешно обошёл комнату ещё раз. Потрогал подоконник эркера, глянул на спящего у стены зверя, на дверь кухни, из-за которой смеялись два самых важных в этой квартире голоса. Потом сел рядом со мной и помолчал, как умел молчать только он, основательно и с пользой.

— Смотрю я, Миш, — сказал он. — Своё дело у тебя. Зверюшек лечишь. Свой дом вот. Женщина своя, правильная… — он кивнул на кухню, — вон, грозу руками берёт и не морщится. Это, знаешь, дорогого стоит. Мать твоя вот так же меня всю жизнь… берёт.

Он тяжело положил мне руку на плечо.

— Правильно живёшь, сын. Продолжай, — закончил он.

Я сидел и молчал, потому что говорить было опасно, голос бы не выдержал. В той, первой жизни у меня были степени и госпиталь на тысячу коек. И были родители, от которых я отдалился на дистанцию праздничных звонков, а потом хоронил их, по очереди, между двумя конференциями, и на обоих похоронах думал о работе, потому что думать о другом не умел.

Скупая отцовская похвала, выданная на диване под треск спящего леопарда, стоила всех регалий той жизни, вместе взятых. Гештальт длиной в шестьдесят лет тихо закрылся.

— Стараюсь, пап, — сказал я, когда голос вернулся.

— Вижу, — сказал отец. И добавил: — А расчёску эбонитовую я всё-таки привезу. Для науки.

Провожали их в одиннадцатом часу.

В прихожей мама обнимала Олесю уже без всяких церемоний, как обнимают своих, с наказами звонить и приезжать. Шторм, разбуженный сборами, сидел тут же и провожал гостей со значением, что с этих людей причитался сыр, и зверь запоминал лица.

«…сырные люди уходят… запомнил обоих… пусть приходят…»

— Ой, Лесенька, — сказала мама уже в дверях, тоном настолько невзначай, что фальшь зазвенела на весь подъезд, — а я тут подумала… Летом ведь свадьбы красивее всего получаются. Зелень, свет…

Я поперхнулся воздухом. Олеся звонко расхохоталась, ничуть не смутившись.

— А что я такого сказала? — мама сделала невинное лицо. — Я же просто говорю. Про погоду. Летом погода хорошая. Отец с лестничной площадки, поверх маминой головы, подмигнул мне и пробасил:

— Мать, не дави на молодёжь. Сами разберутся. Пошли.

Хлопнули дверцы, машина мигнула фарами и укатила.

Мы с Олесей вернулись в квартиру, сели на диван и одновременно выдохнули, как по команде.

— Ну, — сказала Олеся, стягивая фартук. — По-моему, прошло идеально.

— По-моему, ты теперь любимая дочь, а я так, приложение к тебе.

— Так и задумывалось, — она положила голову мне на плечо.

Шторм запрыгнул на подоконник эркера, уселся и уютно заискрил в тёмное окно, пост принят, служба идёт.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Артура: «Док, завтра в 7:15. Свисток нашёл, с тебя не проспать».

— Что там? — сонно спросила Олеся.

— Спорт, — вздохнул я. — Завтра из меня будут делать дрессировщика.

В семь пятнадцать утра закрытый двор за клиникой принадлежал нам троим.

Спал я после смотрин часа четыре, и то вполглаза, но усталости не чувствовалось, бывают вечера, после которых организм заряжен лучше, чем после любого сна.

Бригада Алишера подтягивалась к восьми, город ещё досыпал, и утренняя прохлада стояла над асфальтом прозрачным слоем. Посреди заднего двора, со свистком на шнурке и лицом сержанта-инструктора, расположился Артур.

Рядом с ним переминался я, в роли неуклюжего хозяина-стажёра. Третьим участником, и единственным, кто был здесь по-настоящему счастлив, значился Пуховик.

Картину довершал Феликс, комендант сдал смену, но вместо сна занял пост на подоконнике у открытой форточки и наблюдал за занятием с видом принимающей комиссии.

На заднем дворе никого не было, поэтому я не стал переживать из-за того, что его кто-то увидит.

— Значит, так, док, — Артур покрутил свисток на шнурке. — Начнем с самых азов, потому что для боевого пета это прям база. Правило одно, команду даёшь один раз. Один. Дал, стой и жди исполнения, хоть минуту, хоть пять. Повторил команду, считай, научил его, что первые разы можно пропускать. Понял?

— Понял, тренер.

Работали азы. «Сидеть, пока не отпустил» далось Пуховику тяжелее всего, сто килограммов барса сидели, а страдало при этом всё, что могло страдать.

Хвост дёргался, уши прижимались и вставали, передние лапы переступали на месте, и весь зверь целиком походил на отличника, тянущего руку всеми четырьмя лапами сразу. Но сидел. По щелчку пальцев уходил в фиксацию, распластываясь по земле, по свистку взрывался с места и приходил к ноге.

Отдельным номером программы шёл апорт. Мячей мы не взяли, и Пуховик решил проблему снабжения сам, он чихнул, слепил из инея плотный снежок и положил к ногам Артура, глядя выжидательно.

Тренер оценил рационализацию, и следующие десять минут по двору летал самовозобновляемый снаряд, растаял, чихнул, слепил, принёс. Замкнутый цикл.

«…снежок!.. лучшая игрушка — это я сам!.. кидай!..»

— Требую внести в программу строевой шаг! — прокричал с форточки Феликс. — Личный состав без строевой подготовки распускается!

— Феликс, у него четыре лапы, — отозвался я. — Он тебе не рота.

— Тем более! Больше лап — красивее шаг!

— В следующий раз, — пообещал Артур. — Разучим коробочку, будете с ним на парад ходить.

— Зафиксировано! — с полной серьёзностью отозвался Феликс, и я понял, что в следующий раз нам этого обещания не забудут.

Артур внезапно скривился и повернул голову к стене клиники, за которой, через два помещения, спал в своём куполе известный комментатор.

— Что? — процедил он в пустоту. — Нет. Постановка лап нормальная… Да что ты понимаешь в постановке, у тебя самого лап четыре, и все в скорлупе!.. «У снежного вчера было чище»! Вчера он вообще не тренировался, вчера ты спал!.. Всё, канал закрыл, спортивный эксперт.

— Опять Вэллор комментирует?

— С шести утра, — страдальчески сказал Артур. — Он, оказывается, через меня «смотрит». Я у него теперь трансляция, Док. Прямой эфир с полей.

— А вообще скажу тебе, док, — Артур понизил голос, следя за очередной фиксацией, — связка у вас двоих редкая. Он тебя слушает не из страха и не за еду. Он тебя слушает, потому что ты его вожак, и это не выдрессируешь, с этим можно только родиться. Мне бы такой канал к Искорке… — он осёкся и сменил тему: — Кстати, она вчера две новые связки взяла.

А я слушал вполуха, потому что главное в этом дворе происходило по эмпатическому каналу. От Пуховика шла волна, какой я от него никогда не слышал, глубокий, полнотелый восторг зверя, чьей дурной силище впервые в жизни нашли настоящее применение. Ему давали задачу, и он её решал и от этого его распирало.

«…ещё!.. я могу лучше!.. смотри, как я могу!..»

Старался он так, что от каждого рывка по асфальту с хрустом расходились звёзды инея, а воздух над двором ощутимо студенел. Азарт в эмпатическом канале густел с каждой связкой, и я, любуясь, пропустил момент, когда его стало слишком много.

Первой поплыла точность.

Пуховик начал предугадывать. Он срывался с места за долю такта до свистка, угадывал команду по вдоху Артура, по развороту плеча, и приходил к ноге раньше положенного.

Со стороны это выглядело блестяще. Изнутри, по каналу, это звучало иначе, ровный восторг густел, темнел, и в привычном «фр-р» прорезался новый тон. Низкий, рокочущий, из глубины грудной клетки.

Артур попробовал сбросить темп по-тренерски грамотно, сменил упражнение на спокойное, на выдержку. Не помогло. Пуховик отработал выдержку за половину положенного и снова подобрался, дрожа от нетерпения всей шкурой. Пауза между командами, которая должна была остужать, теперь только копила в нём давление, как в перекрытом котле.

Артур увидел это первым. Он опустил свисток и сделал шаг назад, разрывая рабочую дистанцию.

— Док. Притормозим. Он перегрелся.

Я уже и сам тянулся по каналу к своему зверю, привычным движением, каким остужал его после игр. И впервые за всё наше сопряжение уткнулся в помеху. Канал не закрылся, нет. Он был залит. Затоплен горячим, густым фоном, сквозь который мои волны спокойствия проходили, как шёпот через рёв стадиона.

«…ещё!.. быстрее!.. ДОГНАТЬ!.. ОХОТА!..»

Игровой режим кончился. Где-то на последних связках азарт соскользнул с накатанной колеи в другую, куда более древнюю, и теперь по двору в боевой стойке стоял не мой домашний увалень с пледом. Стоял хищник четвёртого уровня, разогретый до рабочей температуры, и хищник этот искал, куда приложить разгон.

— Пуховик, — сказал я вслух. — Отбой. Слышишь меня? От-бой.

Ухо дёрнулось в мою сторону. На мгновение рокот в канале притих, и я успел поверить, что дотянулся.

А потом из-за угла во двор вышла ранняя собачница. Которая неизвестно что здесь забыла, обычно сюда они не суются.

Женщина в спортивном костюме, с пакетиками и поводком-рулеткой, обычная утренняя картина любого двора. Я узнал её со второго взгляда, домработница блогерша, я видел её в клинике на прививках. А на поводке у неё семенил серебристый, вычесанный до состояния рекламы шампуня йорк.

Женщина, увидев нас, вежливо кивнула и потянулась за пакетиком. Йорк разглядел картину раньше хозяйки и целиком, двор, иней, стокилограммового хищника в низкой стойке. И сделал единственное, что умеет делать йорк в минуту опасности, отточенное поколениями, впал в истерику. Визг ударил по двору на частоте, от которой ныли зубы, терьер забился на поводке и зашёлся ещё выше.

До залитого охотой контура визг долетел уже сигналом, старше любых дрессировок и сопряжений, мелкое и громкое бьётся в панике. Добыча.

Канал полыхнул белым.

Пуховик сорвался с места, взорвав лапами звёзды инея. Свисток Артура резанул по двору и ушёл в никуда. Мой ментальный приказ, вложенный весь, до донышка, разбился о стену инстинкта.

Сто килограммов льда и мышц стелились через двор длинными махами, стремительно и страшно красиво, прямо на визжащего йорка и застывшую над ним женщину. Она даже поводок не бросила, вцепилась в рулетку намертво и этим же держала свою добычу на месте, как привязанную.

Геометрия двора была проста и беспощадна. От Пуховика до визжащего комка шерсти оставалось метров пятнадцать, и он их пожирал махами по три метра. От меня до точки встречи было двадцать пять. Я уже бежал наперерез, по хрустящему инею, срезая угол, и с ледяной, абсолютной ясностью понимал одно.

И не успевал.

Артур меня даже догонять не стал.

Пока я рвал дистанцию по прямой, честно и безнадёжно, он сделал единственно верное, срезал угол. Три длинных шага наискось, и он вклинился прямо в траекторию атаки, между летящим барсом и визжащим комком шерсти. Бить зверя он не пытался. Вместо этого он резко просел, опустив центр тяжести, развернулся плечом вперёд, закрыв собой линию на йорка, и выдал звук.

— Хэй!

Короткий, низкий, из самой диафрагмы. Испугом там и не пахло, так вожак перекрывает гон.

И этот звук сработал там, где отказали свисток, эмпатия и вся моя двухжизненная квалификация. Охотничий транс наткнулся на препятствие, которое инстинкт не смог ни обогнуть, ни проигнорировать, на доминанту.

Пуховик ударил по тормозам. Когти с мерзким скрежетом вспороли асфальт вместе с инеем, сто килограммов разгона смялись в длинный юз. Барс стоял в полуметре от ног Артура, носом к колену.

Двор на полминуты накрыла звенящая тишина. Домработница застыла с пакетиком в поднятой руке. Йорк хрипло дышал у её ног, израсходовав весь визг до дна. Я стоял на полпути своего бесполезного забега и слушал, как колотится сердце.

Пуховик моргнул. Ещё раз. Потом осел на задние лапы и затряс головой, как после купания.

Я потянулся к нему по каналу, осторожно, готовый к чему угодно. И не нашёл там ничего из того, к чему готовился, ни кровожадности, ни бунта. В канале сидело чистое, искреннее, глубоко подростковое недоумение.

«…а где добыча?.., а что это было?.. я же просто бежал… я же хорошо бежал?..»

Он не понимал. Он вообще не понял, что произошло, секунду назад мир состоял из погони и азарта, а теперь перед ним стоял человек-стена, добыча куда-то делась, и все почему-то молчали. Зверь не взбесился и не предал. Зверь просто провалился в дыру, которую мы сами оставили в его воспитании.

Я вытер со лба холодный пот и пошёл к ним через двор, на ватных ногах, стараясь ступать ровно.

Артур тем временем уже работал дальше, взял барса за загривок, без злости, одним движением, и повёл шагом по большому кругу, разгружая перегретый организм, как выгуливают скаковую лошадь после дистанции.

Пуховик шёл рядом, притихший, и на каждом круге косился на меня, сердится ли тёплый человек. Тёплый человек не сердился. Тёплый человек стоял и переваривал, насколько всё могло кончиться иначе.

Виноват был пробел в дрессуре. И пробел этот носил мою фамилию.

Разбор полётов Артур провёл на месте, не сходя с точки перехвата.

— Мы проспали перелом ритма, док. Оба. Я обязан был снять его с работы двумя связками раньше, ты, почуять через связь. Запоминай главное, эмпатия не пробивает раж. Раж — это гормональная стена, химия в чистом виде. Ты не можешь успокоить падающий кирпич мыслями, его надо ловить руками. Инерцию ломает только физический блок плюс доминанта. Тело и голос. Всё.

Он говорил без рисовки, ровно, глядя при этом на Пуховика, который виновато вылизывал переднюю лапу.

А я слушал и честно, признавался себе в неприятном. Этому меня не учили. Нигде, ни в одной из жизней. В госпиталях Синдиката при малейшей агрессии зверя глушили химией с безопасного расстояния, дротик с седативным, и протокол закрыт.

Никто не выходил навстречу ста килограммам разгона с голым плечом и правильным звуком, за такое лишали допуска.

— Завтра в семь пятнадцать, — Артур поймал мой взгляд, смутился и торопливо перевёл всё в работу. — Будем ставить стоп-команду. Намертво, до рефлекса. Теперь это упражнение номер один, остальное подождёт.

— Принято, тренер.

С форточки веско откашлялись. Радует, что у него хватило ума дождаться, когда девушка уйдет

— Инцидент прошу занести в журнал! — Феликс, наблюдавший весь эпизод с поста, был мрачен и официален. — Формулировка: «личный состав проявил несдержанность, пресечено силами инструктора». Ходатайствую о введении утренней политинформации!

— Отклонено, — сказали мы с Артуром хором.

Пуховик, отбыв круги позора, подошёл к нам сам. Чихнул в лапы, слепил снежок, аккуратнее обычного, и положил его на асфальт ровно посередине между мной и Артуром, сел и уставился на нас с надеждой. Дипломатическая нота была составлена безупречно, снаряд один, адресата два, вина признаётся, игра предлагается.

— После обеда, — сказал я, почёсывая повинную башку. — Заслужишь.

Оставался последний пункт программы, и этот пункт уже уходил со двора, таща за собой на рулетке прихрамывающего от пережитого йорка. Я догнал домработницу у самой арки.

— Постойте. Простите нас. Зверь молодой, на тренировке сорвался, такого больше не повторится, — пообещал я.

Она посмотрела на меня взглядом человека, который уже сочинял в голове жалобу, и я включил всё обаяние, какое нашлось с утра. Присел к йорку, дал обнюхать руку, мягко взял за грудку, посчитал. Сердце частило, но держало ритм: тахикардия испуга, не более.

— Пульс частый, но ровный, угрозы нет. И всё же. — Я достал визитку. — Стресс-чекап для него, вне очереди и бесплатно, в любой день. Передайте хозяйкам, доктор Покровский лично осмотрит. Мы этого красавца прививали, карта у нас есть.

Слово «бесплатно» в сочетании со словом «лично» произвело обычное своё волшебство. Домработница оттаяла, визитку взяла, йорк на прощание даже тявкнул, уже почти светски. Минус одна жалоба, плюс лояльность блогерского канала, у которого, судя по йорковой стрижке, аудитория солидная. Репутация в нашем деле растёт из правильно разруленных провалов быстрее, чем из подвигов.

К девяти клиника уже гудела на два фронта, в смотровой шёл приём, за плёнкой шёл ремонт, и фронты эти время от времени обменивались делегациями.

Первая делегация прибыла в лице Алишера.

— Слушай, Михаил Алексеевич, тут такое дело… Пойдём, покажу, словами это обидно рассказывать.

В будущей операционной, в свежей штробе под мойку, из стены смотрел он. Стояк. Ржавый до махровости, вздутый на стыках, доисторический. Труба гнила в этой стене явно не первое десятилетие и держалась, судя по виду, на честном слове и минеральных отложениях.

— На планах БТИ его нет, — Алишер развёл руками. — Панкратычу я звонил, тоже не знал. Сказал он дословно: «Это до меня лепили, ироды». И добавил, чтобы мы его в операционной не оставляли ни в коем случае, он лично приедет проверить. Теперь смотри, хозяин, развилка. Вариант «А»: зашиваем обратно, мойку переносим на другую стену. Быстро, дёшево, труба остаётся в стене. Вариант «Б»: вскрываем пол, меняем стояк целиком. Это плюс два дня работы и тысяч тридцать сверху.

Решение у меня созрело, пока он договаривал про вариант «Б».

— Меняем. В стене операционной сюрпризов быть не должно, тем более гнилых. Оставить эту трубу за стерильной зоной, это как зашить пациента с забытым тампоном, до поры незаметно, потом смертельно. Вскрывай.

Алишер посмотрел на меня и кивнул так, как кивают мастера, дождавшиеся от заказчика правильного ответа.

— Уважаю, Михаил Алексеевич. Знаешь, сколько у меня хозяев на скрытых работах жались? «Зашей, никто не увидит». А потом соседей снизу топит… Сделаем стояк.

Смета пухла на глазах. Тридцать за трубу, раньше — семьдесят за сигнализацию, мебельные триста у Ксюши, а впереди, через десять дней, маячил Корпоративный аукцион с оборудованием, ради которого я и коплю каждую копейку.

Деньги считаем, как напомнил я себе. Считаем и ужимаем, но на фундаментальных вещах не экономим, в моей профессии за такую экономию расплачиваются пациенты.

Вторая делегация прибыла к обеду и загудела у крыльца газельным клаксоном. Привезли Ксюшину гордость, новую стойку регистрации, ту самую, «на века», за шестьдесят тысяч с доставкой.

Дальше случился мини-хаос по всем законам логистики. Грузчикам требовалось сгрузить и немедленно уехать. В старой приёмной места не было, там ещё стояла старая мебель и шёл приём. В новом зале была пыль, кирпич и орлы. Ксюша металась между тремя точками.

Разрулили по-свойски. Орлы Алишера, отставив вёдра, взялись за стойку вшестером и внесли её в дальний, уже чистый угол стройки, под руководством Пухлежуя, который сопровождал процесс с деловитостью прораба, он бежал впереди, оглядывался, показывал дорогу и дважды чуть не устроил производственную травму, попав под ноги.

Стойку укутали плотной плёнкой в два слоя и примотали скотчем. Ксюша обошла свёрток, достала из кармана тряпочку и начала бережно, вдумчиво протирать плёнку сверху.

— Ксюх, — сказал Саня. — Она же под плёнкой. Пыль внутрь не попадёт.

— Я знаю! — Ксюша продолжала протирать. — Но пыль всё равно найдёт щель. Я с ней четвёртый день воюю, я её повадки выучила.

Спорить с ветераном пылевой войны никто не решился. Зато мне было предъявлено фото стойки на телефоне, ещё магазинное, во всех ракурсах, столешница под светлый дуб, закруглённый край, ниши под картотеку. Смотрел я, честно говоря, вполглаза, но кивал со всей ответственностью, ибо для Ксюши это праздник, и ей положено соучастие.

Я же смотрел поверх всей этой суеты на настенный календарь. Обведённый срок окончания ремонта, мой восклицательный знак поверх. Два дня на стояк, впереди аукцион, а родители, между прочим, обещали привезти альбом с детскими фотографиями, и привезут без предупреждения. Сроки горели рабочим пламенем, как всё в этой клинике.

Демона привезли после обеда, и приёмная притихла заранее, ещё на звуке шагов с крыльца.

Сначала в дверях появился хозяин, мужик лет пятидесяти в спецовке сторожа, с руками в вековых мозолях. Потом, на двойной цепи, порог переступил сам пациент, и в приёмной стало тесно.

Эфирный волкодав. Полтора центнера мышц, холка мне по пояс, лапы с блюдце. Очередь в приёмной самоорганизовалась мгновенно, бабушка с хомяком отступила к стеллажу с кормами, дама с котом просто взяла переноску на руки и прижала к груди, на всякий случай.

На морде сидела стальная корзина намордника, поводьев было два, и держал их хозяин так, как держат провода под напряжением. Причём боялся этот тёртый, битый жизнью мужик, судя по всему, не за окружающих. Он боялся своего собственного пса.

— Взбесился, доктор, Демон наш, — сказал он глухо. — Неделю уже. Кидается на своих, на меня кинулся, страшно воет по ночам, будку в щепки разнёс. Жрать перестал совсем. Мужики на базе говорят, что Ядро поехало, усыплять пора, пока беды не вышло. А я ж его… я ж его щенком вот с этой ладошки кормил.

Он разжал мозолистую ладонь, посмотрел на неё и убрал за спину. Всё было ясно без перевода, человек привёз друга за смертным приговором и надеялся, что приговор вынесет кто-то другой.

Я просканировал пса браслетом с дистанции.

[Вид: Волкодав эфирный, сторожевая линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Состояние: истощение, обезвоживание лёгкой степени; патологий Ядра не выявлено — Угроза: высокая, ситуативная]

— Идиопатическая агрессия, — тихо, для меня одного, произнёс Денисов за плечом. Голос у него был похоронный. — Нас так учили, немотивированная злоба при стабильном Ядре. В «Здоровом Ядре» таких списывали первым же заключением.

А я не смотрел на прибор. Я смотрел на пса и слушал окружение.

Перфоратор за стеной как раз выдохся и смолк. И Демон, полтора центнера ярости, просто стоял. Тяжело, со свистом дышал, покачивался и держал голову чуть набок, склонив её к левому плечу.

Потом перфоратор дал очередь.

Пса подбросило. Он взвился на дыбы, захрипел, забился в цепях, молотя воздух лапами и пытаясь достать врага, которого в приёмной не было. Хозяин повис на поводьях всем весом. А по эмпатическому каналу мне в голову ударил чистый, отчаянный сигнал:

«…в голове!.. сверлит в голове!.. прямо в кость!.. убейте это!..»

Перфоратор смолк. Пёс осел, дрожа крупной дрожью, и снова склонил голову набок. К левому плечу.

— Значит, так, — сказал я. — Вибрация от стройки отдаёт ему в череп, потому и взрывается на каждую очередь. Голову держит набок, всегда на одну сторону, видите? Твёрдое есть перестал. А кашу, поди, ест?

Мужик моргнул.

— Кашу жрёт, да… Жидкую если. Я думал, помирает, вот и…

— Он не помирает. И психика у него в порядке, и Ядро в порядке. У него болит зуб. Сильно и давно, без перерывов, а стройка ему в этот зуб долбит с утра до вечера, как в барабан. Я бы на его месте тоже будку разнёс.

Хозяин с облегчением выдохнул.

— Демоном-то за что назвали? — спросил я, пока пёс отдыхивался. — Он же у вас, судя по всему, до этой недели золото был.

— Так это… — мужик впервые за визит слабо улыбнулся. — Щенком он у нас на базе за одну ночь проводку в сторожке съел. Свет вырубился, мужики орут «демоны балуют», а это он. Вот и прилипло.

Денисов за моим плечом тем временем добыл блокнот и писал. Заглянув краем глаза, я прочитал верхнюю строку, «Слушать не только пациента. Слушать окружение». Академическая школа дополнялась на глазах.

По приёмной прошёл общий выдох. А я уже смотрел на стальную корзину намордника и прикидывал следующую задачу, и задача мне не нравилась.

Осмотреть пасть. Полтора центнера ярости с острой зубной болью, неделя голодовки. Седация в лошадиной дозе на пустой желудок и обезвоженный организм могла его попросту убить, а меньшая доза такого зверя не возьмёт.

— Артур! — крикнул я в сторону стационара. — Подсоби!

Артур вышел, оценил диспозицию с порога и дальше двигался уже по-своему. К псу он не пошёл, тем более напролом. Он зашёл, встал полубоком, на корпус дальше, чем встал бы любой нормальный человек, увёл взгляд в сторону и издал звук. Низкий, горловой, на выдохе, ни на что человеческое не похожий.

Демон, только что рвавший цепь, замер. Уши развернулись на звук, ноздри заходили. Перед ним стоял кто-то, кто говорил на его языке, и говорил правильные вещи, тут свои, дыши.

— Парень, — сипло сказал хозяин, — ты не дури, а? Он же руку отхватит и не заметит…

Артур не ответил. Он сократил дистанцию мелкими полушагами, всё так же полубоком, дотянулся до пряжек и расстегнул намордник. Стальная корзина повисла на цепи. Потом он положил обе ладони на массивные челюсти, снизу и сверху, без фиксаторов и ремней, одними руками.

— Работай, док. Держу.

Я надел налобный фонарь и полез в пасть зверя, который час назад значился в очереди на усыпление.

Нашлось всё сразу. Левый верхний клык был сколот наискось, скол свежий, край острый, и в изломе воспалённо багровела открытая пульпа. Живой нерв, неделю открытый всем ветрам, каше и перфоратору.

— Арматура, — глухо сказал за спиной хозяин и хлопнул себя по лбу. — Он же по весне арматурину перекусил на базе, воры лезли… Я ещё ржал, во, говорю, кусачки у меня. Дурак старый…

— Не казните себя. Такой скол снаружи не видно, а жаловаться он не умеет. Точнее, умеет, но вы его жалобы читали как бешенство.

Дальше пошла тихая, точная работа. Проводниковую анестезию я поставил прямо в челюсть, длинной иглой, в нужную точку у нервного ствола. На укол Демон не дёрнулся вовсе: ладони Артура лежали на его морде, и по этим ладоням в зверя текло ровное, монолитное спокойствие, какое не выдашь ни одним препаратом. Я снял бором острый край, вычистил канал, просушил и запечатал эфирным герметиком, слой за слоем, до гладкой пломбы.

Саня, вышедший из подсобки на шум, так и застыл в дверях с коробкой корма в обнимку и все десять минут стоял не шевелясь. Дышать он, по-моему, тоже забывал.

Через десять минут пёс, которого привезли закапывать, сидел посреди приёмной с онемевшей половиной морды и недоверчиво, раз за разом, трогал лапой собственный нос. Выражение у него при этом было настолько человеческое, что Ксюша за стойкой всхлипнула.

«…не сверлит… — плыло по каналу медленное, оглушённое счастье. — В голове тихо… ТИХО…»

— Мягкий корм две недели, потом постепенно на обычный, — я стягивал перчатки. — Цепи, арматуру и прочий металл не грызть, это теперь пункт договора. Через десять дней на контроль.

Хозяин смотрел, как его «людоед» осторожно, боком, подваливается к Артуру и благодарно, во всю ширину языка, лижет ему руку от запястья до локтя.

— А он у вас кто вообще? — севшим голосом спросил мужик.

— Тренер, — сказал я.

Мужик покивал, полез во внутренний карман и вытащил мятый веер купюр.

— Сколько, доктор? Я ж его… я ж его закапывать вёз, ты пойми.

Я назвал сумму. Мужик отсчитал, подумал и попытался вложить сверху ещё пару купюр, «за страх». Лишние купюры я вернул, а вместо них выдал с полки упаковку мягкого корма, в счёт сдачи от пяти тысяч и в знак начала долгой дружбы. Взял в итоге ровно по прайсу, четыре тысячи с анестезией, с небольшим минусом для себя из-за корма. Стоматология есть стоматология, за неё чемпионских гонораров не берут, даже когда пациент полтора центнера и его держали голыми руками.

Уже с крыльца, не отойдя и десяти шагов, мужик загудел в телефон на всю улицу:

— Слышь, Петрович! Тут доктор есть, на окраине… Да живой Демон, живой, зуб у него был, представляешь!.. И мужик при докторе есть, зверей лютых голыми руками держит, я сам видел!.. Записывай адрес, говорю!

Сарафанное радио сторожевых баз вышло в эфир, и вещание у этого радио, я знал по опыту, покрывает полгорода быстрее любой рекламы.

За два дня я второй раз работал в пасти бодрствующего хищника, которого держал человек, без единого ремня и фиксатора. И, что характерно, начинал считать это нормой. В Синдикатах за подобное лишали лицензии пожизненно. А здесь это называлось «Артур, подсоби» и заканчивалось вылизанной рукой.

Вечером, когда клиника опустела и затихла, я проходил мимо стационара и остановился в дверях.

Свет там горел вполнакала. Посреди помещения, на подогретом коврике, друг напротив друга расположились Артур и Искорка, и между ними шёл разговор, в котором не было ни одной команды.

Дрессурой это уже не называлось. Артур едва заметно сдвигал плечо, и саламандра перетекала на полшага влево. Она коротко приподнимала гребень, и он в ответ раскрывал ладонь. Микрожесты, полутона, реплики длиной в один мускул. Так разминаются спарринг-партнёры, отработавшие вместе не один год, два бойца, которым слова только мешают.

Я досмотрел один такой обмен целиком. Искорка качнула головой влево, Артур зеркально сместил вес. Она выбросила язык, пробуя воздух, он держал полную неподвижность, давая себя прочитать.

Потом она сделала то, чего я не видел за ней никогда, подошла вплотную, положила голову ему на колено и глядя на него застыла. Артур не шелохнулся, только накрыл её ладонью, между гребнем и лопатками, где чешуя тоньше всего. Со стороны это было похоже на присягу, только я не взялся бы сказать, кто кому присягал.

Пуховик наблюдал за ними из вольера молча, положив морду на лапы, и в его канале стояло непривычное, вдумчивое уважение, так смотрят на чужую работу мастера.

Я не стал входить. Просто стоял в дверях и слушал канал.

От Искорки шёл жар. Ровный, рабочий, без единого провала. Третьи сутки подряд, ни одного отката в золу. За все месяцы лечения, за все мои протоколы и прогревы я не выжал из её Ядра и половины такой динамики. Лучшим препаратом от эфирной депрессии оказался человек, сидящий напротив на корточках.

Контур Артура закрыт, думал я, глядя на них. Заперт кем-то очень большим, и дверь эту мне не открыть. Сопряжения между этими двумя нет и, возможно, не будет никогда.

А они взяли и начали строить мост в обход. Без магии, без контура, из голого доверия и выученного языка тела, жест за жестом, день за днём. Ни в одной из моих жизней я не видел ничего подобного.

Может быть, думал я, тихо отступая от двери, чтобы не мешать, магическое Сопряжение, это вообще не единственная дверь к сердцу зверя, а просто самая широкая. Есть ещё калитки, и ходить через них дано не каждому.

Свет в стационаре я гасить не стал. У этих двоих ещё шла смена.

Утро следующего дня началось правильно, с семи пятнадцати и стоп-команды.

Артур ставил её жёстко, как и обещал, упражнением номер один. Разгон, азарт, резкое «Хэй» с блоком корпусом, и так по кругу, раз за разом, пока на четвёртом десятке повторов Пуховик не начал гаснуть от одного звука, без блока, срабатывал уже чистый рефлекс, без всякого расчёта. К концу тренировки барс валился из полного маха в фиксацию так, что иней летел веером, и был страшно горд собой. Дыру в воспитании мы штопали с перехлёстом. А потом начались странности, и первую я чуть не проглотил вместе с кофе.

— Ксюш, — спросил я, листая за стойкой планы на день. — По объявлениям звонил кто-нибудь? Вакансии же висят.

— Нет, — сказала Ксюша.

Сказала быстро. Слишком быстро, на вдохе, и тут же с преувеличенным вниманием занялась картотекой, выровняла стопку, которая была ровной, переложила карточки, которые лежали правильно. Глаз она не поднимала.

Я отхлебнул кофе и промолчал. Фальшь я услышал отчётливо, но давить не стал, не хватало данных.

Данные подъехали в течение дня, и чем дальше, тем страннее.

Звонки по вакансиям пошли. Телефон оживал, Ксюша записывала, на послезавтра выстроились три собеседования. Только вот все звонившие до единого были врачами. По вакансии администратора не позвонил никто. Ноль. За весь день.

Врачи, к слову, звонили толковые. Один с опытом экзотов, одна дама с хирургической специализацией, ещё один с посёлка, готовый на разъезды. Ксюша записывала их на собеседования вежливо, аккуратно и с явным трудом.

На третьем звонке она попросила Саню подменить её у телефона, и Саня, наш громогласный Саня, взял трубку и разговаривал так тихо и кратко, будто звонили из военкомата.

Перекос был диким. Я в этом городе нанимал людей две жизни подряд и знал расклад наизусть, на админскую позицию в приличном месте очередь из студентов выстраивается к обеду первого дня, а врача ищи-свищи неделями. У нас выходило зеркально наоборот, и такое зеркало в природе не встречается.

Третья странность добила систему до диагноза. Я вспомнил, что Денисов третьего дня обещал привести знакомую, коллегу по академии, толкового фельдшера. Подошёл, спросил, как продвигается.

Денисов покраснел. Взрослый, академической выучки человек залился краской, уставился в журнал и выдавил:

— Она… не смогла. Передумала. Обстоятельства у неё.

Врал Денисов ещё хуже Ксюши, а хуже Ксюши врать надо уметь.

Артура я в расчёты не включал, постоялец жил тут меньше недели, в местные интриги вложиться не успел и на мой косвенный вопрос честно пожал плечами. Значит, трое. Мой старший администратор и попутно ассистент, мой второй врач и мой завхоз. Ядро коллектива, гордость и опора.

Улику я нашёл под вечер, и даже искать особо не пришлось.

Ксюша выдавала пациента, стойка пустовала, и я сел за рабочий ноутбук посмотреть завтрашнюю запись. Браузер был открыт на сайте вакансий, во вкладке личного кабинета.

Я глянул. Потом глянул внимательнее.

Вакансия врача, которую я поручил разместить позавчера вечером, значилась опубликованной сегодня. Сегодня, в одиннадцать сорок утра, аккурат через полчаса после моего вопроса про звонки. А вакансии администратора не было вообще. Ни опубликованной, ни в черновиках, нигде. Её просто никто не создавал.

Я проверил черновики, пусто. Проверил архив и удалённые, пусто. Открыл историю личного кабинета и получил хронику, единственная публикация за трое суток, сегодня, 11:40, «Требуется ветеринарный врач-фамтех». Та самая вакансия, которую Ксюша зачитывала мне с выражением, с совами и стрессоустойчивостью. Написана она была давно. Опубликована сегодня.

Картина собралась. Никто не звонил по объявлениям, потому что объявлений не существовало. Врачебное появилось сегодня с перепугу, после моего вопроса, отсюда и звонки со второй половины дня. А админское не появилось вовсе, и не по забывчивости.

Я закрыл вкладку, вернул стул на место и до конца приёма работал молча. Принял хомяка с расстройством, выдал капли от клеща, проконсультировал по кормам, и всё это на автопилоте, потому что внутри, под халатом, по нарастающей закипал чайник, и крышку на нём удерживал только накопленный стаж.

Сорванное поручение было полбеды. Беда была в том, что эти люди, моя команда, зачем-то решили, что мне нельзя сказать правду в лицо.

Вечером, когда последний пациент ушёл, я запер входную дверь на ключ, ключ положил в карман халата и вернулся в приёмную. Команда как раз расслабленно рассаживалась пить чай.

Чай в этот вечер был какой-то особенно уютный, Ксюша достала пряники из заначки, Саня травил очередную байку вполголоса, Денисов слушал, сняв очки. Идиллия, при виде которой мой внутренний чайник дошёл до свистка. Они сидели тут, мои заговорщики, такие домашние и такие виноватые, и очень старались не смотреть в мою сторону всем коллективом сразу.

Я встал во главе стола и не сел.

По тому, как стихло звяканье ложек, все всё поняли ещё до первого слова. Режим «главврач» включается у меня без предупреждений и опознаётся мгновенно.

— Ксения, — сказал я ровным, ледяным тоном, от которого в прошлой жизни вытягивались целые отделения. — Объявление, которое я поручил разместить позавчера вечером, опубликовано сегодня. В одиннадцать сорок. Только врачебное. Административного не существует вообще.

Ксюша побледнела и вжала голову в плечи.

— Я… забыла.

— Ты. Забыла, — я дал этим двум словам отвисеться в тишине. — Ты помнишь срок годности каждой пачки корма на складе и кличку каждой дворовой собаки в радиусе километра. Кирилл. Твоя коллега «забыла». Что за бред? Кто-нибудь из вас объяснит мне, что происходит в моей клинике?

Пауза вышла тяжёлая, в ней было слышно, как за плёнкой оседает строительная пыль.

Феликс на верхней жёрдочке молча, демонстративно спрятал голову под крыло, и по этому манёвру я понял окончательно, заговор был поголовным, включая ночную смену.

Ксюша в панике посмотрела на Денисова. Денисов сглотнул и беспомощно посмотрел на Саню. Саня виновато разглядывал пол.

Пауза висела и наливалась весом. Я стоял во главе стола, скрестив руки, и ждал.

С верхней жёрдочки за происходящим наблюдали, не вынимая головы из-под крыла, комендант формально спал и юридически на допросе отсутствовал. Уши, впрочем, отсутствовали как-то очень внимательно.

Первым, как и положено самому честному человеку в комнате, раскололся Денисов.

— Я говорил, что это плохая идея! — выпалил он, багровея от собственной решимости. — С самого начала говорил! Ещё когда обсуждали, я сказал, что Михаил Алексеевич заметит, он всегда всё замечает, давайте лучше честно…

— Кирилл! — страдальчески взвыл Саня.

— Что «Кирилл»⁈ Я предупреждал! Я в первый же вечер сказал, это подлог, за такое в приличных местах увольняют! Меня уговорили, что это «временная мера»!

— Ты сам сказал «ну, если временная»! — процитировал Саня Денисова.

— Под давлением коллектива! — попытался оправдаться Кирилл, посматривая за моей реакцией.

Артур у стойки следил за перепалкой с откровенным удовольствием.

— Стоп, — сказал я. — Что именно обсуждали и кто предлагал?

Саня понял, что оборона рухнула, и пошёл сдаваться в полный рост, как и положено человеку, заварившему кашу.

— Да это я посоветовал, Мих. Придержать вакансию. Ну, не публиковать пока. Чтобы мы сами сначала нормального человека нашли, своего, а не абы кого с улицы. У меня и кандидат был готов!

— Кандидат, — повторил я.

— Готовый!

— Какой кандидат, Саня?

Саня помялся, покосился на Ксюшу, на Денисова, набрал воздуха и выпалил:

— Кирюха!

Секунды две я честно пытался понять, о ком речь, потому что первым в голову лез Денисов, а тот в администраторы не просился.

— Кирилл? — уточнил я. — Брат Олеси? Тот Кирилл?

— Ну да! — Саня воодушевился, приняв мой ступор за интерес. — Мих, ну сам подумай! Он с людьми умеет, весь день их уговаривает. Витрины оформляет, глаз намётан, у нас бы стойку такую навёл! Салон у него всё равно загибается, того и гляди прикроют. Стрессоустойчивость вообще железная, он барыгам чехлы по три года впаривает и живой! И главное, свой пацан! Проверенный! Мы же с ним пиво пили!

Про то, чем закончилось знакомство Кирилла с одной нашей сотрудницей и её питомцем, Саня умолчал. Видимо, по его системе координат разгромленный салон и осада в подсобке тоже проходили по графе «проверенный».

Аргументация была исчерпывающей. Я прикрыл глаза и живо, в деталях, представил себе этого кандидата на рабочем месте.

Кирилл. Человек, который зверей не любит в принципе, ящериц боится до визга. И вот этот человек сидит в моей приёмной, а мимо него несут волкодавов, саламандр и кислотных мимиков. В первый же день у нас будет два пациента, и во второй его повезут в человеческую клинику.

— Значит, так, — сказал я. — Записывайте резолюцию. Двух Кириллов эта клиника не вынесет. Одного зовут доктор Денисов, он у нас по штату и по призванию. А второй пусть оформляет витрины дальше, у него это правда хорошо получается.

— Но Мих…

— Саня! Он боится ящериц!

Саня открыл рот, подумал и закрыл. Крыть было нечем.

Парни выдохнули с облегчением. Гроза, по их расчётам, прошла стороной, план вскрыт, вердикт вынесен, можно жить.

Только вот правда была вскрыта не до конца. Я видел это по Ксюше. Пока Саня бравировал кандидатурой соседа, она не проронила ни слова и всё так же прятала глаза, изучая узор на своей кружке. Санин дурацкий план объяснял врачебную вакансию. Он не объяснял, почему админской не существовало в природе.

— Мих, ну а если… — Саня предпринял последнюю попытку. — Если он сначала ко мне в стажёры, по хозяйству? Я бы его натаскал!

— Саня. У тебя в хозяйстве Пуховик, Пухлежуй и склад кормов. Твой кандидат из этого списка переживёт только склад.

— Ладно, — Саня сдался и тут же просветлел: — Но идея была красивая!

— Идея была уголовная, — поправил Денисов.

— Так, — сказал я. — Мужчины свободны. Все трое. Артур, тебя тоже касается, кино кончилось.

Артур хлопнул Саню по плечу, шепнул что-то утешительное и ушел в стационар. Судя по Саниному «да ну тебя», утешение содержало слова «я же говорил».

Ретировались они со скоростью, которая делала честь их инстинкту самосохранения. Мы с Ксюшей остались вдвоём, смотря друг на друга через стол, на котором остывал общий чай.

Я сел напротив и стал ждать. Молча. В некоторых разговорах вопросы только мешают.

Ксюша держалась некоторое время. Потом шмыгнула носом, сняла очки, протёрла их подолом халата, надела обратно и заговорила, глядя в кружку.

— Это не Санин план, Михаил Алексеевич. То есть план Санин, но он про врача. А про администратора… — она вдохнула. — Про администратора это я сама. Я три дня открывала этот сайт и смотрела на кнопку. «Опубликовать». Сяду, наберу текст, наведу курсор… и закрою вкладку. Назавтра опять. Я всё понимаю, честно. Понимаю, что не справляюсь уже, что запись растёт, что я на два фронта не разрываюсь. Умом понимаю. А рука не поднимается. Я же… я же собственную сменщицу нанимаю. Сама. Своими руками.

Она подняла на меня отчаянные глаза.

— Вы наймёте кого-то, она будет молодая, весёлая, будет всё успевать. А я тогда кто? — спросила она.

Вот она, сердцевина. Не саботаж и не лень. Обыкновенный, честный человеческий страх, который три дня жал на «отмену» её руками.

Отчитывать тут было нечего и некого. Тут надо было лечить, и схему лечения я уже отработал на этой же пациентке неделю назад, в карантинной зоне, на пару с Саней. Страх не выжигают. Страх переводят в полномочия.

— Ксения, ты же тоже молодая и очень весёлая, — сказал я. — Смотри на меня. Теперь слушай внимательно, повторять не буду. Ты не нанимаешь себе замену. Ты строишь собственное государство. Ты старший администратор этой клиники, и это не просто название, а должность с содержанием. Новенький человек придёт не на твоё место. Он придёт к тебе в стажёры. Отбирать его будешь ты. Собеседовать тоже. Гонять по картотеке и мотать нервы на испытательном сроке, тоже ты, и я тебе в этом заранее сочувствую, ему то есть. Я только утверждаю финальную кандидатуру, и всё. Поняла меня?

По мере того как я говорил, с ней происходило то же, что при первом нашем таком разговоре, спина выпрямлялась позвонок за позвонком, подбородок поднимался, а страх в её глазах перегорал во что-то рабочее.

— Поняла, — сказала она уже другим голосом. — Значит, я отбираю.

— Ты отбираешь. И последнее. Вакансию публикуешь тоже ты. Сегодня, сейчас, пока я стою рядом и любуюсь. Текст твой, тот с совами и стрессоустойчивостью. Я в него не лезу, у тебя хорошо получилось.

Ксюша села за ноутбук, открыла черновик, занесла палец над кнопкой и оглянулась на меня. Я кивнул.

Кнопка «Опубликовать» щёлкнула с первого раза. Оказывается, она всегда так умела.

— Смешно, — сказала Ксюша, глядя на своё объявление, повисшее в общем списке. — Я же сама по такому пришла. Сидела, листала вакансии, увидела вашу, странную, про «не бояться крупных животных»… Думала, не возьмут. А теперь вот с этой стороны стойки сижу и боюсь тех, кто придёт по моему объявлению.

— Круговорот администраторов в природе, — согласился я. — Заметь, тебя тогда отобрал я правильно. Значит, метод рабочий и он теперь твой.

— У меня уже и критерии есть, — Ксюша загнула палец. — Чтобы сов не боялась. Чтобы почерк разборчивый, карточки, это святое. И чтобы из моей кружки чай не пила. Остальное воспитаем.

Каждое «чтобы» звучало твёрже предыдущего. Государство обрастало законами на глазах.

На следующий день в семь пятнадцать утра двор за клиникой снова хрустел инеем.

Утро после вскрытой луковицы выдалось на удивление лёгким. Вчерашний нарыв сошёл без следа, Ксюша с рассвета отвечала на первые звонки по своему объявлению голосом хозяйки государства, Саня насвистывал, Денисов сиял чистой совестью человека, который «с самого начала говорил». Воздух в клинике очистился и дышалось всем заметно свободнее.

Стоп-команду Артур ставил, как обещал, намертво, упражнением номер один и до седьмого пота, причём пот был мой, а иней Пуховика. Схема выглядела просто. Разгон по дуге, полный мах, и на пике скорости, резкое «хэй» с условной чертой, за которую нельзя.

Просто она только выглядела. Чуда за одну ночь не случилось, и по-честному оно и не должно было случиться. Первые заходы Пуховик тормозил на чистом энтузиазме, в звук он верил всей душой, а вот физику ещё не освоил.

Сто килограммов входили в юз, скребли когтями, поднимали снопы инея и проезжали условную черту метра на три, и барс оборачивался на собственный тормозной след с искренним недоумением: как это меня туда занесло, я же остановился?

— Зачёт не сдан! — с подоконника комментировал Феликс, вошедший в роль инспектора на экзамене. — Тормозной путь как у трамвая! Где сцепление с грунтом⁈ Пересдача!

— Работаем, — невозмутимо отзывался Артур и разворачивал барса на новый заход.

К десятому повтору юз сократился до метра. К пятнадцатому Пуховик начал приседать на задние лапы до черты, гася скорость корпусом, и однажды встал так чисто, что сам себе не поверил и оглянулся на нас за подтверждением. Подтверждение, лакомство и торжественный вопль Феликса «Зачёт!» прибыли одновременно.

Под занавес Артур устроил экзамен с провокацией. По его знаку Феликс, вошедший во вкус, слетел с подоконника и прошёл на бреющем через весь двор, точно поперёк курса разогнавшегося Пуховика, белое, быстрое, дразнящее, идеальный соблазн для любого хищника. «хэй» грянуло в тот же миг.

Пуховик встал. Юзом, с воем когтей по асфальту, с разворотом всего корпуса вслед пролетевшей сове, с мукой в каждой мышце, но встал, не пересёк черту и остался стоять, дрожа от нереализованного порыва. Феликс заложил победный вираж и вернулся на подоконник.

— Провокация отражена! — доложил он. — Нарушитель условный, выдержка подлинная! Зачёт с отличием!

«…видели?.. я стена!.. я лучшая стена!..» — распирало канал, и я не стал напоминать герою дня про три метра юза получасовой давности. Лакомств Пуховик в то утро получил столько, что Ксюше предстояло списывать недостачу.

А потом Артур привычно дёрнул головой и уставился на стену клиники. За стеной, в двух помещениях от нас, проснулся известный комментатор.

— Ну чего тебе… — начал Артур обычным своим страдальческим тоном и осёкся. Дослушал Вэллора. Лицо у него стало другим. — Док. Он говорит… Дословно: «Стоп-команда пригодится раньше, чем вы думаете».

Мы переглянулись.

— В смысле раньше⁈ — рявкнул Артур в стену. — Когда⁈ Где⁈ Ты можешь хоть раз договорить до конца⁈

Он прислушался, подождал и махнул рукой.

— Всё. Опять уснул, засранец. Выдал прогноз и на боковую.

— Он еще совсем маленький, — усмехнулся я. — Ему нужно набираться сил.

Мы постояли, глядя на мирную утреннюю стену, за которой спало существо, знающее будущее и выдающее его порциями по одной фразе. Потом, не сговариваясь, вернулись к тренировке.

Стоп-команду в то утро мы отработали ещё двадцать раз сверх плана, до звона и рефлекса, я поймал себя на том, что считаю повторы с прилежанием, какого не знал за собой со времён ординатуры.

Прогнозам этого синоптика я верил. В том и беда.

Собеседования с врачами мы проводили в смотровой, в окнах между пациентами. Кандидатов подавала Ксюша, по списку и с комментариями на полях, которые она зачитывала вполголоса, как сводки: «первый, резюме на трёх страницах, шрифт с завитушками, но академия серьёзная»; «второй, доктор наук, пишет без ошибок, редкость»; «третья, прислала фото в резюме, зачем нам её фото?».

Первый же кандидат задал планку. Низкую, но выразительную.

Вошёл он красиво, выпускник элитной академии, костюм под свежеотглаженным халатом, резюме на плотной бумаге, рукопожатие поставленное. Сел, закинул ногу на ногу, обвёл смотровую снисходительным взглядом ревизора в провинции.

Начал он сам, не дожидаясь вопросов, окинул смотровую оценивающим взглядом и поинтересовался, где у нас зона ожидания премиум-класса и кофе-пойнт для клиентов. Узнав, что кофе у нас наливает Ксюша и только тем, кто ей понравился, кандидат сделал пометку «провинция», которую показал всем своим видом, и заметно заскучал.

Я не стал ходить кругами и выдал ему вчерашний кейс, живьём, без купюр. Сторожевой волкодав, полтора центнера. Неделю назад сорвался, кидается на своих, воет, разнёс будку, отказ от твёрдой пищи. Ядро по сканеру стабильно, воспалений нет. За стеной у хозяина базы вторую неделю идёт стройка. Ваши действия, коллега?

— Идиопатическая агрессия, — отчеканил коллега, не взяв и секунды на подумать. — Классическая картина. Направление в стационар, МРТ мозга, полная томография Ядра для исключения микроразрывов, курс седативных по схеме. Бюджет от сорока тысяч, с хозяином работаем мягко, через страх потерять животное, они в таком состоянии подписывают всё.

— Вопросов к анамнезу не будет? — я дал ему вторую попытку. — Я упоминал стройку за стеной. Отказ от твёрдой пищи. Голову держит набок.

— Стройка, стрессовый фон, войдёт в анамнез стационара, — отмахнулся он. — Отказ от пищи подтверждает системный характер. Всё вписывается в картину.

В его картину вписывалось всё, кроме зубной боли за пару сотен рублей осмотра. Двадцать минут работы фонариком, и пациент здоров, но фонарик в прейскуранте премиального сегмента не значился.

Я покосился на Денисова. Денисов сидел мрачный и я понимал, что он видит себя. Себя двухмесячной давности, с тем же пробором, тем же прейскурантом вместо головы и той же схемой «через страх подписывают всё».

— А диагноз? — спросил я.

— Я озвучил: идиопатическая агрессия.

— «Идиопатическая», это по-латыни «мы не нашли причину». Вы предлагаете хозяину сорок тысяч за то, что мы не нашли причину.

— Ну… — кандидат впервые запнулся. — Такова практика рынка.

Прощаясь, он уже от двери обернулся и уточнил:

— Кстати, а какой у вас процент врачу с допродаж процедур?

— Ноль, — сказал я. — У нас с допродаж процент нулевой, дверь вон там. Всего доброго.

— Кофе он бы не получил в любом случае, — донеслось от стойки. Ксюша, оказывается, слушала. — У меня на таких чутьё.

Когда за ним закрылось, Денисов помолчал, снял очки и протёр их с несвойственной ему яростью.

— Совсем недавно я отвечал бы слово в слово, — сказал он. — Вплоть до «подписывают всё». Михаил Алексеевич, а вы меня тогда почему вообще взяли?

— По глазам, — честно ответил я. — У тебя глаза уже тогда с прейскурантом спорили. У этого не спорят.

Денисов подумал над этим, достал блокнот и записал. Что именно, я подсматривать не стал, но страница, судя по движению карандаша, ушла целиком.

Дальше пошёл монтаж, который я бы охотно вырезал.

Кандидат номер два прибыл после обеда, солидный мужчина с энциклопедическими знаниями и диссертацией по динамике эфирных контуров. На теоретической части он был великолепен, сыпал классификациями, ссылался на источники, поправил меня в терминологии, причём по делу.

На вопрос про эфирные заломы он выдал пятиминутную лекцию с таким разбором механики волокон, что Денисов заслушался и исписал полстраницы, а я поймал себя на желании законспектировать пару формулировок для собственных лекций Ксюше. Я уже начал прикидывать график, когда предложил перейти к практике и выдал ему на осмотр нашего геккона. Простейший пациент, ручной, ленивый, тёплый, откормленный до философского спокойствия.

Диссертант посмотрел на геккона с выражением, с каким смотрят на гранату. Попросил перчатки. Надел. Попросил вторую пару, надел поверх первой. После чего попытался провести аускультацию, держа стетоскоп на вытянутых руках и отклонившись корпусом назад, как сапёр над неизвестным устройством.

Геккон, за всю жизнь не обидевший и мотылька, зевнул.

Прощаясь, я попросил его оставить контакт. Голова такого калибра в городе на дороге не валяется. Консультация по эфирным контурам, чуяло моё сердце, могла понадобиться мне раньше любых штатных расписаний. Пусть будет. В окопы не годен, но штаб на то и штаб.

Кандидат номер три ворвалась ближе к вечеру, дама с пятнадцатилетним опытом «элитных клиник премиального сегмента». Резюме у неё было на двух страницах, а список условий, на трёх. График строго гибкий, ассистент персональный, парковка обязательна. Отдельным пунктом значилось: «с грызунами не работаю, у меня на них эстетическая аллергия». Ещё одним, отдельным от отдельного: «ночные вызовы не рассматриваю в принципе».

— Эстетическая, это как? — не удержался Денисов.

— Они мне неприятны визуально, — с достоинством пояснила дама.

Добил её Алишер, сам того не зная, за стеной как раз вышла из перекура болгарка. Дама поморщилась, приложила пальцы к виску и спросила:

— А этот грохот, это надолго? У меня мигрени.

— До конца месяца, — честно сказал я. — А потом мы откроем операционную, и начнутся звуки поинтереснее.

Проводили и её.

— А ведь по резюме она сильный хирург, — вздохнул Денисов, глядя ей вслед. — Жалко.

— Хирург, который не рассматривает ночные вызовы, называется лектор, — сказал я. — Лекторы у нас уже есть, целых двое, и оба бесплатные, один на жёрдочке, второй за стеной.

К вечернему чаю мы подводили итог дня, и он был круглый, как ноль.

— Рынок избалован сетевыми конторами, — сказал я. — Там врача десять лет учат продавать и отучают щупать. Люди, у которых руки и голова работают одновременно, штучный товар. Ничего. Ищем дальше, штучный товар тем и хорош, что он существует.

— Есть мысль, — Денисов повертел кружку. — Напишу на кафедру, куратору своему бывшему. У него в ординатуре всегда есть пара человек, которые руками работать любят, а в сетевые идти не хотят. Молодые, без лоска, но глаза правильные.

— Пиши, — согласился я. — Лишь бы глаза были правильные, остальному научим. У нас тут, как выясняется, целая академия, тренер есть, комендант есть, теперь и наставник появился.

Тренер правда ненадолго, но в целом могли к нему обращаться в случае чего.

Гольдман позвонил вечером, когда я уже собирался домой.

— Михаил Алексеевич, дорогой мой. Не отвлекаю? — голос у Давида Марковича был бархатный, как всегда. — Уточняю по нашему мероприятию. Аукцион через неделю, в субботу. Формат строго закрытый, список гостей утверждён, вы в нём значитесь при мне, мой личный эксперт. Дресс-код костюм, и это, Михаил Алексеевич, не рекомендация, это условие входа. Предпоказ лотов начнётся за час до торгов, нам с вами этот час важнее всего остального вечера.

— Понял вас. Костюм будет, — ответил я, рассчитывая в ближайшее время зайти в магазин. — Как Бастион?

— Летает и наглеет, — в голосе Гольдмана прорезалось неприкрытое дедовское тепло. — Осмотр ваш в силе, на той неделе привезу.

— Давид Маркович, у меня и свой интерес на этом мероприятии, я говорил.

— Помню и подтверждаю, — с удовольствием отозвался Гольдман. — После основных торгов всегда идёт распродажа, стендовое оборудование, выставочные образцы, конфискат. Публика к тому часу занята шампанским и самолюбованием, и хорошие вещи отдают по цене металлолома… если знать, что брать. А вы, знаете. Считайте, что этот час я вам тоже зарезервировал.

— Спасибо. Постараюсь быть полезным на вашем часе.

— Не сомневаюсь. Кстати, с кем будете? Приглашение ваше на два лица.

— С тем, кто разбирается в оборудовании, — сказал я.

Гольдман выдержал паузу ровно той длины, чтобы обозначить, что уклончивость замечена, оценена и принята.

— Разумно, — сказал он. — И последнее, Михаил Алексеевич.

Голос его опустился на полтона, и бархат из него исчез.

— Смотреть на предпоказе — смотрите, на то он и предпоказ. Спрашивайте о статьях, о родословных, о чём угодно. Но вопросов о происхождении некоторых лотов не задавайте. Ни продавцам, ни соседям, ни мне. Там этого очень не любят, а «не любят» в этих кругах, это понятие с последствиями. Вы меня услышали?

— Услышал, Давид Маркович.

— Вот и славно. До субботы.

Он отключился, а я постоял с телефоном в руке дольше, чем требовало прощание.

Происхождение некоторых лотов. Звери, о которых нельзя спрашивать, откуда они. Гольдман не бросает слов для красоты, раз предупредил, значит, вопросы там задавали, и задавшим они обошлись дорого.

Врач во мне автоматически перебрал варианты, откуда берутся звери без вопросов о происхождении, и ни один из вариантов мне не понравился. Особенно на фоне рассказа, услышанного недавно ночью, за остывшим чаем, про мешки, которые всегда почему-то очень лёгкие.

Я запретил себе достраивать эту цепочку раньше фактов. Суббота покажет. Смотреть, смотрите, сказал Гольдман. Вот и посмотрим, и глаза у меня, в отличие от вопросов, запрету не подлежат.

Дальше мы с Денисовым сели составлять список оборудования, столы, свет, диагностика, по позициям и приоритетам, от «без этого не откроемся» до «если повезёт».

Список вышел на две страницы. Один операционный стол из нержавейки с подогревом тянул в рознице на четыреста тысяч, бестеневая лампа на полтораста, эфирограф новый стоил как автомобиль. По цене металлолома, обещанной Гольдманом, весь список умещался в мой бюджет с запасом, и оставалось надеяться, что «знать, что брать» я действительно знаю.

Перед закрытием я, как повелось, заглянул в стационар.

Картина там стояла уже привычная и всё равно каждый раз новая. Артур и Искорка отрабатывали новую связку, которую он называл «щит»: по короткому жесту саламандра взлетала ему на предплечье и обвивала руку от запястья до локтя, прижав гребень, живым огненным наручем. Смотрелось это так, что любой промоутер арены подписал бы обоих не глядя.

«…щит!.. я — щит!.. никто не пройдёт!..» — гордо плыло из-под чешуйчатого наруча.

Пользуясь паузой, я провёл плановый осмотр. Чешуя набрала цвет и блеск, тонус мышц вернулся к боевой норме, вес прибавился на двести граммов чистой мускулатуры. Жар шёл ровный, рабочий, шестой день подряд, без единого отката. Мост в обход запертого контура рос, кирпичик за кирпичиком, и загадку этого моста я по-прежнему держал на полке срочных.

— Док, — Артур поднялся, отряхивая колени. — Разговор есть. Предметный.

— Слушаю.

— Отборочные на арену скоро. Точную дату объявят, но коридор такой. К отборочным нужен заявленный пет и взнос за участие. Пет у нас… — он посмотрел на Искорку, и та требовательно ткнулась носом ему в ладонь, — пет у нас в процессе. А про взнос я скажу так, я подкоплю, но впритык.

— Про взнос поговорим отдельно, — сказал я. — Считай, что эта строка в смете уже есть. Твоя задача, пет и форма. Остальное, моя.

— Док…

— Артур. Мы это уже проходили с драконом, у каждого своя функция. Твоя — это арена. Моя — тыл. Споры по распределению функций принимает Феликс.

— Не приму! — отозвались из-под потолка. — Распределение утверждено командованием!

Артур хотел спорить, посмотрел мне в лицо и спорить передумал.

До отборочных оставалось совсем немного. Неделя до аукциона. Ремонт, который должен закончиться до родительского пирога. Таймеры в моей жизни тикали уже хором, и все, как назло, были заведены на разное время.

Наутро клиника жила обычной жизнью, и эта жизнь была хороша. Первым пациентом прошёл попугай с подозрением на простуду, оказавшийся симулянтом с хорошим аппетитом.

Саня мыл пол и вполголоса спорил с Феликсом о графике проветриваний. Денисов заполнял карты. Ксюша за стойкой правила расписание собеседований, после вчерашнего парада к отбору врачей добавились первые звонки по её объявлению, и два админских собеседования она уже назначила своей рукой.

А потом колокольчик над дверью звякнул как обычно, и на этом обычное кончилось.

В клинику вошла девушка, и приёмная затихла на вдохе, всем составом.

Она была красива не гламурно. Породисто. Идеальная осанка, дорогой сдержанный стиль без единого лишнего элемента, возраст, который не угадывается и не имеет значения.

И взгляд. Спокойный, прямой, властный взгляд, от которого все мужчины одновременно в помещении инстинктивно втянули животы и поправили воротники, не сговариваясь.

Саня застыл посреди зала со шваброй наперевес. Денисов выронил ручку, проводил её взглядом до пола и не сделал ни единой попытки поднять. Со шкафа, из пустоты, раздалось учтивое, с лёгким придыханием:

— Мадам.

На голос ниоткуда посетители реагируют одинаково, вздрагивают и ищут источник. Девушка не сделала ни того, ни другого. Она чуть повернула голову в сторону шкафа, кивнула пустоте и продолжила осмотр.

Паскаль на шкафу, судя по наступившей тишине, впал в глубокую задумчивость, его коронный номер впервые не сработал, и это требовало переосмысления всей карьеры.

Единственной, кто сохранил рассудок, оказалась Ксюша. Рассудок она сохранила, а температуру нет, от стойки повеяло таким льдом, что Пуховик в стационаре наверняка в ней почуял родню. Оценка вошедшей по женской шкале была произведена мгновенно, по всем пунктам, от каблуков до укладки, и результаты этой оценки Ксюше категорически не понравились. Пальцы её сами собой выровняли уже ровную стопку карточек.

Врачебная оптика, которую не отключить, доложила своё, осанке этой учат не в модельных школах, а годами другой выправки, руки ухоженные, но с рабочей постановкой пальцев, и двигалась она так, как двигаются люди, привыкшие, что пространство уступает само.

В руке она держала тонкую кожаную папку, какие носят на подпись, а не на собеседование.

Девушка неторопливо обвела приёмную взглядом. Не так, как осматриваются клиенты, ища, куда встать и к кому обратиться. Так осматривают объект, походя прикидывая входы и слабые места. За стеной, довершая картину, смолк перфоратор, бригада ушла на перекур, и встала полная тишина, парадная, будто по заказу.

Взгляд завершил круг на мне, и она произнесла глубоким, спокойным голосом:

— Добрый день. Я по объявлению.

Немая сцена грозила затянуться до обеда, и снимать её пришлось мне. Из всего мужского состава клиники профессионализм в этот момент оставался включённым у меня одного.

— Проходите, — я указал на смотровую, которая по совместительству служила нам переговорной. — Присаживайтесь. Меня зовут Михаил Алексеевич Покровский, главный врач. Слушаю вас.

Она прошла под взглядами Денисова и Сани. Я прошел за ней по дороге строго зыркнув на них

— Екатерина Смолина, — она села с прямой спиной, положила папку на колени и открыла её. — Врач-фамтех, по вашему объявлению. Вот моё резюме.

Резюме оказалось из тех, что читаются как хорошая карта пациента, без воды, по хронологии, с конкретикой. Стаж двенадцать лет. Хирургическая практика, реабилитация боевых петов, отдельной строкой, работа со сложными и агрессивными. Опыт в структурах Синдиката значился солидным блоком, и вот тут начиналось интересное.

— В какой гильдии работали? — спросил я. — Или в каком отделе?

— В крупной структуре, — ответила она. — Профиль и реабилитация. Подробности связаны обязательствами о неразглашении, они у Синдиката бессрочные. Могу отвечать на вопросы о методиках, протоколах, о чём угодно по существу. Названия и фамилии нет.

Сказано это было без единого напряженного мускула на лице. Я мысленно отметил эту гладкость. Ложью тут и не пахло: пахло отработанной, отполированной фигурой умолчания, которую человек носит давно и надевает мгновенно. Недосказанность на вырост так сказать.

Ладно. У меня самого за душой числился дракон за фальшстеной, и в незнакомые фигуры умолчания я первым кидать камень не собирался.

— Хорошо. Тогда по существу. Почему мы? С вашим резюме перед вами открыты конторы, где зарплата выше.

Она впервые посмотрела на меня в упор, и взгляд у неё оказался тяжелее папки.

— Я видела стрим. Тот самый. Вы сняли перчатку и полезли голой рукой в Ядро мангусту. В Синдикате за такое увольняют, я лично видела, как увольняли. А у вас зверь выжил, — она закрыла папку. — Я хочу работать там, где сначала зверь, а потом протокол. По моим данным, в этом городе такое место одно.

В смотровой стало тихо. Комплиментом это не было, она констатировала факт.

— Тестовое задание, — сказал я и, не давая ей время на подготовку, выдал вчерашний кейс, слово в слово, как мажору. — Сторожевой волкодав, полтора центнера. Неделю как сорвался, агрессия на своих, вой, отказ от твёрдой пищи. Ядро по сканеру стабильно. Коллеги рекомендуют усыпление. Идиопатическая агрессия в карте. Ваши действия.

Екатерина думала секунд пятнадцать, взгляд ушёл внутрь, пальцы на папке замерли.

— Первое, списание отменяется, — начала она тем же голосом. — «Агрессия при стабильном Ядре» — это описание симптома, а решение об эвтаназии по симптому принимают только те, кому лень искать болезнь. Второе, слово «идиопатическая» из карты вычёркиваем и ищем заново. Отказ от твёрдой пищи при сохранном аппетите, это боль при жевании или глотании. Агрессия на своих у сторожевой линии, это оборона, зверь защищается от того, чего мы не видим. Вектор, скрытый источник боли. Голова, пасть, уши, шея, по порядку исключения. Осмотр под контролем специалиста по фиксации, седация только по жизненным показаниям, если он неделю не ест, стандартная доза его положит.

— Дополнительный вопрос, — сказал я. — Самый крупный зверь, с которым вы работали лично. Вид и вес.

— Вид не назову, обязательства, — ответила она. — Вес, чуть за полтонны. Работали вдвоём с фиксатором, штатно.

«Чуть за полтонны» она произнесла, как другие говорят «кошка, четыре кило». Я сделал в мысленной карте ещё одну пометку.

Про зуб она не угадала, зуб по такой вводной не угадывается, он находится руками и фонариком. Но вектор она взяла с первого захода, единственно верный, тот самый, мимо которого вчера на полном ходу пролетел выпускник элитной академии.

И про седацию на голодном звере она сказала сама, без наводящего вопроса.

Я смотрел на неё, достраивая то, чего не было в резюме.

Такую породу людей я знал по первой жизни, встречал в ординаторских и на кафедрах.

Роскошная внешность у женщины-врача работает против неё всю карьеру, безотказно, как гравитация, половина начальников не воспринимает всерьёз, вторая половина воспринимает слишком охотно и не по делу.

Отсюда и вырастает ледяная броня, дистанция в милю, абсолютная, перфекционистская точность в работе, потому что точность, единственный аргумент, который у неё невозможно отнять. Дорого же ей обошёлся этот панцирь. И как же хорошо он был подогнан.

— Вы приняты, — сказал я. — Испытательный срок месяц, дальше по результатам. Условия работы…

— Условия я слышала от вашего администратора по телефону, они мне подходят, — она кивнула и добавила: — У меня одно встречное. Мне нужны три дня до выхода. На старом месте у меня двое тяжёлых в середине протокола, я обязана довести их до передачи и передать с рук на руки. Уходить надо правильно, пациенты не виноваты в моих кадровых решениях.

Плюс в её карму упал такой жирный, что стол должен был качнуться. Врач, который на пороге новой работы думает о недолеченных зверях старой, стоил дорого.

— Три дня ваши. Выход в понедельник, в девять.

Мы вышли в приёмную, и я убедился, что эволюция, процесс наблюдаемый. За время собеседования мужской состав проделал путь от парализованного восторга к следующей стадии, теперь Саня и Денисов смотрели на Екатерину, как школьники на нового завуча, о строгости которого уже ходят легенды. Саня даже швабру держал по стойке смирно.

Ксюша все слышала, мы находились недалеко, а слух у моего администратора профессиональный. Лёд на стойке растаял бесследно. Соперница по неведомой женской шкале оказалась профессионалом, а таких государство уважало и в кадрах нуждалось остро.

— Берём, — постановила Ксюша, как будто последнее слово было за ней, и потянулась за чистым бланком. — Я сейчас же заведу карточку сотрудника. Екатерина… по отчеству как?

— Просто Екатерина.

— Екатерина Просто, — пробормотала Ксюша, выводя первую строку, и я не взялся бы сказать, шутит она или нет.

— Всем всего доброго, коллеги, — Екатерина кивнула всем и вышла.

— Мих, — осторожно спросил Саня, когда дверь закрылась. — А она точно врач?

— Точно. А что?

— Да не… — Саня почесал в затылке, подбирая слово. — Просто у меня ощущение, что нас сейчас приняли на работу. Всех.

Остаток дня прошёл в рабочем темпе, под перфоратор и колокольчик.

Из пациентов запомнился эфирный енот, добравшийся дома до бруска хозяйственного мыла и съевший его, по словам хозяйки, «с аппетитом и почти целиком». Выглядел пациент довольным собой, он сидел на смотровом столе и с интересом пускал из пасти радужные пузыри, один за другим, провожая каждый взглядом исследователя.

Один пузырь, особо крупный, отделился, проплыл через смотровую и лопнул точно на носу у Денисова, заполнявшего карту. Денисов дописал строку до конца и только потом вытер нос, продемонстрировав выдержку, за которую я мысленно повысил ему квалификационную категорию.

Промывание, сорбент, строгая лекция хозяйке про запирание шкафчиков, и енота унесли, всё ещё слегка искрящего радугой на отрыжке.

Ксюша между делом отбила два звонка по своей вакансии и назначила собеседования на конец недели, с пометками в блокноте, содержание которых я решил не выяснять.

Обедали мы с Артуром в подсобке, по-холостяцки: гречка, тушёнка, крепкий чай. Разговор крутился вокруг отборочных, и Артур между делом, продолжая какую-то свою мысль, сказал:

— Знаешь, Док, что бывает, когда зверь в яме срывается и крушит клетку? Зрители разбегаются. Все и всегда, хоть какие билеты плати. А зверю от этого только хуже. Для него бегущий человек, это…

— Михаил Алексеевич! — в подсобку заглянула Ксюша. — Там по оптовому корму счёт пришёл, они цену подняли, вы посмотрите или мне торговаться?

— Торгуйся, у тебя лучше выходит.

Ксюша исчезла, а разговор уже свернул на график тренировок, и фраза Артура так и осталась висеть недоговорённой. Я про неё вспомнил позже. Много позже, чем следовало.

А ближе к вечеру Артур, когда мы с ним пили чай, вдруг отставил кружку на полуглотке, склонил голову набок и уставился в стену знакомым мне уже взглядом принимающей антенны.

— Чего? — спросил он у стены. — В смысле? Куда пораньше?.. Эй!

Подождал. Постучал зачем-то пальцем по столу и повернулся ко мне.

— Дракон проснулся. Выдал одну фразу и отключился. Дословно: «Сегодня ложитесь пораньше, вам понадобятся силы». Я спрашиваю «зачем», а там тишина. Опять уснул, прогнозист хренов, — сообщил он.

Мы посидели, переваривая. Прогнозы нашего синоптика имели одну общую черту, они сбывались, и сбывались всегда не так, как хотелось бы.

— Ляжем пораньше, — решил я. — С этой метеослужбой не спорят.

Так и поступили. Разошлись каждый по своим домам — я в свой, к Олесе, а он в свой… точнее мой стационар.

Следующий день прошел без приключений, за исключением исключительно молчаливого настроения Ксюши. Но она молчала, а я не стал донимать вопросами. Пускай выдохнет и расслабится. Время оно быстро ставит на свои места и успокаивает.

Близился вечер.

Клиника закрылась, вечерний обход был сделан, и мы с Артуром доедали поздний ужин в подсобке под бубнёж старенького телевизора. Телевизор этот притащил Саня, ловил четыре канала и служил не источником информации, а звуковым фоном, под который лучше жуётся.

Диктор монотонно читала городские новости. Потом её голос споткнулся, в студии зашуршало, и на полуслове про подготовку к фестивалю она сменила тон:

— … экстренная информация. В центральном районе при перевозке произошло чрезвычайное происшествие. На месте работает съёмочная… нам передают кадры очевидцев.

Экран сменился дёрганым вертикальным видео с телефона. Ночная улица в свете фонарей. Грузовой фургон, вставший поперёк проезжей части, и борт этого фургона был не открыт. Борт был вырван, выворочен наружу, с мясом креплений. Камера рыскнула, поймала фокус, и по улице, через весь кадр, пронеслось нечто огромное и рогатое, смяв по пути дорожный знак.

— Таранный вепрь, — сказал я, подаваясь к экрану. — Матёрый. Это же… пятый уровень, не меньше.

Камера дёрнулась к фону, и фон я узнал сам, диктор с адресом только подтвердила. Угловая булочная с зелёной вывеской, аптека напротив, характерный дом с эркерами.

— Это же перекрёсток у Сиреневой. Недалеко от нас!

Артур не ответил. Он смотрел не на зверя, на фургон, на уцелевшую половину борта, где камера на полсекунды зацепила эмблему перевозчика, тёмный ромб с какой-то стилизованной головой. Мне эмблема не говорила ничего. Артуру, судя по лицу, она говорила много, и только плохое. Лицо его каменело на глазах.

— Это же… — начал он и не договорил. Челюсть у него сжалась так, что заходили желваки.

— Что?

— Потом, Док.

Диктор тараторила поверх видео, движение перекрыто, жителей просят не покидать помещения, полиция и служба отлова Синдиката прибудут на место в течение семи-десяти минут.

Камера очевидца тем временем показала главное, улица не была пустой. За смятой легковушкой у столба шевелился человек. На тротуаре, вжавшись в нишу магазина, застыли ещё двое. Между ними и зверем никого не было.

Десять минут. Для города это мгновенно. Для людей на той улице это вечность, и эта вечность могла кончиться в любую секунду.

Мы с Артуром переглянулись. На весь обмен мнениями ушла доля секунды, и прений не было.

Дальше тело работало на рефлексах, я уже стоял у шкафа и снимал с полки экстренный хирургический чемодан. Артур уже держал дверь.

— Феликс! Охраняешь!

— Есть охранять! Куда?..

Ответа комендант не дождался. Мы выбежали в ночь.

Расстояние мы преодолели за три минуты, и на последних метрах улица стала слышна, звон стекла, тяжёлый удар с хрустом и низкий, вибрирующий не то рёв, не то стон, от которого поджимались внутренности.

Перекрёсток выглядел как кадр из плохого сна. Фургон поперёк дороги, вывороченный борт, пустая распахнутая клетка-бокс внутри. Легковушка со смятым в гармошку капотом, въехавшая в столб, водитель, видимо, уходил от зверя и не ушёл.

Витрина углового магазина осыпана до рамы, манекен из неё лежал посреди тротуара, и его я принял за пострадавшего. Фонарный столб у перехода стоял под углом, которого проектировщики не закладывали.

А по этому разгромленному пятачку, от фургона до витрины и обратно, ходил зверь.

Таранный вепрь вблизи оказался ещё больше, чем на экране. Полтонны живого веса, покатая спина в роговых броневых пластинах, между которыми проглядывала бурая щетина, и главное, рога.

Два костяных тарана, вынесенных вперёд, толщиной в мою ногу, с обломанным правым кончиком. Зверь не бежал и не атаковал, он ходил. По кругу, тяжело, взрыкивая, разворачиваясь всем корпусом на каждый звук.

Зеваки, конечно, нашлись. Из-за углов и припаркованных машин торчали телефоны, город снимал контент, не приближаясь. Из-за ближайшей арки доносился азартный полушёпот: «…находимся в эпицентре, зверь в десяти метрах…»

Врал стример безбожно, до зверя ему было все пятьдесят, но просмотры, видимо, требовали жертв. А в мёртвой зоне, той самой, куда не совались даже телефоны, у смятой легковушки, привалившись к колесу, сидел оглушённый водитель.

Сидел, держался за голову и явно не понимал, где он и почему земля качается. От вепря его отделяло метров двенадцать. Три прыжка, если считать по-зверски.

Я вскинул браслет и просканировал с дистанции.

[Вид: Вепрь таранный, тягловая боевая линия — Класс: Пет |

Ядро: Уровень 5 — Состояние: множественные травмы, интоксикация боевыми стимуляторами, концентрация критическая — Угроза: экстремальная]

Врачебная оптика доложила остальное, без всякого браслета. Зверь двигался асимметрично, правую заднюю он подволакивал, не нагружая. На левом боку, под пластинами, расплывалось тёмное, влажно блестящее пятно. Из ноздрей при каждом выдохе летела розоватая пена. А зрачки… зрачки у него были расширены до края радужки, в пол-глаза, и не сужались даже на свет фар.

— Он ранен, — сказал я тихо. — И накачан химией под завязку. Боевой коктейль, судя по зрачкам. Штатные дротики отлова его не возьмут, седация об эту дрянь разобьётся, как об стену. Его будут глушить повторными дозами, пока сердце не встанет.

— Знаю я, чем его накачали, — отозвался Артур. Голос у него был очень нехороший. — Насмотрелся.

Он смотрел на зверя не как я. Я видел пациента, травмы, интоксикацию, прогноз. Он видел рисунок. Движение по кругу, развороты на звук, короткие ложные выпады в сторону шороха.

— Док, он не нападает. Смотри на круг. Он обороняется. Его загнали, и он держит периметр. Я это видел, вот ровно это, в яме их так перегоняют после боя, по коридору из щитов, и зверь учится держать круг, пока его гонят. Он сейчас не на улице. Он у себя в коридоре, и ждёт щитов со всех сторон. Не охотится сейчас, он ждёт атаки отовсюду. И как только кто-нибудь из этих, с телефонами, дёрнется побежать… — Артур не договорил, но недоговорённая утренняя фраза встала на место сама, целиком. Для него бегущий человек, это спусковой крючок.

Сирены пока выли где-то по соседним проспектам, без всякой пользы для этой улицы. Хуже того, на каждом их подвывании вепрь сбивался с круга, дёргал башкой и ускорялся, а пятно на боку с каждым таким рывком расползалось шире. Таймер работал сразу против всех, и против людей, и против зверя.

Артур на ходу скинул куртку на асфальт.

— Док. Уведи людей, вытащи водителя. И готовь чемодан. Он мой.

«Стой» застряло у меня в горле на полпути.

Я посмотрел на парня, который спокойно разминал кисти, глядя на полтонны брони и химии, и осёкся. Перед глазами прошли, один за другим, Демон, полтора центнера ярости в голых ладонях этого парня, Искорка, читающая его по движению брови, Пуховик, осевший из полного маха в полуметре от его колена.

Если на этой улице у зверя и был шанс, шанс этот сейчас просто разминался.

— Работай, — сказал я и побежал делать свою часть.

Своей части хватало. Зевак из ближайшего укрытия я разогнал коротким рыком «полиция сказала очистить квартал», который сработал безотказно, проверять никто не стал.

Двоих из ниши магазина, парня и девушку, вросших в стену, пришлось выводить лично, подойти по стеночке, взять за рукава и повести шагом, приговаривая шёпотом, идём медленно, не бежим, не оборачиваемся, вы молодцы.

Девушка на выходе из мёртвой зоны всё-таки всхлипнула, и я накрыл этот всхлип ладонью. Потом, через мёртвую зону, я добрался до легковушки. Водитель был в сознании, зрачки реагировали, из рассечённой брови текло. Сотрясение, ушибы, шок. Я взвалил его руку себе на плечи и повёл, почти понёс, за угол, в безопасность, шёпотом приказывая не оборачиваться и не топать.

А за спиной у меня тем временем становилось очень тихо.

Уложив водителя у стены и сунув ему под голову чью-то брошенную сумку, я обернулся.

Артур выходил на открытое пространство. На пустую, засыпанную стеклом середину перекрёстка, ровно между зверем и людскими укрытиями. Шёл он так же, как выходил к Пуховику тем утром, корпус вполоборота, руки на виду, опущены и раскрыты, шаг ровный, размеренный, без единого рваного движения.

Ни геройской позы, ни киношных поднятых ладоней. Просто человек, идущий так, как ходят свои.

Только теперь перед ним был не мой домашний барс. Перед ним стоял пятый уровень, полтонны брони, свежие раны и боевой коктейль в крови.

Вепрь его заметил. Грузно, с усилием, развернулся всем корпусом, царапнув асфальт обломанным рогом. Развернулся и встал, стойка на стойку, туша против человека. Из ноздрей с каждым хрипом летела пена. Пятнадцать шагов. Двенадцать. Я поймал себя на том, что считаю их и не дышу. Десять.

Артур остановился и стоял, глядя чуть в сторону, мимо налитых кровью глаз, ниже, на уровень плеча.

Сам я к этому моменту уже занял позицию у стены, на границе мёртвой зоны, с раскрытым чемоданом у ног. Руки работали без участия головы, жгут наружу, тампонады наружу, стабилизатор Ядра в шприц, по максимальной массе тела.

Если у Артура получится, у меня будут секунды, и терять их на возню с замками я не собирался. Если не получится… вторую половину этой мысли я достраивать себе запретил.

И тогда Артур издал звук. Тот самый, низкий, ровный, на длинном выдохе, ни на что человеческое не похожий. Звук, которым он заставил Демона замереть. Уши вепря дрогнули и развернулись вперёд.

Вся улица замерла, до последнего телефона за углом. В тишине остались два звука, хриплое, рваное дыхание зверя и далёкий, всё ещё бесполезный вой сирен.

Я не выдержал и приоткрыл эмпатический канал. Осторожно, на щёлочку, только прощупать, с чем Артуру предстоит работать, сколько там ярости, сколько химического бешенства, сколько боли.

И меня прошибло холодным потом.

От полутонного монстра, разнёсшего полквартала, от машины убийства с рогами-таранами, по каналу шла одна-единственная эмоция… Ярость!

Надо срочно спасать Горая!

Я схватил первый попавшийся камень и метко швырнул его в голову вепря. Камень ударился с глухим стуком. Зверь ощетинилися и тут же развернулся ко мне. В этот же момент двинулся Артур.

Вепрь заметил его движение. И развернулся к нему. Потом снова ко мне. Он разрывался между двумя угрозами.

И в этот момент по эмпатии прошла новая эмоция.

И яростью она не была. Она вибрировала на такой частоте, что у меня чуть похолодело внутри:

«…боюсь…»

Сигнал бил по каналу ровными толчками, в такт хриплому дыханию, я стоял у стены с набранным шприцем и переводил его для себя на человеческий. Полтонны брони, обломанный рог, разгромленный квартал.

Весь город за углами и телефонами видел монстра. По каналу же шёл голос зверя, которого загнали в угол размером с перекрёсток, и зверь этот боялся.

Артур этого голоса не слышал, да он ему был и не нужен.

Он читал то же самое с поверхности, по развороту ушей и перекату веса, по тому, как вепрь на каждый дальний звук приседал на задние, готовясь встречать. И с этим чтением он работал.

Работа его была незаметной. Артур смещался. По сантиметру, по полшага, всегда по дуге, никогда по прямой, корпус вполоборота, раскрытые ладони на виду.

Каждое его смещение съедало у круга, который топтал вепрь, немного пространства, и зверь это чувствовал, разворачивался за ним, вёл его взглядом, и с каждым разворотом всё меньше дёргался на шорохи из машин.

Внимание, размазанное по всей улице, по её теням и шорохам, стягивалось в одну точку. В человека посреди перекрёстка.

И тут я узнал рисунок.

Дуга захода. Корпус, перекрывающий линию. Ровный шаг, под который зверь сам подстраивает свой ритм. Условная черта, которую человек держит телом, и которую зверю нельзя.

Этот рисунок я видел два утра подряд, на заднем дворе клиники. Стоп-команда. Та самая, которую Артур вбивал Пуховику до рефлекса, упражнением номер один, сорок повторов подряд.

«Стоп-команда пригодится раньше, чем вы думаете» — говорил он.

Прогноз сбылся через день, посреди разгромленного перекрёстка, и от того, как буднично он сбылся, мне сделалось не по себе. Стоп, Покровский. Об этом будешь думать потом, твоя работа начнётся через минуту.

Вепрь сделал полукруг, ещё один, уже короче. Дистанция ужалась до восьми шагов. Пена на ноздрях розовела, пятно на боку блестело чёрным в свете фонаря, и каждый выдох давался туше со всхлипом. Артур тянул зверя с круга на себя, медленно, миллиметрами.

Дотянуть не успел.

Сирены, до сих пор вывшие по соседним проспектам, свернули к нам. Синий отсвет мазнул по фасадам, звук ударил уже в полную силу, с эхом от витрин, и этого хватило. Вепрь вздрогнул всей тушей, присел, и я увидел, как под бронёй от задних ног к плечам пошла волна.

— Артур!.. — крикнул я.

Полтонны уже шли.

Таран разгоняется страшно, тяжело, с нарастающим гулом, с дрожью асфальта, которую я почувствовал подошвами за двадцать метров. Рога-тараны опустились на уровень человеческого пояса.

Кто-то за углом заорал. Стример за аркой захлебнулся своим репортажем, а я успел подумать нелепое, перчатки так и висели у меня в кулаке, ненадетые.

Артур не стал бежать.

Он вообще не сделал ничего из того, что делает в такой ситуации любое живое существо с исправным инстинктом. Стоял до последнего, до края, когда между ним и рогами оставалось метра полтора, я успел набрать воздуха для крика, который уже ничего бы не изменил, и в этом последнем полутакте он шагнул.

Внутрь атаки, разворачиваясь вместе с проходящей тушей, ладонь скользнула по броневой пластине, как по борту проходящего трамвая.

Костяной таран прошёл в ладони от его бедра.

Полтонны разгона не умеют поворачивать. Вепрь пронёсся сквозь точку, где только что стоял человек, зацепил обломанным рогом урну, отшвырнув её через полулицы, и всей массой, со звуком, который я потом долго буду слышать, влетел в борт собственного фургона.

Железо смялось. Фургон качнуло на подвеске. Зверь отшатнулся, его повело вбок, задние ноги разъехались, и на пару секунд вся эта бронированная махина зависла в оглушении, мотая башкой, теряя опору в мире, который перестал слушаться.

В это мгновение Артур и вошёл.

Зверь ещё мотал башкой и собирал под собой ноги, а Артур уже стоял у загривка. Голос его я услышал оттуда, где стоял, низкий, на длинном выдохе, тот самый звук без единого человеческого слова. Ладонь легла на загривок, между пластинами, туда, где щетина, и осталась лежать. Никакого нажима. Просто рука и голос.

Вепрь дёрнулся. Раз. Слабее. Ещё раз.

По каналу, который я держал приоткрытым, пошло то, чего я в жизни не слышал от боевого зверя в разгоне. Ровный, бесконечный ужас начал сбоить.

В нём появились паузы. В паузы затекало огромное, тяжёлое недоумение, во весь этот череп. Его догнали, и его не били. Человек стоял вплотную, там, куда достаёт рог, не бежал, не бил, и звук от него шёл такой, каким в этой жизни с вепрем не разговаривал никто.

Туша задрожала. Крупно, всей шкурой. Потом колени передних ног подогнулись, за ними просели задние, и полтонны брони, химии и чужой жестокости легли на битое стекло посреди перекрёстка.

Он положил морду на асфальт у ботинок Артура и закрыл глаза.

Он сдался сам. Разница между «сдался» и «сломали» в моей профессии стоит дороже любого диплома, и сейчас она лежала передо мной, дыша со всхлипами, во всю ширину проезжей части.

— Док, — сказал Артур, не оборачиваясь и не меняя интонации, тем же низким голосом, от которого зверь под его ладонью дышал всё глубже. — Чемодан. Он твой.

Перекрёсток я пересёк быстрым шагом, чемодан в левой руке, шприц в зубах; перчатки натянул когда понял что будет дальше, заранее. Битое стекло хрустело под подошвами так громко, что каждый шаг давался через силу.

Вблизи пациент оказался ещё хуже, чем с дистанции.

На левом боку, под краем пластины, шла глубокая рваная рана с вывернутыми краями, крепления клетки постарались при аварии. Выглядела она страшно, а по сути была почти безопасной, крупные сосуды не задело.

Я вскрыл тампонаду, забил рану, притянул жгут-повязкой через корпус, на это ушло минуты полторы. Настоящая беда обнаружилась выше.

Расширенный до края радужки зрачок не сузился ни на свет фонаря, ни на луч моего налобника в упор, чёрный колодец во весь глаз. Из ноздрей с каждым выдохом летела розовая пена. Я приложил ладонь под пластину, к рёбрам, и посчитал.

Сто девяносто. У зверя, чей рабочий пульс на такой массе обязан держаться в пределах семидесяти.

Сердце гнало вразнос уже не первый час, разогнанное дрянью, у которой в анамнезе одна дорога. Рана была ерундой. Умирал он от другого, от коктейля в собственной крови, и умирал по расписанию, потому что боевые стимуляторы такого класса не отпускают. Они выжимают сердце досуха и бросают жмых.

Я это уже видел. Вблизи, на своих руках, под рёв пятидесяти тысяч человек, а потом под их молчание. Рассыпающееся Ядро, пена, чёрные зрачки во весь глаз. Такого пациента я уже хоронил, и звали его Вэллор.

Больше я такого не допущу нигде, где успею встать между зверем и этой химией.

— Держи его голосом, — сказал я Артуру и полез в чемодан за экстренной укладкой.

Блокатор лежал там, где ему положено, в красном пенале, собранном ещё при комплектации чемодана. Штука простая и злая, глушит эфирные рецепторы, через которые стимулятор погоняет Ядро и сердце.

Дозу я пересчитал дважды, на пятьсот килограммов выходило две полные ампулы, двадцать кубов, на грани допустимого. Меньше не имело смысла, эту концентрацию половинной дозой было не перебить.

Вену я взял на передней ноге, под щетиной, с третьей попытки, сосуды от химии стояли колом. Вепрь на иглу даже не повёл ухом. Ладонь Артура лежала у него на загривке, и по каналу шло ровное, оглушённое, из последних сил доверие.

«…не бегу… не бегу больше…»

Двадцать кубов ушли медленно, за две минуты, под моими пальцами на рёбрах. Пульс держался. Сто девяносто. Сто восемьдесят. На ста шестидесяти пена из ноздрей пошла реже, на ста сорока зрачок дрогнул и впервые за всю ночь неохотно отозвался на свет. Я выдохнул и только тут заметил, что колени у меня стоят в луже чужой крови пополам со стеклом.

[Вид: Вепрь таранный, тягловая боевая линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 5 — Состояние: интоксикация купируется; тахикардия снижается; кровопотеря умеренная — Угроза: низкая]

Строчку «Угроза: низкая» я перечитал дважды. Пять минут назад этот же браслет писал «экстремальная», и оба раза не врал.

Артур сидел на асфальте, скрестив ноги, и тяжёлая рогатая голова лежала у него на коленях. Он просто опустился вместе с ней, когда зверю стало тяжело её держать. Из-за углов эту картину снимали десятки людей, и я чувствовал спиной, как она разлетается по сети, кадр за кадром, но думать об этом было некогда.

Я работал дальше, по кругу осмотра, и параллельно держал канал открытым. Для диагностики, говорил я себе. Эмоциональный фон пациента, клиническая картина.

«…больно… — плыло по каналу, медленно, уже без паники, с усталостью, от которой у меня стыли руки. — …бежал… долго бежал… всегда бежал… устал бежать…»

Я поднял глаза от жгута. Обломанный рог. Старые рубцы под свежей раной, белые, зажившие вкривь, без единого шва. Мозоли от ремней упряжи, набитые годами. Стёртые о клеточный бетон копыта.

Он бежал не по этой улице. Улица была последним отрезком. Он бежал всю свою жизнь, по кругу, из клетки в фургон и из фургона в коридор из щитов, и сегодняшний вырванный борт был первым в этой жизни поворотом не по маршруту.

Я осторожно толкнул по каналу тепло. Ровное, без жалости, жалость звери читают как слабость. Просто тепло и одну простую вещь, которую умел передавать без слов, всё, стоп. Добежал.

Ухо под рукой Артура шевельнулось.

— Сирены, — сказал Артур негромко. — Приехали, красивые. Ты глянь, как торопятся.

Кавалерия въехала на перекрёсток красиво, с двух сторон сразу, перекрыв улицу по всем правилам тактики. Две полицейские машины, следом тяжёлый фургон службы отлова с эмблемой Синдиката на борту, из которого посыпались люди в серой броне, с сетемётами и длинными транквилизаторными ружьями. Развернулись веером и взяли сектор, как на учениях.

И застыли.

Сектор подкачал. По вводной в секторе значился неуправляемый боевой зверь пятого уровня, разносящий квартал.

По факту в секторе лежал перебинтованный вепрь, морда его покоилась на коленях у парня, сидевшего посреди проезжей части, парень этот неторопливо чесал зверя за ухом. Я рядом стоял на коленях и убирал в чемодан использованные ампулы.

Старший отлова, здоровенный мужик с ружьём наперевес, сделал три уверенных шага, притормозил, сделал ещё один и встал. Его ствол поплыл, с вепря на Артура, с Артура на меня и обратно, и по этой траектории читалась вся глубина его растерянности. Стрелять было положено, только не в кого.

— Э-э, — сказал он наконец. — Граждане. Отойдите от животного.

— Не рекомендую, — отозвался я, не прекращая укладку. — Животное в стабильном состоянии, пока сохраняется телесный контакт. Уберёте контакт, получите обратно вводную, по которой ехали.

Старший переварил, посмотрел на своё ружьё, на напарников. Опускать оружие устав ему, видимо, не позволял, а держать его в лежачего забинтованного пациента было глупо.

Из-за угла тем временем подтягивалась публика. Зеваки, отсидевшиеся за арками, осмелели и подошли на дистанцию хорошего кадра, и над перекрёстком поплыл гул пересказа, в котором легенда крепла на глазах.

— … руками, говорю! Вот этот, который сидит! Он на него руками пошёл, прикинь! Тот на него прёт, а этот стоит!..

— … да ладно…

— … сам снял! Вот, гляди! Он его потом за ухо, и всё, тот лёг!..

Стример из-за арки уже вёл репортаж в полный рост, метрах в пяти, и в его версии он находился «в эпицентре событий с первой секунды». Артур на всё это никак не реагировал. Он смотрел на вепря и время от времени говорил ему что-то на низах, без слов.

Полиция добралась до нас, в лице усталого капитана с планшетом.

— Так. Кто такие, что за самодеятельность? Тут зона ЧП вообще-то.

— Покровский Михаил Алексеевич, фамтех, клиника на Садовом проезде, — я поднялся и стянул перчатки. — Оказана неотложная помощь. Животное при нашем прибытии находилось в состоянии, угрожающем жизни, его и окружающих. Это мой ассистент по работе с крупными животными, зверь удержан и стабилизирован до прибытия служб. Пострадавший водитель за углом, у него сотрясение, до вашего прибытия передать его было некому. Всё это я готов изложить под протокол, и настаиваю, чтобы протокол был.

Слово «настаиваю» капитану понравилось меньше, чем «готов изложить», но планшет он раскрыл. Дальше я работал в жанре, отточенном на инспекторах ГосВетНадзора, диктовал терминами, с хронометражем, и следил, чтобы каждая формулировка ложилась в графу.

На пункте о состоянии животного я остановился и дал капитану посмотреть мне в глаза.

— Отдельно прошу зафиксировать. У животного клиническая картина острой интоксикации боевыми стимуляторами, зрачковая реакция, тахикардия до ста девяноста, пенистые выделения. Мною введён блокатор, время введения указал. Настаиваю на отборе проб крови до транспортировки и направлении их на анализ. Перечень введенных мною веществ продиктую, лаборатория Синдиката их знает, — сообщил я.

Капитан занёс стилус, но замер, подумав.

— В этом нет необходимости. — Сказал капитан, убирая стилус в специальный разъем под него.

Голос подошёл со стороны фургона с вырванным бортом. Мужчина лет сорока, в хорошем костюме не по часу ночи, шёл неторопливо, хозяином положения, и кожаная папка при нём выглядела весомее полицейского планшета. За ним двигались двое, без папок, зато широкие в плечах.

— Гильдия сожалеет о происшествии, — сообщил он капитану, мне и всей улице сразу. — Это наш груз, транспортный инцидент, животное принадлежит гильдии. Наша ветеринарная служба немедленно забирает его на собственную базу, там ему окажут всю необходимую помощь. Ущерб городу и частным лицам будет возмещён в досудебном порядке. Вопрос закрыт.

Успел он подозрительно быстро. Эвакуатор ночью до такого перекрёстка едет дольше, а юристам о транспортных инцидентах вообще положено узнавать утром, из сводки.

Артур поднял голову. На вырванный борт фургона, на тёмный ромб эмблемы над смятым железом, он посмотрел один раз, коротко, и, когда я присел рядом закрыть чемодан, сказал тихо, только для меня:

— Ромб этот, док. Перевозчик. Эти возят для ям. Имён не спрашивай, потом расскажу.

Больше он ничего не добавил, по его лицу я понял, что «потом» будет разговор длиной с ночь.

Я выпрямился и повернулся к человеку с папкой.

— Вопрос не закрыт, — сказал я. — Вопрос только открылся.

Человек с папкой смерил меня взглядом, оценил кроссовки и куртку, задержался на чемодане и по итогам выбрал тон для разговора с обслуживающим персоналом.

— Молодой человек, спасибо за оказанную помощь, гильдия компенсирует вам расходные материалы. Дальше работают наши специалисты.

— Зафиксируйте в протоколе, — я говорил капитану, но громкость выбрал такую, чтобы хватило и на телефоны за спиной. — Животное находится в критическом состоянии после острой интоксикации боевыми стимуляторами. Действие блокатора рассчитано на четыре часа. Транспортировка без последующей стабилизации в условиях стационара с вероятностью, которую я готов письменно оценить как высокую, приведёт к остановке сердца в пути. Животное является вещественным доказательством по факту ЧП с пострадавшими. Если груз будет передан владельцу до стабилизации и отбора проб, я прошу занести в протокол моё заявление, это будет уничтожение вещественного доказательства, совершённое под запись.

Я повёл подбородком в сторону зевак. Телефонов у них было много, и все они писали.

Капитан устало смотрел в планшет, смена у него, судя по мешкам под глазами, кончилась часа два назад. Человек с папкой смотрел на меня уже без прейскуранта в глазах, внимательно и запоминая.

— Вы понимаете, с кем разговариваете? — спросил он.

— Понимаю. С представителем владельца, который вправе получить своё имущество после следственных действий, в стабильном состоянии, под опись. Процедура для таких случаев существует, капитан её знает. Государственный ветеринарный стационар, помещение животного под опись до выяснения, отбор проб при приёмке. Владельцу имущество вернут. Целым.

— Процедура существует, — с заметным облегчением подтвердил капитан, которому я только что выдал готовое законное решение, снимающее с него всех собеседников разом. — Оформляем на госстационар. Э-э… доктор. Акт по оказанной помощи составите? Для сопровождения.

— Составлю. И продублирую перечень веществ для лаборатории.

Человек с папкой постоял ещё немного, глядя, как капитан диктует себе под нос в планшет слова «пробы крови» и «опись». Потом убрал папку под мышку.

— Как, вы сказали, называется ваша клиника? — спросил он.

— Я не говорил. Пет-пункт Покровского. Запишите, у нас скидка на первичный приём.

Он развернулся и пошёл к машине, двое плечистых двинулись за ним, а я смотрел вслед и понимал, что скидкой этот визит не кончится. Пробы крови, протокол, эмблема на разбитом борту, всё это теперь было подшито в дело и заверено, тонкая ниточка от ночного перекрёстка куда-то вниз, в мир, где мешки всегда почему-то очень лёгкие. Дёргать за неё будут не мои руки. Но завязал узел я, публично, и там, внизу, об этом уже знали.

Погрузку я контролировал сам. Госветовский транспорт пришёл через сорок минут, нормальный, с гидробортом и мягким боксом, вепрь зашёл в него своим ходом, медленно, вслед за Артуром, который вёл его голосом до самой аппарели. Лёгкую дорожную седацию я поставил уже в боксе, по массе, теперь, на стабильном пульсе, было можно.

Перед тем как спрыгнуть с борта, я положил ладонь ему на загривок, между пластинами, в жёсткую щетину.

Канал отозвался сонно и медленно, из глубины, куда уже подступала седация.

«…не бегу… — толчок, длинный выдох, ещё толчок. — …спать…»

— Спи, — сказал я вслух.

Створки закрылись. Транспорт мигнул габаритами и ушёл в сторону набережной, увозя пятьсот килограммов казённого имущества, у которого сегодня впервые в жизни появилась история болезни.

Мы с Артуром остались на пустеющем перекрёстке, среди стекла, мигалок и чужих разговоров. Чемодан ощутимо полегчал, две ампулы блокатора, комплект тампонад, жгут-повязка, тысяч на восемнадцать расходников одной ночью, восполнять завтра же, экстренная укладка пустой не живёт. Спать оставалось часа четыре.

— Дракон говорил ложиться пораньше, — вспомнил Артур, поднимая с асфальта свою куртку.

— Дракон говорил, что понадобятся силы, — поправил я. — Про «пораньше» это была уже самодеятельность синоптика. Пошли по домам.

Следующее утро началось с премьеры.

Посреди приёмной стоял Саня с телефоном на вытянутой руке, экраном к публике, и сиял он так, будто его лотерейный билет выиграл дважды. Публика смотрела кто куда, Ксюша в экран, Денисов протирал смотровой стол и слушал, заспанный Артур в свою кружку.

— … миллион двести просмотров! — Саня ткнул в цифру пальцем. — За ночь! Артурыч, ты понимаешь, что это такое⁈ Тебя в тренды вынесло! Тебя уже на английский перевели, вот, гляди: «Русский остановил зверя голыми руками»! Голыми руками, Артурыч! Бэр хэндс!

— Руки были в порядке, — Артур отхлебнул из кружки, говоря о своём. — Стойка была кривая.

— Какая стойка⁈ Тебя полтора миллиона человек посмотрели!

— Вот именно. Миллион двести человек посмотрели кривую стойку, — Артур поморщился, как от зубной боли. — При перехвате завалил корпус на заднюю ногу. Обидно.

Саня открыл рот, закрыл, посмотрел на нас с Денисовым, ища поддержки, и поддержки не нашёл. Денисов уже пересматривал ролик с чисто профессиональным интересом, шевеля губами на моменте с блокатором, а Ксюша уже листала комментарии и зачитывала оттуда избранное.

— «Кто этот врач, дайте адрес клиники»… Дать? Тут уже человек сорок спрашивают.

— Дай, — решил я. — Записывай всех, только с перерывом на обед. И часы приёма сразу пиши, а то они и ночью поедут.

Из стационара, через приоткрытую дверь, донеслось веское:

— Ходатайствую приобщить видеоматериал к личному делу товарища Горая! Раздел «Боевые заслуги»! И отдельно занести в устав, покидание расположения ночью без уведомления коменданта, впредь недопустимо!

Ночь Феликс, как выяснилось из его же рапорта, провёл на боевом посту у окна, охраняя вверенный объект от всего сразу, и утренние новости считал личной обидой, главное событие эпохи произошло без его протокольного сопровождения.

Ближе к обеду Артур вдруг замер над миской Искорки, наклонил голову и уставился в стену взглядом принимающей антенны. Слушал он недолго.

— Проснулся, — доложил он мне почему-то вполголоса. — Выдал дословно: «Имя пришло. Всё по плану». И спит дальше.

Мы посмотрели друг на друга поверх стационара. По плану. Я вспомнил, как вчера вечером нас двоих отправили спать пораньше, и по спине у меня прошёл холод. Существу за фальшстеной было три месяца от роду, оно ещё не выбралось из скорлупы, и ночь с вепрем в его плане, судя по всему, значилась пунктом. Каким по счёту, спрашивать было некого.

А ближе к вечеру пришло сообщение другого сорта, и вот его Артур читать молча не стал. Он прочитал, перечитал и вышел ко мне в смотровую с телефоном в руке.

— Смотри, док. «Кольцо» написало.

— Что за кольцо?

— Арена. Полуофициальная, — Артур сел на кушетку. — Не яма, ты не думай. Регламент есть, врач у ринга есть, ставки в белую, через кассу. Лицензии лиги нет, потому и «полу». Для бойца без имени это лучший вход, какой бывает, там смотрящие от больших гильдий сидят на каждом турнире, оттуда в официальную лигу подписывают напрямую. Пишет их менеджер. Видели ролик, приглашают на отборочные, взнос для меня готовы обнулить. За зрелищность.

— И в чём подвох?

— Подвох в том, что предложение горит, отборочные скоро. А заявка у них, как везде, — Артур повернул телефон экраном ко мне, и палец его остановился на строке анкеты. — Боец. И пет. Пета в заявку надо вписать при подаче. Не потом.

Строка «заявленный пет» стояла в анкете пустой, и смотрели мы оба именно в неё. Дверь, в которую Артур собирался стучаться месяцами, открылась за одну ночь. Держала всё та же малость, о которую мы бились неделю.

За фальшстеной было тихо. Прогнозов на этот счёт не поступало.

Поздним вечером мы с Артуром сидели в стационаре и пили чай.

Приём давно кончился, команда разошлась, Олесе за её щами всё было рассказано не технически и в итоге прощено. В клинику я вернулся на вечерний обход и задержался. Говорить не хотелось ни ему, ни мне, и молчание это выходило содержательнее разговора, Пуховик спал в вольере, уронив лапу на плед, геккон грелся на своей грелке.

Артур допил кружку, отнёс её в раковину и пошёл стелить свою раскладушку. По дороге, как каждый вечер этой недели, он свернул к аквариуму. Ритуал сложился сам, без объявлений: подойти, присесть на корточки, сказать вполголоса что-то короткое, получить в ответ ленивый мыльный пузырь и идти спать.

Сегодня ритуал сломался на первом же шаге.

Искорка не лежала в тёплой воде. Она стояла у стекла, поднявшись на передних лапах, ждала, и по тому, как она стояла, было ясно, что ждёт давно. А чешуя её горела белым. По ней шло чистое, глубокое пламя без единой красной ноты рабочего огня, к которому я привык за эти дни, я такого у неё никогда не видел. Свечение отражалось в стекле, дрожало на кафеле, и весь угол стационара стоял в этом белом свете.

Она подняла лапу и поскреблась в стекло.

Искорка. Царица, которая удостаивала мир одним приоткрытым глазом. Требовательно скреблась в стекло.

— Док, — сказал Артур, не двигаясь. Голос у него сел.

— Вижу.

Я подошёл и откинул крышку аквариума. Искорка перелилась через бортик одним движением.

И пошла к Артуру по прямой.

Через весь стационар, по холодному кафелю, на который в обычный день не ступила бы под страхом голодовки, белое пламя качалось на ней в такт шагам. Артур медленно опустился на одно колено и раскрыл ладонь.

Она потянулась мордой к его руке, и я, сам не заметив как, оказался в канале весь, настежь.

Стена была на месте. Та самая, гладкая, без единой щели, о которую три раза подряд разбилась вся её боевая душа. Я почувствовал, как Искорка дотянулась до этой стены снова, четвёртый раз, упрямая, как всё её племя.

И стены не стало.

Там, где стояла глухая гладкая преграда, вдруг оказалось пусто, будто её не строили вовсе, и в эту пустоту с двух сторон хлынуло.

Щелчок я не услышал. Я его почувствовал, всем собственным контуром, отдачей, как чувствуешь чужой разряд, стоя слишком близко. Два ритма, метавшиеся друг возле друга неделю, упали в один такт, сцепились и пошли вместе, от точки сцепки по стационару ударила тугая волна сухого жара.

Стационар взорвался.

Пуховик взлетел из глубокого сна в стойку, во весь рост, с инеем по загривку. Геккон сорвался с грелки и ушёл под ветошь. С верхней жёрдочки грохнуло крыльями и понеслось на весь объект:

— Пробой периметра! Внимание! Зафиксирован пробой… — Феликс развернул голову, увидел, осёкся на полуслове и закончил совсем другим голосом, тихим и торжественным. — Отставить тревогу. Сопряжение произошло. Занести в журнал.

А посреди всего этого, в белом свете, стояли парень и саламандра, и между ними больше не было стены. Искорка прижималась лбом к его раскрытой ладони, пламя по её чешуе ходило волнами в такт двум сердцам, которые я слышал теперь как одно.

Артур…

Боец, который этой ночью не отступил на полшага от летящей в него полутонны, сидел на коленях посреди стационара, держал ладонь под огненным лбом. Плечи у него не дрожали. Просто по лицу шла одинокая слеза, а он улыбался.

Я стоял в трёх шагах и потянулся к ней по каналу, по привычке и по врачебной жадности, услышать её в такой момент.

И не услышал.

Канал, который я держал месяцами, который выхаживал вместе с её Ядром, по которому она жаловалась мне на золу и тоску, молчал. Для меня. Тихо и окончательно, как закрытая дверь.

Она что-то говорила. Я видел это по лицу Артура, по тому, как менялись его глаза, он слушал, там, внутри, на канале, который теперь принадлежал этим двоим.

— Что она говорит? — спросил я.

Артур засмеялся сквозь слёзы и посмотрел на меня поверх белого пламени.

— Говорит… я долго возился.

Уходить сразу после такого нельзя, это я знал, и потому мы ещё с полчаса просто сидели, приглушив свет, и смотрели, как эти двое привыкают друг к другу.

После Артур стелил свою раскладушку, воевал с шарнирами, ходил чистить зубы, а Искорка сопровождала каждое его перемещение. По пятам, морда у колена, а пламя на чешуе к ночи улеглось до ровного тёплого свечения, ночника хватило бы на весь стационар. У раковины она уселась рядом и следила за чисткой зубов так, будто принимала процедуру по описи.

— Подруга, — не выдержал Артур с щёткой во рту. — Я никуда не денусь. Честно.

Судя по тому, как она подвинулась ближе к его ноге, аргумент был рассмотрен и отклонён.

Финал вечера добил меня окончательно.

Артур улёгся, раскладушка отозвалась всеми шарнирами, и я ждал, что Искорка вернётся в аквариум, в свою тёплую воду, в которой она прожила безвылазно последние месяцы и без которой, боевой саламандре в депрессии никак.

Искорка подошла к аквариуму, посмотрела на воду. Потом развернулась, прошла обратно через весь стационар и улеглась на голом холодном кафеле, свернувшись клубком впритык к раскладушке, под свисающей рукой Артура.

Кафель под ней тихо зашипел и подёрнулся сухими тёплыми разводами. Она принесла своё тепло с собой.

Из вольера за этим переселением следил Пуховик. Барс лежал, уложив морду на лапы, и по каналу от него шло вдумчивое, взвешенное одобрение старожила, при котором в доме наконец всё расставили по местам.

«…правильно легла… своего надо греть… я своего тоже грею, только мой большой и в халате…»

Я стоял и смотрел на этот клубок у раскладушки, и весь мой врачебный опыт тихо снимал шляпу. Месяцы подогретой воды, градусники, протоколы прогрева. А зверю, как выяснилось, нужен был не градус. Зверю нужно было, чтобы рядом дышал его человек.

С верхней жёрдочки веско откашлялись.

— Фиксирую изменение штатной структуры, — объявил Феликс со всей доступной ему канцелярской торжественностью. — Саламандра боевая переведена из лазарета в личный состав товарища Горая. Довольствие прежнее, подчинение новое. Возражения?

— Возражений нет, — сказал я.

— Утверждено, — Феликс с достоинством нахохлился и добавил: — Хорошая смена караула. Правильная.

Домой я пошёл пешком, через ночной город.

Питер к ночи остыл, и идти по нему можно было бесконечно. Я шёл вдоль канала, и внутри у меня работал привычный разбор итогов.

Итог выглядел странно. Ты потерял пациентку, Покровский.

Столько месяцев я держал её у себя. Грел воду, считал калории, вёл график угасаний, выдумывал протоколы и разговаривал с ней через стекло, когда ей было совсем худо. Сегодня канал закрылся, карта закончилась, пациентка выбыла. По всем формальным графам моей отчётности это называлось потерей.

А по существу это был лучший исход за две мои карьеры. Зверь, которого я выхаживал от медленного умирания, сегодня уснул счастливым, у своего человека, с боевым огнём в чешуе и ареной впереди. В медицине редко везёт на исходы, при которых терять пациента и значит его вылечить. Мне сегодня повезло.

Я свернул с набережной в наш двор и по дороге завёл в мысленной картотеке новую графу. Для исходов, которым не придумали кода.

Дома пахло корицей.

Олеся напекла к чаю шарлотку. Шарлотка стояла в центре кухонного стола на почётном месте, а рядом со столом нёс службу Шторм. Леопардёнок сидел, не сводил с блюда глаз и негромко потрескивал искрами при каждом движении в кухне. Охраняемый объект был определён, периметр взят под контроль.

«…моё!.. вкусно пахнет, значит, ценное!.. никому!..»

— Он её уже полчаса так стережёт, — сообщила Олеся, разливая чай. — От меня в том числе, а я эту шарлотку пекла, между прочим.

— Служба не разбирает, кто пёк, — я сел и получил в бок предупреждающий треск. — Шторм. Свои.

Леопардёнок оценил меня, сверился с внутренним уставом и треск приглушил. Надо полагать, до первого моего движения в сторону блюда.

Чай был горячий, шарлотка, отбитая у охраны, тёплая, и я почти уплыл в блаженное состояние. В этом состоянии меня и взяли.

— Кстати, — сказала Олеся тоном, которым говорят совсем не «кстати». — Полка в ванной. Со дня въезда стоит у стены, я об неё вчера ногу ушибла. И кран на кухне подкапывает, я уже тряпочку подкладываю. И карниз в спальне шатается, я боюсь его трогать, он на меня однажды упадёт вместе со шторой.

Я прожевал шарлотку и выдал манёвр, отработанный поколениями мужчин до блеска.

— Сделаю на выходных, Лесь. Честно.

Олеся поставила чайник, села напротив и посмотрела на меня с интересом исследователя.

— Миша. Твои «выходные», это мифическое время в параллельной вселенной. В ней клиника закрыта, все звери Питера здоровы, тебе никто не звонит, и ты стоишь с шуруповёртом, никому не нужный, кроме полки. Я в эту вселенную не верю. У меня есть данные наблюдений.

Крыть было нечем. Данные наблюдений у неё имелись.

— Поэтому предлагаю сделку, — Олеся сложила руки, как за столом переговоров. — Полку я прикручу сама, у Кирилла шуруповёрт есть. Кран вызовем мастера. А с тебя другое. Ты возьмёшь выходной. Настоящий, среди недели, когда у тебя в клинике тихо, поставишь его в график и в этот день мы пойдём куда-нибудь вдвоём. По-человечески. Без зверей, без «я на минутку заскочу посмотрю одного хомяка». Ты в костюме, я в платье, официант, вид на воду.

— Ресторан на набережной? — уточнил я.

— Угадал, — подтвердила она. — Тот, с верандой, мы мимо него ходим и ты каждый раз говоришь «надо будет зайти».

Я посмотрел на неё. Полку она прикрутит сама. Ей от меня нужен был один вечер, и торговаться тут было бы свинством.

— Согласен, — сказал я. — Выбираю день сам, ставлю в график, бронирую веранду. И телефон в этот вечер будет только на пропущенных.

— На беззвучном, — поправила Олеся.

— Хорошо, — сдался я.

Она просияла и довольная пошла отрезать мне второй кусок, а Шторм проводил движение ножа к шарлотке скорбным треском.

Знай я тогда, чем обернётся этот невинный уговор, я бы прикрутил полку, починил кран, перевесил карниз… и всё равно согласился бы на то же самое.

Утро в клинике началось с бурчания.

Бурчала Ксюша. Негромко, в пространство, строго по делу. То журнал записи лежал не так, то Саня опять переставил её степлер, то поставщик корма прислал счёт «с потолка». Каждая претензия по отдельности была законной, а все вместе они складывались в погоду, которая над стойкой регистрации стояла пасмурная, с порывистым ветром.

Я налил себе кофе и понаблюдал. За этой пасмурностью крылось второе дно, я чувствовал это давно, только вот что там лежит, было непонятно. На Смолину? Лёд по её поводу растаял ещё после собеседования. На новых админов? Так их ещё нет. Может Саня что-то отчебучил опять…

— Ксения, — спросил я между её вторым и третьим заходом на степлер. — По админской стажировке. Кандидат будет?

— Будет, — ответила Ксюша.

Быстро ответила. Глядя в журнал, и в этом «будет» прозвучала довольная нотка, которая к пасмурному утру совсем не клеилась. У человека посреди бурчания вдруг прорезалось одно-единственное довольное слово, и слово это касалось кандидата, которого я ещё не видел в глаза.

— Сегодня приведу, — добавила она. — После обеда. Сами всё увидите.

«Сами всё увидите» мне тоже не понравилось, но развивать я не стал, данных не хватало. Я сделал в мысленной картотеке пометку «Ксения, странность, наблюдать» и пошёл открывать приём.

Дойти до смотровой я не успел.

Из стационара вышел Артур, и я остановился. За месяцы я видел этого парня разным, вымотанным после ямы, контуженным драконьей связью, а вчера счастливым до скупой мужской слезы. Таким я его не видел ни разу. Лицо серое, скулы обтянуло, и двигался он бережно, как несут стеклянное.

— Док, — сказал он тихо. — Есть минута? Наедине.

Артур в смотровой встал у стола, сунул руки в карманы, вынул, снова сунул.

— Я её не слышу. Искорку, — он сглотнул. — С утра. Вчера канал был, я тебе клянусь, был, я его чувствовал, как руку. Просыпаюсь сегодня, она рядом, трётся, всё как надо, а внутри тишина. Глухо. Я весь извёлся, пробовал так, пробовал эдак. Ничего.

— Так. Дальше.

— Дальше хуже, — Артур коротко, невесело хохотнул. — Вэллор тоже молчит. Со вчерашнего вечера ни слова. Этот балабол мне в голове всегда вещал с утра, жаловался, что на зарядку меньше времени выделяю, а тут тишина. Оба канала разом пропали, док. Оба. Понимаешь, что это значит?

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел, что диагноз он себе уже поставил. Сам, ночью, в самой скверной формулировке из возможных.

— Это со мной что-то не так. Контур мой опять. Сначала не пускал, теперь принял и выжег. Я их обоих… я как замыкание, док. Всё, к чему подключаюсь, горит, — закончил он.

Парень, который позавчера выходил с голыми руками на полтонны разогнанной брони, стоял посреди моей смотровой и разваливался. Тихо, без истерики, что было сильно хуже истерики.

— Стоп, — сказал я. — Ты же знаешь, что ментальная связь устанавливается не всегда и не у всех. А четкий алгоритм напишут только лет через двадцать пять. Так что это нормально. Но в этой клинике диагнозы в этой ставлю я. Давай Искорку сюда. Садись. Работаем по порядку.

Порядок в медицине лечит не хуже препаратов. Пока Артур ходил за Искоркой, я разложил инструменты, включил лампу и настроил эфирограф, и каждое из этих скучных действий на моих глазах возвращало ему опору. Паника не любит процедуры. Об процедуру она спотыкается.

— Пациент номер один, — объявил я. — Дама вперёд.

Искорка взошла на смотровой стол по приставленному трапу. Села, обвела кабинет взглядом и уставилась на Артура.

Я вёл осмотр вслух, с комментарием на каждый пункт, как веду его для перепуганных владельцев.

— Ядро, — эфирограф мигнул и выдал строку. — Уровень третий, плотность в норме, фон ровный. После вчерашнего выброса, заметь, ни следа истощения. Дальше температурная карта.

Ладони я провёл от гребня к хвосту, по секторам. Чешуя отдавала ровным рабочим теплом, без холодных пятен и перегретых зон, печка работала штатно по всей площади.

— Рефлексы.

На щелчок у левого уха она развернулась мгновенно, на движение моей ладони ушла в низкую стойку и вернулась. Реакции стояли лучше, чем на прошлой неделе.

— Теперь главное. Артур, подойди. Дай руку.

Он протянул ладонь, и Искорка встретила её на полпути. Ткнулась лбом, прижалась и замерла. Физический контакт весь был на месте, зверь льнул к своему человеку так, что сомневаться в привязке мог только слепой.

— А теперь смотри сюда и слушай меня, — я развернул к Артуру эфирограф. — Вот её фон в покое. Вот фон при контакте с тобой, видишь всплеск? Связка есть. Она физически реагирует на тебя как на сопряжённого. Молчит канал, согласен. Но зверь здоров и привязан. Зафиксировали. Пациент номер два, на кушетку.

Артура я осмотрел в том же порядке и так же вслух. Пульс шестьдесят четыре, ровный. Зрачки на свет отрабатывали симметрично. Контур по эфирографу шёл чистой ровной линией, без провалов и рваных пиков, и в месте, где неделю назад я упирался в глухую стену, теперь читалась обычная, живая подвижность.

— Диагностика закончена, — я стянул перчатки и сел напротив. — Докладываю. Оба пациента здоровы. Никто ничего не выжег. Теперь анамнез, следи за логикой. Сопряжению сутки. Замкнулось оно через несколько часов после вепря, на пределе, у тебя в крови ещё плескался вчерашний день. Связь ударила на пике и просела. Знаешь, что бывает с мышцей после первой настоящей тренировки?

— Крепатура… — Артур произнёс это медленно.

— Крепатура, — подтвердил я. — Болит, не слушается, сил нет. Означает ли это, что мышца сломана? Это означает, что мышца росла и теперь перестраивается. С каналом та же механика. Он у вас суточный, он вчера выдал залп, на который у зрелых пар уходят годы раскачки, и сегодня он лежит и восстанавливается. Тишина в канале при живой физической связке, это отдых, Артур. Отдых, при котором она с утра не отходит от тебя.

Артур смотрел на Искорку. Искорка смотрела на Артура. Серость с его лица сходила прямо на глазах.

— И что делать?

— Ходить по нему. Свежее сопряжение, это тропинка в лесу. Протоптали её вчера, очень резко, за один проход. Бросишь на месяц, зарастёт. Будешь ходить каждый день, станет дорогой. Тренировки, работа в паре, совместный быт. И бои, да. Арена вам сейчас показана как лечение, под нагрузкой связь закрепляется быстрее всего, это физиология, а у вас двоих физиология боевая. Так что собирайся на свои отборочные со спокойной душой, она будет тебя слушаться, как родная. Канал вернётся. Дай ему отлежаться.

— А Вэллор? — спохватился Артур. — С ним-то что?

Купол мы проверили вместе. За фальшстеной стояло ровное глубокое тепло, толчки шли размеренные, сытые, эфирограф показывал те же цифры, что вчера, на новой ступени и без движения. Дракон был здоров и на связи с миром. Разговаривать он не желал.

— А этот просто не хочет, — сказал я, закрывая дверцу. — Имеет право. Подросток. Может, спит после эволюции, может, обиделся на что-нибудь или у него по плану день тишины. Расписание своих реплик он с нами, как ты заметил, не согласовывает.

Артур фыркнул, впервые за утро, открыл рот ответить и осёкся на вдохе. Наклонил голову к стене и лицо у него вытянулось.

— Чёрт, — сказал он растерянно. — Он сказал… что ты прав.

Мы вдвоем уставились на фальшстену. Стена молчала. За ней вспыхнуло, и тепло толчком прошло по стационару.

Он всё слышал. Сутки. Каждое слово, включая «извёлся» и «замыкание». Он был на связи всё это время и молчал из чистого принципа, дожидаясь, пока мы отработаем задачку сами.

Я захохотал. В голос, до слёз, выпуская из себя это утро, и эти сутки. Артур сначала держался, сполз по стене рядом и тоже захохотал, а Искорка, глядя на нас, торжествующе полыхнула гребнем.

— Педагог, — выдавил Артур, утирая глаза. — Ящерица ты с методикой… Я тут седею, а он проверку устроил!

За стеной полыхнуло ещё раз. Возражений не поступило.

Кандидата Ксюша ввела после обеда, и ввела торжественно, распахнув перед ним дверь ординаторской.

— Михаил Алексеевич, это Владислав. На вакансию администратора.

Первое впечатление Владислав производил сокрушительное. Рост, разворот плеч, белая рубашка без единой складки, улыбка из рекламы стоматологии. Рукопожатие он выдал крепкое, с проникновенным взглядом в глаза, явно отработанное на тренинге. Где-нибудь в автосалоне премиального сегмента этот парень смотрелся бы родным.

Ксюша встала у двери с видом фокусника, выпустившего голубя, и я поймал на её лице ту самую утреннюю довольную нотку, теперь уже в полный тон. Пометка «странность, наблюдать» в моей мысленной картотеке зашевелилась.

— Присаживайтесь, Владислав. Расскажите, почему вы хотите именно к нам. — Сказал я, после рукопожатия и ладонью показал на стулья.

— Люблю животных, — сообщил Владислав с улыбкой. — И людей. Работа с клиентами, это моё. Клиент должен уходить довольным.

— Пациент, — поправил я. — Клиент у нас приходит вместе с пациентом. Хорошо, давайте по практике. Ксения, дай ему стопку карточек, пусть разложит по журналу вчерашней записи. Обычная утренняя задача.

Карточки Владислав принял уверенно и посыпался на второй минуте. Он путал клички с фамилиями владельцев, аккуратно занося в графу «пациент» Сидорова В. П., а в графу «владелец» кота Барсика, и трижды переспросил, почему у одного владельца два разных кота, это же неудобно.

— Хорошо, — сказал я. — Картотека. Вон те шкафы. Как бы вы организовали поиск карты, если сервер лёг, а в приёмной очередь?

Владислав посмотрел на шкафы с искренним недоумением.

— А зачем шкафы? Это же всё в компьютере само как-то делается. Ну, бэкапы там, облако. Бумага, это прошлый век, я считаю.

За стойкой что-то щёлкнуло. Ксюшин степлер, кажется, сжали чуть сильнее необходимого, но лицо моего старшего администратора оставалось непроницаемым.

Дальше Владислав встал, прошёлся по приёмной походкой будущего сотрудника и совершил стратегическую ошибку. Он заметил Феликса в стационаре, куда кто-то не закрыл дверь.

Комендант дремал на своей жёрдочке, подобравшись и прикрыв глаза, в таком виде, признаю, мог ввести в заблуждение невнимательного человека.

— О, — оживился Владислав. — Прикольная деталь интерьера. Чучело, да? Как настоящее сделано.

И ткнул в коменданта пальцем.

Что было дальше, приёмная запомнит надолго. Феликс распахнул глаза, следом крылья, во весь полутораметровый размах, и обрушился на нарушителя с высоты своего поста. Риторически, к счастью.

— Чучело⁈ — грянуло на весь пет-пункт. — Попирание достоинства трудящейся птицы! Тыканье перстом в личный состав приравнивается к обыску без ордера! Отчуждение труда налицо: охраняю их, понимаете ли, сутками, а меня в предметы интерьера! Вещь среди вещей! Требую занести оскорбление в протокол и отстранить гражданина от объекта!

Владислав отшатнулся, зацепил стойку, с которой Ксюша молча, заранее, убрала свою кружку, и застыл с открытым ртом. К говорящей сове его тренинги по клиентоориентированности не готовили.

А я тихо стиснул зубы, и решил что необходимость запирать дверь в стационар, напишу Сане на лбу черным маркером. Надо бы еще с Комендантом проговорить, чтобы держал себя в… крыльях.

— Последний тест, — сказал я, когда Феликс, отгремев, демонстративно повернулся к кандидату хвостом. — Телефон. Сейчас будет входящий звонок, запишите пациента на приём. Журнал перед вами.

Звонил из стационара Саня, по моей просьбе и с большим артистизмом. Трубку было слышно на пол-приёмной: Саня изображал взволнованного владельца, у которого «кот этот, ну такой, вы поймёте», говорил одновременно про кота, тёщу и гарантию на пылесос, и дважды ронял телефон.

Владислав старательно записывал. Потом положил трубку и с достоинством развернул ко мне журнал.

В графе «пациент» значилось: «кот, порода, рыжий». В графе «владелец» стоял прочерк. В графе «дата приёма» ровным, старательным почерком было выведено: «31 февраля, 15:00». Все в точности, как Саня диктовал. И вопросов у него не возникло.

Я смотрел на эту запись, и мне уже не было смешно. Парень стоял передо мной с открытым, доброжелательным лицом, без тени иронии. Тридцать первое февраля его вовсе не смутило, Саня эту дату предложил и этот записал.

— Спасибо, Владислав. Мы вам позвоним.

— Полый, — учтиво донеслось со шкафа, когда за кандидатом закрылась дверь. — Постучите, внутри звенит.

Владислав, к счастью, был уже за дверью. Возразить Феликсу мне было нечего. Но я дошел до него и прочитал ему лекцию по поводу сдержанности. Там же находился Саня, не успев ещё выйти, так что и ему досталось. А то оба похоже забыли, что с Феликсом нужно вести себя крайне осторожно. И чем меньше он отсвечивает, тем лучше

Дальше настала очередь Ксюши.

Я вернулся от двери и сказал:

— Ксения. В стационар. Разговор есть.

Мы вошли.

— Объясни мне одну вещь, — начал я. — Ты неделю назад написала вакансию, от которой, цитирую тебя, «случайные люди пугаются на первом абзаце». У тебя чутьё на людей, которое я видел в деле. Ты назначала собеседования с пометками в блокноте. И из всех, кто откликнулся, ты выбрала и привела мне вот это, лично и с церемонией. Объясни.

— Он… у него хорошее резюме, — Ксюша смотрела в сторону. — Опыт клиентского сервиса, рекомендации…

— Ксения.

Она замолчала.

Я смотрел на неё, и утренняя пометка в картотеке раскрывалась сама, страница за страницей. Пасмурное бурчание. Единственная довольная нотка, при слове «кандидат». Кружка, заблаговременно убранная со стойки перед его эффектным отступлением, она знала, что он заденет.

И оттепель на собеседовании Смолиной, которую я тогда прочитал как уважение к профессионалу. Она случилась в ту самую минуту, когда у неё созрел план, и уважение тут было ни при чём.

— Ты привела мне витрину, — сказал я. — Красивую, пустую витрину. Чтобы я посмотрел на неё, ужаснулся и оценил, какое сокровище сидит у меня за стойкой. Это была месть, Ксения. За то, что я привёл в клинику Смолину, идеальную и красивую, и все вокруг неё ходили на цыпочках. Ты решила показать сравнение, представив мне заведомый ноль. Это месть, Ксюша! Месть!

Ксюша вспыхнула до корней волос.

— Неправда! Он правда прислал резюме, я его не выдумала…

— Из скольких откликов ты выбирала?

— … из одиннадцати, — сказала она тихо и сдулась. Сняла очки, протёрла их подолом халата, надела обратно, тянула время. Врать она не умела, я это знал давно.

— Ты понимаешь, что меня расстраивает? Даже не потраченный час. Со зверями ты честнее, чем с людьми, Ксения. Больному коту ты не подсунешь пустышку, чтобы что-то мне доказать. А мне подсунула. Мне, — я дал этому слову повисеть. — Поэтому решение такое. Админа теперь выбираю я. Твоё право отбора на эту вакансию закрыто. Стажировать новичка будешь, тут твоей квалификации я верю. Выбирать, уже нет. Иди работай.

Она вышла молча, не поднимая глаз, и до самого вечера из-за стойки не доносилось ни бурчания, ни голоса вообще, только старательный шелест карточек.

Мириться я не подходил. В прошлой жизни я усвоил накрепко, есть ошибки, после которых человеку надо дать доболеть самому, иначе урок смоется вместе со слезами. Государство за стойкой сегодня пошатнуло границы, и пошатнуло их изнутри, собственными руками. С этим ей предстояло пожить.

Вечером клиника опустела, и в опустевшей приёмной стало видно, как мало места занимал в ней человек, который прожил тут неделю.

Сданная и сложенная раскладушка ушла обратно в недра шкафа. Постельное лежало выстиранным свёртком на полке. Кружка со сколом и котом стояла вымытая на сушилке, и Артур, поймав мой взгляд на ней, сказал:

— Пусть тут живёт. Я же проведывать буду.

Сам он стоял посреди приёмной в своей куртке, с рюкзаком за плечом, и весь его переезд помещался в этот рюкзак с запасом. У ноги, в термопереноске с прозрачной стенкой, устроилась Искорка. К переноске она отнеслась благосклонно, обошла, обнюхала, вошла сама и улеглась с достоинством дамы, садящейся в персональный экипаж.

Только вот многие вопросы еще были не решены. Артур не спрашивал и я знал что он не спросит, потому что всегда полагается на свои силы. Знал, потому что сам был таким же.

Я достал из внутреннего кармана конверт, приготовленный ещё днём, и протянул ему.

— Держи. Тебе надо где-то жить. Снимешь себе квартиру на первое время. Ну и на экипировку хватит. Тебе на отборочных нужна нормальная защита, обмотки и обувь, в которой можно выйти на песок. Твои кроссовки уже и в моей приёмной смотрятся неприлично. Ну и на корм Искорке. Боевой саламандре под нагрузками нужен усиленный рацион, я вложил расписанный состав, порядок цен и адреса, где не обманут. На её корме не экономить. Это первое, что проверю.

Артур на конверт даже не взглянул. Он смотрел на меня.

— Док. Нет. Я тебе и так должен по гроб жизни. Жильё, стол, Искорка, ты мне зверя отдал, понимаешь ты это или нет? Я не могу ещё и деньги у тебя…

— Можешь, потому что подарков тут нет. Это инвестиция. Я несколько месяцев лечил боевую единицу, которая сейчас сидит в переноске, и вложил в неё прорву средств и труда. Теперь эта единица выходит на арену в паре с бойцом, и я намерен защитить свои вложения экипировкой и кормом. Вернёшь когда встанешь на ноги. Под запись, — я раскрыл рабочий блокнот, черкнул строку и развернул к нему. — Читай. «Горай А., целевые средства, возврат с призовых». Число, подпись. Всё официально, должником будешь по документу. А по совести ты мне ничего не должен.

Артур смотрел то на блокнот, то на меня, и упрямство в нём боролось с арифметикой, экипировка стоила денег, которых у него не было, и мы оба это знали.

Пат разрешился с неожиданной стороны. Артур вздрогнул и наклонил голову к стене, вслушиваясь.

— Вэллор, — пояснил он, дослушав. — Говорит… брать. Дословно: «Бери, гордый. Экипировка важнее гордости».

— Умный зверь, — согласился я.

— Погоди, он ещё говорит… — Артур вслушался, и брови его поползли вверх. — Говорит: «На той арене найди людей из Огненных львов».

Мы переглянулись.

— Знаешь, кто это?

— Понятия не имею, — Артур честно пожал плечами и спросил у стены: — Эй. Какие львы? Кто такие? Где их искать-то? Ну вот же ж… Чешуйчатый! Говорит, «делай как я скажу, я знаю будущее». Что еще мне делать, а?

Стена не ответила. Тепло за фальшстеной шло ровное, сытое, и по нему было ясно, что сеанс связи окончен, справка выдана, подробности не предусмотрены. У дракона был план, в плане появился новый пункт, и знать нам полагалось ровно столько, сколько выдано.

— Придется ведь. Огненные львы, — повторил Артур и убрал конверт в карман куртки. — Ладно. Найду. Он пока ни разу не ошибался, зараза чешуйчатая.

Он подписал строку в блокноте, я убрал блокнот.

Оставался ещё один участник проводов, и он о себе напомнил сам. Из стационара, куда дверь стояла приоткрытой, донеслось требовательное «фр-р», и к нам вышел Пуховик, которому никто не разрешал, но который счёл вопрос слишком важным для формальностей.

Барс подошёл к Артуру, обстоятельно обнюхал рюкзак и переноску, вникая в суть происходящего. Вникнув, чихнул, слепил из инея снежок и носом подкатил к ботинку тренера.

— На дорогу, — перевёл я. — Высшая награда из имеющихся.

Артур присел, взял снежок и с полной серьёзностью убрал его в боковой карман рюкзака, где тому предстояло растаять. Пуховик проводил снаряд взглядом и удовлетворённо фыркнул, дар принят, проводы оформлены.

Мы обнялись. Крепко, по-мужски, похлопав друг друга по спинам, и на этом слова закончились у обоих.

Уже у двери я догнал его и вложил в ладонь ключ. Обычный ключ от входной двери пет-пункта.

— Вэллора проведывать, — сказал я. — И вообще. Дверь твоя. В любое время, с боя, до боя, среди ночи. Понял?

Артур смотрел на ключ у себя в ладони и молчал. Для парня, у которого месяц назад из имущества были сумка и яйцо, а из адресов ни одного, этот кусок латуни весил больше любого конверта, и мы оба делали вид, что это просто ключ, потому что иначе прощание грозило затянуться.

Он кивнул. Убрал ключ в тот же карман, к конверту, поднял переноску и вышел в вечер.

Из-за прозрачной стенки, уже с крыльца, меня догнал сигнал. Тихий, глубинный, пробившийся сквозь толщу нового канала, как голос сквозь стену тёплой воды.

«…спасибо…»

Я стоял на крыльце и смотрел им вслед.

Артур уходил по вечерней улице лёгким пружинящим шагом, рюкзак на плече, переноска в руке, и тёплый отсвет из-за прозрачной стенки покачивался в такт шагам, подсвечивая ему дорогу снизу. Под вторым фонарём силуэт стал тоньше, под четвёртым слился с сумерками, и улица опустела.

Я выдохнул.

Неделя, начавшаяся с ночного рассказа про яму и чёрные мешки, закончилась вот этим, боец и зверь ушли на арену вместе, легально и с экипировкой, а их связи требовалось только время. В клинике оставались дракон за фальшстеной, Пуховик у ноги и тишина.

Тишину нарушило хлопанье крыльев.

Феликс приземлился на перила крыльца бесшумно, сложился и уставился в ту же темноту, куда ушёл Артур. Молчал он выразительно. Паузой комендант владел мастерски и сейчас пользовался этим умением в полную силу.

— Ну, — не выдержал я. — Докладывай, раз прилетел.

— Товарищ Горай, безусловно, молодец, — начал Феликс негромко. — Боец, каких поискать. Личное дело образцовое, заслуги признаю первым. Но.

Он выдержал долгую паузу, глядя в темноту между фонарями.

— У меня есть информация про него, товарищ главврач.

— У меня есть информация про него, товарищ главврач, — повторил Феликс.

Произнесено это было тоном, каким объявляют о вскрытой растрате, и внутри у меня неприятно ёкнуло. Феликс с его наблюдательным постом видел в этой клинике всё.

— Докладывай.

— По материалам ночного наблюдения, — сова прикрыла глаза, восстанавливая картотеку в памяти. — Пункт первый. Наблюдаемый Горай в течение недели совершал ночные обходы объекта. Совместно со мной, по собственной инициативе, без приказа. Маршрут выучил со второго раза.

Я молчал и ждал криминала.

— Пункт второй. Менял воду геккону. Замечу, тоже без приказа. По часам, ровно в полночь, объясняя это, цитирую, «всё равно не спится». Пункт третий. При позапрошлом ночном похолодании самовольно укрыл вольерных запасным пледом. Пледы после употребления сложил по уставу. Пункт четвёртый. Смазал петли на двери стационара, которые скрипели с апреля и о которых я подавал рапорт трижды. Пункт пятый. Мыл миски. Все, включая мою, хотя моя проходит по отдельному довольствию.

— Феликс…

— Я не закончил, — комендант распушился и выдержал паузу. — Пункт шестой, обнаружено сегодня при вечернем обходе. На верхней полке склада оставлен неучтённый резерв. Пакет орехов. Кедровых. С пометкой на бумажке, зачитываю дословно: «Коменданту. За службу».

Сова умолкла. Я очень старался держать серьёзное лицо, потому что Феликсу оно сейчас было нужно.

— Вывод? — спросил я.

— Вывод, — Феликс нахохлился и подвёл итог со всей полагающейся случаю торжественностью. — Элемент проверку прошёл. Полностью. Ходатайствую считать своим. Навсегда. Прошу занести в личное дело и в анналы.

— Ходатайство удовлетворено, — сказал я. — И занесено. Я его, к слову, поэтому и поддерживал с первого дня. Такие вещи, комендант, видно и без ночного наблюдения. Но твой доклад пойдёт в дело, он того стоит.

Феликс с достоинством принял признание заслуг, развернулся и уставился в темноту, в ту сторону, куда ушёл человек с рюкзаком и тёплым огоньком в переноске.

Следующие два дня клиника жила в две смены, моя вела приём, Алишерова доводила новое крыло до чистовой.

Крыло на глазах переставало быть стройкой. Стены будущей операционной вывели в ровную плоскость и прошпаклевали, по углам встали маяки под плитку, а сама плитка ждала своего часа в штабелях у стены.

— Неделя-полторы, Михаил Алексеевич, — Алишер похлопал ладонью по штабелю. — Плитку положим, затирка, сантехника по мелочи. Дальше заезжайте и режьте на здоровье. В смысле, лечите.

Неделя-полторы меня устраивали идеально. У меня в голове давно тикали три таймера, и сейчас они впервые сходились в одну точку, ремонт заканчивался, корпоративный аукцион с оборудованием стоял на носу, и штат пополнялся ровно к моменту, когда всему этому понадобятся рабочие руки.

Хирургический стол с распродажи имущества въедет в готовые чистые стены, расставлять его будет уже полная команда. Под них у меня в сейфе лежал и бюджет, выверенный до занудства, верхний предел на всё про всё, список из двух страниц с приоритетами, где хирургический стол шёл первым номером, бестеневая лампа вторым, а дальше по убыванию до держателей и биксов.

В рознице этот список тянул на цену квартиры, на распродаже имущества я рассчитывал уложиться в цену подержанной машины. Оставалось, чтобы ни одна шестерёнка не подвела.

Бригада тем временем обзавелась личным составом сверх штата. Пухлежуй записал строителей в свою стаю на второй день ремонта и с тех пор нёс при них службу подносчика, волок изоленту, приносил укатившиеся карандаши и однажды с гордостью приволок Алишеру его же собственный ботинок. Бригада отвечала взаимностью и подкармливала пса под строгим Ксюшиным контролем, «половину бутерброда с огурцом, у него свой режим питания».

Ксюша эти два дня работала образцово и молчала. На вопросы отвечала по существу, короче некуда, в глаза не смотрела, и обида её тлела за стойкой торфяным огнём. Я не трогал. Торф не тушат разговорами, он должен догореть сам, на глубине.

Из пациентов запомнился хомяк.

Хомяка принесла девочка лет десяти с мамой, и жалоба была сформулирована с детской точностью: «Он бегает во сне, а утром никакой». Хомяк по кличке Темп действительно спал стоя в колесе, а ночами, по показаниям семьи, наматывал в этом колесе километры, не просыпаясь. Классический лунатик. Браслет показал лёгкий избыточный фон, из-за которого мозг зверька не проваливался в глубокую фазу.

— Лечение на пятьдесят рублей, — сказал я, выписывая. — Капля мятного эфира на подстилку, вот на эту салфетку, перед сном. Фон сгладится, колесо на ночь можно не снимать, само потеряет актуальность. Через неделю ваш Темп будет спать, как положено хомяку, четырнадцать часов и без спорта.

— А он не разучится бегать? — с тревогой уточнила девочка.

— Наоборот. Выспавшийся спортсмен бегает лучше, это тебе любой тренер скажет.

Довольная семья унесла Темпа, а я отметил про себя, что за приём с них взяли бы в мажорской клинике тысяч пять, вместе с эфирографией всего хомяка и консультацией сомнолога.

Кейс дня случился под вечер, и начался он со звонка, в котором было плохо слышно слова из-за криков.

— У нас кот молниями линяет! — прорвалась наконец хозяйка. — Он же сгорит! Мы его полотенцем тушим, а он под диван!..

— Полотенце уберите, кота не трогайте, везите как есть, — сказал я. — Не сгорит, обещаю.

Привезли. Эфирный кот по кличке Тесла, рыжий, второй уровень, сидел в переноске, поджав лапы, и с шерсти его при каждом движении срывались синеватые искры, короткие и злые. Хозяева, молодая пара, держались от переноски на дистанции и смотрели на меня так, будто сдавали мне бомбу.

Диагноз я поставил, пока нёс переноску до стола.

— Когда меняли ему лежанку?

— Недели три назад… — хозяйка растерялась. — Хорошую взяли, плюшевую, с эффектом памяти…

— Синтетика?

— Ну… да, наверное.

— Вот и вся болезнь, — я выпустил Теслу на стол и провёл ладонью против шерсти, треснуло, куснуло в пальцы, кот дёрнул шкурой. — Смотрите. У него линька, эфирный подшёрсток сходит и трётся. Сам по себе он статику рассеивает, но вы положили его на синтетический плюш, и получился конденсатор. Три недели заряд копился, теперь сходит. Страшно выглядит, по сути безобидно, ему просто неприятно, когда за всё хватаешься и искрит.

— А лечение?.. — хозяин уже держал наготове телефон с калькулятором.

— Лежанку синтетическую выбросить. Постелить хлопок, старое одеяло подойдёт. И в зоомагазине купите заземляющий коврик для эфирных пород, рублей триста стоит, положите у миски. Через три дня ваш Тесла будет скучным нелиняющим котом. Полотенцем больше не тушить, вы ему этим шерсть и заряжаете.

Пара смотрела на меня с недоверием людей, которым в автосервисе сказали «у вас просто крышка бачка не закручена». Тесла на столе демонстративно вылизывался, стреляя искрами поменьше, скандал себя исчерпывал.

Страшный симптом, копеечная причина. В ветеринарии эта пропорция встречается чаще любой другой, только пациенты о ней не знают и платят за неведение страхом.

Проводив кота, я успел дойти до кофе, и тут телефон зазвонил снова.

— Михаил Алексеевич, — голос Смолиной звучал так, будто она и по телефону стояла по стойке «вольно, но недалеко от смирно». — Докладываю, с прежним работодателем расчёт завершён. Завтра выхожу. В девять ноль-ноль, как договаривались.

— Ждём вас, Екатерина. Форма одежды свободная, у нас, предупреждаю, ремонт.

— У меня свой халат, — сказала она, и по тону было ясно, что халат отглажен уже сейчас.

Я положил трубку. Саня, слышавший разговор, рефлекторно поправил на себе несуществующий воротник и пригладил волосы. Ксюша, слышавшая тоже, просто выпрямилась за стойкой, и температура в приёмной опустилась градуса на два, холодная война объявлялась возобновлённой с завтрашнего утра.

Вечером, когда все разошлись, я остался в стационаре с чашкой и осмотрел своё хозяйство так, как будет осматривать завтра посторонний.

Картина открывалась содержательная. На жёрдочке Феликс читал геккону лекцию о прибавочной стоимости к корму, геккон слушал с грелки, моргая вразнобой. Со шкафа Паскаль, невидимый до кончика хвоста, скандалил в пространство о ценах на сушёных мух у поставщика, «полтора рубля за штуку, грабёж среди бела дня». За фальшстеной сонно полыхивал дракон, знающий будущее лучше нас всех.

Обычный вечер обычной клиники Покровского.

Завтра в девять ноль-ноль сюда войдёт человек из Синдиката. Из мира, где за говорящую химеру дают собственную лабораторию и грант, где нелегальная разумная сова, это протокол изъятия, а дракон за фальшстеной, это такой уровень происшествия, что о нём даже думать не хотелось. Смолина уволилась, расчёт завершён, но глаза и выучку с расчётом не сдают.

Я допил чай и собрал личный состав.

— Слушать всем. Завтра выходит новый врач. Екатерина Смолина. Врач она сильный, человек, судя по всему, порядочный, и я взял её всерьёз и надолго. Но она из Синдиката, и пока я не буду уверен в ней до конца, действует режим. Феликс. С завтрашнего утра, в рабочие часы, ты обычная сова.

На жёрдочке воцарилось страшное молчание.

— Уточните формулировку, — попросил Феликс севшим голосом.

— Обычная сова. Птичьи звуки. Молчание. Максимум, угуканье. Никаких лекций, докладов, протоколов и цитат. Паскаль, тебя касается в той же мере, полное радиомолчание и слияние с местностью. Про фальшстену никто не знает, стены в кладовке тёплой не бывает, разговоров при новом враче на эту тему нет. Вопросы?

— Это не вопрос, это протест, — Феликс раздулся. — Молчать⁈ В рабочие часы, когда происходит всё самое важное⁈ Товарищ главврач, вы понимаете, о чём просите? Это же пытка! Я комендант объекта, я…

— А компенсация предусмотрена? — поинтересовались со шкафа. — За вредность. Молчание для существа моего интеллекта, это простой оборудования. Эклер сверх лимита покрыл бы моральные издержки.

— Лимит стоит, — сказал я. — Один в неделю, и тот заработанный. Молчание пойдёт тебе в стаж за вредность, при выходе на пенсию учту.

— Бюрократия, — вздохнул Паскаль, но по вздоху было слышно, что торг он затевал без надежды, для порядка, и режим принимает. В отличие от коменданта, слияние с местностью было его природным состоянием и оскорбить его не могло.

— Приказ есть приказ, комендант.

Я сказал это его же интонацией, его же строевым тоном, и удар пришёлся в точку, против собственного устава Феликс был бессилен. Он открыл клюв, закрыл, съёжился обратно до штатных размеров и мрачно отвернулся.

— Есть, — выдавил он наконец. — Обычная сова. Угу.

Прозвучало это трагически, и мне стало его почти жалко. Почти, потому что вариантов у меня не было.

В девять ноль-ноль дверь открылась, и в клинику Покровского вошёл другой мир.

Смолина была в том же строгом её стиле, что на собеседовании, укладка волосок к волоску, и через локоть у неё висел собственный халат, отглаженный до хруста.

Она поздоровалась со всеми коротким наклоном головы, обвела приёмную рабочим взглядом и задала первый вопрос на новом месте:

— Где у вас бахилы?

Вопрос правильный. С ходу еще одна галочка. Я указал ей на корзину с бахилами.

Она надела халат, взяла планшет и попросила показать ей картотеку и журнал, порядок ведения документации, «чтобы работать в вашей системе». Ксюша молча выдала ей журнал. Смолина открыла его на вчерашнем дне и с полминуты изучала запись, сделанную Ксюшиным почерком: «котик огненный, чихает искрами, дать вкусненького (любит с печенью), хозяйке накапать корвалол».

— У вас свободная форма анамнеза, — определила она наконец.

— У нас форма «чтобы любой из нас понял за три секунды», — сказал я. — Ваша задача на первую неделю, Екатерина Андреевна, освоить обе системы.

— Принято, — она сделала пометку в планшете, и я мог бы поклясться, что пометка выглядела как «освоить систему „вкусненького“».

Дальше начался приём, и на приёме выяснилось, что мы наняли стихийное бедствие районного масштаба.

Мужская половина клиентов теряла дар речи. Владелец бульдога, пришедший ругаться из-за вчерашнего счёта, забыл предмет претензии в дверях кабинета и ушёл, оплатив вдобавок корм и извинившись.

Дедушка с ожиревшим котом Марксом, наш постоянный, разглядел Смолину, приосанился и пообещал привезти ей яблок с дачи, «белый налив, доктор, вы такого в городе не найдёте». Саня отвечал на её рабочие вопросы басом, на пол-октавы ниже обычного, солидно и с расстановкой, и делал это ровно до момента, пока не поймал от стойки регистрации взгляд, которым обычно снимают часовых одним движением пальца. После взгляда Санин бас самоликвидировался.

Феликс держался, как партизан на допросе.

Комендант сидел на жёрдочке неестественно прямо, смотрел перед собой и молчал так, что молчание его было слышно в дальнем конце приёмной. Когда Смолина проходила мимо, его распирало на глазах, перья на загривке топорщились от невысказанных формулировок, зоб ходил. Наружу прорывалось только сдавленное, унизительное:

— Угу.

— Угу, — вежливо ответила ему Смолина в первый раз, и Феликса чуть не разорвало от того, что с ним разговаривают на этом языке.

К обеду она освоила журнал, к трём выучила, где что лежит, к четырём вправила вывих щенку так, что тот даже не заметил. Работала она хорошо, без пауз, без лишних движений, с точностью, от которой у меня, старого хирурга, теплело на душе. Денисов, ассистировавший ей на вывихе, вышел из кабинета с лицом студента, побывавшего на мастер-классе.

Отдельно состоялось знакомство со старожилами. У вольера Пуховика Смолина остановилась и разглядывала барса взглядом, в котором впервые за день читалось что-то похожее на чувство.

— Снежный барс. Четвёртый уровень, — она не спрашивала, она читала зверя, как я читаю снимок. — В частной клинике. Живьём я таких видела дважды, оба раза в закрытом питомнике. Разрешение, полагаю, оформлено?

— Оформлено, зарегистрирован на меня, папка с документами в столе, покажу по первому требованию, — сказал я. — Пуховик, это Екатерина. Она тут работает, она своя.

Барс подошёл к решётке, обстоятельно обнюхал протянутую ладонь и чихнул на неё аккуратной порцией снежинок. Смолина посмотрела на тающий иней на своей руке, и сквозь весь её отглаженный протокол проступила девочка, которой подарили чудо. Проступила и спряталась, протокол вернулся на место.

— Терморегуляция изумительная, — сказала она и сделала пометку в планшете.

А ещё она смотрела вокруг.

Я ловил это весь день, краем глаза. Взгляд у Смолиной работал непрерывно и без её ведома, как дыхание. В коридоре у кладовки она приостановилась, приложила ладонь к стене, к тёплому её участку, и обернулась ко мне.

— У вас тут стена тёплая.

— Стояк горячей воды, — сказал я. — Особенность здания. Зимой у этой стены очередь из котов.

— Практично, — сказала Смолина и пошла дальше, и по её спине невозможно было прочитать вообще ничего.

Под конец дня она остановилась напротив жёрдочки и посмотрела на Феликса долгим оценивающим взглядом. Феликс смотрел сквозь неё, поверх, в светлое будущее, куда угодно.

— Странная у вас сова, — сказала Смолина задумчиво. — Взгляд такой, будто она сейчас потребует у меня паспорт и командировочное удостоверение.

Саня подавился чаем на всю приёмную. Паскаль на шкафу совершил невозможное и стал ещё незаметнее, сравнявшись по фактуре с куском ДСП. Я похлопал Саню по спине, выигрывая секунды.

— Порода такая, — сказал я. — Бдительная.

— Угу, — подтвердил Феликс с жёрдочки голосом, в котором рессорой звенело подавленное «предъявите документы».

Одного она так и не сделала за весь этот день, и к вечеру я понял, что именно это сбивает её с толку сильнее всего.

Все мужчины в радиусе действия реагировали на неё как умели, басили, приосанивались, обещали яблоки. Все, кроме шефа.

Я смотрел на неё весь день одинаково, как на врача, который вправляет вывих лучше меня. Пару раз я ловил на себе её короткий изучающий взгляд, будто она искала подвох и не находила, и к концу смены в этом взгляде появился новый оттенок. Кажется, уважение. А может, пока только его рабочая гипотеза.

Совместный приём случился на второй половине дня, и на нём наши школы сошлись лбами.

Пациентом была эфирная рысь по кличке Ирма, четыре года, второй уровень, и выглядела она скверно, голову держала набок, при попытке идти заваливалась вправо, глаза бегали мелкой дрожью. Хозяйка плакала в платок и повторяла «инсульт, я же вижу, инсульт».

Смолина осмотрела рысь профессионально и быстро, свернула на планшете нужную страницу и доложила, как докладывают на консилиуме:

— Клиника указывает на центральное поражение. По протоколу четырнадцать-бэ: глубокая седация, забор спинномозговой жидкости, трёхэтапная визуальная диагностика. Предлагаю не тянуть, у нас окно до отёка.

Всё правильно она говорила. По протоколу, по науке большой клиники, где под боком томограф и лаборатория. Седация для зверя в таком состоянии сама по себе рулетка, пункция тем более, но протокол четырнадцать-бэ писали люди, у которых на другой чаше весов лежал пропущенный отёк мозга.

— Погодите с иглой, — сказал я. — Я посмотрю.

Я отложил её планшет на тумбу и сел к рыси вплотную.

Ирма зашипела, прижав кисточки. Шипела она в четверть силы и по каналу от неё шло не столько злобы, сколько тошнотворной, качающейся дурноты, при которой весь мир едет вбок.

— И не надо на меня шипеть, — сказал я ей, беря голову в ладони. — Я тебе не интерн, сам потерплю. И ты потерпишь.

Дальше работали пальцы. Основание черепа, угол челюсти, наружный слуховой проход. На пальпации справа, под ухом, рысь взвыла и попыталась смахнуть мои руки лапой, и вот это была уже реакция с адресом.

Отоскоп подтвердил через минуту, глубокий отит, канал справа отёчный, багровый, с выпотом. Вестибулярный аппарат, сосед воспаления через тонкую стенку, честно сходил с ума и валил зверя вправо.

— Отит, — сказал я, снимая перчатки. — Глубокий, справа. Отсюда наклон головы, атаксия и нистагм, вестибулярка захлёбывается. Мозг чистый. Курс антибиотика в уши и системно, противовоспалительное, неделя, и ваша Ирма будет ходить по прямой. Пункция не нужна, седация тоже, окна до отёка не существует, потому что отекать нечему.

Хозяйка зарыдала уже другим сортом слёз, а на кассе потом долго не верила счёту, приём, отоскопия и недельный курс вышли ей в четыре двести против пятизначной сметы, которую она успела нарисовать себе в приёмной. Смолина стояла над столом и смотрела на рысь, на отоскоп, на меня, и на лице её шла борьба.

В разгар этой борьбы в дверь кабинета просунулась голова в бумажной пилотке.

— Михал Алексеич, затирку белую берём или под цвет плитки? Алишер спрашивает, ему сегодня заказывать.

— Под цвет, — сказал я. — Белая в операционной через месяц будет серой.

Голова кивнула и исчезла. Смолина проводила её взглядом, вернулась к рыси и, судя по лицу, внесла эпизод в общую картину клиники, где консилиум и затирка идут одним потоком.

— Симптоматика центрального и периферического вестибулярного синдрома пересекается на восемьдесят процентов, — сказала она наконец. — Как вы отсекли центральное? Без визуализации.

— Руками. Глазами. Я кивнул на рысь, которая уже сидела ровнее, получив первую дозу. — И она сама сказала, где болит, надо было только спросить правильно.

Формулировку «сама сказала» Смолина, к счастью, приняла за фигуру речи. А вот дальше я едва не подарил ей кое-что посерьёзнее фигур.

Ирма, пока я закапывал ей ухо, покосилась на Смолину, стоявшую с планшетом наизготовку, и по каналу пришло отчётливое, капризное, с больничной интонацией старой пациентки:

«…уберите эту незнакомую женщину… мне непривычно!.. у неё руки быстрые… пусть тёплый капает…»

— Никого мы не уберём, эта женщина тебя вчера бы уже на пункцию… — начал я вслух.

И осёкся. На полуслове, на середине фразы, произнесённой в пустоту над ухом рыси, при новом враче из Синдиката, стоявшем в полутора метрах.

— … сказал бы я этой пациентке, если бы она понимала, — закончил я, не меняя тона, и пробормотал дальше себе под нос что-то среднее между дозировкой и прогнозом.

Смолина писала в планшет и, кажется, не заметила. Или заметила. По этой женщине нельзя было понять ничего, и это начинало утомлять.

Режим тишины я ввёл для зверей, всех проинструктировал, со всех взял слово. Первым за день чуть не спалился лично главврач. Возьмите на заметку, товарищ Покровский, как сказал бы кое-кто с жёрдочки, будь у него сегодня право голоса.

Фоном к нашему консилиуму Ксюша совершила собственное открытие. Решив, видимо, доказать, что старая гвардия тоже умеет работать с документами, она села сверять журнал записи и обнаружила в нём аномалию, трое владельцев, чьих котов я осматривал на той неделе и нашёл абсолютно здоровыми, записались на повторный приём. Все трое мужчины, записались на завтра, и у всех в графе «причина» стояло одно и то же: «на всякий случай, что-то он мне не нравится».

— Коты у них здоровее нас с вами, — сказала Ксюша, положив журнал передо мной. Это была самая длинная её фраза за два дня. — Причина повторного визита сидит в кабинете и вправляет вывихи.

— Пусть приходят, — решил я. — Осмотр повторный, тариф полный. На Екатерине Андреевне клиника, похоже, начнёт зарабатывать с опережением моих расчётов.

Вечером, уже перед уходом, я проходил мимо и через приоткрытую дверь услышал, как Смолина диктует себе в планшет, вполголоса и сквозь зубы, как записывают показания:

— Метод. Абсолютно ненаучный. Результат. Неоспоримый. Разобраться.

Я прошёл мимо, не сбавив шага и не показав виду.

Но я слышал.

В восемнадцать десять Смолина сняла халат, сложила его в чехол и попрощалась со всеми, тем же коротким наклоном головы, что утром.

— Завтра в девять, — сказала она мне. — Спасибо за первый день, Михаил Алексеевич. Было содержательно.

Дверь за ней закрылась. Мы выждали, не сговариваясь, пока каблуки не простучали за окном и не стихли.

Первым не выдержал Феликс.

Коменданта прорвало. Он набрал воздуха и обрушил на стационар всё, что копил с девяти ноль-ноль, скороговоркой, почти без знаков препинания:

— И отдельно заявляю категорический протест против статуса «обычной совы» это грубейшее нарушение прав трудящейся птицы я комендант объекта, а не инвентарь я сегодня семь раз имел что сказать по существу включая замечание к порядку складирования плитки которое теперь пропало для истории и вынужден был издавать звуки достойные голубя, а этот её «угу» в мой адрес это была насмешка! Я слышал интонацию! Я требую занести протест в журнал отдельной строкой и компенсировать моральный ущерб орехами по двойной норме!

Он выдохнул, качнулся на жёрдочке и добавил уже человеческим, усталым голосом:

— Семь раз. По существу. Вы не представляете, как это тяжело, товарищ главврач.

— Двойная норма утверждена, — сказал я, и по стационару прокатился первый смешок.

Дальше высказывалась команда, каждый в своём жанре.

— Она сильнее меня, — Денисов сказал это спокойно, взвешенно, с уважением профессионала.

— А я вам скажу, что у неё… — вдохновенно начал Саня, обрисовав руками в воздухе нечто, не относящееся к протоколам, поймал взгляд от стойки и без паузы сменил курс: — .. идеальный почерк. В журнале. Пишет разборчиво. Всё, молчу.

Все посмотрели на Ксюшу. Ксюша сидела за стойкой, прямая, как её собственный степлер и долго молчала, борясь с собой.

— Профессионал, — выдавила она наконец, честно и с ненавистью к собственной честности.

Стационар грохнул. Смеялись все, даже Ксюша в итоге не удержала угол рта, и два дня торфяного тления впервые дали трещину. Разрядка получилась общая, тёплая, из тех, после которых расходятся по домам легче, чем пришли.

В эту разрядку Саня и влез. С кружкой, не донесённой до рта, мысль пришла к нему на полпути и оказалась тяжёлой. Настолько, что он поставил кружку на стойку.

— Мужики. Ну вот день мы продержались, да. А неделю? А месяц? — он поставил кружку. — Феликс вон уже дёргается, у него от «угу» скоро нервный тик будет. Паскаль весь день просидел куском мебели, у него от неподвижности сахар падает. А она же не дура, вы видели, какая она. Сегодня на сову косилась, стену трогала. Вопросы пока не задаёт, потому что первый день, а потом ведь задаст. И что мы ей ответим, что стояк? У неё дежурства будут, ночные, она тут с ними одна останется, и чего, Феликс всю ночь будет «угу»?

Кружка Сани осталась стоять.

— Уточнение по срокам, — Денисов сказал это тихо. — Я вчера составлял график дежурств на месяц вперёд. Первое ночное у Екатерины Андреевны через восемь дней. Я могу его сдвинуть, перекрыть собой, выиграть ещё неделю. Но только одну, дальше график развалится, и она спросит почему. Так что вопрос у нас, коллеги, не абстрактный. Вопрос с датой.

Потому что сказал он вслух то, что я гонял в голове с самого утра. Врать долго не выйдет, и врать долго подло, она коллега, она будет дежурить с этими зверями, лечить их, оставаться с ними один на один, и каждый день лжи будет делать её слепее в её же собственной клинике.

А сказать правду означало доверить человеку из Синдиката, с выучкой Синдиката и невскрываемым лицом, тайну, у которой цена известна заранее, клинику закроют, химер по лабораториям, Феликса под протокол изъятия. Вэллора я в этом ряду даже мысленно называть не стал.

Все затихли.

— Разрешите заметить, — мрачно подал голос Феликс с жёрдочки. Он больше не протестовал и не требовал орехов. — Я в лаборатории уже был. Мне там категорически не понравилось.

И все, как по команде, повернулись ко мне.

Смотрели на меня долго. Я не торопился отвечать. Оба ответа, лежавшие на поверхности, были плохими, и выбирать между ними означало проиграть заранее.

Врать вечно нельзя, тут Саня прав. Сказать правду человеку с однодневным стажем и синдикатовской выучкой нельзя тем более. Значит, задачу следовало переформулировать, если оба варианта ведут в тупик, поставить вопрос иначе.

— Так, — сказал я. — Вопрос снимается. Мы не выбираем между «врать» и «сказать». Мы выбираем третье, проверить.

— Это как? — спросил Саня.

— Как всех. Смолина проходит то же, что проходил каждый в этой клинике, испытательный срок. Только настоящий, — я обвёл их взглядом. — Руки её я видел, руки у неё не хуже моих. Испытывать будем другое, то, что у неё внутри. Я начну давать ей задачи, в которых придётся выбирать между протоколом Синдиката и живым зверем. Не подстроенные, у нас таких задач каждый день по три штуки, надо только не отводить её в сторону, как я делал сегодня. Выберет зверя, всякий раз, когда будет больно и невыгодно, узнает всё, и узнает от меня. Выберет протокол, и расстанемся раньше, чем она успеет хоть что-нибудь услышать. По рукам?

Стационар выдохнул. Денисов кивнул первым, серьёзно и без колебаний, и по этому кивку я видел, что он вспоминает собственный экзамен, тот, о котором мы оба знали и который он в своё время сдал.

Саня выдохнул и полез за остывшим чаем. Ксюша молчала, как молчит человек, который услышал в чужом приговоре отголосок своего. Испытательный срок. Проверка того, что внутри. Всё это в её жизни уже было, с историей, которую мы оба помнили, и она первой из всех поняла, что я предлагаю Смолиной честную сделку.

— Феликс, — я повернулся к жёрдочке, где комендант сидел мрачнее тучи. — К тебе отдельно. Молчать придётся и дальше, потерпи. Но статус меняю. С этой минуты ты не «обычная сова». Ты контрразведка объекта. Операция под прикрытием, легенда «птица», срок до особого распоряжения. Наблюдение за объектом «Новый врач» веди в полном объёме, доклады принимаю наедине, после закрытия смены.

Перемена была мгновенной. Феликс выпрямился, распушился, глаза его вспыхнули огнём, и униженного молчальника на жёрдочке не стало, там сидел разведчик в тылу врага, и каждое его будущее «угу» превращалось из позора в шифровку.

— Есть принять объект под наблюдение, — отчеканил он с наслаждением. — Разрешите уточнить порядок кодовых обозначений в докладах?

— Разрешаю. Только без фанатизма, комендант.

— Фанатизм не предусмотрен уставом, — с достоинством ответил Феликс, из чего следовало, что кодовые обозначения он придумывал уже сейчас, все сразу.

Разошлись мы за полночь, и, закрывая клинику, я подумал, что с этого вечера у нас начинается странная жизнь, каждый рабочий день со Смолиной будет экзаменом, о котором знают все, кроме экзаменуемой. Оставалось надеяться, что принимать его мы будем честно. И что сдавать она будет так же.

Утром, ещё до первых пациентов, ко мне подошла Ксюша и положила на стол тонкую картонную папку, с аккуратной наклейкой «Администратор. Стажировка».

— Кандидаты, — сказала она, глядя чуть мимо меня. — Из оставшихся откликов. Я отобрала троих. Выбирайте вы.

Я открыл папку при ней, не откладывая.

Три резюме, к каждому её листок с разбором, опыт, сильное, слабое, вопросы на собеседование. Первая, женщина сорока двух лет, регистратура районной поликлиники, четырнадцать лет стажа, «умеет в очередь из тридцати человек». Второй, парень из зоомагазина, «знает корма и владельцев, не знает документооборот, обучаем». Третья, администратор стоматологии, «идеальна по бумагам, проверить на живучесть». Ни одной белой рубашки с проникновенным рукопожатием. Отбор был въедливый, её фирменный, тот самый, за который я и держал её на этой стойке.

Я закрыл папку и подвинул обратно через стол.

— Собеседования проведёшь ты.

Ксюша подняла глаза, впервые за два дня посмотрев прямо.

— Ты отобрала правильно, — сказал я. — Все трое живые, любого можно брать и учить. Дальше твоя работа, зови, гоняй по своим вопросам, я зайду на последние пять минут каждого, посмотреть глаза, представиться. Стойка твоя, стажёр твой. И про вчерашнее, чтобы закрыть тему раз навсегда. Владислава я завернул за другое, месть я бы ещё пережил, у мести хотя бы честный мотив. Ты врала. Причём себе первой, мне уже по инерции. Убедила себя, что это кандидат, и понесла его сюда с серьёзным лицом. Вот за это и был разговор. Со своими людьми, Ксения, как со зверями, им не страшно, когда ты злишься. Им страшно, когда ты притворяешься.

Ксюша стояла и слушала, и по лицу её шла оттепель, без плана внутри. Она шмыгнула носом, кивнула и забрала папку со стола.

— Первого позову в четверг, — сказала она уже от двери. — Тётеньку из поликлиники. Мне кажется, она всех нас построит.

— На это и надеюсь, — чуть улыбнулся я. — Нас давно пора.

В середине приема позвонил Гольдман, между кроликом с абсцессом и попугаем-матерщинником, которого хозяйка привела «почистить лексику».

— Он же эфирный, второй уровень! — убеждала она меня, пока попугай с жёрдочки-переноски развёрнуто комментировал очередь, погоду и мою квалификацию. — Должна же быть какая-то процедура!

— Процедура одна, не смеяться, когда он это говорит. Подкрепление уберёте, лексика уйдёт за месяц. Медицина тут бессильна, мадам, тут педагогика.

Попугай высказался о педагогике так, что Саня уронил швабру. На этой ноте телефон и зазвонил.

— Михаил Алексеевич, — голос в трубке был бодр. — Не отвлекаю? Впрочем, отвлекаю, и по делу. Аукцион перенесли. Он завтра.

— Завтра?..

— Завтра, — подтвердил Гольдман. — Гильдия-распорядитель торопится сбыть молодняк и часть имущества до того, как поползут слухи. Какие слухи, спросите вы, и я отвечу, что вопросов о происхождении лотов мы с вами не задаём, но газеты вы читаете, сами поймёте. Теперь к делу, записывайте. Адрес получите за два часа до начала, таковы правила площадки, безопасность. Вы в списке как мой личный эксперт, плюс один ассистент, фамилию ассистента жду сегодня до шести. Предпоказ лотов за час до торгов, для списка экспертов, рекомендую не опаздывать, всё интересное осматривают в первые двадцать минут. Вопросы?

— Один. Оплата и вывоз, если я что-то беру?

— Расчёт на месте, вывоз в течение трёх дней, транспорт могу дать свой. Деловой вопрос, одобряю, — в трубке помолчали, и следующая фраза прозвучала другим тоном, ниже. — И ещё, Михаил. Форма одежды вечерняя. Строго. Это не ваш уютный пет-пункт, там встречают по швам на пиджаке, а провожают по чековой книжке. Не подведите.

Гудки.

Я стоял с трубкой у уха и переваривал в порядке поступления.

Первое, завтра. Ремонт в разгаре, приём расписан, Смолина в клинике второй день, и на всё это сверху падал аукцион, ради которого затевалась половина моих планов. Перенос на «завтра» означал, что весь завтрашний день клиника живёт без меня и без Денисова, потому что мне нужен был именно он.

Второе, и об него я споткнулся почти всерьёз, вечерняя форма одежды.

Я мысленно открыл свой шкаф. В шкафу висели четыре медицинских халата, две куртки на два сезона и свитер с воротом, растянутым до состояния хомута. Всё. Пиджака у меня не было ни одного.

Ладно, с этим разберемся.

Штабное срочное совещание собрали поздним вечером, после закрытия, и штаб выглядел так: я, Денисов с ноутбуком и распечатками, Ксюша с журналом записи, Саня с чайником и Феликс на жёрдочке в режиме полного служебного внимания.

— Диспозиция на завтра, — начал я. — Мы с Кириллом Андреевичем убываем на весь день, связи, скорее всего, не будет, площадка закрытая. Задачи делим так. Я веду хирургию, стол, лампа, инструмент, всё по первому листу. Кирилл Андреевич, на вас диагностика и лаборатория, вы эти железки знаете лучше меня.

— Знаю, — Денисов кивнул и разложил распечатки. Он готовился, как перед госэкзаменом, каталоги, таблицы с ценами-ориентирами в три колонки, «розница, вторичка, наш потолок», против каждой позиции пометки карандашом. — Я свёл по всем моделям, которые могут всплыть на такой распродаже. Единственное, Михаил Алексеевич… я на живых торгах не был ни разу. Волнуюсь, честно скажу.

— На живых торгах главное правило одно, потолок в таблице главнее азарта. Рука тянется вверх, а ты смотришь в цифру. Всё, вы готовы лучше половины зала.

Деньги мы разложили тут же, при штабе, чтобы утром не метаться. Общий потолок на выезд я объявил вслух, из них львиная доля на стол и лампу, остаток Денисову на его железки, плюс неприкосновенный резерв на «внезапное сокровище», который трогать разрешалось только при моём личном одобрении. Расчёт на площадке шёл переводом на месте, Гольдман подтвердил, но пятьдесят тысяч наличными я всё равно отложил в конверт, опыт говорил, что на любых торгах есть вещи, которые продаются в коридоре и за наличные.

Я повернулся к оставшимся.

— Теперь клиника. Завтра на хозяйстве Ксения, Саня и Екатерина Андреевна. Приём только плановый, я уже проредил запись, ничего тяжёлого не берём. Экстренное поступает, стабилизируете и звоните мне, не дозвонились, звоните в дежурку на Обводном, телефон на стойке. Со Смолиной работать ровно, как вчера. И главное. Режим тишины действует в полный рост. Феликс, завтра твой самый ответственный день на посту.

— Осознаю, — ответил комендант. — Разрешите провести с личным составом инструктаж по светомаскировке?

— Проводи, — разрешил я, и комендант провёл, не сходя с места.

— Паскаль, — Феликс развернулся к шкафу. — Завтра ты не просто обои. Завтра ты лучшие обои этого района. Геккон, тебя не касается, ты и так молчишь убедительнее всех нас. По карантину, дверь не открывать, у двери не стоять и не коситься. Коситься на дверь, это выдавать объект вернее, чем открыть её настежь, азы наблюдения.

Геккон в ответ моргнул, по обыкновению вразнобой, что в его исполнении сходило за присягу.

— Вопросы? — спросил я штаб.

Вопросов не было. Было другое, Ксюша и Саня переглянулись, и в этом переглядывании читалась лёгкая, честная паника людей, которых оставляют на сутки наедине с очень наблюдательным человеком и очень большой тайной. Утешать я их не стал. Паника в малых дозах дисциплинирует лучше инструктажа.

После работы я совершил ошибку, которую сам же классифицировал как фатальную ещё до конца фразы.

Набрал Олесю, чтобы предупредить, что задержусь.

— Представляешь, — пожаловался я по телефону, — завтра аукцион, а у них дресс-код. Вечерний костюм. Где я тебе за вечер возьму костюм…

Я осёкся, но поздно. Олеся на том конце затихла. Мне кажется я прямо видел, как ее глаза загорелись энтузиазмом такой мощности, что готовы были прожечь дыру в стене.

— Так, — сказала она голосом полководца, у которого внезапно началась война, о которой он мечтал. — Магазины до девяти. Время двадцать ноль пять. Миша, я с тобой.

— Лесь, может, я просто…

— Я с тобой, — повторила Олеся, и по этому «с тобой» я понял, что торг закрыт, не открывшись. — Сейчас я отпрошусь у Марины.

Торговый центр встретил нас холодным светом и продавцами, у которых при виде Олеси включился профессиональный инстинкт, эта женщина пришла покупать всерьёз.

Дальнейшее я запомнил как процедуру. Болезненную, длительную, без анестезии.

Меня гоняли по примерочным, кабинет за кабинетом, как на диспансеризации. Я влезал в пиджаки, выходил к зеркалу, и Олеся, обходя меня по кругу, выносила вердикты:

— Плечи не твои. Снимай.

— Лацканы висят. Следующий.

— Рукав короткий. Миша, не сутулься, я всё равно вижу.

— Этот блестит.

Между третьим и четвёртым случился костюм в клетку, который мне почти понравился, Олеся молча забрала его у меня из рук.

На четвёртом костюме я попробовал сопротивляться.

— Лесь, ну он же синий. Нормальный. Пуговицы есть. Берём?

— На тебе мешок, — отрезала Олеся. — Синий мешок с пуговицами. Снимай.

Я подчинился и дальше вёл себя, как ведёт себя Пуховик на осмотре, терпел, страдал глазами и позволял себя поворачивать. Сходство, видимо, было настолько буквальным, что в какой-то из заходов я поймал себя на желании чихнуть инеем.

Спас меня пожилой продавец. Он появился из подсобки на шум пятой примерки, седой, сухой, с портновским метром на шее, обмерил меня взглядом от плеч до пяток и вынес из глубин зала костюм, который не висел в общем ряду.

— Попробуйте этот. Полуприталенный, ваша посадка.

Костюм сел так, что я почувствовал это ещё до зеркала, спиной и плечами: ничего не тянуло и не висело, ткань легла по фигуре. Продавец обошёл меня, одёрнул полу, прищурился.

— Хорошо стоите, — сказал он. — Спина, разворот. Вы не из военных будете?

— Из врачей.

— А, — кивнул он так, будто это всё объясняло. — Тоже выправка. У операционного стола не будешь сутулиться.

Я повернулся к зеркалу.

И увидел в нём не себя.

Из зеркала на меня смотрел мужчина в тёмно-синем, безупречного кроя костюме, и я знал этот костюм. Не этот самый, но этот тип, этот силуэт, этот разворот плеч под хорошей тканью. Шестьдесят лет, седина, зал приёмов Синдиката, бокал с водой вместо шампанского, потому что завтра операция. Профессор Покровский на корпоративном вечере, две тысячи двадцать вторая или две тысячи третья, не разобрать. Холод прошёл по спине сверху вниз, позвонок за позвонком.

Я моргнул. В зеркале стоял парень в отличном костюме, и рядом уже была Олеся.

Она поправила мне воротник, разгладила лацкан ладонью и оценивая отступила на шаг.

— Вот теперь, — сказала она с глубоким удовлетворением, — эксперт. Берём, даже не спорь.

Спорить я начал позже, на кассе, молча, сам с собой, глядя в чек. Цифра в нём была из тех, что я привык видеть в накладных поставщиков, а не магазинах одежды. Я вздохнул, расплатился и мысленно провёл эту сумму по внутренней бухгалтерии отдельной строкой, в графу «Оборудование для операционной». В конце концов, костюм покупался ровно за этим, завтра он шёл работать. Броня эксперта, инструмент допуска. Амортизацию начислим по итогам торгов.

Утром я вышел в приёмную в костюме, и клиника выдала мне полный спектр реакций.

Саня присвистнул с искренним восхищением человека, впервые увидевшего начальство в другом агрегатном состоянии. Ксюша молча подняла телефон и щёлкнула меня дважды, «для отчёта Олесе Дмитриевне, она просила проконтролировать, что вы не помялись по дороге». Феликс на жёрдочке принял строевую стойку, выпрямившись, и выполнил воинское приветствие крылом, всерьёз, насколько позволила его анатомия, и я кивнул ему.

Денисов приехал тоже при параде, в костюме, из которого он, судя по посадке, последний раз выступал на защите диссертации, с портфелем и папкой таблиц, которую держал обеими руками.

В девять ноль-ноль, минута в минуту, вошла Смолина. Она окинула взглядом двух врачей в костюмах, портфель, папку, общую атмосферу проводов и подняла бровь на миллиметр, что по её шкале означало сильное удивление.

— Здравствуйте. То есть сегодня на приёме Ксения, Александр и я. — Произнесла Смолина.

— Справитесь, — сказал я. — Приём лёгкий, я проредил запись. Стабилизация и звонок, если что-то внеплановое. Ксения, подтверди коллеге, что у нас всё под контролем.

— Всё под контролем, — подтвердила Ксюша.

Голос у неё на этой фразе дрогнул на полтона выше нужного. Смолина, кажется, не заметила.

Адрес пришёл сообщением ровно в полдень, координаты, загородное направление, приписка «форма вечерняя, опоздание равно отказу». Ехали мы на такси и всю дорогу Денисов перекладывал таблицы, повторял вслух потолки цен, и дважды спросил меня, прилично ли торговаться против людей из большого Синдиката. На третьем круге повторения я отобрал у него папку.

— Прилично, — сказал я. — Деньги на торгах ничем не пахнут. Ничему внутри не удивляйтесь и вопросов о происхождении лотов никому не задавайте, включая меня.

Особняк открылся за поворотом, белый, загородный, с колоннадой и подъездной дугой, по которой уже шли машины ценой в мою клинику вместе с ремонтом. У ворот работал фейсконтроль в три эшелона, список, сверка документов, рамка. Люди в одинаковых серых костюмах работали вежливо и смотрели сквозь прицел.

— Телефоны, пожалуйста, — четвёртым эшелоном стоял стол с рядами экранированных боксов, матовых, с номерками. — Правила площадки. Вернём на выходе.

Я сдал телефон, не придав этому веса, получил номерок, сорок первый, и уже на входе, краем сознания, отметил, что связи с клиникой у нас теперь никакой нет. Мысль скользнула и ушла, клиника оставалась на команду, команда была проинструктирована, день предстоял плановый.

В холле нас перехватил Гольдман.

Давид Маркович в смокинге выглядел так, будто в нём родился, и двигался по этому залу, как по собственной гостиной. Он пожал руки обоим, задержал взгляд на моём костюме и одобрительно наклонил голову.

— Швы на месте, — констатировал он. — Хвалю. Правила простые, Михаил, вы мой эксперт, ходите, смотрите, торгуетесь от своего номера, счёт у вас отдельный. Если кто-то спросит, чьи вы, отвечайте «господина Гольдмана», и от вас отстанут. Вопросов не задавать, восторгов не показывать, к живым лотам близко не подходить, у вас лицо читается, а здесь читать умеют. Работайте.

Он растворился в публике, так и не дав мне уточнить, что именно у меня читается на лице. Впрочем, вскоре я понял это сам.

Внутри было красиво. Бархат глубокого винного тона, хрусталь под потолком, официанты с подносами, негромкий струнный фон. И вдоль стен, между колоннами, подсвеченные витрины.

В витринах сидел молодняк.

Грифончики размером с кошку, пара щенков цербера со связанными мягкой лентой головами, что-то чешуйчатое, свернувшееся клубком в углу своей стеклянной клетки. Публика прохаживалась вдоль витрин со скучающим видом, сверяясь с каталогами, и я сделал то, чего не хотел, вдохнул и открыл канал.

Меня ударило сразу всем.

«…где мама… где мама… больно сидеть… купи меня… купи, я хороший…»

Одной волной, слитно, из всех витрин разом, под дых. Я сразу закрыл канал, но этого хватило, это место было пропитано деньгами и жестокостью в той пропорции, в которой их смешивают давно. Красивый зал, струнный квартет, и вдоль стен, за подсветкой, детский крик, которого не слышал здесь никто, кроме меня.

Каталог в моих руках был раскрыт на разделе техники. Первые двадцать страниц, живые лоты, я пролистнул не глядя. Помочь витринам я сегодня не мог ничем, а рвать себе канал об их хор означало прийти к торгам за стол с трясущимися руками. Врач обязан уметь закрывать дверь. Даже когда за дверью плачут.

— Михаил Алексеевич? — Денисов тронул меня за рукав. — Вы побледнели. Всё в порядке?

— В порядке. Работаем. Ваши ряды с техникой дальше, у сцены, идите занимайте позицию, я осмотрюсь и догоню.

Предпоказ уже шёл, и техника стояла отдельным рядом, за живыми лотами, там, где бархата было поменьше.

Свой стол я увидел с десяти шагов.

Лот сорок семь, операционный, нержавейка, гидравлика, следы эксплуатации по кромке, я подошёл, осмотрел руками. Прогнал подъём на всех режимах, вслушался в гидравлику ладонью, проверил люфт столешницы на диагональном усилии, заглянул снизу, куда на предпоказах не заглядывает никто в вечерних костюмах. Механика была здоровая, ухоженная, без грыж и подтёков, косметика побитая, цена от этого только выигрывала. В розницу такой стол стоил как полтора моих ремонта. Стартовая в каталоге стояла смешная.

— Интересуетесь? — распорядитель возник рядом бесшумно.

— Присматриваюсь, — сказал я голосом эксперта, у которого таких столов было двадцать, и отошёл, не оглядываясь, по старому аукционному правилу, не смотри на то, что собираешься брать.

Бестеневую лампу, лот пятьдесят два, я осмотрел тем же порядком и с тем же выводом. Дальше я медленно двинулся вдоль зала, с лицом эксперта, изучающего обстановку, я ее действительно изучал, выходы, охрана, расположение лотов, лица.

На лицах я и споткнулся.

У дальних рядов, вполоборота ко мне, стоял человек, беседовал с кем-то из распорядителей, и память мгновенно выдала мне его лицо, целиком, с той полки, куда я складываю то, что надеюсь не доставать.

Его здесь не должно было быть, ни в этом зале, ни в одном зале со мной вообще.

В клинике Покровского первая половина дня шла образцово, и Ксения Мельникова уже почти поверила, что пронесёт.

Смолина работала, как швейцарский механизм в белом халате. Приём шёл без сбоев, кошка с ушным клещом, две плановые прививки, перевязка у шпица и хомяк Темп на контрольном осмотре, отоспавшийся и, по гордому докладу девочки-хозяйки, вернувший спортивную форму.

На каждого пациента у Екатерины уходило ровно столько времени, сколько нужно, ни минутой больше. Саня подавал инструменты и почти не басил. Ксюша дирижировала записью со своей стойки и держала на лице выражение спокойного контроля.

Феликс за утро выдал четыре «угу», и Ксюша, к собственному ужасу, научилась их различать, первое означало «посетитель чист», второе «наблюдаю», третье относилось к Сане, уронившему лоток, и в переводе с птичьего цензуре не подлежало. Четвёртое, самое долгое, было адресовано Смолиной в спину и звучало почти нежно, если бы совиное «угу» умело звучать нежно.

Со стороны всё выглядело обычным днём обычной клиники.

Изнутри всё выглядело иначе, Ксюша это видела. Феликс сидел на жёрдочке неподвижно, выпучив глаза и втянув шею, в позе, которую сам он, надо думать, считал образцом конспирации, и был в этой позе похож на чучело совы работы старательного, но бездарного таксидермиста.

Паскаль слился со шкафом до такой степени, что Саня утром едва не поставил на него коробку. А сама Ксюша, идя по коридору, огибала стену с подсобкой по дуге радиусом метра в два, и на прямой вопрос, почему она не ходит вдоль той стены, ответила бы, что там дует.

Перед обедом Смолина задержалась у жёрдочки.

Она стояла и смотрела на Феликса, склонив голову, взглядом исследователя, у которого не сходится наблюдение с классификацией.

— У этой совы поразительно осмысленный взгляд, — сказала она наконец. — Вы не находите?

— Порода такая! — сказали Саня и Ксюша хором, с той поспешностью, которая для естественности была лишней.

Смолина перевела взгляд с совы на дуэт. Дуэт улыбался. Феликс стеклянно смотрел в стену.

— Порода, — повторила Смолина, сделала в планшете короткую пометку и ушла в приёмную.

Ксюша выдохнула и мысленно пообещала себе дожить до вечера.

До вечера дожить не дали. В четырнадцать десять с улицы коротко, страшно взвизгнули тормоза, а следом противный скрежет пробуксовки и звук удаляющейся машины. Клинику ударил колокольчик, а следом дверь, распахнутая с ноги.

— Помогите! Под машину!.. Он дорогу перебегал!..

Мужчина внёс на руках эфирного пса, среднего, рыжего с подпалинами, и пса было плохо видно из-под куртки, которой его обмотали, а то, что видно, оставляло на полу приёмной частую тёмную капель. Пёс не скулил. Он молчал, и это было хуже всего.

Пухлежуй, дремавший у стойки, поднял голову на запах первым из всех, прижал уши и молча, боком ушёл за стойку, к ногам Ксюши, кровь он не любил и понимал в ней больше, чем положено доброй сосиске.

Ксюша среагировала на автомате, клеёнку, мужчину за стойку, заполнять. Куртку развернули на столе, и она увидела, рваная рана через всё бедро с переходом на бок, глубокая, с грязью, разошедшиеся края, под которыми влажно блестело то, чему блестеть наружу не положено, и кровь шла ровным ходом, толчками в такт сердцу.

— Жгутом не возьмём, высоко, — Саня побелел, но руки его уже тянули с полки перевязочный бокс. — Ксюх. Это не наш уровень. Это шефа уровень.

Ксюша уже держала телефон. Гудка не было. Ровный женский голос сообщил, что абонент временно недоступен. Она набрала Денисова, палец промахнулся, набрала снова.

«Абонент временно недоступен».

Недоступны. Оба. Дежурка на Обводном при таком кровотечении была на двадцать минут дальше, чем у этого пса оставалось времени.

— Ксения.

Голос Смолиной прозвучал рядом и Ксюша обнаружила, что Екатерина Андреевна уже стоит у раковины и быстро моет руки.

— На хирургический стол. Александр, готовьте систему, катетер самый толстый, который найдёте. Ксения, набирайте седацию, доза по весу, вес спросите у владельца, не угадывайте. Работаем.

— Двадцать два кило!.. — крикнул от стойки владелец, вцепившийся в протянутый бланк обеими руками. — Взвешивали в том месяце, двадцать два!

— Спасибо. Пересчёт на двадцать, у него кровопотеря, — Смолина уже перекладывала пса, и руки её шли по страшной ране без единой лишней секунды, прижать, оценить, зафиксировать. — Кровопотеря второго класса, ближе к третьему. Фасции разорваны, сосуд вижу, зажим сюда. Ксения, после седации бритву и растворы, бедро наголо целиком. Владельцу стул и воды, он нам нужен в сознании, будут вопросы по анамнезу.

Где главврач и можно ли ей, она не спросила. Она просто перекрыла собой дырку в обороне, будто всю жизнь только этим и занималась, и Ксюша почувствовала к ней вместо ревности, благодарность.

Саня рванул за системой. Ксюша потянулась к шкафу с препаратами.

Взяв всё, что нужно, Ксюша встала к морде.

Она сделала это без команды, сама, как делала уже сотню раз, положила обе ладони псу на скулы, наклонилась к самому уху и застыла. Пес, который должен был биться, хрипеть и рвать зубами воздух, потому что боль в разорванном бедре не оставляла ему других вариантов, вдруг длинно выдохнул, со стоном, и затих.

Смолина это увидела, она как раз набирала седацию и сбилась с ритма, глядя, как под чужими ладонями гаснет агония. Потом ритм вернулся.

— Владелец! — крикнула она через открытую дверь. — Сколько минут от удара? Сознание терял? Рвота была?

— М-минут десять… не терял, нет! Скулил сначала, пока везли, потом перестал!..

— Хорошо, что не терял. Плохо, что перестал, — вполголоса прокомментировала она и подняла шприц к свету.

— Доза с поправкой на кровопотерю, минус тридцать процентов от расчётной, — она плавно ввела препарат в катетер, на счёт, глядя на секундную стрелку. — Спит. Время четырнадцать двадцать две. Начали.

Дальше Ксюша смотрела на работу, какой никогда не видела.

Шеф оперировал как жил, разговаривал с пациентом, ругался на сосуды, импровизировал. Смолина оперировала как машина, у которой вместо души загружен учебник, и страшно было то, насколько это оказалось красиво.

Зажим лёг на сосуд с первого захода. Ревизия раны прошла по слоям, сверху вниз, без единого возвратного движения. Лигатура, узел, второй, контроль. Пальцы её не искали и не сомневались, они знали, и Саня, подававший инструменты, поймал этот ритм со второй минуты и дальше работал молча.

— Иглодержатель. Шить будем послойно, фасцию отдельно, — голос Смолиной звучал ровно, без единого лишнего слова. — Ксения, как морда?

— Спит, — Ксюша не отнимала ладоней. — Дышит ровнее.

— Хорошо дышит. Продолжаем.

Посыпалось всё на двадцать шестой минуте.

Монитор пискнул, сменил тон, и цифры давления поехали вниз, шестьдесят на сорок, пятьдесят пять. Кровопотеря догнала, организм держался на резервах и резервы кончились ровно посередине шва.

Руки Смолиной остановились.

Ксюша знала, что написано в протоколах на этот случай, потому что Денисов когда-то заставил её выучить алгоритмы наизусть. Падение давления на столе при кровопотере, стабилизация инфузией, операцию свернуть до жизнеспособного минимума, пациента немедленно в стационар высшего уровня с реанимационной поддержкой. Не рисковать дошиванием.

Смолина смотрела на монитор.

Ксюша видела её глаза над маской и видела, как в них проходит расчёт, весь, целиком, расстояние до Обводного, время погрузки, тряска, минуты. И итог расчёта, короткий — не довезём.

— Струйно вторую колбу, — сказала Смолина. — Ксения, следите за мордой и говорите мне пульс каждые тридцать секунд. Дошиваем.

И она осталась.

Она нарушила протокол по которому училась. Нарушила молча, без объявлений и без колебаний в руках, и следующие одиннадцать минут в операционной существовали только игла, слои и голос Ксюши, отсчитывающий пульс. На последнем узле давление стояло на восьмидесяти и держалось.

— Швы наложены, — Смолина выпрямилась и повела плечами, снимая с них одиннадцать минут. — Жив. Повязку, тепло, капельницу не снимать. Караул у стола до вечера.

Она отошла, стягивая перчатки, и в этот момент с жёрдочки в приёмной, через открытую дверь, ей вслед раздалось «угу».

Долгое. Глубокое. Ни на одно из четырёх утренних не похожее, и Ксюша, успевшая за день выучить классификацию, поняла его мгновенно, потому что перевода тут не требовалось, так на её памяти комендант не отзывался ещё ни об одном человеке с улицы. Это было «угу» номер пять. Уважение.

Смолина замерла. Постояла. И ничего не сказала.

Владелец пса плакал у стойки, не стесняясь, комкая бланк назначений, и порывался целовать руки всем троим по очереди. Саня отпаивал его водой и сиял. Ксюша диктовала график перевязок и чувствовала, как у самой подрагивают колени, теперь, когда стало можно.

Смолина мыла руки. Долго, тщательно и смотрела при этом не на руки.

Она смотрела в зеркало над раковиной, в котором отражалась приёмная, Саня со стаканом, Ксюша с журналом, жёрдочка у стены. И когда она заговорила, голос у неё был будничный, тем страшнее прозвучало содержание.

— Санитар со шваброй, — сказала она, — У которого руки операционного брата. Подача без слов, на ритм, так работают после пары лет в хирургии, а не после курсов уборки. И пёс с разорванной артерией, который не кричал. Потому что вы держали его за морду, Ксения, и он затих. До седации. Раненый, в сознании, — она закрыла воду. — В шоке так не затихают. Я видела шок много раз.

В приёмной стало тихо. Даже владелец перестал комкать бланк.

— Это… это и есть шок, — Ксюша услышала собственный голос со стороны и удивилась, какой он ровный. — Болевой. Ступор. У собак бывает, особенно у дворняг, они терпеливые…

— Ступор, — повторила Смолина.

Она аккуратно вытерла руки, палец за пальцем, повесила полотенце ровно по сгибу. Взяла со стойки свой планшет, открыла, и стилус её двинулся по экрану, коротко, три или четыре строки.

Спорить и переспрашивать она не стала, и подозрения в её лице тоже не было, и вот это было хуже всего, подозрение можно переспорить, а Екатерина Андреевна Смолина просто складывала, факт к факту.

— Перевязка через шесть часов, — сказала она, убирая планшет. — Я останусь до конца смены, посмотрю его сама.

И ушла, а Ксюша осталась стоять у стойки с ощущением, которое не могла назвать. Назвал его вечером Саня, шёпотом, когда Смолина не слышала:

— Ксюх. Она же нас не подозревает. Она нас изучает. Мы у неё в планшете, как больные.

Профессор Дронов, собственной персоной, во плоти, в старомодном костюме-тройке, с тростью, стоял у дальних рядов витрин и беседовал с распорядителем, а я смотрел на него через зал и переживал редкое для себя состояние, два этажа моей памяти спорили, кому отвечать.

Верхний этаж, этой жизни, помнил простое. Реанимация Центрального Фам-госпиталя, умирающий барсук Тобик, неверный диагноз, интерны по стойке смирно и я, двадцатилетний наглец, публично разносящий заключение живой легенды, потому что у пациента не оставалось времени на субординацию.

Я тогда оказался прав, барсук выжил, а легенда запомнила. Такие люди не забывают ничего и никогда, это было написано у него на спине даже сейчас.

А нижний этаж, помнил другое, и от этого другого делалось не по себе. Сорок лет этот голос звучал с трибун всех конференций моей прошлой жизни. По его атласам я учился резать. Его монография по патологиям Ядра стояла у меня в кабинете на расстоянии вытянутой руки четырнадцать лет, и корешок у неё был затёрт до картона.

Для мальчишки в этом зале Дронов был напыщенным индюком со старой ссадиной. Для старика внутри мальчишки он был учителем, до которого я так и не дорос за целую жизнь, и вот теперь стоял с ним в одном зале, на равных, в костюме, выбранном чужой заботой.

Я поймал себя на том, что машинально оправил лацкан. Жест, которым я сорок лет готовился подойти к нему в кулуарах какой-нибудь конференции, представиться. Так ни разу и не подошёл, сначала не по чину, после недосуг, а там кончилась жизнь.

«Сюрреализм», - тихо констатировал внутренний хирург.

Работаем с тем, что есть.

Уйти дальше в ряды техники я не успел. Ладно, Денисов продолжит этим заниматься. Все-таки это его часть. А я тут за другим. Эх, лучше бы оборудование повыбирал чем вот это всё.

— Михаил Алексеевич! — голос подошёл сбоку, гладкий, ухоженный, с точно отмеренной долей радушия. — Рад. Искренне рад.

Виталий Андреевич Мордвинов, «Алмазный Клык», был в смокинге и в прекрасном настроении, и то и другое сидело на нём одинаково безупречно. Он пожал мне руку, задержав пожатие дольше, и повёл подбородком в сторону дальних рядов.

— Пойдёмте, представлю вас нашему главному светилу. Всеволод Константинович нынче консультирует наш «Клык», гордимся, бережём… — он уже вёл меня через зал, мягко и уверенно, хозяином маршрута. — Хотя, постойте. Я ведь слышал, вы знакомы?

Улыбался он при этом так, будто поджёг фитиль и отступил на шаг, чтобы лучше видеть.

Дронов обернулся на наши шаги.

Взгляд его прошёлся по мне сверху вниз, и я увидел, как в глубине сознания включается картотека. Она у него работала не хуже моей.

— А, — сказал Дронов. Одним звуком, с интонацией, на которую уходит лет шестьдесят практики. — Юноша из реанимации.

— Всеволод Константинович, — я наклонил голову. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Взаимно, молодой человек, взаимно. Наслышан. Частная практика, кажется? Пет-пункт? — слово «пет-пункт» он произнёс с той ювелирной вежливостью, с которой произносят «ларёк». — Похвально. Малые формы нынче в моде.

— Малые формы ближе к пациенту, профессор. С четвёртого этажа Центрального не всегда видно, что у зверя с лапой.

Пауза повисла звонкая. Старая ссадина между нами стояла в полный рост, не зажившая ни на миллиметр, он помнил интернов, при которых его разнесли, я помнил барсука, которого он приговорил. Мы смотрели друг на друга с одинаковой ледяной учтивостью, и со стороны это, вероятно, смотрелось безукоризненно светски.

— Господа, — Мордвинов наблюдал за нами с наслаждением коллекционера, у которого на глазах два редких экземпляра встали в стойку. — Чувствую, вечер будет содержательным. Не смею мешать профессиональному диалогу.

Он отошёл, но остался в трёх шагах, у колонны, с бокалом. Дронов смерил меня ещё одним взглядом, сухо кивнул и вернулся к распорядителю.

Я пошёл к своим рядам, неся в затылке оба взгляда сразу, и думал о том, что расклад в этом зале дорисовался до полной ясности. Гольдман, который меня привёл. Мордвинов, который наводил справки и подарил камень. И Дронов, который подписывал здесь что-то, раз стоит у витрин с молодняком. Три силы, и все три сегодня будут смотреть, как я работаю.

Перед торгами объявили фуршет, и зал зажил светской жизнью, при которой все едят стоя и работают ртом в обе стороны, жуют и выясняют.

Гольдман возник рядом со мной из ниоткуда и вовремя.

— Пойдёмте, Михаил, покажу вас паре персон. Не пугайтесь.

Персоны обнаружились у центральной колонны, банкир с лицом, стёртым до купюрной гладкости, и дама в возрасте, при которой состоял молчаливый помощник с папкой. Гольдман представил меня двумя словами:

— Мой личный эксперт.

Слова сработали как пароль. Банкир уважительно наклонил голову, дама оценила меня взглядом заново, с поправкой на сказанное, и оба немедленно потеряли ко мне опасный интерес, приобретя вместо него вежливый. Личная вещь Гольдмана. Не трогать, хозяин следит.

— Постойте-ка, — сказала вдруг дама, прищурившись. — А я ведь вас знаю. Это же вы… Тот стрим, с вепрем! Где санитар зверя голыми руками остановил, весь город смотрел! Так это ваша клиника?

— Моя, — согласился я, отмечая про себя, что слава, оказывается, доехала и сюда, поверх бархата и хрусталя.

— Ирэна Львовна Штерн, — дама протянула руку для пожатия. Лет шестьдесят, серебряная стрижка волосок к волоску, нитка чёрного жемчуга и взгляд заводчицы, которая всё живое, включая собеседников, машинально оценивает по экстерьеру. — Питомник «Штерн», редкие линии. Ваш санитар, к слову, двигался как проводник высшей категории, я пересматривала трижды. Если надумаете продавать контракт на него, звонить мне первой.

— Он не продаётся, Ирэна Львовна. Но визитку возьму, в хозяйстве пригодится.

— Все так говорят, — Штерн усмехнулась и визитку выдала, тяжёлую, с тиснением. — До торгов, господа.

Денисов тем временем осваивал фуршет в своём жанре. Он стоял у стола с канапе, как на минном поле, дважды поменял руку, которой держал тарелку, поправил галстук и, когда я подошёл, спросил шёпотом, косясь на официантов:

— Михаил Алексеевич, а тут… в салфеточку с собой можно заворачивать? Тарталетки с муссом. Я для мамы. Она такое по телевизору только…

— Нельзя, — сказал я. — Но можно попросить официанта собрать бокс, здесь это называется «комплимент гостю», и вам его вынесут к машине с поклоном. Скажите, что вы эксперт господина Гольдмана. И когда пойдешь в технику, делай что хочешь, но выкупи лот сорок семь!

Денисов посмотрел на меня так, будто ему открыли устройство мира, и отправился к официанту, репетируя фразу на ходу.

А ко мне, мягко отрезав от зала, снова подошёл Мордвинов.

— Две минуты, Михаил Алексеевич. По-соседски, — он встал так, что колонна закрывала нас от половины зала, и это было сделано непринуждённо и очень профессионально. — Я ведь слежу за вашими успехами. Мантикора, прямой эфир с Мангустом, теперь вот вепрь, весь в трендах. «Клык» умеет ценить таланты, и ценить существенно. Не хотите ли обсудить сотрудничество посерьёзнее разовых консультаций? Лаборатория, бюджет, доступ к материалам, о которых частная практика может только мечтать.

— Виталий Андреевич, я польщён, — сказал я, и это даже была правда. — Но у меня ремонт. Знаете, как это затягивает, плитка, затирка. Давайте я сначала дострою свою операционную, а мечтать о ваших материалах буду в процессе.

Мордвинов улыбнулся, оценив упаковку отказа.

— Достраивайте. Я терпеливый, — он отпил из бокала и, уже поворачиваясь, уронил, почти без интонации: — Кстати. Тот мой подарок… чёрный камень. Вы разобрались, что это?

Камень лежал в моём сейфе нераспечатанной загадкой, и Мордвинов знал, что я это помню, и спрашивал не про камень.

— Разберусь, Виталий Андреевич, — сказал я. — Когда сочту нужным.

— Ответ, достойный владельца, — непонятно одобрил Мордвинов и ушёл в зал, оставив меня с ощущением, что из всех сегодняшних разговоров этот был самым коротким и самым дорогим.

Я взял с подноса воду и постоял у колонны один.

Из-за колонн, от витрин, глухо и ровно давило. Канал я держал закрытым, наглухо, всем усилием, на которое был способен, но эмпатия такого фона не выключается до нуля, она глушится, как глушится звук за стеной, слова пропадают, давление остаётся.

Я допил воду, поставил бокал и пошёл работать. Дверь эмпатии я умел держать закрытой. Сегодня это входило в стоимость билета.

Элитный молодняк гильдии-распорядителя выставили ближе к торгам, отдельной линией витрин, под лучшим светом.

Смотрелись лоты как с обложки. Щенки цербера с блестящей, будто лакированной шерстью, пара грифончиков с оперением того глубокого отлива, за который платят семизначные суммы, молодая виверна, свернувшаяся тугим глянцевым кольцом. Публика у линии сгущалась, каталоги шуршали, и в графе стартовых цен стояли числа, от которых у Денисова, подошедшего было со мной, запотели очки.

Я попросил у распорядителя допуск к осмотру, положенный экспертам, и пошёл вдоль линии руками.

На третьей минуте мне стало нехорошо.

Снаружи всё блестело. Тонус, шерсть, глаза, реакции, картинка выставочного класса. А под ладонями, в глубине, там, где эмпат с хирургическим стажем читает то, чего не видит сканер выставочного зала, шла другая картина.

Эфирные каналы у щенка цербера отзывались неровно, с мелкой сыпью помех, как отзывается стена, в которой под свежей шпаклёвкой прячется сетка трещин. Блеск был не тонусом.

Блеск был алхимией, стимулятором-полировкой, который выжимает каналы в парадный глянец и держит его месяца три, аккурат до конца гарантийных обязательств, а потом глянец сходит, и трещины, которые он маскировал, разом раскрываются.

Я перешёл ко второму лоту. К третьему. К четвёртому.

Система. Не случайность, а конвейер: одинаковый глянец, одинаковая сыпь под ним, одинаковый срок до беды. Через полгода эти элитные лоты, за которые сегодня будут драться ставками, превратятся в инвалидов по эфирной части, и лечить их будет уже нечем, потому что трещины в каналах молодняка не срастаются, они рвутся.

Я отошёл от витрин, нашёл глазами Гольдмана и подошёл вплотную.

— Давид Маркович. Плохие новости по молодняку распорядителя. Весь топ-сегмент полирован стимулятором, под глянцем микротрещины каналов, схема конвейерная. Через полгода все эти лоты станут инвалидами. Покупатели заплатят за брак цену породы.

Гольдман слушал, не меняясь в лице, только глаза его остывали, градус за градусом, до температуры, при которой принимаются решения.

— Уверенность?

— Полная. Готов показать любому специалисту на любом лоте.

— Остановим при всех, — сказал Гольдман тихо и раскрыл каталог.

Он листнул до раздела молодняка, провёл пальцем по служебной плашке внизу страницы, и палец его остановился. Я проследил. В графе «Осмотрено. Одобрено экспертной комиссией» стояла подпись, размашистая, старомодная, с твёрдым нажимом: «В. К. Дронов», с этим его знаменитым архаичным ером, про который в моей прошлой жизни ходили анекдоты по всем кафедрам.

Разнос молодняка при таком каталоге бил прямо по подписи. По легенде Синдиката, по шестидесятилетнему светилу, лично и публично, при Мордвинове, который эту легенду нынче «бережёт».

Я поднял глаза на Гольдмана, ожидая отбоя.

Гольдман смотрел на подпись, и глаза его сужались, по-охотничьи.

— Тем лучше, — сказал он. — Запомнят все.

Торги открылись бодро, аукционист работал голосом дорогого конферансье, и первые лоты ушли под аппетитный стук молотка. А потом на помост выкатили витрину с щенками цербера, лот двенадцать, гордость каталога.

Ставки взлетели с первых секунд. Табло замелькало, помощники у телефонов зашевелились, цена перевалила стартовую вдвое и продолжала карабкаться, и в этот момент из первого ряда поднялся Гольдман.

— Минуту внимания, — сказал он негромко.

Он умел говорить негромко так, что молоток завис в воздухе. Зал повернулся.

— Прежде чем уважаемое собрание продолжит, — Гольдман поправил манжету, — я хотел бы предоставить слово моему эксперту. Это займёт пять минут и, полагаю, сэкономит присутствующим существенно больше. Михаил Алексеевич, прошу.

И я вышел к помосту, спиной чувствуя, как сходятся на мне взгляды всего зала, от первых рядов до ложи.

Кричать я не собирался. Крик на таких площадках не работает, здесь работает скука, и я говорил скучно, по-семинарски.

— Добрый вечер. Прошу распорядителя открыть витрину, осмотр займёт три минуты и не побеспокоит животных… Благодарю. Итак, смотрите на руки.

Я взял первого щенка, и дальше зал следил за самой недраматичной картиной в мире, человек в вечернем костюме неторопливо прощупывает щенка, комментируя вслух, по-анатомически сухо.

— Вот линия основного канала, прошу заметить реакцию, здоровый канал отзывается волной, этот, как видите, отзывается дрожью, слышите, как зверь вздрагивает на ровном месте? Это вовсе не стресс. Теперь про глянец. Обратите внимание, шерсть блестит равномерно, по всей длине, тогда как блеск здорового животного ложится жиром, прямо от холки и не отражает свет ламп. Далее третий признак, реакция зрачка на нагрузку, даю лапе усилие, зрачок обязан дрогнуть, у здорового молодняка вегетатика живая, здесь стоит стеклом, потому что рецепторы залиты стимулятором. Даже не отреагировал на мои касания.

Я сделал паузу и оглядел всех. Эффект был произведен что надо.

— Что всё это означает в деньгах, — я вернул щенка в витрину и обвёл зал взглядом. — Стимулятор-полировка держит парадный вид около трёх месяцев. Дальше он выходит из организма и открывает то, что маскировал, а это микротрещины эфирных каналов. У этого лота они множественные. Трещины каналов у молодняка не срастаются. Через полгода покупатель получит инвалида по эфирной части, пожизненно, без вариантов лечения. И это не особенность одного щенка, я осмотрел четыре лота линии. Это технология сбыта.

Зал молчал, а потом по нарастающей загудел, гулом, в котором смешиваются возмущение и подсчёт собственных уже сделанных ставок.

Распорядитель гильдии вылетел к помосту, багровый, забыв про светский регистр.

— Да кто вы вообще такой⁈ — голос его сорвался на весь зал. — Весь молодняк прошёл экспертную комиссию! Здесь подпись академика Дронова, вы понимаете, чья это подпись⁈ Вы ставите под сомнение…

Он осёкся сам. Потому что зал уже не смотрел на него. Зал, весь, рядами, поворачивался к дальнему креслу у колонны, в котором сидел сухой старик в костюме.

Дронов поднялся.

Он шёл к помосту долго, не торопясь, и зал расступался перед ним и замолкал полоса за полосой. У витрины он остановился, смерил взглядом меня, распорядителя, щенков.

— Сканер, — сказал он в пространство, и сканер ему принесли бегом.

Старик работал долго. По-своему, по-дроновски, как на моей памяти он работал всегда, полная петля диагностики, без сокращений, канал за каналом, с перепроверкой.

Зал стоял. Аукционист забыл про молоток. Я смотрел на руки, которые держали датчик всё так же твёрдо, и ловил себя на студенческом желании не мешать.

Дронов выключил сканер. Постоял над витриной. И медленно, тяжело кивнул.

— Молодой человек прав, — голос его прозвучал негромко, но услышан был в последнем ряду. — Множественные микроповреждения эфирных каналов, маскированные стимулятором. У всех четырёх осмотренных особей. — Пауза. Следующие слова он произнёс раздельно, вбивая каждое — Анализы, представленные мне гильдией на подпись, этой картине не соответствуют. Ни один из них.

Он повернулся к распорядителю, и вот тут я впервые увидел, как выглядит ярость человека, которому терять нечего, кроме имени, а имя только что попытались украсть.

— Мою подпись, — сказал Дронов, — поставили под фальсификацией. Эта подпись означала, что звери здоровы. Я снимаю её. Публично. И я разберусь, чьи это анализы, обещаю это всем присутствующим и особенно тщательно.

Дальше собрание превратилось в разбирательство. Аукционист объявил снятие всей линии молодняка с торгов, распорядителя увели под локотки его же коллеги, публика гудела и требовала пересмотра прошлых сделок, кто-то у телефонов уже диктовал юристам.

Из третьего ряда поднялась Ирэна Львовна Штерн и голосом, поставленным на выводках, объявила, что её питомник замораживает все действующие контракты с гильдией и требует независимого переосмотра пары, купленной весной, «вот этим молодым специалистом, раз уж он здесь».

Молодой специалист сдержанно поклонился и мысленно внёс в календарь ещё один выезд. Гильдия тёмного ромба, ещё утром рассчитывавшая тихо сбыть товар до слухов, была казнена при полном зале, за четверть часа, моими руками и подписью Дронова, под негромкое слово Гольдмана.

Я поднял глаза на ложу.

Мордвинов сидел, откинувшись, смотрел на всё это с выражением глубочайшего эстетического удовлетворения и лично мне, беззвучно аплодировал. Распродажа имущества после такого скандала прошла в темпе, который аукционист даже не пытался притормаживать, публика хотела домой, к юристам и телефонам.

После снятия линии молодняка устроители объявили перерыв, и основной зал загудел вполголоса, разбившись на кружки: скандал требовалось переварить, пересказать и оценить в деньгах.

Я в этом не участвовал. У меня в другом конце здания второй час работал Денисов, и я пошёл его проведать.

Торги оборудованием шли в малом зале, и он был другой планетой. Меньше, темнее, без бархата и струнных: ряды складных стульев, помост с одиноким молотком, техника вдоль стен под простыми ярлыками.

Публики набралось десятка три, и та была моя: халаты в душе, пиджаки по случаю, лица людей, пришедших считать. Пахло здесь смазкой и деньгами малых форм, и после верхнего бархата я вдохнул этот воздух с облегчением.

Денисова я нашёл во втором ряду, в окружении квитанций.

— Михаил Алексеевич! — он вскочил, сияя так, что хотелось выдать ему солнечные очки. — Докладываю. Ваши позиции взял: лот сорок семь, стол, и пятьдесят два, лампа. По обоим легли вчетверо ниже потолка, здесь после вашего выступления цены просели, все же слышали, что творится в большом зале, народ побежал, конкурентов не осталось! И по моему списку: анализатор крови, центрифуга, эфирограф старой серии, всё за треть цены, анализатор в идеальном состоянии, я каждый узел проверил, у них инженер чуть не плакал, когда отдавал…

— Кирилл. Выдохните.

Денисов выдохнул, но сиять не перестал, и я его понимал: человек за один вечер укомплектовал операционную, о которой мечтал.

— И ещё, — он понизил голос и оглянулся на помост. — Через два лота идёт наркозный аппарат. Ингаляционный, с эфирным контуром, «Севмед» последней серии, списан по замене оборудования, а не по износу, я смотрел журнал эксплуатации. Михаил Алексеевич, это же под нашу операционную. Такие в продаже не живут, их с производства расписывают по госпиталям на год вперёд. Но он выйдет за мой потолок, я считал. Немного, тысяч на сорок, но выйдет.

Наркозник с эфирным контуром был позицией, которую я в свой список даже не вносил, как не вносят в список желаний северное сияние. Со старым аппаратом моя новая операционная оставалась операционной наполовину.

— Резерв на внезапное сокровище помните? — сказал я. — Он ровно для этого и лежал. Поднимайте потолок на резерв и берите. Торгуйтесь сами, у вас сегодня рука лёгкая.

— Сам?.. — Денисов посмотрел на меня, перевёл взгляд на помост, и плечи его развернулись. — Есть. Возьму.

Пока он готовился к своему главному бою, ко мне бочком, вдоль стеночки, подкатился юркий человек с потёртым чемоданчиком, из тех, кто кормится при любых торгах, и шёпотом предложил «кое-что для понимающего».

В чемоданчике, в вытертом бархате, лежал набор эфирных микрозондов ручной работы, старой ленинградской школы, с клеймом мастерской, которой не существовало уже лет тридцать. Такими зондами я оперировал в прошлой жизни, и лучше инструмента для тонкой работы по каналам не держал в руках. Конверт с наличными покинул мой карман целиком, и я счёл это лучшей тратой вечера.

Договорить с барыгой про происхождение набора я не успел, да и не собирался: правило вечера действовало и в малом зале.

— Михаил Алексеевич? — у ряда возник человек в сером, из распорядителей, с той вежливой неотложностью в голосе, по которой понимаешь, что вопрос не обсуждается. — Господин Гольдман просит вас в основной зал. Срочно. Вы нам нужны.

Я оглянулся на Денисова. Денисов уже смотрел на помост взглядом человека, идущего на кафедру, и во мне он не нуждался.

— Потолок плюс резерв, ни рублём выше, — сказал я ему в спину и пошёл за серым.

Вели меня через фойе, и в фойе, у стойки с экранированными боксами, на перерыве выдавали телефоны: очередь из трёх человек, охранник с планшетом, короткая процедура под роспись.

Я свернул к стойке на автомате, между двумя мыслями о том, зачем я понадобился Гольдману срочно. Сорок первый номерок, роспись, телефон лёг в ладонь, и большой палец нажал кнопку сам, привычным движением, без участия головы.

Экран ожил. И высыпал.

Уведомления пошли столбиком, подряд, и из всего столбика в меня первой ударила верхняя строка: «Ксюша, пропущенных вызовов: 6».

Время звонков: с четырнадцати десяти до четырнадцати сорока.

Сердце ухнуло вниз, разом, до подошв. Шесть звонков за полчаса, а потом тишина до самого вечера, и тишина эта была страшнее звонков: либо всё решилось, либо решать стало нечего.

— Михаил Алексеевич, нас ждут… — начал серый.

Я его уже не слышал. Я набирал на ходу, отвернувшись от стойки, от серого, от всего этого фойе с его хрусталём, и считал гудки. Первый. Долгий, бесконечный. Второй.

— Михаил Алексеевич! — голос Ксюши ворвался в ухо с полуслова, живой, и от первых же её слов отлегло ровно наполовину. — Всё хорошо, все живы, но…

— Всё хорошо, все живы, но… — Ксюша набрала воздуха, и дальше её прорвало, сбивчиво, взахлёб, со слышимой дрожью. — Пёс, Михаил Алексеевич! После ДТП привезли, кровопотеря страшная, бедро разорвано до фасций, мы вам звонили, шесть раз, вы были недоступны, Денисов недоступен, до Обводного не довезли бы, и… и Екатерина Андреевна взяла операцию. Сама. Встала и взяла. У неё давление на столе посыпалось, по протоколу положено сворачиваться и везти, а она осталась и дошила! Пёс жив! Стабильный, она сама у стола до сих пор сидит, капельницу сторожит!

Я стоял посреди чужого фойе, под чужим хрусталём, и слушал, как за сорок километров отсюда мою клинику сегодня спасал человек, которого я собирался экзаменовать неделями.

Экзамен состоялся без экзаменатора. Намного раньше, чем планировалось, перед выбором «протокол или жизнь» Екатерина Смолина молча выбрала жизнь, зная, что нарушает, и не зная, что сдаёт. Лучше этого я не спланировал бы нарочно, и по груди у меня шло тёплое, честное, профессиональное, угадал. С врачом угадал.

— Но, — сказала Ксюша, и тепло кончилось. — Михаил Алексеевич, она же всё видела. Всё. Как Саня инструменты подаёт. Как пёс у меня под руками затих. До укола затих, Михаил Алексеевич, раненый, она стояла и смотрела, а потом и вовсе сказала напрямую. И про Феликса она ещё утром… Но, она ничего не спросила. Вообще ничего. Она просто постояла у раковины, сложила это всё вслух, спокойно так, как диагноз, и записала в свой планшет.

Вот и холодок. В комплекте с теплом, как всегда в этой клинике.

Плата за сданный экзамен лежала теперь в синдикатовском планшете тремя строками. Смолина не спрашивала, потому что хороший диагност не спрашивает раньше времени. Хороший диагност набирает симптомы, и её подборка росла куда бодрее моих легенд.

— Ксения, слушай меня, — сказал я. — Вы сегодня молодцы. Все, и ты в первую очередь. Дальше так, работать, как ни в чём не бывало. Ничего не выдумывать, ничего не объяснять, никаких новых легенд, вы на них посыплетесь. Если пойдут вопросы, отвечай «спросите у главврача». Вечером приеду и разберусь сам. Смолиной от меня передай, благодарю за работу, официально. Всё, до вечера.

— А если она… — Ксюша замялась. — Если она прямо спросит? Про Феликса, например?

— Ответ ты уже знаешь: «спросите у главврача». Это универсальный ответ, Ксения, им при должной выдержке можно отвечать даже на вопрос, который час. До вечера.

Я убрал телефон, и рядом вежливо откашлялся серый.

Он терпеливо ждал всё это время в двух шагах, поскольку каменеть ему, судя по всему, платили отдельной строкой, и по этому терпению было видно, что слово «срочно» из его инструкции никуда не делось.

— Господин Гольдман ждёт, Михаил Алексеевич.

Повёл он меня через основной зал, но не к сцене. У дальней стены, за ложей, обнаружилась дверь, которую я за весь вечер не заметил, в тон панелям, без таблички, и у двери стоял пост, двое, стол, знакомые матовые боксы.

— Правила закрытого показа, — сказал серый. — Телефон просим сдать снова.

Я посмотрел на бокс. Телефон лежал у меня в ладони недолго, и за это время я успел узнать, что клиника прошла по краю. Сдавать его второй раз за день мне активно не хотелось, но я сдал, потому что выбора не предлагали и про себя отметил, эта привычка здешних мест, отрезать человека от его жизни на входе, нравилась мне всё меньше с каждым боксом.

Дверь открыли изнутри.

Закрытый зал не имел ничего общего с бархатной парадностью основного.

Он был меньше, глуше и дороже, и дороговизна тут работала не на глаз, а на тишину, стены в тёмных панелях глотали звук, шаги вязли в ковре, свет лежал точными пятнами. Публики набралось человек пятнадцать, и это были уже не «влиятельные персоны» фуршета. Это были кошельки вечера, самые крупные, каждый со своей парой охраны у стен, и среди этих пятнадцати я с порога увидел двоих знакомых, Мордвинова, вольготно устроившегося в кресле с бокалом, и Дронова, сидевшего очень прямо, расположив руки на подлокотники.

Гольдман возник рядом без прелюдий.

— Михаил. Хорошо, что быстро, — он не извинился за «срочно» и не собирался. — Мне нужны ваши глаза.

— На что смотрим?

— Лот один, — сказал Гольдман. — Единственный лот этого зала.

И я посмотрел в центр.

Там, в перекрестье световых пятен, стоял прозрачный вольер, просторный, метров пять на пять, и воздух над ним едва заметно плотнел. Эфирный купол. Я потянулся каналом, привычно, на автомате, и упёрся.

Наглухо. Эмпатия вошла в купол и умерла в нём, как умирает звук в бетонной стене. Ни фона, ни эмоции, ни искры, ноль, какого не бывает даже у спящих.

Пятнадцать кошельков зала смотрели туда же, куда и я, и смотрели по-разному, кто с алчным прищуром оценщика, кто с азартом коллекционера, а один, я заметил, с плохо спрятанной опаской, отодвинувшись в кресле на лишние сантиметры, на которое меня усадили по правую руку от Гольдмана. Зверь в вольере производил это раздвоение на всех без исключения.

Впервые за очень долгое время мне предстояло работать голыми глазами.

Я встал с кресла, подошёл ближе, на положенные пять шагов, и стал смотреть.

В вольере стояла самка. Четыре лапы, размер крупной рыси, и на этом сходство с рысью, да и со всей моей картотекой, заканчивалось. Пропорции были неуловимо не те, конечности длиннее положенного на пару градусов изящества, суставы при переступании гнулись с лишней степенью свободы, как гнутся они у существ, которым скелет проектировали под другие скорости. Шея длинновата. Хвост длинный, гибкий, работал балансиром при каждом шаге.

Покрова не было. Ни шерсти, ни чешуи, ни перьев, гладкая кожа, и по коже шёл глубокий муаровый отлив, перламутр, опущенный в тёмную воду. Цвет не стоял на месте. Он жил, перетекал при каждом движении, от графита к бутылочной зелени, от зелени к лиловому, и глаз против воли следил за этим переливом, теряя за ним всё остальное.

Морда гладкая, почти без мимических мышц. И глаза, сплошные, тёмные, без зрачка, без белка, два матовых камня, по которым нельзя прочитать ни направления взгляда, ни состояния. За всё время, что я стоял, зверь не издал ни звука.

Она была красива. Красива на той грани, за которой красота перестаёт успокаивать, смотришь и не можешь решить, восхищаться или сделать шаг назад.

Я раскрыл каталог. Страница на весь лист, одна.

«Лот 1. Самка. Возраст: оценочно 3 года. Происхождение: не разглашается. Вид:»

После слова «Вид» стояло пустое место. Не прочерк, не «гибрид», не латынь мелким шрифтом. Пустота.

Я закрыл каталог и запустил картотеку.

Много лет практики. Две жизни, два мира, тысячи пациентов, атласы, которые я знал наизусть в обеих редакциях. Классы, отряды, семейства, гибридные линии, химеры лабораторных серий, легальные и те, о которых говорят вполголоса.

Я гнал перебор по всем этажам, без спешки. Кошачьи и их эфирные ветви, мимо, механика конечностей чужая. Рептильные линии, мимо, теплокровная пластика, грудное дыхание. Гибриды известных серий, мимо, у гибридов всегда торчат уши исходников, хоть одна узнаваемая деталь, здесь узнаваемого вовсе не было. Лабораторные химеры, о которых говорят вполголоса, ближе, но и там я не знал ни одной линии без покрова и с такими глазами. На каждом этаже картотека отвечала одинаково.

Мимо. Мимо. Такого зверя не существует.

А он стоял в десяти метрах от меня, переступал с лапы на лапу и переливался.

Я заметил, что Дронов на лот почти не смотрел. Старик сидел, развернувшись вполоборота, глядел в раскрытый каталог, на пустое место после слова «Вид», и пальцы свободной руки медленно постукивали по подлокотнику. Похоже, его картотека, самая старая в этом зале, отвечала ему то же самое, что моя, и нравилось ему это не больше моего.

— Осмотрите её, — сказал Гольдман. — И скажите, как её здоровье.

— Осмотреть, это руки, зубы, пальпация, сканер, — ответил я на автомате, не отрывая глаз от вольера. — Минимум двадцать минут контакта.

— Только издалека, как все, — Гольдман даже не повернул головы. — Таковы правила показа.

Я помолчал, пересчитывая задачу. Оценить здоровье существа неизвестного вида, без контакта, без сканера и эмпатии, через купол и муар, с дистанции в пять шагов. В прошлой жизни за такую постановку вопроса я выставил бы заказчика из кабинета.

— Ещё вопрос. Для разведения нужны двое. Где самец? — спросил я.

Гольдман не ответил. Он смотрел на вольер, и по лицу его нельзя было понять, услышал он меня или нет, и это само по себе было ответом, который я решил запомнить.

— Скажите, как её здоровье, — повторил он.

Я разозлился.

Дальше я работал ногами и глазами. Ходил между гостями, менял углы, останавливался у вольера то слева, то справа, и смотрел, отжимая из картинки красоту, потому что красота здесь была помехой, муаровый перелив маскировал анатомию надёжнее любого камуфляжа, глаз цеплялся за цвет и терял форму.

Смотреть требовалось сквозь. На механику дыхания по нижней линии бока, ровное, глубокое, без абдоминального акцента. На постановку лап, все четыре нагружены, пальцы собраны, когти не разъезжаются. На перенос веса при переступании, слитный, без щажения, без замирания на какой-либо из конечностей. На линию позвоночника в движении, волна проходила чисто, без блоков.

Половина осмотра при этом оставалась мне недоступной в принципе. Зубной ряд, а с ним честный возраст, пасть за весь показ ни разу не открылась, и «оценочно три года» из каталога я не принял бы даже формально. Слизистые, лимфоузлы, живот, всё, что читается руками. Работай с тем, что дают, Покровский, сказал я себе. Тебе сегодня уже второй раз за вечер выдают зверя и теперь запрещают его трогать.

Тем же самым, я видел, занимались и остальные фамтехи зала, при каждом кошельке свой. Они так же меняли углы, так же щурились сквозь муар, и по их лицам я читал знакомое, все слепы одинаково. Купол уравнял нас в нищете, оставив каждому только глаза и школу.

Через четверть часа у меня был вывод, и вывод мне не нравился.

На первый взгляд она была здорова. Дыхание, опора, движение, кондиция, всё в пределах нормы, насколько слово «норма» вообще применимо к виду, которого нет. Но чего стоит первый взгляд, я сегодня уже показал целому залу на щенках цербера, первый взгляд стоит ровно столько, сколько в него вложили те, кто готовил товар. Глянец я умел не только видеть. Я умел ему не верить.

Торги открыл распорядитель закрытого зала, и открыл без конферанса, здесь не грели публику, здесь называли числа.

— Лот один. Стартовая цена: пятьдесят миллионов.

Воздух в зале сменился. Никто не ахнул, в этом зале не ахали, но пятнадцать человек одинаково перестали делать лишние движения, и охрана у стен подобралась, отзеркалив хозяев. Пятьдесят миллионов стартовой.

— Пятьдесят пять, — поднялась первая табличка.

— Шестьдесят.

— Семьдесят.

Числа пошли вверх, без пауз на раздумья, эти люди приехали сюда за лотом, а не за процессом. На восьмидесяти пяти отвалились двое. На сотне ещё трое. Гольдман ставок пока не делал, он стоял рядом со мной, смотрел на табло и подгонял меня вполголоса, не разжимая губ:

— Михаил. Мне нужен ответ.

— Не отвлекайте меня.

— Сто двадцать против вас, Михаил, мне нужен ответ сейчас…

— Не отвлекайте, — повторил я сквозь зубы, не отрывая глаз от вольера.

Потому что ответа у меня не было. Было «на первый взгляд здорова», и с этим «на первый взгляд» я не собирался отправлять человека за сумму, на которую строят больницы. Мне не хватало одного, реакции. Живой, нештатной, непоставленной реакции, на которой зверь показывает разом и нервы, и механику. В покое можно спрятать что угодно. В рывке не прячется ничего.

— Сто сорок, — сказал распорядитель. — Сто сорок раз. Сто сорок два…

Молоток пошёл вверх.

— Сто пятьдесят, — произнёс новый голос, негромкий, с усталой учтивостью.

Я обернулся. Через ряд от нас, с поднятой табличкой, сидел худенький человек, которого я до сих пор попросту не замечал, лет сорока пяти, узкоплечий, с аккуратными усиками и лицом настолько незапоминающимся, что оно наверняка стоило владельцу отдельных денег. Охраны при нём не было, таблички он поднимал одними пальцами, и ставки его ложились в торги без эмоций. Гольдман посмотрел на него, и я впервые за вечер увидел, как Давид Маркович мрачнеет.

Молоток опустился на подставку, не ударив. Торги продолжались, и продолжались уже не в мою пользу, ещё две ставки, и лот уйдёт, а у меня на руках будет диагноз ценой в «кажется».

Пассивным наблюдением я не брал больше ничего. Мне нужна была нештатная ситуация, короткий безвредный стимул, и взгляд мой, обшаривая зал, упал на постамент у прохода.

На постаменте, подсвеченная, стояла большая дорогая ваза, из тех, что ставят в таких залах ровно затем, чтобы гости чувствовали цену пространства.

Прости, ваза. Ты идёшь в дело.

Сделал я это на переходе, меняя угол обзора в шестой раз за вечер, так что движение ни у кого не вызвало вопросов до самого конца. Шаг, разворот к вольеру, и плечо моё «случайно» зацепило край постамента.

Ваза покачнулась, я даже успел изобразить движение к ней, честное и безнадёжно опоздавшее, и обрушилась на пол.

Грохот вышел страшный. В зале, где глотали звук даже стены, он ударил, как выстрел, осколки брызнули по ковру, кто-то из охраны дёрнулся к хозяину, и все пятнадцать голов повернулись ко мне.

Все, кроме моей. Я смотрел только на зверя.

И зверь показал мне всё, что я просил, за одно движение.

Её не стало на месте. Только что она стояла в центре вольера, и вот она уже в дальнем углу, и между этими двумя кадрами глаз не успел вставить траекторию, слитный, текучий уход, без разгона и торможения, одним движением всего тела. И снова полная неподвижность, только бок заходил чаще да муар по коже побежал короткими злыми волнами.

Ни визга при этом, ни метаний по стенкам, ни ступора.

Диагностика уложилась в секунду, и она была урожайной.

Первое, нервы. Испуг был чистый, живой, правильный, мгновенная реакция, грамотный уход, быстрое торможение. Нервная система работала как положено, не залитая ничем, и после сегодняшних щенков, пугавших меня именно стеклянным спокойствием, этот честный испуг был лучшей новостью вечера. Там я ставил диагноз по отсутствию реакции. Здесь реакция сама была диагнозом, жива, цела, своя.

И второе, механика. В том самом рывке, на предельной скорости, гладкая кожа сработала против хозяев товара, мышцы под ней читались, как на анатомическом атласе, каждая головка, каждый пучок. И в этом атласе, на левой задней, в толще бедренной группы, я увидел сбой. Короткий, на долю такта, под пиковой нагрузкой мышца запала, провалилась в усилии и тут же была подхвачена соседями. Старая травма, залеченная почти до конца. Почти. На парадном шаге её не увидит никто и никогда. На предельных скоростях лёгкая хромота, левая задняя.

— Молодой человек! — распорядитель уже стоял надо мной, и лицо его выражало всю скорбь этого заведения по вазе. — Это был лот интерьерной коллекции!

— Прошу простить. Неловкость, целиком моя вина, — я рассыпался в извинениях искренне, насколько умел. — Готов возместить.

— Стоимость вазы будет внесена в ваш счёт, — отчеканил распорядитель с каменным лицом. — Восемьдесят четыре тысячи.

— Разумеется.

Восемьдесят четыре тысячи за секунду полноценной диагностики существа под глушащим куполом. Суточная аренда эфирного сканера экспертного класса, если бы его сюда пустили, обошлась бы дороже, я признал сделку выгодной.

Он удалился, а я мысленно открыл свою внутреннюю бухгалтерию и провёл вазу отдельной строкой туда же, куда утром лёг костюм, графа «Диагностическое оборудование». Дорогое, одноразовое, а сработало лучше сканера.

Я пошёл к Гольдману.

— Докладываю, — я встал рядом и говорил в четверть голоса, глядя на вольер. — Зверь здоров. Нервная система чистая, седативной химии нет, реакции живые, механика в норме, кондиция рабочая. Потомство, если оно в принципе возможно, дать способна. Одно «но»: левая задняя лапа. Старая мышечная травма, залечена почти полностью, на обычном ходу невидима. Под предельной нагрузкой лёгкая хромота.

— Уверены? — Гольдман смотрел на вольер.

— На сто процентов. Я видел провал мышцы в рывке.

— С лапой я справлюсь, — Гольдман усмехнулся чему-то своему.

А затем, без паузы, без единого перехода, он сделал шаг вперёд, на свободное пространство перед рядами, и голос его, поставленный на десятилетиях сделок, накрыл зал.

— Господа, минуту. Прежде чем мы продолжим украшать табло, полагаю честным поделиться наблюдением. Лот, за который вы торгуетесь, хром.

Зал застыл. Я тоже.

Слово «хром» в применении к лоту, за который только что предлагали сто пятьдесят миллионов, прозвучало в этих стенах непристойностью, и тишина после него сделалась абсолютной.

— Старая травма задней конечности, — продолжал Гольдман. — Замаскирована, разумеется, на выводке вы её не увидите. Мой эксперт увидел. Тот самый, господа, который час назад в общем зале разобрал вам «элитных» щенков, вы все при этом присутствовали. Ему можно верить. Так вот, спросите себя, кому нужен лот с изъяном за такие деньги?

Он невозмутимый вернулся на место, а я стоял рядом и держал лицо.

Меня использовали. Только что, публично, безупречно. Мою честную экспертизу, добытую разбитой вазой и двумя жизнями практики, Давид Маркович Гольдман взял и превратил в дубину для сбивания цены, и сделал это с той же элегантностью, с какой час назад давал мне слово для честного разноса. Вернуть сказанное я не мог, каждое слово было правдой, диагноз был мой, и отказаться от него значило соврать залу. Промолчать значило остаться дубиной.

Держи лицо, Покровский. Молча. Сцена была публичная, и все мои варианты на ней были проигрышные, и Гольдман, разумеется, всё это просчитал заранее, ходов за пять.

Зал загудел, и гул пошёл злой.

Люди, готовые платить девятизначные суммы, не любят двух вещей, переплачивать и чувствовать себя обманутыми, а тут им предложили обе сразу. Посыпались требования, вывести лот, показать ход, «мы что, кота в мешке торгуем». Распорядитель отбивался регламентом, «выводка вне протокола показа, животное в стрессе», но пятнадцать кошельков этого зала весили больше любого регламента, и через пять минут препирательств купол частично сняли, и двое кинологов вывели зверя на подиумную дорожку вдоль вольера, на длинном поводу.

Она пошла.

Вне купола, на открытой дорожке, зверь оказался ещё страннее, чем за стеклом, шаги её не звучали. Совсем, даже по паркету, даже на поворотах, пятнадцать человек услышали эту тишину одновременно, и в зале сделалось очень тихо, потому что все невольно вслушивались в звук, которого не было.

Первые круги она шла безупречно. Текучий, ровный ход, муар волнами по коже, лапы ложились бесшумно, и чужие фамтехи, сгрудившиеся у дорожки, напрягали зрение и ничего не видели. Кто-то из них уже усмехался, оборачиваясь в сторону Гольдмана, кто-то вполголоса произнёс слово «инсинуация», и градус зала пошёл обратно, в сторону «эксперт ошибся».

И тогда из своего кресла негромко заговорил Дронов.

— Присмотритесь к заднему ходу, — сказал он. — Левая. На длинном шаге.

Сказано это было его лекционным тоном, и зал послушался, как аудитория. Все присмотрелись. Кинологи, повинуясь жесту распорядителя, пустили зверя длинным шагом.

И зал увидел.

Чуть-чуть. На пределе различимого, на длинном махе, в момент пиковой загрузки, левая задняя проседала на волос, и волна хода, безупречная волна, сбивалась на одну шестнадцатую такта. Раз. Второй, на следующем круге, в той же фазе. Стабильно.

По рядам прошёл выдох. Фамтехи переглянулись, и по их лицам читалось худшее для профессионала, не «он ошибся», а «я не увидел».

Дронов тяжело повернулся в кресле и посмотрел на меня.

— Увидеть это за мгновение испуга, — сказал он, на весь притихший зал, — сквозь муар, без приборов, без контакта. Молодой человек, это высший пилотаж. Я говорю это как человек, который сегодня уже имел случай убедиться в вашей квалификации. Дважды за вечер, пожалуй, перебор даже для меня.

Он сухо, коротко наклонил голову. Второй раз за день живая легенда Синдиката публично признавала мой класс, и на меня смотрел весь закрытый зал, кошельки с уважительным интересом оценщиков, нашедших новый актив, чужие фамтехи со злой профессиональной тоской. Я наклонил голову в ответ, ровно на тот же градус.

Интрига после этого умерла. Лот с подтверждённым изъяном за прежние деньги никому не был нужен, и из торгов вышли все, кроме троих, Гольдмана, Мордвинова и худенького с усиками.

— Вы меня использовали, — сказал я Гольдману тихо, пока распорядитель возвращал зверя в вольер.

— Всего лишь убрал лишних, — Гольдман даже не понизил голоса до виноватого. — Цену задрали бы в небеса, толпой это делается мгновенно. А втроём торговаться значительно комфортнее. Вы против комфорта, Михаил?

Торги втроём пошли короткими злыми очередями. Сто шестьдесят. Сто семьдесят. Сто восемьдесят пять от худенького. На двухстах Мордвинов опустил табличку, поднялся и застегнул смокинг.

— Господа, дальше без меня. Есть цены, за которыми кончается коллекционирование и начинается диагноз, — он отвесил залу лёгкий поклон и пошёл к выходу, и Дронов, опираясь на подлокотник, поднялся следом, консультант и наниматель покидали зал вместе.

Поравнявшись со мной, старик приостановился. Посмотрел, сухо, без улыбки, и коротко кивнул. Ничего не сказал. Этот кивок, молчаливый, от человека, который на моей памяти не признавал никого и никогда, стоил дороже всех сегодняшних комплиментов.

Худенький бился до конца. Он поднимал табличку с усталой учтивостью, без азарта, как человек, выполняющий поручение, двести десять, двести двадцать. Гольдман каждый раз перекрывал ровно на пять. На двухстах двадцати худенький сделал паузу, что-то считая.

— Двести тридцать семь, — сказал Гольдман.

Не «двести сорок». Двести тридцать семь миллионов, число некруглое, окончательное, произнесённое тоном бухгалтерской проводки, и по залу было слышно, как это число закрывает вопрос, круглую сумму перебивают, некруглая означает, что человек посчитал всё и остановится нигде.

Худенький понял. Он учтиво склонил голову, положил табличку и вышел из игры, а молоток наконец ударил, впервые за вечер по-настоящему.

— Продано. Лот один, двести тридцать семь миллионов, покупатель номер три.

Аплодисментов не последовало, в этом зале не аплодировали деньгам, но оставшиеся посмотреть на итоги торгов накрепко запомнили обе величины, число и покупателя.

Худенький покинул свой ряд, но пошёл не к выходу. Он подошёл ко мне, достал из внутреннего кармана визитницу и с легким поклоном подал карточку.

— Впечатлён вашей работой, — сказал он тихо. — Буду рад знакомству. Когда сочтёте удобным.

И ушёл. Я посмотрел на визитку: «Вельский Константин Эдуардович. Покупка и продажа редких животных. Частная зоологическая коллекция». Бумага тяжёлая, шрифт скромный, номер мелко в углу.

Вторая визитка за вечер, отметил я, убирая её к визитке Штерн.

Из закрытого зала мы вышли в опустевшее фойе, Гольдман был доволен той глубокой, сытой довольностью, которую не портят даже упрёки.

— Так не делается, Давид Маркович, — сказал я. — Вы спросили у меня диагноз и выстрелили им в зал, не предупредив. Я врач, а не артиллерия.

— И диагноз был верен, и выстрел был точен, — Гольдман пожал плечами. — Полно, Михаил. Все в выигрыше. Продавец получил свои миллионы, зал получил спектакль, вы получили признание Дронова, дважды за вечер, а оно не продаётся ни за какие таблички. Что до зверя… — он оглянулся на дверь закрытого зала, и лицо его коротко сделалось непроницаемым. — Зверь получил лучший дом в этом городе. И лучшего фамтеха на расстоянии звонка, я ведь правильно понимаю, что вы не откажете моему новому приобретению в наблюдении?

Я не ответил, потому что думал о другом.

Вопрос, который Гольдман дважды не услышал, никуда не делся. Он висел в воздухе закрытого зала. Где самец. Вид, пустое место в каталоге. Происхождение, не разглашается. Зверь, которого нет ни в одной картотеке двух миров, не рождается в лесу и не находится в экспедиции. Такого зверя делают. Собирают, проектируют, выводят, и работа была такого класса, что швов не видел даже я, а я сегодня разглядел запавшую мышцу через муар. Кто-то где-то умел строить живых существ начисто. И продавал их по одному, безымянными лотами, под глушащим куполом.

Телефон мне вернули на выходе из фойе. Экран был чист, ни звонков, ни сообщений, и эта тишина была хорошей, пёс стабилен, клиника дожила до вечера.

Денисова я нашёл в малом зале, среди коробок и квитанций. Он сиял до сих пор.

— Всё, Михаил Алексеевич! Всё закупил, всё оформил! Наркозник наш, взял на потолке плюс тридцать две, ниже резерва! Транспорт завтра к полудню приедет, я накладные подписал… Слушайте, а может, останемся на фуршет? Тут после торгов накрывают, я видел, как несут, там закуски топовые…

— Домой, — сказал я.

Сказал жёстче, чем собирался, Денисов внимательно на меня посмотрел и спорить не стал. Синдикатов на сегодня мне хватило с запасом, их залов, куполов, правил, способов делать всех выигравшими. Дома меня ждали Олеся, клиника, пёс под капельницей и записи в чужом планшете, всё это было настоящим, в отличие от здешнего хрусталя.

Некстати и очень отчётливо захотелось домашнего, Олесиных щей, моей щербатой кружки, скрипа Феликсовой жёрдочки. После залов, где зверей продают безымянными лотами по цене больниц, обычный ужин казался роскошью посерьёзнее здешнего хрусталя.

Денисов подхватил свои коробки и бокс с тарталетками для мамы, вынесенный официантом с поклоном, и мы пошли к выходу. Двери распахнулись, ночь дохнула прохладой после надышанных залов, и внизу, за подъездной дугой, уже перемигивались такси.

— Подождите! Михаил!

Я обернулся.

Через фойе, догоняя нас, шёл Гольдман. Не шёл, почти бежал, придерживая полу смокинга, и вот это было настолько не свойственно Давиду Марковичу Гольдману, что мы с Денисовым синхронно остановились.

— Подождите, — он догнал нас у самых дверей и перевёл дыхание. — У меня для вас ещё кое-что есть.

— У меня для вас есть ещё кое-что, — повторил Гольдман, отдышавшись, и достал из внутреннего кармана конверт.

Конверт был пухлый, без надписей, и по тому, как он лёг в протянутой руке, толщина его читалась без вскрытия. Денисов рядом тактично уставился на такси вдалеке.

— Это сверх гонорара, — сказал Гольдман. — Бонус личному эксперту. Вы сегодня отработали безупречно, мои конкуренты локти кусают от вашего профессионализма. И я вижу, что вы всё ещё сердитесь, поэтому скажу по-горячему, пока вы не уехали дуться в свой пет-пункт. Не принимайте близко к сердцу, Михаил. Это бизнес. Поймите механику, не раздуй я скандал, не разгони толпу, цену задрал бы Иволгин, а с Иволгиным даже я тягаться кошельком не готов, у меня бы попросту не хватило. Ваш диагноз сэкономил мне сумму, которую вслух приличнее не называть.

Фамилия Иволгин мне ничего не говорила, и я отложил её на полку, к прочим сегодняшним приобретениям.

Злость мою его логика остудила наполовину. Механику я видел, она была безупречна, как всё у Гольдмана, скандал разогнал лишних, экспертное имя придало скандалу веса, некруглое число добило последнего. Понять можно было каждое звено. Простить сам метод, использование меня втёмную, вслепую, как ту вазу, я не собирался, и конверт в протянутой руке этого не менял.

— Оставьте деньги себе, Давид Маркович.

Гольдман поднял бровь. Денисов рядом издал тихий звук, с каким глотают возражение.

— Сегодня я помог вам услугой, — сказал я. — Экспертизой, вазой и тем, что взял удар Дронова на себя, когда ваши слова полетели в зал под моим именем. Услуги конвертами не закрываются, у них другая валюта. Когда-нибудь услуга понадобится мне. И вы не откажете.

Гольдман долго смотрел на меня. Взгляд его прошёлся по мне заново, как утром по швам пиджака, только мерил он теперь другое, и конверт вернулся во внутренний карман.

— А вы быстро учитесь, Михаил Алексеевич, — сказал он с одобрением. — Обязательство умного человека дороже любого конверта, и вы только что провели сделку лучше половины закрытого зала. Принято. За мной услуга, размер по предъявлении, срок не ограничен.

Он подал руку, и мы обменялись рукопожатием, которое стоило дороже бумаги в конверте. Пожатие у Гольдмана было точное и отмеренное, в этот раз в нём добавился новый грамм, так жмут руку не подрядчику. Так жмут руку стороне.

— И последнее, — сказал я, не выпуская его ладони. — Третий раз спрашиваю. Где самец?

Гольдман высвободил руку без рывка, мягко, и улыбнулся. Не светской улыбкой для зала. Другой, узкой, из тех, что живут у людей, у которых план уже свёрстан, подписан и лежит в сейфе рядом с прочими активами.

— Спокойной ночи, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Передавайте поклон вашей клинике.

И ушёл в особняк, оставив вопрос висеть в третий раз, и висел тот теперь уже не вопросом. Миной с часовым механизмом, тиканье которой мы оба отчётливо слышали.

Денисов дождался, пока за Гольдманом закроются двери, и повернулся ко мне с лицом, на котором бухгалтерия боролась с воспитанием.

— Михаил Алексеевич. Вы сейчас отказались от конверта. От того конверта. Я же видел, какой он толщины, там же… там же наркозник был. Целиком.

— Там был поводок, Кирилл, — сказал я. — Толстый, удобный, с мягкой ручкой. А услуга Гольдмана без срока давности стоит трёх таких конвертов, ты это ещё увидишь. Поехали, такси ждёт.

Такси везло нас в город сквозь ранний вечер, и первые километры мы ехали молча, каждый в своей усталости.

Усталость была хорошего сорта, отработанная. Денисов на заднем сиденье дремал вполглаза, бокс с тарталетками держал на коленях обеими руками, бережно и даже на лежачих полицейских приподнимал его, гася подвеску локтями.

— Кирилл, — сказал я, когда за окном пошли знакомые окраины. — Завтра и послезавтра у тебя выходные.

Денисов открыл глаза.

— Как выходные? А приём? У меня на завтра перевязки, и этот, шпиц ещё…

— Перевязки сделает Смолина, шпица посмотрит тоже, у нас теперь есть второй врач, и она, по сегодняшним отзывам, справляется с задачами посложнее шпица. А у тебя за сутки, госэкзамен по каталогам, первые в жизни живые торги, наркозный аппарат, взятый в одиночку, и полный комплект лаборатории. Ты своё отработал на неделю вперёд. Отдыхай. Маму тарталетками обрадуй. Это назначение, Кирилл, а мои назначения в клинике не обсуждаются.

— Есть, — Денисов заулыбался и спорить бросил, из чего следовало, что сопротивлялся он для приличия. — Я, честно говоря, наркозник во сне уже вижу. Как его заносят, а он в дверь не проходит…

— Пройдёт. Я мерил.

— И маму завтра в парк свожу, — продолжал Денисов, глядя в окно и улыбаясь. — Она в будни не соглашается, говорит, у людей работа, неудобно. А тут скажу, официальный выходной, назначение главврача, печать. Против печати она не устоит, она их уважает… Тарталетки вот. Она такие в последний раз на чьей-то свадьбе ела, лет двадцать назад, до сих пор вспоминает.

Я посмотрел на бокс у него на коленях и решил, что вечер, в котором тарталетки едут к чьей-то маме парадным грузом, прожит правильно, чем бы он там ни кончился в закрытых залах.

Высадили мы его у панельки, где он жил с мамой, я смотрел из такси, как второй номер шагает к подъезду, папка под мышкой, бокс нес в другой руке, за красивую ленту. Хороший у меня вырос второй номер. Некоторое время назад он боялся собственной тени и чужого мнения, а сегодня в одиночку брал лоты у Синдикатов.

Такси развернулось и повезло меня домой. Город за окном стоял в длинных летних сумерках, и после особняка с колоннадой он выглядел настоящим до последней вывески.

Квартира встретила меня темнотой и радостным электрическим треском.

— Знаю, знаю, — сказал я, нашаривая выключатель. — Сейчас накормлю.

Шторм крутился у ног, искрил от восторга и голода в равных долях и провожал меня до кухни почётным конвоем. По каналу от него шло незамутнённое:

«…пришёл!.. большой пришёл!.. еда?.. сначала еда, потом всё остальное!..»

Олеси не было. На столе, под магнитом на холодильнике, обнаружилась записка, продублированная сообщением в телефоне, что у них банкет в ресторане, обслуживают до упора, будет поздно, котлеты в холодильнике, Шторма не перекармливать, он врёт, что голодный.

— Врёшь, что голодный? — спросил я у леопардёнка.

«…чистая правда!.. умираю!.. вон миска, сам посмотри, пустая!..»

Миска была вылизана до зеркального блеска, что не доказывало ничего, кроме тщательности. На всякий случай я свозил пальцем по датчику умной кормушки, последняя выдача два часа назад, штатная. Шторм перехватил мой взгляд и сделал морду зверя, преданного всеми, кого он любил.

«…она врёт… железка врёт… не корми железку, корми меня…»

Я выдал ему положенное по норме, включил чайник и, пока грелись котлеты, прошёлся по квартире, оглядывая её тем взглядом, каким осматривают фронт работ.

Фронт был на месте, весь, по утреннему списку. Полка в ванной стояла у стены, прислонённая, с оскорблённым видом, о которую ушибаемся мы с Олсей по очереди. Кран на кухне капал в подставленную тряпочку, и тряпочка эта, серая, скрученная, была самым красноречивым предметом в доме. Карниз в спальне держался на честном слове и одном шурупе из четырёх.

А в прихожей, у обувницы, стоял пакет, в пакете лежал шуруповёрт. Кириллов, судя по потёртостям и наклейке с телефоном салона. Олеся его взяла, как обещала, и прикрутить полку не успела, банкеты в её ресторане шли всю неделю, она приходила и падала.

Костюм я снял и убрал на плечики со всей почтительностью, он отслужил свой первый рабочий день с перевыполнением, взял на себя фейсконтроль, Дронова и двести тридцать семь миллионов чужих денег, и заслужил отдых. Взамен я надел домашнее и почувствовал, как вместе с одеждой сменился и человек, эксперт господина Гольдмана остался на плечиках, к полке шёл жилец.

Я посмотрел на шуруповёрт. На полку. На часы, начало девятого, вечер целиком мой.

Хирург, значит, сказал я себе. Сорок лет тонкой моторики, две жизни стажа, руки, которым доверяли сосуды. Неужели эти руки не победят полку, кран и карниз. Сделаю всё сам, до её прихода. Устрою сюрприз.

Знал бы я, с каким противником связываюсь.

Начал я с полки, по-хирургически, с разметки.

Уровень нашёлся в кладовке, карандаш за ухом, точки выверены, отступы промерены дважды, как учили. Полка приложена, отверстия совпадают, дюбели в комплекте. Операционное поле подготовлено идеально. Я вставил биту, приложил шуруп и нажал.

Первый же шуруп провернулся вхолостую.

Под плиткой, в том единственном месте, куда прицелилась разметка, оказалась пустота, то ли штроба, то ли каверна в старой стене, и дюбель болтался в ней, как зуб в лунке. Я перемерил. Сместил разметку на пять сантиметров. Второе отверстие вошло в стык плитки, скололо уголок, и я высказался о строителях этого дома коротко и по-латыни.

«…что делаем?.. — Шторм устроился на пороге ванной, обернув лапы хвостом, и наблюдал с профессиональным интересом. — …крутить!.. сильнее крутить!.. дай я лизну эту железку!..»

— Железку не лизать, — сказал я вслух. — Это бита, она в масле.

«…я быстро!..»

— Ассистент. Не лезьте под руку.

Дальше пошла импровизация, знакомая любому хирургу, план операции хорош ровно до вскрытия. Дюбели из комплекта оказались коротки для этой стены, и я отправился в кладовку, в экспедицию по чужому наследству. Кладовка в съёмной квартире, это археологический памятник.

Три слоя прежних жильцов, банка с гвоздями всех эпох, половинка рубанка, лыжная палка без пары. В банке из-под кофе, под слоем шайб, нашлись сухие деревянные чопики, идеального калибра, и я мысленно поблагодарил неизвестного предшественника, судя по чопикам, он с этими стенами тоже воевал и тоже победил.

Я рассверлил отверстия, посадил чопики на упор, дал им обжиться и повёл шурупы заново, вручную, с чувством, по четверти оборота, слушая пальцами, как дерево берёт резьбу.

«…скучно крутишь… — прокомментировали с порога. — …надо быстро!.. вжух!..»

— Вжух у нас уже был, ассистент. После вжуха в стене дырка со сколом. В медицине это называется ятрогения, осложнение, нанесённое лечением.

«…ят-ро… — Шторм честно попробовал слово на вкус и бросил. — …дай железку…»

«…а если её снизу подпереть мной?.. — предложили с порога, когда я примерял полку в третий раз. — … я крепкий… буду жить в ванной…»

— Ассистент, вы держите пост под полкой, это ответственная должность. Совмещение не положено по штату.

Четвёртый шуруп дошёл до упора с тем самым плотным финальным усилием, которое не спутаешь ни с чем. Я повис на полке всем весом, качнул, дёрнул. Полка стояла намертво, мёртвой хирургической хваткой, хоть гири складывай.

— Принимайте работу, ассистент.

Шторм подошёл, обнюхал полку снизу, ткнулся в неё лбом, проверяя на прочность доступным ему методом, и вынес заключение:

«…крепко… моё место под ней… тут буду сидеть…»

Первый этап был закрыт. Я собрал инструмент, посмотрел на часы, девять двадцать, и пошёл на кухню, на звук капели.

Кран сдался не сразу.

Воду я перекрыл на стояке, предварительно найдя его за фальшпанелью, о которую сломал ноготь, и вентиль поддался с четвёртого усилия. Инструмент я разложил на полотенце, по порядку применения, и разобрал смеситель до последней гайки.

Диагноз подтвердился на третьей минуте, прокладка. Родная резинка задубела до состояния сухаря, растрескалась по кругу и пропускала той самой мерной капелью, которая неделями сводила Олесю с ума.

Новой прокладки в доме, разумеется, не было.

Зато в моём домашнем наборе, в аптечке, лежал медицинский жгут, и дальше включилась смекалка человека, который много лет шил сосуды. Прокладка, если смотреть на неё без предрассудков, это та же лигатура, только скучнее, её работа, перекрывать ток жидкости в заданном месте с заданным усилием.

Я приложил старую резинку к жгуту, обвёл иглой от шприца вместо карандаша и вырезал копию маникюрными ножницами Олеси, за которые мне ещё предстояло ответить. Два прохода по кромке, примерка, доводка. Села как родная.

Смеситель собрался обратно за пять минут. Я открыл стояк, пустил воду, закрыл кран и замер над ним с секундомером в голове, сняв зажимы.

Сухо. Минута, две. Ни капли.

Шторм явился на звук воды, когда я делал контрольный пуск, сунулся к раковине, попытался поймать струю лапой и получил брызгами в нос. Леопардёнок отпрыгнул, искранул и уставился на кран с глубоким недоверием.

«…он плюётся… раньше капал тихо, а теперь плюётся… верни как было…»

— Не верну. Теперь это исправный кран, привыкай.

— Живи, — сказал я крану и торжественно отправил серую тряпочку в стирку. Символ эпохи покидал сцену.

Оставался карниз, и на карнизе меня ждала засада.

Шуруповёрт Кирилла бодро зажужжал, довёл первый шуруп до половины и умер. Полностью, без агонии, с тем безнадёжным затухающим звуком, каким умирает севший в ноль аккумулятор. Я обыскал пакет. Зарядки в пакете не было, Олеся взяла инструмент уже разряженным, о чём Кирилл, человек широкой души и такой же точности, разумеется, не предупредил.

— Ручная работа, значит, — сказал я карнизу. — Тебе же хуже.

Докручивал я отвёрткой, стоя на табурете, и это была работа на выносливость, восемь шурупов в потолочное перекрытие, каждый с упором, с прогрессией по четверти оборота, с перехватом затёкшей кисти. Шторм устроился внизу, задрав морду, и непрерывно комментировал, потому что на карнизе он видел будущую штору, а на шторе, судя по каналу, своё законное место.

«…туда повесят большую мягкую… я знаю, я видел… заберусь наверх… сверху всё видно… засада!.. я в засаде, никто не знает, а я в засаде!..»

— Все будут знать, что ты в засаде, — сказал я, меняя руку. — Штора будет искрить, как гирлянда.

«…это хитрость такая…»

На шестом шурупе восторг его достиг критической массы, и по шерсти леопардёнка побежали частые искры, прямо под моим табуретом, в опасной близости от металлической отвёртки.

— Так, — я опустил инструмент и посмотрел вниз. — Лекция по технике безопасности, ассистент. Пункт первый, искрящая шерсть и стальная отвёртка в одних руках не совмещаются. Пункт второй, хозяин на табурете, получивший разряд, падает на ассистента. Всем участникам больно, шторы никто не вешает. Выводы?

Шторм выслушал, прижав уши, обиделся на слово «нельзя», которого я даже не произносил, но которое висело в воздухе, и удалился на два метра, всем видом показывая, что засады отменяются навсегда. Пришлось после восьмого шурупа спуститься и выдать лакомство, официально, за ассистентскую выдержку. Обида была съедена вместе с лакомством, целиком.

К одиннадцати всё было кончено. На ладони, у основания указательного, честно горела свежая мозоль от отвёртки, первая мозоль этих рук за две жизни, полученная вне операционной, и я разглядывал её с неожиданной гордостью. Полка висела. Кран молчал. Карниз держал контрольный вис на всей моей руке, не дрогнув, и я на пробу повесил на него плечики с рубашкой.

Чай я пил на кухне, в тишине, которую больше не портила капель. Чувство внутри стояло знакомое, из операционных, сложный день, длинный доступ, чистое закрытие.

Я ещё раз прошёлся по объектам с придирчивостью заведующего на обходе, подёргал полку, повертел краном, посмотрел на карниз снизу. Швы состоятельны. Пациенты стабильны.

Олеси всё не было. Двенадцатый час, и я набрал её сам.

— Мишенька, — в трубке шумел ресторанный зал, звенела посуда, голос у неё был замотанный и тёплый разом. — Живая я, живая. Банкет никак не разойдётся, юбиляр пошёл по третьему кругу тостов. Буду совсем поздно, ты меня не жди.

— Встретить?

— Спи, — сказала она тем голосом, каким запрещают приятное. — Ты после своих аукционов, я же слышу. Возьму такси, доберусь, я взрослая девочка. Утром всё расскажешь. Целую.

— И, Миш… Шторма не перекармливай, он тебе наврёт с три короба.

— Уже наврал. Кормушка его сдала с потрохами.

— Целую. Осторожнее там с юбиляром.

Она засмеялась и отключилась, а я допил чай, проверил, что Шторм занял пост под новой полкой. Действительно занял, улёгся и уснул с видом гарнизона, и сам пошёл спать.

Засыпая, я успел подумать только одно, простое и очень приятное, утром она зайдёт в ванную, потянется к полке, привычно готовясь её обойти, а полка будет висеть. И кран будет молчать. Хороший получится сюрприз, беззвучный, из лучших.

Напоследок, уже сквозь дрёму, пришла кривая, зато точная посторонняя мысль. Вчера при мне человек заплатил двести тридцать семь миллионов за существо, которого не должно быть. А лучшей сделкой этих суток я, подумав, признал прокладку, вырезанную из медицинского жгута маникюрными ножницами. Бесплатно.

С этой мыслью я и уснул, и спал без снов, чего со мной не случалось давно.

Проснулся я по будильнику и первым делом услышал рядом дыхание.

Олеся спала, добравшаяся среди ночи, уткнувшись в подушку, и будить её не поднялась бы рука у человека и почерствее меня. Я выбрался из-под одеяла по миллиметру, позавтракал, черкнул записку «Обед не готовь, поем в клинике. Полюбуйся в ванной» и вышел, притворив дверь так, что не щёлкнул даже замок.

Сюрпризы с полкой и краном ей предстояло обнаружить без меня, лучшие сюрпризы работают в одиночестве.

Клиника встретила меня рабочим утром. Смолина была уже на месте, в своём отглаженном халате, Ксюша за стойкой, и журналы за вчерашний день лежали в таком порядке, что проверять их было почти скучно.

Я всё же проверил, по привычке, строку за строкой. Приём прошёл штатно, восемь пациентов, ни одного срыва. Пёс после ДТП, получивший, наконец, в журнале кличку, Байкал, ночь пережил ровно, температура в норме, дренаж чистый, перевязка в шесть утра по графику, подпись Смолиной, она приехала к перевязке за час до смены.

— Ксения, — сказал я, закрывая журнал. — За вчерашний день хочу поговорить отдельно. Ты среагировала правильно во всём, от каталки до звонков. Горжусь, официально.

С жёрдочки мне тем временем настойчиво семафорили. Феликс сидел, вытянувшись, и взгляд его содержал служебную записку, поэтому, закончив с журналами, я прошёл в стационар, и комендант перелетел следом.

— Доклад по объекту за истёкшие сутки, — начал он вполголоса, с наслаждением человека, дорвавшегося до любимой работы. — Кодовое обозначение объекта: «Скальпель». Утверждаете?

— Утверждаю.

— Докладываю. Объект «Скальпель» прибыл за час до смены, самовольно, произвёл перевязку раненого. Работал образцово. В течение дня объект дважды останавливался у двери. Не прикасался, не принюхивался, только смотрел. Также объект один раз посмотрел на меня и сказал «угу» первым. Провокация, оцениваю как проверку связи. Я не поддался.

— Молодец, что не поддался. Что-нибудь тревожное?

— Тревожного нет, — Феликс помялся и добавил с неохотой честного разведчика: — Есть непротокольное. Объект вчера, после операции, когда все вышли, погладил раненого по голове и сказал ему «терпи, дурак, жить будешь». Вслух. Думал, никто не слышит. Заношу в дело?

— Занеси, — сказал я. — В раздел «смягчающие обстоятельства».

Комендант убыл на пост, а я вернулся в приёмную и повернулся ко второму врачу.

— Екатерина Андреевна. Операция по Байкалу проведена безупречно, решение оставаться у стола было верным и спасло пациента. Благодарю за работу.

— Это моя работа, — ответила Смолина, но уголок её рта на слове «безупречно» дрогнул на миллиметр вверх, и я в очередной раз отметил, что похвала действует и на швейцарские механизмы.

Сдержанно, по делу, без лишнего. Больше ей от меня сегодня не полагалось, потому что в голове у меня, пока я листал её идеальные записи, дозревала мысль, которую я гонял со вчерашнего вечера.

Испытание нужно продолжать. Один экзамен, даже сданный так, ничего не гарантирует, протокол она нарушила ради пациента на столе, при свидетелях из своей новой команды. Следующая проверка должна быть выше уровнем и глубже. Мне нужен зверь, о котором нельзя рассказать в Синдикате. Не Феликс, не то, что за фальшстеной, а что-то промежуточное, контролируемое, что-то…

Что-то промежуточное, контролируемое, с легендой на случай провала, и обязательно на её дежурстве, потому что настоящие экзамены сдаются не при комиссии, а в ночную смену, когда рядом никого… Стоп.

Я оборвал мысль, не дав ей дозреть до неосторожности. Есть мысли, которые нельзя додумывать в помещении, где сидит контрразведка с идеальным слухом и сова с привычкой всё заносить в протокол, тем более что это одно и то же лицо. План намечался. Раскрывать его было рано даже самому себе.

— Михаил Алексеевич, — напомнила от стойки Ксюша, сверяясь со своим блокнотом. — Завтра в одиннадцать собеседование по админам. Тётенька из поликлиники. Вы обещали зайти на последние пять минут.

— Зайду. Готовь свои вопросы.

Звонил и владелец Байкала, уже дважды, благодарил, плакал в трубку и порывался привезти «весь гонорар мёдом, у меня пасека». Ксюша твёрдо перевела пасеку в рублёвый эквивалент по прейскуранту, но баночку в счёт будущих перевязок всё-таки приняла, для Смолиной, «врачу от пациента положено».

Колокольчик звякнул, ввалился Саня с воплем «всем доброе утро, кто по шаверме после обеда, записываю!», и начался приём.

Отработали штатно. В предобеденное время Саня ушёл за шавермой на всех, со списком в телефоне и наказом не перепутать «без лука» и «с двойным халапеньо». Ксюша была в стационаре, у тяжёлого Байкала. В приёмной остались мы со Смолиной и предобеденная тишина.

Тишину открыл колокольчик. Вошёл владелец, крупный мужчина, и мастиф при нём был под стать, молодой эфирный мастиф килограммов на семьдесят, палевый, с грудью шире моей, и шёл он, заметно припадая и оберегая правую заднюю.

— Занозил где-то, — виновато пробасил владелец. — Третий день лижет, там уже вздулось, а он не даёт смотреть, зубами щёлкает. Он добрый, вы не думайте, просто больно ему.

Мастифа звали Барон, было ему полтора года, и характер у него оказался ровно тот, что заявлен, на осмотровом столе он не рычал и не рвался, только мелко дрожал всей тушей и виновато лизнул меня в запястье, когда я нащупал горячее.

Смотреть там было на что. Глубокий, созревший занозный абсцесс, сидел он в самом неудобном месте из возможных, в паху задней лапы, у самой складки, там, куда не подлезть ни с одного приличного угла.

Я поставил местную анестезию, обколов по периметру, выждал положенные минуты, проверил чувствительность кончиком зажима, зона молчала, но зверю про это никто не доложил, он дёргался на само приближение рук, по памяти о боли. Вскрывать и чистить, безальтернативно, под местной, и для этого семьдесят килограммов доброй, но очень больной собаки требовалось зафиксировать намертво.

— Нужна Ксения, — сказал я, примериваясь. — Позову.

— Ксения с дренажом стоит, не дёргайте её, — Смолина уже мыла руки. — Сами справимся, что мы, вдвоём мастифа не удержим. Я фиксирую, вы работаете. Начали. Фиксация крупных, вариант силовой, — прокомментировала она на ходу, как комментируют для интерна, и я усмехнулся про себя, у стола командует тот, кто держит. — Голову замыкаю первой, корпус вторым, работайте по готовности, на перехваты не отвлекаюсь. Всё, пошла.

И она зафиксировала.

Сделала она это по всем правилам силовой фиксации крупных пород, навалилась на мастифа сверху и сбоку, прижав его корпус и голову к столу собственным весом, обхватив, замкнув, погасив ему все степени свободы.

Поза при этом у неё вышла та, какая выходит при такой фиксации всегда, внаклонку, поперёк стола, спиной ко мне, и деваться из этой позы ей было нельзя ни на сантиметр, потому что фиксация держится неподвижностью.

А мне нужно было подойти сзади и работать в паху задней лапы. Инструментом. Точно.

Я зашёл с вытянутых рук, издалека, как сапёр. Не достал, угол не тот, лезвие идёт вкось, так вскрывают только собственные пальцы. Я сместился, зашёл сбоку, от бедра, мастиф тут же дёрнул задом, почуяв движение у больного места, и Смолина, гася рывок, прошипела сквозь зубы:

— Фиксация уезжает! Не танцуйте там!

Третий заход я выполнил от изголовья, через плечо Смолиной, по диагонали, и это была уже чистая художественная гимнастика, рука вытянута, кисть вывернута, лезвие смотрит под неудобным градусом, а между моей грудью и её спиной я старательно, инженерно выдерживал просвет сантиметров в десять.

Просвет съедал всю жёсткость упора. Инструмент в такой позиции дрожал, как удочка, и работать им по гнойной полости было бы чистым вредительством.

Я не танцевал.

Я, взрослый мужик с менталитетом профессора, изо всех сил решал задачу, как работать инструментом в точке, доступ к которой лежит строго через плотный контакт с наклонившейся красивой женщиной, и не осуществить этот контакт.

Я выгибался буквой «зю», строил из позвоночника конструкции, за которые остеопат отдал бы годовую выручку, потел, и потел, честно признаться, не от сложности раны.

Барон, надо отдать ему должное, держался лучше нас обоих, из троих участников композиции достоинство сохранял только он, да и то потому, что ему обкололи всю зону интереса.

Мастиф дёрнулся снова, сильнее. Стол скрипнул.

— Михаил Алексеевич! — Смолина скомандовала, не поворачивая головы. — Да не стесняйтесь вы уже! Прижмитесь и работайте!

И я выдохнул, отключил в себе всё лишнее, как отключал его перед сложным доступом, и прижался. Вплотную, грудью к её спине, приняв на себя её упор, руки поверх её рук, и в этой позиции, наконец-то устойчивой, наконец-то с правильным углом, сделал три движения, разрез, ревизия, дренаж.

Мастиф взвизгнул, дёрнулся в последний раз и обмяк с тем громадным облегчением, с каким обмякает зверь, у которого перестало болеть.

Гной пошёл в дренаж, отёк спал на глазах. Барон шумно, со всхлипом задышал ровнее, и владелец из-за стойки забормотал «слава богу, слава богу», комкая поводок.

Готово. Чисто. Три секунды работы после десяти минут хореографии.

И в эту секунду звякнул колокольчик.

Дверь клиники распахнулась, и на пороге, с большим контейнером в руках стояла Олеся.

Она приехала с обедом. Она обнаружила утром полку и кран, я понял это по контейнеру, по её лицу, светлому, приподнятому, с заготовленной улыбкой, она приехала сказать спасибо и накормить.

А дойдя до операционной, увидела она следующее, её мужчина, раскрасневшийся, со сбитым дыханием, плотно прижат сзади к эффектной незнакомой женщине, которая стоит внаклоне над столом, тоже раскрасневшаяся, тоже дышащая вразнобой после борьбы, и руки его лежат поверх её рук.

Мастифа, ради которого выстроилась вся эта композиция, видно не было. Совсем.

В клинике было слышно только мастифа. Барон шумно и мокро дышал в дренаж, с присвистом облегчения, и на этом звуковом фоне контейнер в руках Олеси казался предметом из другой пьесы.

Первым делом я закончил с дренажем, две полоски пластыря крест-накрест, проверить ход трубки, придержать край повязки. Только после этого я разогнулся и отступил от стола. Много лет работы имеют свои плюсы, тело сначала доводит манипуляцию до конца, потом участвует в личной жизни.

— Так, — сказала Олеся.

Слово было короткое, а интонация длинная. С такой интонацией она когда-то выставляла из кафе пьяного бугая, и бугай, помнится, ушёл сам.

— Нет, вы продолжайте, — она аккуратно поставила контейнер на стойку, звук вышел тихий и оттого страшный. — Я не вовремя, да? У вас тут… производственный процесс. Вижу. Плотный такой процесс, спина к спине не пролезешь.

— Олеся…

— А вы, — она перевела взгляд на Смолину, и я физически ощутил, как сместился прицел, — быстро осваиваетесь, я смотрю. Недели не отработали, а уже в такой, скажем, тесной связке с руководством. Удобная поза для планёрок. Практичная.

Смолина выпрямилась над столом. Перчатки на ней были в сукровице по самые манжеты, и она подняла руки согнутыми в локтях, стерильным жестом хирурга, которому некуда их деть, и так и стояла с поднятыми руками посреди приёмной. Лицо у неё пошло багровым от воротника вверх, ровной волной, и я впервые за все дни увидел, как с этого лица сошла невозмутимость.

Из стационара на голоса вылетела Ксюша и застыла в дверном проёме.

Владелец Барона вжался в стойку регистрации и смотрел в прейскурант.

«…не болит… хорошо-о… почему тёплые люди лают?.. вожак, скажи им, пусть не лают…»

Вожак. Спасибо, Барон. Хоть кто-то в этом помещении верил в мой авторитет.

Олеся набрала воздуха для следующей очереди, и я понял, что она наговорит того, за что ей будет тошно до вечера. Прерывать не стал. Есть кровотечения, которые надо дать отвести, зажимать их на полуслове себе дороже.

— Я ему обед везла, — сообщила она Смолиной таким тоном, каким предъявляют вещественные доказательства. — Полку он мне прикрутил, кран починил, я думала какой мучжина. Еду сказать спасибо. Захожу. А человек тут греется об коллег в рабочее время. Об новеньких. Со стажем у вас, наверное, всё хорошо, да? Опыт чувствуется.

— Олеся, — сказал я.

Сказал без оправданий, обычным своим тоном. Её переполняли эмоции. И для женщин это нормально, быть слишком эмоциональными.

— Подойди сюда.

Она осеклась. В сценарии скандала такой реплики не предусмотрено, там дальше по тексту полагается «ты всё не так поняла». Она моргнула, посмотрела на меня, на мои перчатки, тоже в сукровице по манжеты, и пошла к столу, уже догадываясь, что картина вблизи окажется хуже для неё самой.

— Смотри, — я развернул бестеневую лампу. — Знакомься. Барон, мастиф, семьдесят один килограмм живого веса. Вот это, — я показал зажимом на выбритый пах, на дренаж, на границу вскрытой полости, — абсцесс. Был. Размером с твой кулак, глубокий, между бедром и брюшной стенкой, зреющий вторую неделю, температура у пса под сорок. Доступ к нему существует один, снизу и сзади, под углом, в живой ткани, у зверя, который от боли выдёргивался из рук. Такого пациента на столе держат всем телом. Екатерина Андреевна держала. А я работал в единственной точке, из которой туда достаёт инструмент.

Олеся смотрела на дренаж. По трубке шло, зрелище было доходчивое, из тех, что заменяют часовую лекцию.

— Прижаться пришлось, потому что на вытянутых руках лезвие гуляет, — закончил я. — Гуляющее лезвие в гнойной полости калечит. Вот, собственно, вся страсть, которую ты застала.

Барон выбрал этот момент, чтобы поднять голову, оглядеть собравшихся мутными от седации глазами и вывалить язык. Язык был размером с полотенце.

«…тёплая… этой можно чесать меня… пусть чешет…»

Хвост его стукнул по столу два раза, тяжело, как швартовый канат.

Остывала Олеся так же, как вспыхивала, без переходных стадий. Я видел, как это произошло, по глазам, семьдесят один килограмм пациента, свежий шов, дренаж, лоток с инструментами, окровавленные перчатки в двух экземплярах, и вся картина, которую она себе досочинила от двери, целиком осыпалась, а на её месте встала другая, обыкновенная, рабочая. И стало ей, судя по лицу, стыдно в квадрате, за сцену вообще и за формулировки в частности.

— Ой, — сказала она тихо.

Ёмкое медицинское резюме. Подписываюсь.

Она повернулась к Смолиной. Та уже опустила руки и стояла у стола с планёрочной, но багровость ещё не сошла со скул.

— Екатерина Андреевна… Простите меня, пожалуйста. То, что я вам наговорила, было мерзко. Вы работали, а я… Простите. Правда.

Извинялась Олеся без вихляний, полным предложением и глядя в глаза.

Смолина помолчала. Стягивала перчатки, свернула их одну в другую, отправила в бак, всё это молча, и пауза уже начинала звенеть, когда она наконец повернулась.

— Забудьте, — сказала она. И вдруг добавила, с непонятно откуда взявшейся интонацией живого человека, — Признаю, из дверного проёма биомеханика силовой фиксации выглядела… весьма неоднозначно. Я бы тоже сделала неправильные выводы.

Мы все переваривали услышанное. Ксюша в дверях издала звук зажатого носом смешка. Первая трещинка во льду.

Владелец Барона отклеился от прейскуранта, расплатился за вскрытие с седацией и за перевязочные, пять восемьсот по чеку, тысячу положил сверху со словами «за представление доплачиваю» и отбыл.

Барона мы свели со стола вчетвером. Он норовил облизать всех участников конфликта по очереди, примирение понимал широко.

Олеся мыла руки у раковины дольше, чем требовалось. Неловкость с неё ещё не сошла, я видел это по плечам.

— Я же чего приехала, — сказала она. — Полка. И кран. Я утром встала, а кран молчит. Ты не представляешь, как это, когда столько времени капал, а теперь нет. Я стояла и слушала. Я тебе обед привезла, речь заготовила. Про настоящего мужчину, между прочим. А вместо речи устроила вот это.

— Бывает, — я махнул рукой. — Считай, что речь я услышал. В авторском пересказе.

Она фыркнула, развернулась, и мы обнялись, прямо там, между раковиной и стойкой.

Контейнер она распаковывала с той серьёзностью, с какой сапёры разминируют. Внутри были котлеты с пюре и малосольные огурцы в отдельной баночке, порезанные вдоль. Я сел за стол в подсобке и ел без всякой сдержанности, а Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела на этот процесс со сложным выражением, в котором виноватость постепенно проигрывала теплу.

Посреди второй котлеты мне некстати вспомнилась столовая Госпиталя, линия раздачи, где котлета глухо стучала о тарелку, и много лет той жизни я считал такой стук нормой. Я дожевал и на всякий случай посмотрел на Олесю ещё раз.

Дверь распахнулась с ноги, колокольчик издал звук короткого замыкания, и в приёмную влетел Саня с пакетом размером с подушку.

— Обед прибыл! — объявил он с порога. — Брал по головам, всё посчитал! Мне с двойным мясом, Ксюхе без лука, Екатерине Андревне классику, потому что я не знал, чего она любит, а классика, это безопасно, шефу…

Он дошёл до подсобки и увидел шефа.

Шеф сидел над опустевшим контейнером и доедал малосольный огурец. Рядом с контейнером стояла Олеся.

Саня застыл. На лице его произошла трагедия, радость логиста, доставившего ценный груз, споткнулась о факт и рухнула.

— Шеф, — сказал он с искренним горем. — Как же так. Я же по головам. Одна же теперь пропадёт. Она же с двойным сыром. Она остынет и всё, шаверма второй жизни не имеет.

— Александр, — сказал я, — ты сейчас произнёс это с такой скорбью. С такой не всякий провожает родственников.

— Так о родственниках, Михаил Алексеич, другие родственники позаботятся, а она, нет!

— Забирай сироту себе на добавку, спасёшь.

Саня просветлел. Двойное мясо плюс двойной сыр, арифметика утешения сошлась у него без остатка.

Обедали вразнобой, Ксюша утащила свою порцию к стойке, чтобы видеть дверь, Смолина ела в ординаторской, аккуратно, над развёрнутой салфеткой, Саня устроился на подоконнике и вёл с шавермой личные отношения. Олеся тем временем прощалась, банкеты в её ресторане шли всю неделю, и до вечерней смены ей надо было ещё успеть выспаться.

— Всё, я побежала, — она чмокнула меня, подхватила пустой контейнер и уже от двери обернулась к Смолиной. — Екатерина Андреевна. Ещё раз извините. И… держите его в тонусе, он когда без присмотра, то питается сухарями и совестью.

— Приложу усилия, — ответила Смолина без улыбки, но и без льда.

Колокольчик отзвенел, и клиника вернулась в рабочее русло. Ксюша записывала на послеобеденное время перевязку и два первичных, Саня уволок тряпку и ведро в сторону операционной, из ординаторской слышался шелест, Смолина заполняла карту Барона.

Я вытер стол в подсобке и поймал себя на том, что стою с тряпкой и думаю вовсе не про запись после обеда.

Думал я про то, что в моей клинике работает человек с выучкой Синдиката, что этому человеку я сегодня доверил спину в прямом смысле слова, и что доверие моё до сих пор держится на ощущении. Ощущениям своим я верил. Но за дверью стационара спал зверь, за которого любая корпорация выдала бы бюджет небольшого города, и ставить его на ощущение я права не имел.

Проверку на руки Смолина прошла. Оставалась другая.

После обеда я оставил Смолину на приёме, Ксюше сказал писать сложное на меня и увёл Саню в новое крыло. Официальная версия звучала как «проверить рабочих», и версия эта не вызвала вопросов ни у кого, включая самих рабочих.

Бригада Алишера заходила со своего входа, с улицы, и по клинике не шастала, за что я был благодарен прорабу, каждый посторонний в моих коридорах старил меня на месяц. Перфоратор долбил несущую с упорством дятла, вышедшего на сдельную оплату.

Алишер обнаружился у оконного проёма, с рулеткой и карандашом за ухом.

— Михаил! — он привычно перекричал перфоратор, не напрягаясь. — Смотреть пришёл? Смотри. Вот тут смотровая вторая будет, тут твоя лаборатория, розетки по проекту, силовую тянем в четверг. Отстаём на два дня. Плитку привезли не ту, я развернул.

— Не ту — это какую?

— Скользкую. Красивая, спору нет, но у тебя тут звери, кровь, вода. Упадёт кто. Я заказал шершавую, разница восемь тысяч, с меня магарыч за задержку.

Вот за это я и платил его бригаде сверх сметы без разговоров. Человек развернул фуру плитки, потому что подумал про чужих зверей на мокром полу.

Я покивал, задал пару вопросов для достоверности, про четверг и про силовую, и увёл Саню в дальний угол, к будущей лаборатории, где перфоратор глушил всё живое и слышно нас было только на расстоянии вытянутой руки.

— Саня. У тебя в лаборатории, куда кровь возим, знакомые есть?

— Обижаете, шеф, — Саня даже оскорбился. — Я же туда всё время катаюсь. Я там почти свой. Меня девчонки на приёмке по имени знают, охранник Толя мне должен за прошлый косяк свой, а Петрович из биохимии со мной рыбачить зовёт. А чего?

— Ничего пока. Слушай внимательно и запоминай, повторять при людях я это не буду.

Саня подобрался. Умение мгновенно переходить из балабола в исполнителя выработалось у него куда более нервной логистики.

— Будь наготове. Сегодня, возможно, скажу и поедешь туда с пробиркой. Обычной пробиркой, обычная кровь. Вместе с ней я дам тебе бумажку, на бумажке будет написано, что должно стоять в бланке результата. Твои знакомые должны сделать анализ честно и распечатать два бланка. Первый, настоящий, с реальными цифрами. Его ты забираешь и везёшь мне в пет-пункт, никому не показывая. Второй бланк, с тем, что написано на моей бумажке. Его они выдадут тому, кто приедет за результатом.

Саня похлопал глазами.

— Так а… кто приедет-то?

— Узнаешь.

— А зачем два?

— Затем.

Саня почесал затылок с усердием, будто чешется мозг.

— Шеф, я ничего не понял, если честно. Совсем. Но раз надо, сделаем, Петрович не откажет, он мне за спиннинг обязан… А это не подстава? Ну, в смысле, никого не подставляем?

— Подставляем, — сказал я честно. — Одного человека. Под суд Покровского.

Он поразмыслил над формулировкой, ничего из неё не извлёк и кивнул с полным доверием. За это доверие я его и держал при себе, хотя аудитор ужаснулся бы такой кадровой политике.

Перфоратор смолк, и в наступившей тишине стало слышно, как в пекарне, Валентина Степановна гремит противнями. Запах сдобы просачивался даже сквозь бетонную пыль, и молодой желудок отозвался на него заинтересованным урчанием, а старик внутри напомнил про две котлеты, съеденные час назад, и предложил не позориться.

Вернувшись на приём, я обнаружил, что смотрю на каждого входящего особенным взглядом.

Мне нужен был случай. Правильный случай для одного узкоспециального экзамена, и до вечера я перебрал с десяток кандидатов, забраковав всех.

Пенсионер с таксой пришёл подстричь когти, восемьсот рублей по прейскуранту и ноль пространства для манёвра. Семейная пара с котом принесла анализы из другой клиники, свежие и хорошие до скуки. Дама в леопардовом палантине притащила шпица с «нервным срывом на почве переезда» и сама пребывала в состоянии, при котором любой эксперимент над её зверем закончился бы бригадой с носилками, причём вызывать пришлось бы даме.

Между этими кандидатами вклинился случай, для экзамена бесполезный, зато украсивший день.

Парнишка лет четырнадцати внёс клетку, в клетке сидел волнистый попугай, и сидел он прижатый боком к прутьям, с выражением глубокого недоумения в круглом глазу. Попугай время от времени с усилием отдирался от прутьев, перебирался на жёрдочку, после чего его плавно, с неотвратимостью физического закона, притягивало обратно.

— Он магниты склевал, — сознался парнишка. — С холодильника. Неодимовые, маленькие такие, штук пять. Мы сначала думали, показалось, а потом он к ложке прилип.

Браслет подтвердил, инородные тела в зобу и мускульном желудке, металл. Птицу оставили на эндоскопию, три пятьсот по прейскуранту, парнишка выдохнул и побежал домой за паспортом птицы.

Феликс проводил клетку взглядом, полным профессионального презрения. По статусу коменданта ему полагалось высказаться о птицах, позорящих отряд совообразных пищевым поведением, и высказывание это распирало его изнутри до дрожи в маховых. Наружу вышло только сдавленное, выстраданное:

— Угу.

Режим «обычной совы» давался ему тяжелее любой диеты.

А я между пациентами косился на Смолину. Она вела приём, писала карты убористым почерком без сокращений, сверялась с планшетом, где у неё был выстроен график перевязок, и мыла руки чаще, чем требовал санминимум. Придраться было не к чему, и это царапало само по себе, я всю прошлую жизнь провёл в системе, где такая выправка оплачивалась из бюджета и подшивалась к отчёту.

Цена моей ошибки в этой женщине дремала в трёх метрах от её планшета, и полагаться тут на симпатию я не мог. Мне требовалось знать, что у неё внутри, под выучкой.

Под самый конец приёма, когда Ксюша уже закрывала журнал, над дверью звякнул колокольчик.

На пороге стояла девочка лет десяти с картонной коробкой в обнимку. Коробка была из-под бананов, с прорезанными дырочками по бокам, и держала её девочка так, как держат вещи дороже всего остального имущества.

— Здравствуйте, — сказала она с порога. — Вы ещё работаете? Мама сказала, если закрыто, тогда прийти завтра и не ныть.

— Работаем, — Ксюша уже выплыла из-за стойки. — А кто это у нас в коробочке?

— Только вы громко не разговаривайте, пожалуйста. Он боится.

Мы приглушились всей клиникой. Девочка поставила коробку на смотровой стол, отогнула картонку и тихо сказала внутрь:

— Вылезай. Тут хорошие. Я рядом.

Из коробки показался нос. За носом последовали усы, круглый глаз и ухо, а потом наружу выбрался целиком пациент, и клиника застыла.

Кролик. Судя по палевой дымке вдоль шерсти и характерному мерцанию у корней ушей, эфирный, дикая линия. Некрупный, с два моих кулака. А за кроликом волочился сизо-серебристый хвост-помпон размером с самого кролика, круглый до неправдоподобия, и при каждом движении хвост колыхался отдельно от владельца, с солидной задержкой.

— Это что за… — начал Саня шёпотом.

Кролик услышал чужой голос и исчез. Именно исчез, нырнул в собственный хвост целиком, головой вперёд, и на столе остался один помпон, из которого торчал кончик носа. Помпон мелко дышал.

— Он так прячется, — объяснила девочка. — Вы не бойтесь, он вылезет. Маленький, вылезай. Это доктор. Помнишь, я говорила про доктора?

Помпон выпустил кролика обратно.

«…тихая рядом… большая нора гремела, теперь тихо… если что — хвост… хвост всегда со мной…»

Философия, между прочим, завидная. Не всякий взрослый носит с собой убежище.

Историю девочка изложила коротко. Нашла его во дворе месяц назад, с лапкой. Лапка висела. Выходила, коробка, тряпки, морковка тёртая, лапку примотала к палочке от мороженого, мама сначала ругалась, потом помогала. Теперь он ручной, живёт на лоджии, и она хочет оставить его насовсем, а для этого, как сказала мама, нужно «оформить по закону», и вот она пришла оформлять, и у неё есть деньги, мама дала.

Я поднёс браслет.

[Вид: эфирный кролик — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 1 — Сила 2 / Ловкость 4 / Живучесть 3 / Энергия 2 — Состояние: стабильное]

Осмотр лапки взяла на себя Смолина, и тут случилось то, ради чего стоило дожить до вечера. Кролик не спрятался. Чужие руки легли ему на спину и на заднюю лапу, чужие пальцы прощупали кость по всей длине, а помпон даже не шелохнулся в сторону боевой готовности. Зверь сидел под руками Смолиной смирно, шевелил носом и смотрел на неё с выражением пациента, попавшего наконец к правильному специалисту.

— Перелом здесь был, — она вела пальцем, не поднимая головы. — Диафиз, простой, закрытый. Сросся ровно, ось не ушла. Хорошая шина.

— Это из палочки от мороженого, — уточнила девочка.

— Значит, хорошая палочка, — сказала Смолина без тени улыбки, и девочка просияла.

Я стоял и смотрел на эту картину, на кролика, добровольно сидящего под чужими руками. Звери доверяли ей. С ходу, без прикормки. За такое доверие в моей прошлой жизни платили огромные деньги и всё равно не могли купить, потому что зверя, в отличие от комиссии, невозможно обмануть отчётностью.

С регистрацией вышла заминка. Ксюша полезла в требования, поводила пальцем по экрану и погрустнела, оформить ферала в петы имеет право только лицензированная клиника, с занесением в реестр. Мы под эту категорию не подпадали и про те чистые бланки Смолиной знать пока не нужно. Да и опасно оформлять новых петов по прайсу.

— А у вас нельзя? — девочка перевела взгляд с Ксюши на меня. — Мама говорит, вы лучшие.

— К сожалению, нельзя, солнышко, — Смолина ответила раньше меня, и голос у неё смягчился. — Мы пет-пункт. Оформляют клиники. Мы можем сделать все анализы для оформления, а бумагу выдаст клиника, это недалеко и недорого.

Лучшие в городе. Мама права, девочка, и от этого только обиднее, диагноз мы тебе поставим любой сложности, а бумажку выдать не имеем права. Заноза с формулировкой «статус заведения» засела под лопаткой. Я наклеил на неё бирку «разобраться позже». Позже, Покровский. Не при ребёнке.

Анализы для регистрации мы взяли тут же, стандартная панель, кровь из ушной вены. Кролик перенёс процедуру в хвосте, снаружи оставался нос, и нос этот девочка гладила пальцем и рассказывала ему про то, какой он смелый.

Кровь я набирал сам. И пока набирал, руки и эмпатия доложили мне всё, что требовалось, фон ровный, Ядро отбивает такт без единого сбоя, пульс чистый. Здоровый зверь. Полностью, до последнего маркера.

План сложился пока я подписывал пробирку, целиком и со всеми ходами, и азарт от него отдался в пальцах знакомым покалыванием.

— Результаты завтра, позвоним, — сказал я девочке. — Панель я оформлю срочную, чтобы вам с мамой два раза не ходить. Денег с вас не надо. Кролик останется у вас на время оформления.

— Как это не надо? — насупилась девочка. — У меня есть!

Она отсчитала деньги из нагрудного кармашка и протянула ручку вперед.

— Сегодня акция! — нашлась Ксюша. — Все кролики бесплатно.

— Правда- правда? — засияла девочка.

— Правда, — по-доброму улыбнулся я. Ну не мог я взять с нее и копейки. К тому же её случай будет проверкой для Смолиной. Так что неизвестно еще кто кому денег должен. — Беги домой, завтра за свои петом придешь.

Девчока вприпрыжку побежал на выход. А когда дверь за ней закрылась, я поймал Саню за локоть, сунул ему пробирку и сложенную вчетверо бумажку.

— Пора. Всё, как договаривались. Оформишь как срочную.

Саня развернул бумажку, шевеля губами, прочёл: «Маркер эфирной нестабильности, положительный». Поднял на меня глаза, полные вопросов, не издал ни одного и испарился вместе с пробиркой.

Смолина пришла ко мне ближе к семи, когда приёмная опустела, а Ксюша домывала смотровой стол. В руках у неё был планшет, на планшете открыта карта кролика.

— Михаил Алексеевич. По найдёнышу. Я оформила запрос на срочную панель, лаборатория подтвердила готовность, бланк нужно забрать до закрытия, ребёнку обещали звонок завтра утром. Где Александр? Курьерские функции у нас на нём.

— Сейчас узнаем, — я набрал Саню и включил громкую.

В динамик честно отгудело четыре длинных гудка, после чего женский автомат сообщил, что абонент недоступен.

— Недоступен, — я пожал плечами и убрал телефон. — Значит, едете вы.

— Простите?

— Лаборатория работает до восьми. Бланк нужен сегодня, вы сами только что это сказали.

— У вас для этого существует санитар, — в голосе прорезался металл, тонкой такой проволокой. — Возить биоматериал и бумаги, его функция, я врач, у меня перевязка на девятнадцать тридцать…

— Перевязку сделаю я. Биоматериал санитар уже отвёз. Вам остается только забрать. Порядок вам знаком лучше моего. Не обсуждается, Екатерина Андреевна.

Она смотрела на меня, и я почти слышал, как внутри неё регламент сверяется с регламентом. Придраться было не к чему, всё, что я сказал, было скучной процедурной правдой. Она кивнула, забрала сумку и вышла, ее каблуки простучали по крыльцу с избыточной чёткостью.

Дверь закрылась. Ксюша вынырнула из смотровой с тряпкой в руке и с глазами, круглыми даже по меркам её очков.

— Михаил Алексеевич. Что происходит? Вы же никогда никого не гоняете за бланками, вы же сами говорили, что врач у стола ценнее! Что вы задумали?

Настроение у меня было азартное, того сорта, с каким садятся за большую партию. В прошлой жизни с таким настроением я входил на торги по закупкам, и коллеги в такие дни обходили меня по дуге.

— Подыгрывай, — предложил я. — Так интереснее.

— Я вам не подыгрыватель! — Ксюша швырнула тряпку в ведро и промахнулась. — Я, между прочим, старший администратор! Мне по должности положено знать, что в клинике затевается!

Она подняла тряпку, водрузила её в ведро со второй попытки и встала напротив, скрестив руки. Дуться она умела внушительно, круглые очки работали на образ.

— Ладно, — сдался я. — Рассказываю. Садись, лекция короткая.

Она села на банкетку с готовностью первокурсницы.

— Что такое дикий фон, знаешь?

— Ну… это когда ферал долго дикий и фон нестабильный? Нам на курсах говорили, что это плохо.

— На курсах вам говорили правду, но четверть правды. Смотри. Врождённая нестабильность эфирного фона встречается у диких линий. Такой зверь никогда не выйдет на Сопряжение. Никогда, ни при каком раскладе, канал попросту не формируется на нестабильном фоне. Фамильяра из него не сделать, и это медицинский факт без всяких оговорок.

— Бедненький…

— Не спеши. Дальше начинается интересное. Старый протокол ГосВетНадзора, по которому до сих пор живут все структуры Синдикатов, трактует нестабильный фон шире, такой зверь считается непригодным и к содержанию в жилье. Формально, источник эфирных помех, риск для соседей, петом быть не может. При выявлении маркера протокол предписывает передачу зверя в ГосВетНадзор. Что происходит со зверем дальше, протокол вежливо умалчивает, но очередей на пристройство там не наблюдается.

Ксюша прижала ладонь ко рту.

— А теперь третий слой. Уже лет восемь существует стабифон. Курс капельниц, обычная амбулаторная схема. После курса фон выравнивается до бытовой нормы, сопряжения по-прежнему не будет, зато дома такой зверь живёт спокойнее иного кота, никаких помех, никаких рисков. Здоровый пет. Каждый практикующий фамтех про стабифон знает. И каждый практикующий фамтех, встретив дикий фон у домашнего найдёныша, тихо прокапывает курс и пишет в карте «фон в пределах нормы». А бюрократия пункт в протокол так и не внесла, некому пробивать, незачем, звери с дикими фонами по кабинетам больших клиник почти не ходят.

Ксюша соображала недолго. Я видел по лицу, как у неё сходится, пробирка, бумажка, недоступный Саня, врач, лично отправленный за бланком.

— Вы ей подложите дикий фон, — сказала она. — Кролику. Который здоровый. И она привезёт бланк, где написано, что зверя девочки надо… по протоколу… — Ксюша задохнулась. — Вы её проверяете! На то, что она сделает с таким бланком! Настоящий врач промолчит и прокапает, а синдикатская… в Синдикатах же таких зверей сразу на помойку, без разговоров!

— Экзамен без билетов, — согласился я. — Списать негде, подсказать некому. Бланк официальный, с печатью, из чужих рук, что бы она с ним ни сделала, это будет её собственное решение, из её нутра, без оглядки на моё мнение.

Ксюша помолчала. Потом тихо сказала, и в голосе у неё была та самая твёрдость, которая появлялась у неё над операционным столом:

— А если она не такая, как они? Михаил Алексеевич, я же видела её у стола. Когда Байкал был. У неё давление на мониторе сыпалось, а руки не сыпались. Так не притворяются. А вы её сейчас… как на детекторе.

Возразить мне было нечем.

Саня вернулся в половине восьмого в сиянии выполненного долга.

— Сделал? — спросил я.

— Канеш! Всё чин-чином, Петрович лично оба листа распечатал. Мужики нормальные, даже переспрашивать не стали, чего это мы бланки размножаем. Настоящий вот, — он выудил из-за пазухи сложенный лист и вручил мне с поклоном курьера императорского двора.

Я развернул. Стандартная панель, все маркеры в границах, эфирная нестабильность отрицательная. Здоров, как я и слышал руками. Лист я убрал во внутренний карман халата, поближе к совести.

— А телефон твой где был, деятель?

— Да в кармане валялся. А чего, звонили?

— Звонили, Саня. Очень удачно звонили.

Дальше мы ждали. До лаборатории на маршрутке минут двадцать, обратно столько же, плюс очередь, плюс подпись. Час на всё, с запасом.

Час прошёл. Смолиной не было.

Первые минут двадцать сверх срока мы шутили. Саня предположил пробки, потом пробки из-за дождя, хотя сушь за окном стояла третью неделю. Ксюша дважды протёрла чистую стойку. Потом шутки кончились сами собой, и в приёмной стало слышно, как в стационаре журчит поилка.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша не выдержала первой. — А может, не надо было её отправлять? Может, надо было по-человечески, сесть, поговорить…

— Поговорить я с ней успею, разговором такое не проверяется, Ксюша. На словах она мне ответит правильно, у неё выучка, она любой этический тест сдаст на пятёрку, не приходя в сознание. А бланк, из чужих рук. Чужая печать, чужая лаборатория, меня рядом нет. Реакция будет стопроцентно её.

Днём эта логика звучала стройно, как хороший план. В сумерках, под журчание поилки, она звучала как оправдание, и разница между этими звучаниями мне сильно не нравилась. Второй час пошёл на середину. Я успел прикинуть худшие варианты, звонок в надзор она сделать не могла, бланк у неё, зверь у девочки, адреса в бланке нет… Прикидка помогала слабо.

С жёрдочки, из полутьмы, раздалось негромкое, вполголоса, строго для своих:

— Объект на подходе. Дистанция тридцать метров. Походка… — Феликс сделал паузу военного наблюдателя, подбирающего термин, — нештатная.

И тут же, услышав шаги на крыльце, комендант окаменел обратно в обычную сову.

Колокольчик ударил о дверь.

Смолина стояла на пороге, и выглядела она так, как не выглядела ещё ни разу, красная, взмокшая, с прилипшей к виску прядью, и непонятно было, от вечерней духоты это или от бешенства. Бланк она держала в кулаке, смятым по краю.

И с порога, вместо доклада по форме, впервые на моей памяти без своего ровного тона:

— Я заставила их переделать анализ. Три раза!

Дверь за ней закрылась.

Я не спешил. Внутри у меня всё стояло по местам, план отработал, оставалось снять результат, и снимать его следовало холодными руками. Я сел за стойку, сложил перед собой ладони и посмотрел на Смолину.

— Переделать, — повторил я. — Трижды. На каком основании, Екатерина Андреевна?

Краем глаза я видел диспозицию флангов. Ксюша застыла у стеллажа, прижав к груди журнал записи. Саня стоял у двери подсобки и беззвучно молился всем богам логистики разом, чтобы Петрович не раскололся и чтобы девчонки с приёмки внезапно забыли русский язык.

Смолина сделала два шага от двери и остановилась напротив стойки. Прядь так и липла у неё к виску, но голос уже возвращался в рабочий регистр, слово за словом.

— На основании клинической картины, Михаил Алексеевич. Докладываю по порядку. Результат срочной панели — маркер эфирной нестабильности положительный. Я ознакомилась с бланком на месте выдачи. Результат категорически не соответствует состоянию животного.

— Вот как.

— Именно так. Я осматривала его, я держала его в руках. Я пальпировала конечность по всей длине, включая зону старого перелома, и зверь позволил мне это сделать без седации и даже без фиксации. Зверь с врождённой нестабильностью фона так себя не ведёт. Никогда. Нестабильный фон, это гипервозбудимость, это паническая моторика при любом контакте, он бы бился в коробке до травмы. А этот сидел у меня под руками и шевелил носом.

Она выложила всё это по-врачебному пронумерованными фразами, и с каждой фразой я мысленно ставил галочки. Клиническое мышление, есть. Доверие рукам и глазам выше доверия бумаге, есть. Упрямство, сейчас проверим объём.

— Допустим. И вы потребовали пересдачу.

— Я потребовала повторный анализ из того же образца. Маркер положительный. Тогда я потребовала повторный забор реактивов и калибровку анализатора, у них по журналу калибровка была утром, но я настояла. Третий результат, положительный. Лаборатория стояла на своём до конца.

«Ещё бы она не стояла», — подумал я с тёплым чувством к Петровичу. Человек с таким упорством держал оборону против синдикатской выучки, что премию ему следовало выписать в двойном размере и рыболовными снастями.

— Три положительных подряд, — подвёл я. — Из аккредитованной лаборатории. — Так точно.

Смолина шагнула к стойке и положила передо мной бланк. Разгладила смятый край ладонью и отступила на шаг.

Дальше она молчала и смотрела на меня.

Она всё понимала, я видел это по глазам. Понимала, что означает этот лист по протоколу, уведомление в ГосВетНадзор, изъятие, и короткая казённая процедура в конце, о которой в документах пишут словом «утилизация».

Понимала, что решение принимает главный врач. И стояла передо мной, вытянувшись, взмокшая, с остатками бешенства под кожей, и ждала этого решения, как ждут приговора не себе.

В стационаре тихо журчала поилка. Феликс на жёрдочке изображал чучело так старательно, что не двигались даже перья.

Я взял бланк. Повертел, посмотрел на просвет, зачем-то щёлкнул по печати ногтем. Потом глубоко вздохнул.

— Что ж, — сказал я. — Картина ясная. Маркер положительный, подтверждён трижды, документ официальный. Порядок есть порядок, Екатерина Андреевна. Готовьте уведомление в ГосВетНадзор, бланк подошьёте к карте. Девочке позвоним завтра… пусть попрощается с найдёнышем, время на это надзор даёт, они не звери.

Договорить про гуманность надзора я не успел.

— Нет.

Я поднял глаза. Ледяная броня, которую я неделю изучал на прочность, треснула наконец по-настоящему, со звоном, и из трещины хлынуло.

— Никакого уведомления я готовить не буду, — Смолина говорила быстро, звонко и щёки у неё горели уже без всякой жары. — Вы понимаете, что вы сейчас произнесли? Зверь клинически здоров! Единственный маркер, три раза из одной лаборатории, при полном несоответствии картине! А даже если фон дикий, есть стабифон! Курс капельниц! Амбулаторно, две недели, копеечная схема, после курса фон в бытовой норме и зверь живёт дома до старости! Это делают все! Каждый практикующий фамтех в этом городе прокапывает таких найдёнышей тихо и пишет «норма», потому что протокол писали десять лет назад, когда стабифона не существовало! Я ушла из Синдиката, чтобы лечить зверей, а не вот это вот всё! Не подшивать детских кроликов под утилизацию, потому что бумажка велела!

— Вот так, значит, — сказал я негромко и поднялся из-за стойки. — Против протокола идёте. Против закона, Екатерина Андреевна. Ради кролика.

— Да!

Ответ вылетел мгновенно, и по глазам было видно, что она уже посчитала цену этого «да». Испытательный срок и вся её аккуратная жизнь на новом месте легли сейчас на стойку рядом с бланком.

А потом её понесло на последнем дыхании, уже без расчёта,

— И знаете что. Я к вам шла работать, потому что о вас говорят — «этот лечит». «Этот вытаскивает». Он не такой как все. Я две недели смотрела, как вы работаете, и верила, что попала к врачу. И я разочарована, что вы не такой!

Стало тихо. Саня у подсобки перестал дышать. Ксюша прижимала журнал к груди с такой силой, что пружина переплёта отпечаталась бы на ней насквозь.

Я усмехнулся, взял со стойки смятый бланк и разорвал его пополам.

— Поздравляю, Екатерина Андреевна. Экзамен сдан.

Она смотрела на половинки бланка у меня в руках и не понимала. Я сложил половинки ещё раз и отправил в корзину.

— Никакого ГосВетНадзора не будет. Никто у девочки кролика не заберёт. Прокапаем, пересдадим анализ, зарегистрируем через клинику-партнёра как здорового пета, и через месяц про эту историю будут помнить только ваши нервы. А сегодняшний вечер был проверкой. Мне нужно было увидеть, что вы сделаете с таким бланком в руках. Наедине с ним, без подсказок и без правильных слов, которые вы отлично умеете говорить. Я увидел.

До неё доходило слоями. Сначала ушло бешенство, а на освободившееся место пришла злость уже другого сорта, адресная.

— Вы… — она втянула воздух. — Вы отправили меня в лабораторию. В жару. Вы стояли тут и изображали «порядок есть порядок». Вы… водили меня, как… Это была постановка⁈

— От первого до последнего гудка, — согласился я. — И я был вынужден, потому что слова проверяются делом, а цена вопроса в этом заведении слишком высока для собеседований. Зато теперь я могу допустить вас до всех тайн этого пет-пункта. До всех, Екатерина Андреевна.

Злость на её лице споткнулась на полном ходу. Слово «всех» она поймала рефлекторно и точно, и я почти услышал, как под выучкой заворочалось профессиональное любопытство пополам с простым человеческим фактом, ей только что выдали доверие. Заработанное.

— Тайн, — повторила она уже другим голосом, примеряясь к слову.

И тут её сгребли.

Первым не выдержал Саня, налетел справа, облапил вместе с сумкой, приподнял от пола и объявил на всю приёмную:

— Наша! Екатерина Андревна, вы наша, я так и знал, я Ксюхе ещё в понедельник говорил!

— Добро пожаловать в команду! — Ксюша подлетела слева, обняла поверх Саниных ручищ, и очки её уткнулись Смолиной куда-то в плечо.

Смолина окаменела в этом двойном захвате, с руками по швам. Обниматься она очевидно не умела. Но и команды «отставить» не подала. Постояла, покосилась на макушку Ксюши, на сияющего Саню, и её ладонь, помедлив, осторожно легла Ксюше на спину.

С жёрдочки за этим наблюдало «чучело» совы. У «чучела» подрагивало левое веко.

Домой Смолина уходила уже в сумерках, с прямой спиной и с лицом, на котором эмоции опять были разложены по ящикам, только ящики эти, по-моему, закрывались теперь неплотно. У двери она обернулась.

— Курс найдёнышу начнём завтра. Схему я подготовлю к утру, — и после короткой заминки добавила: — Спокойной ночи. Всем.

«Всем» относилось, судя по направлению кивка, ещё и к чучелу совы. Чучело не отреагировало, выдержка у него была на месте.

А сразу после щелчка замка клиника ожила. Феликс развернулся на жёрдочке, встряхнулся всем корпусом, распушился до боевого объёма и провозгласил:

— Отбой маскировки! Личному составу, вольно!

От стены у стеллажа отделился кусок стены и пополз по ней вниз. На полпути кусок из серо-бурого сделался травянисто-зелёным, обзавёлся выпученными глазами и оказался Паскалем.

— Я всё слышал, — сообщил он, устраиваясь на спинке стула. — Она кричала. Громко. Я чуть в вентиляцию не ушёл от греха.

Ксюша уже гремела в подсобке чайником. Чай после таких вечеров шёл у нас процедурой, и разливали его по-серьёзному, с сушками из Саниных стратегических запасов. Я сел, обхватил свою кружку ладонями и просто грел о неё руки.

Дольше минуты отдыха мне не отпустили.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша устроилась напротив, и по тому, как она выпрямилась, я понял, сейчас будет протокол. — А почему вы ей про поддельный анализ не сказали? Она же теперь думает, что кролик правда больной. Она схему на завтра готовить села!

— Пусть готовит. Схема ей полезна, кролику не повредит.

— Я серьёзно!

— И я серьёзно, — я отпил чаю. — Не сказал, чтобы она не знала всего моего коварства. Начальник должен оставаться загадкой, Ксюша. Хотя бы частично.

— Это нечестно! — Ксюша даже сушку отложила, что означало высшую степень принципиальности. — Человек вам сегодня в лицо кричал про спасение зверей! Человек работой рискнул, вообще всем! А вы ей… половину правды. Она честно прошла, а вы с ней нечестно!

Крыть было особенно нечем, и я привычно укрылся за должностью.

— Вскроется в своё время. Не всё сразу, у неё сегодня и так переизбыток впечатлений.

Ксюша посопела, всем видом обозначив, что вопрос лишь отложен и внесён в некий внутренний реестр моих грехов, который она вела, я подозревал, с самого первого дня.

— Слушайте, — Саня, до этого гипнотизировавший сушку, поднял голову. — А мне вот чего непонятно. Как лаба-то три раза ложняк выдала? Она же их калибровать заставляла, я Петровича знаю, он под нажимом плывёт… — Саня полез в карман за телефоном и издал стон. — О чёрт. Он на беззвучном был. С обеда! Тринадцать пропущенных!

Он листал экран, и лицо его светлело с каждым движением пальца.

— Петрович… четыре раза… голосовое… — Саня поднёс телефон к уху, послушал и расцвёл окончательно. — Красава! Шеф, он всё по феншую сделал! Говорит, дамочка наша у них там всех разнесла, калибровку требовала, поверку требовала, он ей журналы показывал, актёрствовал, говорит, как в кино! Просит больше так не делать, у него давление!

— Держи, — я достал из кармана тысячную и протянул Сане. — Купишь Петровичу пива. Заслужил честно.

— Есть передать!

— А с кроликом-то что будет? — Ксюша вернулась из своего реестра. — Ну вот завтра она придёт со схемой. Капать-то что будем, он же здоровый?

— Стабифон и физраствор с витаминами. Курс общеукрепляющий, вреда ноль, польза скромная, но есть. Найдёныш после улицы, ему подкормка эфирного фона лишней не будет. Прокапаем, пересдадим для Смолиной в другой лаборатории, зарегистрируем. Все при деле, зверь в плюсе.

— А девочке что скажем?

— Правду в детской редакции. Нашли слабое место, подлечим, приходите на процедуры. Бесплатно же будем делать.

Ксюша смягчилась. Против счастливой девочки её реестр не работал.

Я отставил кружку и обвёл взглядом своё воинство, от совы на жёрдочке до этих двоих с сушками. Пора было решать следующий вопрос, и я его озвучил:

— Теперь по тайнам. Я обещал допустить её до всех, слово сказано. Вываливать разом не будем, психика у людей не резиновая, идём по нарастающей. Завтра начинаем с самого безобидного.

Все посмотрели на Паскаля.

Паскаль посмотрел за спину, проверяя, нет ли там кого более безобидного, никого не обнаружил и возмутился:

— Почему опять я⁈ Почему чуть что, сразу Паскаль⁈ Меня уже родне показывали! На меня уже совком замахивались!

— Эй-эй, — притормозил я его. — Родне ты сам показался. Там тебя никто не просил. Деловой.

— Потому что ты, товарищ, авангард! — за меня грянул Феликс с жёрдочки митинговым голосом. — Авангарду положено идти первым! Это почётно! Заодно и проверим, как эта гражданка реагирует на говорящий личный состав. На тебе и проверим, авангард.

— Вот именно это мне и не нравится, — пробурчал Паскаль, но спорить с комендантом не стал.

— К тому же у тебя риски минимальные, — добавил я. — Прижмёт: замолчал, слился со стеной, и нет в природе никакого говорящего хамелеона, поди докажи. С остальными такой фокус не пройдёт.

Про остальных, впрочем, мы в этот вечер больше не говорили. Про того, кто спал за фальшстеной, молчали особенно старательно, и Феликс в конце совета только обозначил тему одним движением, повернул голову в сторону стационара, посмотрел и повернул обратно. Рано. Все были согласны, что рано.

Домой я добрался к одиннадцатому часу, а в половине двенадцатого в замке повернулся ключ, и в прихожую вошла Олеся, пахнущая чужим праздником: карамелью и чуть-чуть шампанским, которым её, судя по всему, окатили.

— Не спрашивай, — сказала она с порога. — Юбилей. Пятьдесят лет мужику, торт в три яруса, я его выносила, а именинник решил открыть магнум эффектно. Эффектно получилось.

— Ты в эпицентре стояла?

— Я стояла с тортом. Торт спасла, — она подняла палец, — репутацию заведения спасла, платье пало смертью храбрых.

Я разогрел ей ужин, сидел напротив, пока она ела, и это было ровно то устройство вечера, которое я в прошлой жизни считал выдумкой сценаристов. Люди в моём тогдашнем графике по вечерам дописывали истории болезни.

Отужинав, Олеся отодвинула тарелку, посерьёзнела и сложила руки перед собой.

— Миш. Я ещё раз хочу сказать. Прости меня за сегодняшнее. Я там такого наговорила твоей Екатерине Андреевне… Я потом полдня вспоминала и краснела. Прямо на раздаче стояла и краснела, повара интересовались, не температура ли у меня.

— Тема закрыта, — я накрыл её руку своей. — Ты извинилась там, где наговорила, при всех и по-человечески. Смолина извинения приняла и, по-моему, даже зауважала. Всё, точка поставлена, хватит её расковыривать.

— Точно?

— По моим наблюдениям, ты сегодня самое яркое событие её недели. Было, — я прикинул вечерний экзамен и поправился: — До вечера было.

— Ну и ладно, — Олеся выдохнула и просветлела. — Тогда перехожу ко второму пункту. Пункт называется «кран».

Она встала, прошла на кухню, торжественно открыла и закрыла кран, продемонстрировав тишину, потом указала на карниз и на полку в комнате, как экскурсовод указывает на объекты культурного наследия.

— Полка висит. Кран молчит. Карниз стоит. Я прихожу ночью в квартиру, где всё работает, и знаешь, что я в такие моменты думаю? Что мне достался настоящий мужчина. Вот теперь я это говорю вслух, как собиралась, без скандала и без… В общем, ты настоящий мужчина, Покровский. Официально заявляю.

Титул был вручён на кухне, под гудение холодильника, в двенадцатом часу ночи, и принимал я его в застиранной футболке. Церемонию я бы не поменял ни на одну другую.

— Раз пошли официальные заявления, — сказал я, притягивая её ближе, — напоминаю про должок. Ресторан на набережной. Ты, я, никакой шавермы, меню без картинок.

— Помню, — она устроила подбородок мне на макушку. — А ты дату скажи.

— Дату скажу, как только Смолина с Денисовым встанут в полный график. И тогда мы с тобой возьмём настоящий выходной. Первый. Целый день, представляешь? С утра и до утра.

— Врёшь ведь.

— Немножко, — признал я. — Но вдохновенно.

Она рассмеялась мне в волосы, и смех этот перешёл в тишину особого рода, из тех, что заканчивают разговоры. Я поднял голову, и она меня неторопливо поцеловала, пальцы её прошлись по моей шее вверх, зарылись в волосы на затылке.

До спальни мы добирались дольше, чем позволяла планировка, потому что по дороге нам дважды попалась стена и один раз дверной косяк. Платье, уже погибшее на банкете, окончательно пало в коридоре. В спальне горел только уличный фонарь сквозь листву, по потолку ходили тени от лип, и в этом рябом свете Олеся была тёплая под ладонями и вся моя, длинный день с его экзаменами и бланками стёрся из меня начисто.

Утром я пришёл в клинику к восьми и обнаружил, что пришёл последним.

Ксюша раскладывала журнал и карточки. Саня гремел в стационаре поилками.

Смолина за столом в ординаторской вычитывала собственноручно расписанную схему капельниц с таким лицом, с каким генштаб вычитывает план наступления. А у дверей, среди нераспечатанных коробок, обнаружился Денисов со стремянкой и планшетом описи.

— Кирилл, — сказал я вместо приветствия. — Напомните мне, какое у нас сегодня число.

— Четверг, Михаил Алексеевич, — Денисов сделал вид, что вопрос был про день недели, и не преуспел.

— Четверг. Второй из двух дней отгула, которые я тебе выдал за переработку на аукционе. Отгула, Кирилл. Это такой день, когда человек находится где угодно, кроме места работы. Что ты здесь делаешь в восемь утра?

Денисов замялся.

— Не усидел, — сознался он наконец. — Я пробовал. Честно пробовал… Я сегодня подумал, наркозный аппарат привезли вчера, четырнадцать мест по накладной, принять надо по описи, сверить комплектацию, там же контур, испаритель, мониторный блок… Кто, если не я? Саня в комплектации не разбирается, а вы на приёме.

Звучало это убедительно ровно до того момента, когда мимо нас прошла Ксюша со стопкой карточек. Проходя, она глянула на Денисова, на коробки, фыркнула вбок и произнесла вполголоса, себе под нос, но с идеальной дикцией:

— Ага, конечно. Наркозник. Как же…

И проследовала дальше, к стойке, с самым нейтральным выражением лица.

Денисов порозовел скулами и уткнулся в опись. Я посмотрел ему в макушку, потом на стойку регистрации, за которой шуршала схемами Смолина, и сделал у себя в голове пометку, убрал ее в ящик, который назывался «не сегодня» и был у меня самым вместительным.

— Принимай по описи, раз пришел, — сдался я. — Но пятница тогда полная, и попробуй только явиться.

— Есть не являться! — с готовностью соврал Денисов.

Утро покатилось дальше. Ксюша позвонила маме девочки насчёт найдёныша, изложила правду в детской редакции, курс укрепляющих капельниц, десять визитов, и, судя по звукам из трубки, на том конце этому расписанию обрадовались как абонементу в парк аттракционов.

К презентации я подготовился без репетиций, зато с расстановкой. После утреннего приёма, в окно перед обедом, я собрал всех в стационаре и прикрыл дверь.

Пуховик дремал на своей подстилке в углу и на сборище отреагировал одним ухом. Феликс сидел на стеллаже с осанкой музейного экспоната.

Паскаль ждал на смотровой платформе, серо-бурый, слившийся со столешницей до полной неотличимости, и выдавал его только нервный глаз, вращавшийся на триста шестьдесят градусов.

— Екатерина Андреевна, — начал я. — Вчера я обещал допустить вас до тайн этого заведения. Слово держу. Начнём с первой.

Смолина стояла посреди стационара с планшетом наперевес, в полной готовности, по-моему, к чему угодно, к подпольной операционной или к сейфу с двойным дном. Я повёл рукой в сторону платформы.

— Прошу.

Она посмотрела на платформу. Потом внимательнее. Серо-бурое пятно на столешнице лениво шевельнулось.

— Хамелеон, — констатировала она. — Видела уже. Этого. Жирного. Он у вас по стационару перемещается, я полагала, это чей-то пациент на передержке. Это и есть тайна? Нарушение условий содержания рептилий?

Дальнейшее заняло секунды полторы.

Слово «жирный» упало на платформу, и Паскаля от него повело волной. По серо-бурой шкуре прокатился багровый, следом ядовито-оранжевый, цвета сменялись с частотой аварийной сигнализации, глаза перестали вращаться и уставились на Смолину оба, что у хамелеонов означает крайнюю степень душевного волнения.

— Жирный⁈ — рявкнул Паскаль тонким, дребезжащим от обиды голосом на весь стационар. — Да у меня кость просто широкая! А ты поближе посмотри, не сдерживай себя! Поближе!

Наступила тишина той разновидности, которую я в прошлой жизни слышал в ординаторской после слов «а теперь посмотрите на снимок внимательнее».

Смолина стояла неподвижно. Планшет в её руках медленно поехал вниз и остановился на полпути. Лицо у неё постепенно вытягивалось.

Хамелеон. Говорящий.

Мы приготовились ко всему. Ксюша держала наготове стул и воду, Саня занял позицию у двери, отсекая путь возможного бегства, Денисов профессионально встал так, чтобы успеть подхватить падающую женщину. Команда отработала бы и обморок, и попытку немедленного увольнения.

К тому, что произошло, команда готова не была.

Смолина моргнула. Сунула планшет под мышку. И у неё загорелись глаза.

Броня вместе с ровным тоном разом осыпалась, и через стационар к платформе шагнул исследователь в чистом виде, со сведёнными к переносице бровями.

— Говорящий, — выдохнула она. — Полноценная артикулированная речь. Смысловая. С интонированием!

И она сгребла Паскаля с платформы в обе руки.

— Э! — успел сказать Паскаль.

Больше он ничего сказать не успел, потому что его перевернули кверху брюхом и уверенным движением открыли ему рот.

— Надо же… — бормотала Смолина, заглядывая туда с расстояния в ладонь. — Нёбная структура изменена… зубной ряд… а связочный аппарат, это же надо, откуда у него резонанс… Какой экземпляр. Какая артикуляция!

Пальцы её тем временем прощупали Паскалю горло, снаружи, профессионально и цепко, после чего хамелеон был перевёрнут обратно, осмотрен вдоль хребта и приподнят за основание хвоста.

— Поосторожнее там! — возопил Паскаль, суча всеми четырьмя лапами. — Эй! Эй! Я вообще-то присутствую! Шеф! Шеф!

Команда стояла в оцепенении. Мы готовились успокаивать испуганную женщину, а спасать, судя по всему, предстояло хамелеона. Саня у двери беззвучно открывал и закрывал рот.

Ксюша прижимала к груди стакан воды, приготовленный для пострадавшей, и по лицу её было видно, что она прикидывает, не выпить ли его самой. Денисов смотрел на происходящее с чистым исследовательским восторгом, встретившего коллегу.

Пуховик приподнял голову с подстилки, оценил обстановку и укрыл нос хвостом.

«Шумно мелкого крутят! Мелкий сам виноват, кто его за язык тянул!»

Я дал науке ещё некоторое время, после чего громко откашлялся:

— Кхм-кхм.

Смолина замерла. Посмотрела на свои руки, в руках висел Паскаль, вытянувшийся всем телом и вцепившийся в её рукав всеми доступными конечностями. Осознание того, что она творила последнюю минуту, проступало на её лице вместе с румянцем.

Она аккуратно поставила Паскаля обратно на платформу. Поправила на нём взъерошенный гребень, пригладила его один раз по голове почти виновато. Выпрямилась. Одёрнула халат. И произнесла полностью восстановленным тоном:

— Умеете удивлять, Михаил Алексеевич.

После чего развернулась и вышла из стационара с прямой спиной, и планшет снова сидел у неё под локтем как влитой. Команда, помедлив, потянулась следом, Саня на выходе оглянулся на Паскаля с выражением глубокого сочувствия.

Я задержался. Паскаль сидел на платформе, вцепившись в край, гребень дыбом, и цвет его гулял от зелёного к серому и обратно, не в силах определиться.

— Шеф, — сказал он трагическим шёпотом. — Что это было? Меня за хвост! Меня в рот смотрели! Без анестезии!

— Не боись, — я почесал ему загривок. — Это было признание твоей уникальности. Просто в её исполнении. Привыкай, она теперь наша.

— Пусть признаёт словами! На расстоянии!

Я выдал ему сверчка за храбрость и уже шёл к двери, когда со стеллажа, дождавшись полной тишины и лично убедившись, что в стационаре нет посторонних, свесился Феликс.

— Товарищ главврач, — прошипел он конспиративным шёпотом, и в круглых глазах его стоял настоящий ужас, без всякой риторики. — Ни за что. Слышите? Ни за что не говорите этой… этой маньячке, что я тоже говорящий. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Я всё видел. Она смотрела мелкобуржуазному элементу в рот. Лично наблюдал.

— Вот и помалкивай, — усмехнулся я. — Лучшая конспирация, комендант, это дисциплина.

— Есть дисциплина, — с чувством ответил Феликс и на всякий случай окаменел обратно.

Дневной приём шёл плотно, и к полудню стало окончательно ясно то, о чём я догадывался последний месяц, клиника из своих стен выросла.

В приёмной сидели шестеро. У стойки ждала очередь из двоих, за стеной у Алишера тянули силовую, и перфоратор перекрывал каждый второй телефонный звонок. Парнишка забирал волнистого попугая после вчерашней эндоскопии, попугай в клетке выглядел похудевшим и одухотворённым, а извлечённые магниты ехали домой отдельно, в баночке, на память. Ксюша разрывалась между стойкой и стационаром, и разрывалась уже на пределе, я видел, как она дважды переспросила фамилию и один раз чуть не выдала карту кота владельцу шпица.

В коротком зазоре между пациентами я перехватил её у стойки.

— Ксюша. Где твоя тётенька из поликлиники? Ты её на сегодня с утра звала, я помню.

— Звала, — Ксюша сникла. — Обещала прийти к девяти. Сейчас почти час. Телефон не берёт… Михаил Алексеевич, а вдруг она передумала? Почитала про нас, испугалась зверей и передумала. У неё же четырнадцать лет стажа, её же в любую регистратуру возьмут, зачем ей мы…

— Зачем ей мы, узнаешь у неё лично, — сказал я. — Дыши. Работаем.

Приём покатился дальше. Прошли кошка с колтуном и щенок на вторую прививку, потом дама с хорьком интересовалась, бывают ли у хорьков депрессии.

В стационаре тем временем шла первая капельница найдёныша. Девочка примчалась сразу после школы, с рюкзаком, и теперь сидела возле лотка, где под тёплой лампой лежал кролик с катетером в ушной вене, она вполголоса читала ему список его достоинств. Смолина стояла над капельницей, сверяла скорость по своей схеме с секундомером и на девочкин вопрос, поправится ли он совсем-совсем, ответила, что при такой группе поддержки прогноз уверенно благоприятный. Кролик дремал, за время процедуры он, кажется, записал в свои и её.

«…капает… тёплая лампа… эти двое рядом, можно спать…»

Перфоратор за стеной взял паузу, и в клинике на пару минут установилось подобие тишины.

В этой тишине дверь с колокольчиком распахнулась настежь, ручкой в стену.

На пороге, заполнив проём по ширине и почти по высоте, стояла Тётя.

Именно так, с большой буквы, монументальной комплекции, над которой явно трудились годы и пироги, с причёской-башней, залитой лаком до прочности фортификационного сооружения, и с сумкой размером с саквояж полевого хирурга. Боевой настрой читался с трёх метров без всякой эмпатии.

Она обвела приёмную взглядом полководца, принимающего высоту, набрала воздуха и голосом, перекрывшим бы любой перфоратор на этой стройке, осведомилась:

— Ну шо, хде тут ваши звери⁈

Головы повернулись к ней все разом. Человеческие, кошачьи, собачьи и одна хорьковая.

Первым опомнился хорёк, он нырнул хозяйке за пазуху, только хвост мелькнул. Остальная приёмная продолжала смотреть на дверной проём, и я вместе со всеми.

— Любовь Степановна! — Ксюша вышла из-за стойки навстречу, и в голосе её облегчение боролось с лёгкой контузией. — Вы пришли! Я уж думала…

— Та шо думать, деточка, я ж сказала буду, — женщина внесла себя в приёмную, и помещение сразу сделалось процентов на двадцать меньше. — С утра не сложилось, ты извини. Пока внучку в лагерь снарядила, пока та ваша маршрутка, шоб ей пусто, два круга по промзоне… Ну та я ж тут. Показывай, куда садиться, где у вас тут людей на работу берут.

Ксюша повела её в подсобку, где ещё с утра были составлены два стула и заготовлен, я знал, список вопросов на два листа, выверенный по какой-то статье «Как проводить собеседование».

Ксюша готовилась к этому событию как к экзамену, трижды переставляла стулья, дважды перечитывала свой список и один раз спросила меня, не слишком ли строгим он вышел.

Приём я перекинул на Смолину, благо запись к обеду поредела, поймал Ксюшу за локоть на пороге подсобки и сказал ей на ухо единственное, что собирался говорить:

— Правило такое, стойка твоя, значит, и решаешь ты. Я просто сижу рядом и молчу.

— А если я…

— Не если. Твой сотрудник, твой выбор. Работай.

И мы сели, Ксюша со своим списком, напротив кандидатка, я сбоку, в зоне видимости, но вне игры.

Вблизи Любовь Степановна производила впечатление сложносоставное. Причёска-башня возвышалась над кофтой в мелкий цветочек по-прежнему фортификационно, но на коленях лежали сложенные руки, в руках комкался носовой платочек с вышитым уголком.

И вся боевая мощь, ворвавшаяся в дверь пять минут назад, куда-то делась, замаскировалась под мирный ландшафт. Передо мной сидел эталонный божий одуванчик лет пятидесяти пяти от роду.

— Расскажите о вашем опыте работы, — начала Ксюша по списку, официальным голосом.

— Ой, та шо там рассказывать, — Любовь Степановна махнула платочком. — Регистратура, четырнадцать лет. Сперва у себя в Ростове-на-Дону, а потом уже тут, как к дочке перебралась. Сидела себе в уголочке, бумажечки перекладывала. Талончики, карточки. Дело нехитрое, деточка, это ж не как у вас тут, у вас медицина, наука.

Говор у неё был оттуда же, с Дона: мягкий, домашний, с «шо» и «та», и любая канцелярская фраза в этом говоре звучала как приглашение к столу.

— А… объём? Сколько врачей было в поликлинике?

— Та у меня на окошке шесть сидело. Терапевты два, хирург, лор, окулист и невролог ещё, шоб его, с его почерком. Это ж я так, записывала только. Ну и когда талончики задваивались, я разводила, шоб люди не ругались. Ну и картотеку помнила, а то ж девочки молодые ищут карточку по полчаса, а я ж помню, где чья лежит, чего искать.

Я сидел молча, как обещал, и переводил про себя с одуванчикового на русский. Одно окно на шесть врачей. Ручное разруливание двойной записи. Картотека на несколько тысяч душ, которую она держала в голове, потому что так быстрее. В моей прошлой жизни за такой объём полагались две ставки и вредность, и тянули его далеко не все.

Ксюша, судя по тому, как она делала пометки, услышала ровно то, что ей сказали, скромная женщина, бумажечки. Список повёл её дальше.

— Работа у нас нервная. Бывает очередь, все устали, кто-то начинает скандалить. Как вы действуете в конфликтной ситуации?

Любовь Степановна посмотрела на неё с мягким удивлением.

— Та какие скандалы, сыночек, — сказала она, отчего-то адресуясь ко мне, и спорить с «сыночком» не хотелось совершенно. — Люди ж хорошие. Устали просто. С ними по-доброму надо. Я по-доброму скажу, и всё, и тихонько сидят.

Сказано это было мягко. Ласково даже. И по моей спине прошёл короткий холодок. Я знал этот тон по прошлой жизни, по лучшим из заведующих, им не просят, им констатируют устройство мира, и мир, как правило, не спорит.

Ксюша ничего не заметила и поставила галочку.

— Так, теперь важное. У нас специфика, животные. В том числе крупные, аномальные, всякие. Вы как к этому относитесь? Не боитесь?

— Зверей? — Любовь Степановна всплеснула платочком. — Та господь с тобой, деточка. У нас в поликлинике и не такие сидели. К нам дед Капустин ходил, царство ему небесное, здоровый был дед, так он с гусем ходил. Везде. Гусь у него был заместо семьи, нервный такой гусь, серый. В очереди щипался, у лора со стола ложечки эти блестящие воровал. Девочки визжали, санитарка шваброй махала. А я ему один раз в глаза посмотрела, гусю, и говорю: Гоша. Сядь. И шо ты думаешь? Сел. И потом всегда возле моего окошка сидел, деда ждал, меня охранял. Так шо звери, это ж даже лучше, чем люди, деточка. Звери понимают с первого раза.

Байка была рассказана в лицах, с гусиным шипением в нужном месте, и подсобка, включая меня, прослушала её с удовольствием. Отдельным пунктом я отметил себе финальную фразу и то, как она была произнесена. Гусю хватило одного взгляда. Запомним, Гоша.

Ксюша дошла до конца списка, и я увидел по её лицу, сейчас будет каверза. Свой коронный вопрос она готовила отдельно и заметно им гордилась.

— Последний вопрос. Представьте, приходит клиент, утверждает, что записан на сейчас. В журнале его нет. За ним очередь из пяти человек, все по записи, а клиент повышает голос и требует принять немедленно, потому что у зверя, с его слов, всё серьёзно. Ваши действия?

Вопрос был хороший, с двойным дном, в нём конфликт, ошибка записи, чужая паника и медицинская сортировка сплелись в один узел. Я бы сам такой задал.

Любовь Степановна даже платочек комкать перестала.

— Та шо тут представлять, деточка, это ж вторник любой. Значит, смотрим. Сначала на зверя гляну, если ему правда худо, то какая уже запись, зову врача, остальным по-доброму объясню, люди ж с животными пришли, они понимают, что такое «худо». А если зверь сидит огурцом, а худо только хозяину его нервам, то я хозяина тихонько в сторонку, водички налью, журнальчик дам, скажу, сейчас всё выясним, найдём вас, не переживайте. И пока он водичку пьёт, запись подниму, может, он на завтра записан, может, девочка до меня ошиблась, всяко бывает. Найду, куда его поставить, шоб и очередь не обидеть. Ну и всё.

Она развела руками, обозначая исчерпанность темы, и вернула платочек на колени.

Каверза, любовно выстроенная Ксюшей, была пройдена насквозь, причём в правильном порядке, зверь прежде всего, бумага в самом конце. Судя по лицу Ксюши, она и сама не до конца поняла, что сейчас произошло, но пометку поставила размашистую.

Я сидел, молчал, как обещал, и усмехался про себя. Знаю я этот тип людей. В каждой большой системе, где мне доводилось служить, на самом нижнем этаже обязательно сидел такой вот тихий человек с платочком.

И держалось на этом человеке больше, чем на половине приказов главврача. Спектакль передо мной разыгрывали блестящий, с полной самоотдачей, и антракта я решил не объявлять.

Ксюша сложила листы, выпрямилась и посмотрела на меня. Во взгляде был вопрос.

Я кивнул. Один раз, без комментариев, решение её, я обещал.

Ксюша просияла, обернулась к кандидатке и произнесла с торжественностью, которую репетировала, подозреваю, со вчерашнего вечера:

— Любовь Степановна. Мы приглашаем вас на испытательный срок. Выход завтра, к восьми. Оформление по всем правилам, белая зарплата, график обсудим.

— Ой, та спасибо ж вам, — Любовь Степановна поднялась, и платочек прижался к груди. — Спасибо, добрые люди. Не подведу. Я работу люблю, вы не смотрите, шо я тихая.

Она попрощалась с Ксюшей за руку, мне поклонилась по-старинному, кивком, собрала свою сумку-саквояж и пошла к выходу через приёмную.

И вот тут, у самой двери, произошло то, ради чего я досидел до конца.

На мгновение, не больше, Любовь Степановна приостановилась и окинула взглядом приемную. Одним.

Цепким, жёстким, инвентаризационным взглядом хозяйки, принимающей запущенное хозяйство, стойка, углы, журнал, стул с расшатанной ножкой, стопка карточек, положенная криво. Взгляд прошёлся по всему этому, всё посчитал, всё запомнил и вынес какой-то внутренний вердикт.

После чего Любовь Степановна снова стала одуванчиком, поправила платочек и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

— Какая женщина! — выдохнула Ксюша, когда колокольчик отзвенел. — Михаил Алексеевич, вы видели? Душевная, спокойная, опыт четырнадцать лет! Она нас всех в порядок приведёт, но по-доброму! Я же правильно решила, да? Скажите, что правильно!

— Правильно, — сказал я совершенно искренне. — Выбор отличный. Поздравляю с первым закрытым наймом, администратор Мельникова. Сработано чисто, список толковый, кейс грамотный, решение по существу.

Ксюша зарделась и унеслась к стойке заносить в график на завтра, а я остался сидеть с чаем и с ехидной мыслью, которую решил не озвучивать.

Завтра этот одуванчик выйдет на смену, осмотрится, повяжет платочек потуже, и к среде мы узнаем, что именно расцветает из таких одуванчиков на плодородной почве. Что-то с корневой системой на всю регистратуру и с шипами по периметру, я полагал. Ксюшино лицо в этот момент я собирался рассмотреть отдельно и не спеша.

Сюрпризы, запланированные на завтра, дело редкое и приятное. Рабочий четверг покатился дальше на этой позитивной ноте.

Ближе к полудню на приём принесли ежа в дуршлаге.

Дуршлаг был эмалированный, с ручкой, ёж в нём лежал идеально свёрнутым шаром, а принесла всю конструкцию сухонькая бабушка в панаме, отрекомендовавшая пациента Кузьмой.

— Третий день не разворачивается, — доложила она. — Ни на молочко, ни на жука. Соседка говорит, помер, а он фыркает. Помершие не фыркают, я считаю.

Диагностика заняла минуту. Браслет показал эфирного ежа первого уровня в добром здравии, а ладони, положенные на колючий шар, доложили остальное: зверь был зажат в спазм, сплошной, от носа до хвоста, как кулак, который забыли разжать.

«…гремит… там снаружи гремит… тут темно и не гремит…»

— У вас дома шумно последние дни? — спросил я бабушку.

— Та не у меня, у соседей сверху! Стены долбят с понедельника, окаянные, у самой голова дуршлагом…

Она осеклась и посмотрела на посуду в своих руках. Я тактично промолчал.

Лечение свелось к рукам и терпению: тепло ладоней, ровный фон уверенности в загривок, две минуты тишины. Шар дрогнул, развернул сначала нос, следом всё остальное и оказался упитанным ежом с выражением глубокой обиды на мироздание.

— До конца ремонта переселите его в ванную, там тише, — сказал я. — Миска воды, тряпка в углу, и не трогать. Развернётся насовсем.

Шестьсот рублей за осмотр бабушка отсчитывала с уважением, а Кузьму унесла, накрыв дуршлаг панамой. От греха.

Ну а после обеда позитивная нота получила оркестровую партию.

К крыльцу, заняв половину улицы, подьехал чёрный автомобиль, такой, у которого дверь открывает отдельный человек. Отдельный человек дверь открыл, и в клинику вошёл клиент, о котором Ксюша успела шепнуть только «ой».

Клиент был в шёлковом шарфе при тридцатиградусной жаре, в очках с жёлтыми стёклами и с переноской из белой кожи в обеих руках. Переноску он нёс перед собой бережно.

— Мне сказали, только к вам, — объявил он с порога вместо приветствия. — Давид Маркович сказал, в городе есть один человек, и это вы. У меня горе.

Горе размещалось в переноске и было предъявлено на смотровом столе, эфирный фенёк. Существо размером с котёнка, ушастое до анатомического неправдоподобия, с искристой дымкой вдоль палевого хребта. Породу я знал по справочникам, редкость коллекционного класса, счёт таких зверей в стране шёл на десятки.

— Он чихает, — трагически сообщил клиент. — Матовым.

Я попросил уточнить. Клиент уточнил, и картина сложилась следующая, фенёк этой линии чихает бриллиантовой пылью. Ядро зверя на выдохе кристаллизует эфир в облачко микроскопических алмазных искр, ювелирной ценности ноль, зато эффект на приёмах, по словам владельца, невыносимый. Три дня назад фенёк стал чихать тускло. Матово. Без искры. Владелец обошёл двух специалистов, у обоих зверь бился в истерике, осмотреть его не смогли, и Давид Маркович дал мой адрес.

— Посмотрим, — сказал я и протянул к переноске руки, раскрытыми ладонями вверх.

Фенёк смотрел на меня философскими глазами. Эмпатия донесла ровный, чуть обиженный фон.

«…щекочет… в носу щекочет… блестящее моё — где?..»

Обижался он, судя по всему, на собственный нос. Я осторожно взял зверя, положил на бок, придержал голову, он позволил, потому что мои руки к тому моменту уже сказали ему всё необходимое. Отоскоп с носовой воронкой, свет, наклон. В правом носовом ходе, в трёх миллиметрах от входа, сидело инородное тело с гранёной поверхностью.

— У вас дома есть стразы? — спросил я, не отрываясь от воронки.

— У меня дома всё есть, — с достоинством ответил клиент и осёкся. — Погодите. Костюм для выставки… Он его грыз! Я думал, он его просто грыз!

Дальнейшее заняло несколько минут, из которых три ушли на то, чтобы Ксюша подала изогнутый москит и лоток, а зверь получил от меня в загривок порцию уверенного спокойствия. Сам страз вышел с первой попытки, плавно и лёг в лоток со стеклянным щелчком.

Фенёк сел, потряс ушами, посмотрел на всех присутствующих по очереди и чихнул.

Крошечное облачко вспыхнуло над смотровым столом, искрящееся всеми цветами сразу, повисело немного и осело.

Клиент плакал. Не фигурально, он снял жёлтые очки, промокнул глаза концом шёлкового шарфа и объявил, что впервые за три дня дышит полной грудью.

Пятикратный тариф.

Сколько там… двадцать пять? Прекрасно. И вот это, — десять тысяч легло сверху, — от Маркиза лично. За возвращённый блеск.

Маркиз в переноске чихнул ещё раз, бриллиантово, на прощание и они ушли.

День шёл так, что хотелось постучать по дереву. Репутация работала на нас, деньги шли, за стеной у Алишера гудела чистовая отделка, и даже Смолина, кажется, начала здороваться на полтона теплее. Ни туч, ни звонков с неизвестных номеров. Я мысленно постучал по дереву дважды.

Ближе к пяти в приёмную зашёл Алишер, через проём будущего перехода, отряхнув пыль ещё на той стороне.

— Михаил Алексеевич. Есть минута? Докладываю, чистовую закончим со дня на день. Хочешь, посмотри, пока светло.

Я хотел.

Новое крыло встретило нас запахом свежей краски и той особенной гулкостью, какая бывает у помещений, ещё не заставленных жизнью. Стены стояли ровно, выкрашенные в спокойный светлый тон, потолочные панели давали бестеневой рассеянный свет, и пол, шершавый, тёплого серого цвета, тот самый, из-за которого Алишер развернул фуру, лежал без единого перепада.

— Тут вторая смотровая, — Алишер вёл рукой по воздуху. — Тут твоя лаборатория, розетки силовые, вытяжка. А тут…

Он открыл дверь в дальнее помещение и посторонился.

Я вошёл и остановился посреди будущей операционной.

До этого дня она существовала в виде чертежа и статьи расходов. Теперь вокруг меня стояли четыре стены, размеченные под монтаж. С выводами под бестеневую лампу по центру потолка и с местом под стол, которое я узнал сразу.

Потому что сам отмечал его крестом на бетоне три месяца назад. Помещение было выстроено под мою руку. Я стоял в его середине и впервые видел свою операционную наяву, в масштабе один к одному.

В прошлой жизни у меня были операционные лучше, оснащённее, с ламинарными потоками воздуха. Ни одна из них не была моей.

— Нравится? — спросил Алишер, выждав сколько положено.

— Слов нет, — честно сказал я.

— Это хорошо, когда слов нет, — кивнул он. — Когда слов много, значит, что-то криво.

Алишер разлил из термоса чай, тёмный, с чабрецом, в два железных подстаканника. Пили стоя, среди штабелей плитки, и разговаривали мало. Про силовую, которую уже протянули, про даты, про то, что фуру со скользкой плиткой поставщик принял назад без скандала.

Финальный расчёт за этап я перевёл ему тут же, с телефона, копейка в копейку по смете, и Алишер, дождавшись уведомления, спрятал телефон и вытащил из бытовки пакет.

— Магарыч, — сказал он. — За те два дня задержки. Чурчхела, орех грецкий, жена вязала. Не спорь, так положено.

Мы пожали руки. Рукопожатие это стоило любого акта приёмки.

К семи вечера приём выдохся. Последней записью дня у Смолиной значилась перевязка, в смотровой шуршало и звякало, а мы с Ксюшей устроились за стойкой, наступил тот самый вечерний час затишья, который мы в последнее время повадились тратить на строительство будущего.

— Значит, смотрите, — Ксюша листала список, составленный с её всегдашней основательностью. — Завтра-послезавтра приходит транспорт от Давида Марковича, привезут остальные лоты, лабораторный комплект, одиннадцать мест, и центрифугу отдельно. Ставить пока некуда, чистовая не сдана, значит, складируем в малом зале, я место разметила. Наркозник Кирилл принял по описи, всё сошлось, четырнадцать мест, комплектация полная, он акт подписал и лично коробки перемотал скотчем ещё раз, я видела.

— Узнаю почерк.

— Теперь докупка, — Ксюша перешла на следующий лист. — Стеллажи в лабораторию, четыре штуки по шесть восемьсот. Смотровая кушетка, двенадцать. Шкаф медицинский под замок, восемь пятьсот. Стулья, лампы настольные, мелочь всякая, я посчитала, пятьдесят четыре тысячи всё вместе, если брать без фанатизма.

— Бери без фанатизма. Фанатизм у нас уже потрачен на плитку.

Ксюша фыркнула и застучала по клавиатуре, перенося цифры в свой файл. Я смотрел на её списки, на разметку малого зала, на строчку «операционная, монтаж», и мысли мои сами собой ушли туда, за стену.

Ленинградские микрозонды лежали у меня в ящике стола, завёрнутые в тот же вытертый бархат, в котором приехали с аукциона. Я мысленно их вынул, разложил на будущем инструментальном столике, справа от стола, под правую руку, и примерил первый зонд к воображаемому каналу.

Инструмент лёг как влитой. Всё сходилось, крыло, штат, оборудование, очередь за дверью, тётя с платочком.

Складывалось. Слишком хорошо складывалось, без зазоров, и старик внутри меня, переживший достаточно пятилеток, поднял голову и негромко напомнил, что именно так, без зазоров, обычно выглядит затишье перед бурей.

Я отмахнулся. Зря.

Я был в стационаре, когда в закрытую дверь постучали. Ксюша пошла открывать, глянула через стекло и вернулась быстрым шагом, с лицом, с которого разом стёрлись все списки.

— Михаил Алексеевич, — сказала она вполголоса. — Там к вам… с проверкой, говорят. Это она.

Уточнять, кто «она», не потребовалось. За матовым стеклом двери стоял силуэт, знакомый мне по одному из самых нервных вечеров моей жизни, прямой, сухой, с папкой под локтем. Антонина Викторовна Комарова, ГосВетНадзор, собственной персоной.

В приёмной стоял общий столбняк, со стеклянными глазами.

Потом я поднялся, и столбняк кончился.

— Режим тишины, — сказал я негромко, и меня услышали все, кому положено. — Полный. Работаем, как учились. Саня, стеллаж. Ксюша, плёнку. Кирилл, ты принимаете гостью через минуту, тяните.

Клиника пришла в движение бесшумно.

Феликс снялся с жёрдочки первым и спланировал к двери стационара, не издав ни звука. У фальшстены, пока Саня отпирал дверцу «кладовки», комендант обернулся, оглядел приёмную и произнёс с достоинством кадрового военного:

— Спокойно, товарищи. В моей практике это уже третья эвакуация. Действуем по уставу, личный состав в укрытие, наружное наблюдение на мне.

— Какое наружное, ты внутрь идёшь! — просипел Саня.

— Внутреннее наружное, — отрезал Феликс и скрылся за дверцей.

Паскаля снимали со шкафа вдвоём. Хамелеон вцепился в полку всеми конечностями и ныл шёпотом, что за стеной дует и что это произвол. Внутрь его внесли вместе с куском обоев, которые он прихватил для моральной поддержки.

За дверцей, в тёплой темноте у кварцевого купола, глубоко спал тот, кого эта эвакуация касалась больше всех и кто о ней так и не узнал.

Дверцу прикрыли. Саня в одиночку, с утробным звуком, переставил к ней стеллаж с расходниками. Ксюша набросила сверху два рулона плёнки и прислонила ведро с валиками, добившись композиции «ремонт, не влезай». Отошла, оценила, поправила валик.

Мы выдохнули, я кивнул, и Денисов, всё это время громко и мучительно искавший у двери ключи, наконец их нашёл.

Комарова вошла, и с порога стало ясно — она другая.

Я помнил её по прошлому визиту, спесь и желчь, летевшая брызгами. Сейчас в клинику вошла спокойная, корректная, почти вежливая женщина с папкой, поздоровалась со всеми кивком, предъявила удостоверение раскрытым и дала прочитать.

— Добрый вечер. Плановый обход по новому регламенту. Правила учёта эфирно-активных препаратов и маркировки холодильного оборудования, вступили месяц назад, переходный период. Проверяем всех по списку, вы в списке. Займу минут двадцать.

Всё это было произнесено спокойно, без нажима, и по спинам моей команды я видел, что это пугает их сильнее любого крика. Крик мы уже проходили и умели отбивать. С вежливостью никто из нас дела не имел.

— Проходите, Антонина Викторовна, — сказал я. — Журналы на стойке, препараты в стационаре, холодильник там же.

И она пошла.

Ходила она неторопливо и смотрела так, как не смотрят на холодильники. Взгляд её работал по помещению слоями, мебель, углы, площади, дверные проёмы, стойка, свежая штукатурка у перехода в крыло.

Журнал учёта она листала внимательно, но между страницами глаза её дважды уходили поверх журнала, в глубину клиники, и возвращались обратно. В смотровую она заглянула коротко, увидела Смолину над перевязкой, спросила «новый сотрудник?», получила от Ксюши папку с документами, пролистала, кивнула и вернула без единого вопроса.

Она пришла не за холодильниками.

Она пришла осматриваться, и осматривалась профессионально, по описи, как утром это делала совсем другая женщина, только у той в описи была стойка с кривыми карточками, а у этой, я чувствовал, графы были другие.

В стационаре она провела дольше всего.

Холодильник с препаратами был открыт, температурный журнал сверен с датчиком, маркировка изучена флакон за флаконом. Пуховик из вольера следил за ней молча, одними глазами, и его хвост лежал неподвижно, что означало у барса высшую степень недоверия.

«…пахнет казённой бумагой… не наша… смотрит, как считает…»

А потом Комарова сделала два шага в сторону дальнего угла, к стеллажу с расходниками, к плёнке и ведру с валиками, и остановилась в трёх метрах от загороженной дверцы.

Я стоял у входа в стационар и держал лицо. За тонким листом гипсокартона, в трёх метрах от инспектора ГосВетНадзора, сидели говорящая сова, говорящий хамелеон и спящий дракон.

Комарова посмотрела на стеллаж. На плёнку. На незашпаклёванный стык у потолка.

— Ремонт, — сказала она без вопросительной интонации.

— Расширяемся, — подтвердил я. — Складируем, где можем.

Из-за стены, на самой границе слышимости, донеслось сухое, неодобрительное, почти беззвучное:

— … обыск без ордера…

Сердце у меня пропустило такт. Комарова не шевельнулась, с её стороны это, надо полагать, сошло за шорох плёнки. Она постояла ещё секунду, развернулась и пошла к выходу из стационара, и я поклялся себе провести с комендантом отдельную беседу о значении слов «режим тишины полный».

Своё она в итоге нашла. За стойкой, разложив журналы, Комарова спокойно, без торжества, указала, журнал учёта ведётся по форме, утратившей силу месяц назад, маркировка на холодильнике старого образца, без цветового кода. Всё это она зафиксировала, заполнила бланк и подвинула мне.

— Предписание. Устранить в течение суток, отчёт по этой форме. Нарушение типовое, у вас переходный период, штраф не выписываю.

Я расписался. Нарушение и вправду было типовое, новые формы месяц как родились, и вёл их по-новому, подозреваю, один надзор. Не за этим она приходила, и мы оба это знали.

У самого выхода Комарова остановилась. Повела носом, в сторону перехода, откуда тянуло свежей краской. Посмотрела туда же, поверх стеллажей, долгим оценивающим взглядом.

— Богато расширяетесь, — сказала она. — Операционную готовите, судя по вытяжке. Клинику бы вам тогда открывать, Покровский. По-хорошему.

— Без вас разберёмся, Антонина Викторовна.

Она кивнула. Без обиды и желчи. Похоже она была удовлетворена тем, за чем приходила. И вышла. Замок за ней Ксюша заперла.

Некоторое время мы стояли молча и слушали, как за стеклом удаляются шаги.

Потом Саня с Денисовым разобрали баррикаду, и из-за дверцы, в порядке строгой очерёдности, вышли политзаключённые. Феликс шествовал первым, с высоко поднятой головой, всем видом демонстрируя, что эвакуация прошла образцово и лично он не сомневался. Паскаль выполз следом, волоча свой кусок обоев, и с ходу затребовал сверчка за моральный ущерб.

— Комендант, — сказал я, проверив, что Смолина нас не слышит. — «Обыск без ордера» — это по твоему режим тишины?

— Это был внутренний монолог, — с достоинством ответил Феликс. — Уставом не запрещён.

— Внутренний монолог был слышен окружающим.

— Значит, у гражданки инспектора отличный слух, и это надо занести в её характеристику, — отрезал комендант, но глазом всё-таки моргнул виновато.

Ксюша тем временем стояла у стойки над предписанием и мрачнела на глазах.

— Бумажки перепишем за вечер, — сказал я ей. — Форма новая, содержание старое, работы на час. Это укус, Ксюша, до удара ей далеко.

— Да я не про бумажки, — она подняла голову. — Михаил Алексеевич, она же неспроста пришла. Вы же видели, как она смотрела. Она не журналы смотрела, она нас проверяла. Помяните моё слово, она ещё попьёт нам крови.

Возражать было нечем, мерила, и именно нас. Я прошёлся вдоль стойки, туда и обратно, и решение, зревшее с того самого дня, когда девочка с коробкой спросила «а у вас нельзя?», дозрело окончательно и попросилось наружу.

— Да. нам нужно думать в сторону клиники, — сказал я, и все повернулись. — Пора бы ужи и подаваться.

— Клиника это круто! А вывеску знаете какую сделаем… — начал Саня от окна, куда отошёл жестикулировать.

И осёкся на полуслове.

Я видел, как он смотрит через улицу. Как медленно опускается его поднятая для жеста рука. Лицо у Сани сделалось таким, что голоса в приёмной погасли сами, без команды.

— Шеф, — сказал он не своим голосом. — Сюда. Быстро.

Мы оказались у окон.

Через улицу, напротив нас, стояло здание, в котором распологались наши конкуренты из «Здорового Ядра», тёмный и пустой уже который месяц, с витринами в разводах и объявлением «аренда» на дверях. Так вот, объявления больше не было.

Витрины горели чистым тёплым светом. А на фасаде, над входом, двое рабочих на подъёмнике стягивали серое полотнище с новенькой вывески, дорогой, с золочёными литерами, которых я отсюда не разбирал, да и не в литерах было дело.

В двери под вывеской входили люди. Двое, в хороших костюмах, летних, дорогих, входили неторопливо, по-хозяйски. Первый придержал второму дверь, и второй, проходя, поправил манжет жестом, который я уже видел однажды, у этого самого здания, в день, когда его обладателя вели под локти в микроавтобус.

Флаберович. И Якубс. Живые и свободные, отглаженные до хруста.

У самой двери Флаберович задержался. Обернулся, неторопливо, всем корпусом, и посмотрел через улицу, прямо на наши окна, будто заранее знал, где мы стоим.

Висела пауза.

Потом он широко, от души улыбнулся и помахал нам рукой, приветливо и издевательски, пальчиками.

И скрылся за дверью.

В приёмной стояла полная тишина, только Пуховик в стационаре глухо, утробно зарычал.

— Какого хрена?.. — сдавленно сказал Саня.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.