Языческие верования славян представляли собой мир многочисленных духов различного происхождения, которые оживляли жилища славян, окружавшую их природу и небесный мир. Некоторые из этих духов уже в праславянский период приобрели большое значение, превратившись тем самым в богов и возвысившись над остальными духами.

С этим пантеоном славяне перешли из своей прародины на новые, отдаленные друг от друга места поселения, где индивидуализация богов продолжалась. Однако подробных сведений об этом ни южные славяне, ни чехи, ни поляки нам не оставили. Более детально нам известен только круг богов восточных и балтийских славян, на котором, несомненно, сказались чужеземные влияния, в частности скандинавское, а на Руси к тому же влияние восточное и греческое.

Наконец, начало сказываться влияние и самого христианства, но оно застало язычество уже в стадии отмирания, и поэтому древняя языческая религия была затронута им в незначительной степени. Значительное влияние христианства на народную веру относится к более позднему периоду.

Различия в развитии религии приводили и к разнообразию культов богов, которые также не были одинаковыми повсюду.

В честь богов воздвигались больших размеров статуи. В церковной славянской литературе X и XI веков такая статуя бога называлась идол, болван, истукан, кумир. Эти идолы должны были производить на собиравшихся верующих большое впечатление. Идолы богов обычно делались из дерева, реже из камня, покрывались золотом или серебром и в соответствии с функциями этих богов снабжались различными атрибутами, среди которых неизменно находился кубок или рог для питья.

Помимо статуй богов, в домашнем обиходе имелись также и небольшие идолы демонов низшего разряда, особенно пенаты, ставившиеся на очаг или в углу против печи.

Жертвы, приносившиеся богам или демонам, были порой кровавыми, и среди них не было недостатка и в человеческих жертвах. Совершались и бескровные жертвоприношения. Особенно часто такие жертвоприношения упоминаются в связи с почитанием домашних демонов, которым славяне-язычники подавали хлеб, сыр, мед, калачи, кур, яйца, чеснок и т. д. и т. п.

Вообще же из того, что мы могли бы считать языческими памятниками славян, сохранилось очень немного. Наиболее известным памятником этого рода является так называемый Святовит, найденный в 1848 году в реке Збруч в восточной Галиции.

Всякая народная вера предполагает обряды, совершение которых поручается избранным людям. Это посредники между народом и духом или божеством. Такие люди назывались волхвами, жрецами, ведунами и ведуньями. Не только в капищах, но и при всяком освященном древе, при всяком святом источнике находились хранители, которые жили подле, в маленьких хижинах, и питались остатками жертв, приносимых божествам.

Жрецы руководили обрядами языческого богослужения, приносили жертвы от имени всего народа, составляли календари, знали «черты и резы» (древняя письменность), хранили в памяти историю племен и стародавние предания, мифы.

В составе жреческого сословия было много различных разрядов. Известны волхвы-облакопрогонители или облакопрогонники, которые должны были предсказывать и своим магическим действием создавать необходимую людям погоду.

Были волхвы-целители, лечившие людей средствами народной медицины, позднейшие церковники признавали их врачебные успехи, но считали грешным обращаться к ним.

Существовали волхвы-хранители, которые изготовляли различные амулеты – обереги и изображения богов.

Волхвы-кощунники – так назывались сказители «кощун», древних преданий и эпических сказаний. Сказителей называли также «баянами» от глагола «баять» – рассказывать, петь, заклинать.

Кроме волхвов, существовали и женщины-колдуньи, ведьмы (от «ведать» – знать), чаровницы, «потворы».

Жрецы пользовались народным уважением, имели исключительное право отпускать длинную бороду, сидеть во время жертвоприношений и входить в святилище во всякое время. Правители народа приветствовали почтительность к жрецам. Многие жрецы за свою близость к богам получали неограниченное доверие народа и приобретали огромную власть.

Жрецы приносили богам жертвы и предсказывали будущее. Место приношения жертв богам и божествам называлось капищем или требищем. Святилища под открытым небом нередко были круглыми, состоящими из двух концентрических валов, на которых разводились круговые костры. Во внутреннем кругу ставились идолы, обычно деревянные, здесь горел жертвенник и здесь «жрали бесам», то есть приносили жертвы богам. Это именовалось капищем. Внешний круг, вероятно, предназначался для потребления жертвенной ритуальной пищи и назывался требищем. Круглая форма святилищ определила их название – хоромы (от «хоро» – круг), а в ином произношении – храмы.

Порой славяне служили своим богам прямо в лесу или на горах, на берегах рек или моря, где каждый омут, в котором мог затаиться водяной, каждая березка, на которой качались русалки, была капищем. Волхвы в присутствии народа совершали обряды веры на природных алтарях, которыми служили огромные камни, величавые деревья, вершины гор. Но с течением времени, желая сильнее воздействовать на людей и почтительнее служить богам, жрецы защитили своих кумиров от дождя и снега кровлею, и такое простое здание было названо храмом. Позднее славяне стали строить высокие деревянные храмы, украшая их резьбою. Большинство славянских земель окружали леса, но северо-западные племена жили на берегу моря или в горах, где было много камня для строительства еще более величественных и прочных храмов. В святилищах возвышалась статуя бога, которому храм был посвящен.

Род – общеславянский бог, создатель всего живого и сущего.

Это божество упомянуто в церковно-славянской обличительной литературе, направленной против язычников. «Кто беснуется, принося жертвы матери беса богине Афродите, Коруне – Коруна же является матерью антихриста – и Артемиде, рождению проклятой Диомисии из ягодицы (то есть Дионисе, рожденном, как известно, из Зевсова бедра). И недоношенный плод (почитают) и Гермафродита… Тем же богам требу кладут и творят и славяне: вилам, Мокоши-деве, Перуну, Хорсу – Роду и Рожанице…».

Упоминают Рода и другие русские книжники. Так, например, рукописный комментарий к Евангелию XV века, «О вдуновении духа в человека», противопоставляет Рода самому христианскому Богу: «То ти не род седя на воздусе мечет на землю груды и в том ражаются дети… Всем бо есть Творец Бог, а не Род».

Троян – имя, упоминаемое несколько раз в «Слове о полку Игореве». «Седьмой век Троянь» (к нему относится деятельность князя Всеслава Полоцкого, то есть XI век), «земля Трояня» и «тропа Трояня».

Троян – это славянское языческое божество, известное из сербского фольклора, или мифический предок славян, земля Трояня – земля славян или конкретно Русь.

Еще одна версия связывает имя Трояна с Троей и славянскими версиями античных легенд о Троянской войне. Многие народы в средневековье считали себя потомками троянцев, не были исключением и славяне.

Громовник – дед Перуна. Из-под облачных бровей и ресниц мечет он молниеносные взоры и посылает смерть и пожары. Иногда вместо длинных ресниц и бровей, закрывающих глаза Громовника, служит ему повязка, т. е. облачный покров.

Как темное небо блистает бесчисленными очами-звездами, так из мрака ночеподобных туч сверкают многоокие молнии, и те, и другие равно погасают, как скоро на просветленном небе появится торжествующее солнце.

Громовник – вещий кузнец, кующий судьбы человеческие, мастерская его устроена в горах, т. е. грозовых тучах.

Перун обычно стоит первым в дошедших до нас списках верховных божеств восточных славян. Он однозначно истолковывается учеными как громовник – бог грозы, культ которого, общий для всех славян и близкий балтийскому культу Перкунаса, восходил к древнейшему культу Громовержца в индоевропейской мифологии, связанного с военной функцией. Потому и Перун считался у славян покровителем военной княжеской дружины, которая клялась его именем, и самого князя. Возможно, именно потому с усилением у восточных славян княжеской власти Перун оказался во главе пантеона.

После распространения христианства на Руси многие элементы образа Перуна были перенесены на образ Ильи Пророка (Ильи Громовника).

Оружие Перуна – «громовая стрела», стрела-молния, топорики-секиры, палицы. Когда Перун мечет камни и стрелы на землю, возникает гроза. Перун, по легенде, в левой руке носит колчан стрел, а в правой лук, пущенная им стрела поражает противника и производит пожары. Его палица (молот), как знак карающего божественного орудия, стала символом власти, ее функции перенесли на царский скипетр, жреческий и судейский жезлы.

Четверг у полабских славян назывался «Перуновым днем». То, что четверг в архаичной традиции соотносился с грозой, подтверждается устойчивым выражением в современном русском языке «после дождичка в четверг».

Согласно летописи, князь Владимир «постави кумиры на холму вне двора теремнаго: Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат…».

Согласно Прокопию Кесарийскому (VI век), славяне своему богу-громовержцу «приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды».

С Перуном связывались холмы и горы. Южнославянские топонимы, в которых отражено имя Перуна, по большей части являются названиями лесистых возвышенностей и гор. В Киеве и Новгороде идолы Перуна стояли на холмах.

2 августа (20 июля старого стиля) – Перунов день, он же Ильин день. В этот день вся нечистая сила, спасаясь от огненных стрел Перуна, превращается в различных зверей.

Наиболее значительные осколки мифов о Перуне сохранились в белорусском фольклоре. Перун – зрелый муж с черными волосами и золотой бородой, с луком и колчаном. Он передвигается по небу на огненной колеснице (иногда на жернове), побивая прячущихся от него под камнями, дубами, скотом злых духов (чертей, змей). Перуна сопровождает дружина грозовых духов. Они летают в виде всадников или хищных птиц, вызывая ветер и бурю, и носят самого Перуна на жернове.

В словацкой песне женщина, работая в поле, подтерла ребенка колосьями. Перун, не стерпев такого надругательства над хлебом, поразил ее громом, и она окаменела вместе с ребенком.

В поздней новгородской летописи XVII века сохранилось предание, отождествляющее Перуна с князем-колдуном Волхвом. Он якобы создал «волховной городок» в Перыни, а сам в облике «крокодила» плавал в Волхове и топил всех непокорных. В конце концов бесы удавили его в воде. Когда люди стали хоронить «мерзкое тело крокодилово», оно провалилось в преисподнюю.

Идол Перуна в Киеве стоял на холме еще во времена князя Игоря. В летописи под 945 годом читаем: «На следующий день призвал Игорь послов и пришел на холм, где стоял Перун, положил оружие свое и щиты, и золото…» А в Новгороде идол Перуна установил дядя князя Владимира Добрыня, причем не просто над рекой, а в специальном святилище, названном Перынь. Оно представляло собой круглую площадку, в центре которой возвышался идол, а по краям горели восемь костров.

Адам Олеарий, побывавший в Новгороде в 1654 году, пишет: «Новгородцы, когда были еще язычниками, имели идола, называвшегося Перуном, то есть богом огня, ибо русские огонь называют „перун“. И на том месте, где стоял этот их идол, построен монастырь, удержавший имя идола и названный Перунским монастырем. Божество это имело вид человека с кремнем в руке, похожим на громовую стрелу (молнию) или луч. В знак поклонения этому божеству содержали неугасимый ни днем, ни ночью огонь, раскладываемый из дубового леса. И если служитель при этом огне по нерадению допускал огню потухнуть, то наказывался смертью».

Характерной чертой ритуалов, связанных с Перуном, является их соотнесение с дубами и дубовыми рощами и возвышенностями, на которых ставили в древности статуи Перуна и его святилища. Святилище Перуна повторяет цветок с восемью лепестками, квадрат на повернутом квадрате.

После принятия христианства культ Перуна, верховного языческого божества, подвергся наиболее яростному и сокрушительному искоренению. Как гласит летопись, в 988 году воспринявший крещение князь Владимир повелел привязать Перуна к конским хвостам и скинуть с горы по Боричевскому спуску «на Ручаи». Новгородцы, приняв крещение, под руководством епископа Иоакима разорили святилище Перынь, а идол божества разрубили на части, протащили по грязи и скинули в Волхов.

По преданию, низвергнутый при крещении Новгорода идол Перуна бросил свою палицу на мост со словами: «Тешься, люд новгородский, а меня поминай!». С тех пор в определенные дни горожане устраивали здесь ритуальные побоища, используя палицы с оловянными наконечниками, хранившиеся в церквях.

В связи с распространением христианства образ Перуна приобретал демонические черты. Согласно преданию, после низвержения киевского Перуна идол, брошенный в Днепр, очутился в Запорожье, где, оборотившись семиглавым змеем, поселился в пещере на скалистом острове, похищал девушек, жил с ними, а потом съедал. Некий витязь убил его и освободил похищенную княжну.

Хорс – в древнерусской языческой мифологии бог солнца. Именно Хорс двигался по небу днем и под землей – ночью.

По сообщению «Повести временных лет», год 980, князь Владимир Святославич «постави кумиры на холму вне двора теремнаго: Перуна древяна… и Хърса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь». Идол Хорса, установленный Владимиром в Киеве, был деревянным и находился в нише по правую руку от идола Перуна, рядом с Даждьбогом.

Хорс упоминается и в других памятниках, например, в «Хождении Богородицы по мукам» говорится, что люди «богы прозваша солнце и месяць, землю и воду… Трояна, Хърса, Велеса, Перуна на богы обратиша».

Исходя из положения в перечислении богов пантеона князя Владимира, Хоре был вторым по значимости божеством в этот период. Автор «Слова» снабжает имя Хорса эпитетом Великий.

Даждьбог, Дажьбог – один из главных богов в восточнославянской мифологии, бог плодородия и солнечного света, предок князей и вообще русских людей.

Даждьбог упоминается в наиболее ранних памятниках древнерусской письменной культуры, таких как «Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве».

Имя Дажьбога сохранилось и в нескольких поздних песнях. В одной из них, записанной на Украине, соловушку спрашивают, почему он так рано прилетел из теплых стран. Соловушка отвечает, что не сам он прилетел, а его выпустил из своей правой руки сам Дажьбог и послал замыкать зиму и отмыкать лето. В другой украинской песне жених, отправляющийся на восходе солнца на свадьбу, встречает Дажьбога у трех дорог и просит его покровительства.

Даждьбог сочетал в себе две основных функции: в природе он был подателем света, тепла и плодородия, а в обществе – источником княжеской и царской власти.

Дажьбог в перечнях имен богов обычно упоминается вместе со Стрибогом. Имя его означает буквально Дай-бог, т. е. «податель благ». Потому Дажьбога иногда осмысливают как часть обычной для индоевропейской мифологической системы пары бога-подателя и бога-рассеивателя, распространителя, распорядителя богатства.

Даждьбог был первым царем славян, а князья, в том числе и русские, – это потомки («внуки») Даждьбога. «Даждьбожьи внуки» – такую метафору использовал автор «Слова о полку Игореве» в отношении русичей для выделения их родственной общности и необходимости прекратить распри и сплотиться перед угрозой внешних врагов.

Согласно «Повести временных лет», идол Дажьбога вместе с идолами Перуна, Хорса, Стрибога, Симаргла и Мокоши стоял на холме в Киеве во времена князя Владимира.

Дажьбог упоминается третьим в списке божеств (после Перуна и Хорса), идолы в честь которых были установлены. Имя Дажьбога в этом списке упоминается вместе с именем Хорса и не отделяется от него союзом, в отличие от других имен – это может свидетельствовать о сходных функциях божества, либо вообще о разных именах одного солнечного божества.

Сварог – бог-кузнец, отец Даждьбога. По мнению некоторых исследователей – верховный бог восточных славян, небесный огонь.

Имя Сварог созвучно с санскритским словом «свагра» – «небо, небесный».

Сварог не представлен среди идолов Владимирова пантеона и, таким образом, не входит в перечень «семи богов». Но существует свидетельство, которое позволяет исследователям считать его персонажем высшего уровня мифологической иерархии. Это вставка, включенная славянским переписчиком в перевод отрывка из «Хроники» византийского автора VI в. Иоанна Малалы. Во вставке Сварог отождествляется с греческим богом Гефестом – хромым покровителем огня и кузнечного дела – и говорится, что после Сварога царствовал его сын Солнце, которого называют Дажьбог (Даждьбог). Это свидетельство дало основание некоторым ученым выделять периоды главенства Сварога и Дажьбога в истории славянской мифологии.

Постоянный атрибут Сварога – огонь, зажигаемый в ритуальных целях под овином и называемый сварожичем. Так, в «Слове некоего Христолюбца» сказано о язычниках: «Куры режють, и огневи молять же ся, зовуще его сварожичъмь». «Огневы сварожицю молятся», – сказано и в «Слове о том, как погани суще языци кланялися идолом».

Поскольку нигде не упоминаются идолы Сварога и он отсутствует в обычных перечислениях богов, мы имеем основания считать его персонажем более низкого уровня – духом огня. Но приходится учитывать и то, что он назван отцом Дажьбога, что не дает возможности вовсе «опустить» его до уровня мелких демонов.

Почитание огня как чистой, святой стихии прекрасно сохранилось до наших дней. Записанные в XIX–XX веках народные представления об огне дают основание думать, что и Сварог в Древней Руси воспринимался как олицетворение стихии, а не оформившееся божество, и почитание огня у славян было скорее почитанием одной из сил природы – как воды, земли, деревьев, – чем поклонением одному из высших богов. В русских заговорах и других фольклорных текстах его называют «Царь-огонь». Вот заклинание, которое произносили над горячими углями: «Батюшко ты, царь-огонь, всем ты царям царь, всем ты огням огонь…»

Огню приписывались очистительные и целебные свойства. На Руси было принято на все праздники, связанные с зимним и летним солнцеворотами, с днями весеннего и осеннего солнцестояния, разжигать на улице ритуальные костры. Через огонь прыгала молодежь на Ивана Купалу, а также молодые супруги на второй день свадьбы, чтобы обеспечить себе богатство и потомство. Огонь в домашнем очаге был символом счастья и богатства.

Сварожич – славянское божество, почитавшееся балтийскими и восточными славянами.

По свидетельству Титмара Мерзебургского, идол Сварожича был установлен в земле ратарей, в городе Ридигосте, который позднейшие хронисты из-за ошибки стали называть Ретрой. Сварожич был наиболее почитаемым божеством ратарей. В своей «Хронике» Титмар сообщает: «В городе нет ничего, кроме искусно сооруженного из дерева святилища, основанием которого служат рога различных животных. Снаружи, как это можно видеть, стены его украшают искусно вырезанные изображения различных богов и богинь. Внутри же стоят изготовленные вручную идолы, каждый с вырезанным именем, обряженные в шлемы и латы, что придает им страшный вид. Главный из них зовется Сварожич, все язычники уважают и почитают его больше, чем остальных. Знамена их также никогда не выносятся оттуда, за исключением разве что военной необходимости, причем вынести их могут только пешие воины».

В язычестве восточных славян Сварожич – это ритуальное название огня.

Основной источник, который рассказывает о Сварожиче восточных славян, – это христианские поучения против язычества. Из «Слова некоего христолюбца и ревнителя правой веры» XIV–XV веков можно узнать, что жители Древней Руси «…молятся огню».

Восточные славяне до принятия христианства и некоторое время после этого почитали и обожествляли огонь.

У западных славян, по показаниям Гельмольда (XII в.), богом богов, т. е. единым богом, властвующим над прочими богами, происходящими от крови верховного бога, был бог Святовит, или Свантовит, бог неба и небесного света, олицетворяющий вместе с тем и дневной, солнечный свет, солнце.

Согласно «Славянской хронике» Гельмольда, «среди множества славянских божеств главным является Свентовит, бог земли райской, так как он – самый убедительный в ответах. Рядом с ним всех остальных они как бы полубогами почитают. Поэтому в знак особого уважения они имеют обыкновение ежегодно приносить ему в жертву человека – христианина, какого укажет жребий. Из всех славянских земель присылаются установленные пожертвования на жертвоприношения Свентовиту. С удивительным почтением относятся славяне к своему божеству, ибо они не легко приносят клятвы и не терпят, чтобы достоинство его храма нарушалось даже во время неприятельских нашествий…»

Саксон Грамматик описывает храм Святовита в городе Аркона. Большой деревянный храм был покрыт красной крышей. Посреди его, между четырьмя колоннами с занавесами между ними, стоял искусно сделанный четырехглавый идол. Левая рука его упиралась в бок, правая прижимала рог к груди. Датский король Свен, прельстившись могуществом Святовита, посвятил ему кубок изысканной работы. Внутреннее помещение храма считалось настолько священным, что подметал его сам верховный жрец и при этом задерживал дыхание. При храме содержался священный белый конь Святовита. Верили, что бог по ночам сражается верхом на нем со своими врагами. Главным доводом в пользу этой точки зрения считалось то обстоятельство, что, находясь ночью в стойле, конь Святовита оказывался покрыт грязью и потом так, словно в скачке преодолел долгий путь. В святилище хранились седло и меч бога. Конь служил также оракулом. По тому, как он переступал через копья, жрецы определяли волю бога.

Как греческому Зевсу и римскому Юпитеру, верховным богам неба, так и Святовиту была посвящена птица орел. У позднейших авторов Святовит называется солнцем, почитавшимся славянами в образе Святовита, и вообще солнечным богом. Первоначальное же его значение – верховное божество Неба.

Стрибог – в древнерусском язычестве божество с не вполне ясными функциями – возможно, бог ветров или связан с атмосферой.

Согласно «Повести временных лет», идол Стрибога был установлен в Киеве в 980 году князем Владимиром в числе прочих главных богов. Стрибог – старый бог, дед ветров, упомянут в «Слове о полку Игореве» («Се ветри, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами на храбрыя полкы Игоревы»), что, вероятно, указывает на атмосферные функции Стрибога. Стрибог упоминается также в древнерусских поучениях против язычества.

Волос (Велес) – божество в древнерусском языческом пантеоне, «скотий бог», покровитель сказителей и поэзии. Имя Волоса сохранилось и сегодня в некоторых народных обрядах, а также в словах, употребляемых в русских народных говорах.

Древний певец Боян в «Слове о полку Игореве» назван «Велесовым внуком», что дает основания исследователям считать Велеса покровителем искусств, в частности – обрядовых песен и поэтического творчества. Сохранилось представление о нем как о злом духе, черте. Недаром русские диалектные слова «волосатик», «волосень» означают «нечистый дух, черт».

Сельскохозяйственные функции Велеса прослеживаются в обычае оставлять ему в дар несколько несжатых волотей – стеблей злаков. Эта жертва называется «Волосовой бородкой».

Культ Велеса, наряду с культом Перуна, относится к древнейшим общеславянским, имена этих божеств реконструируются на праславянском уровне. Имеются элементы системного противопоставления двух главных богов. Так, в договоре Руси с Византией 907 года Велес (Волос) соотносится с золотом, а Перун – с оружием.

В Киеве идол Перуна стоял на горе, а идол Велеса находился «под горой», в нижней части города, то есть в торгово-ремесленной части у пристани на реке Почайне. В «Житии Владимира» говорится, что этот идол был свержен во время крещения Руси в 988 году.: «А Волоса идола… веле в Почайну реку воврещи».

Среди шести или семи богов киевского княжеского пантеона Велеса, несмотря на древность и всеобщность его культа, не было.

В Ростове идол Велеса еще в XI веке стоял на Чудском конце города. Об этом сказано в житии Авраамия Ростовского: «Чудский конец поклонялся идолу каменну, Велесу».

Согласно легенде, идолу Велеса поклонялось племя ильменских словен. В составленном в XVII веке рассказе о грамоте Александра Македонского, якобы данной предкам словен, говорится: «Сии ж князи словено-рустии… сию пречестнейшую епистолию почитаху вельми и обесиша ю в божницы своей по правую страну идола Велеса и честно покланяхуся ей, и праздник честен творяху в началный день примоса месяца».

Велес, благодаря звуковой близости имен и совпадению некоторых черт культа, был сближен и ассимилирован с христианским святым Власием, покровителем скота. В христианскую эпоху часть функций Велеса взял на себя также святой Николай, который покровительствовал богатству и торговле, а также считался в представлении русских хозяином подземного и морского миров.

Имя Волоса отразилось и в древнерусском названии созвездия Плеяд – Волосыни, Волосожары, поскольку, по примете, яркое их сияние предвещает удачу в охоте на медведя. Естественна магическая связь Волоса с волосами и шерстью (руном), сохранена русскими заговорами от змеиного укуса, где царь-змей обычно лежит на черном бараньем руне.

В одной из древнерусских летописей, например, есть миниатюра, где изображена сцена принесения клятвы дружиной князя Олега. Воины клянутся Перуном и Волосом, скотьим богом, но Перун изображен в виде человекообразного идола, а Волос – в виде змеи, лежащей у ног княжеских дружинников. Именно как противник громовержца Перуна Велес выступает иногда в виде существа змеиной породы. Видимо, отсюда произошли и эпитеты волоса «длинный», «извивающийся». В древнеевропейской мифологии эта идея отражала борьбу небесного начала – птицы и начала земного – змеи. Подобный сюжет можно встретить на многих изображениях в Египте, Иране, Индии, Вавилоне. Позже он перешел в борьбу птицы и коня против змеи и встречается в изображении египетского бога Гора с птичьей (соколиной) головой, сидящего на коне и поражающего змея копьем, а на Руси – в образе святого Георгия на коне, убивающего змея. По существу во всех случаях здесь налицо изображение извечной борьбы духовного и материального начал, а также небесного и земного, которая происходит и внутри человека – борьба его духа и плоти и, кроме того, выражение борьбы добра и зла в их самых общих проявлениях.

Остатки культа Велеса сохранились на русском Севере, где известны идолы Велеса и предания о капищах в честь него. Есть фольклорные молитвы и заговоры с его именем. Его культ иногда сближается с культом медведя как «хозяина» животных. Сохранилась русская народная сказка, где медведь предстает в виде демонического лесного царя, собирающего дань с людей.

Див – небо, отец богов и людей, правитель Вселенной и создатель молний (тождествен Святовиту и Сварогу).

Старинные русские памятники говорят о поклонении богу Диву, и если в этом свидетельстве вероятнее видеть указание на светлое небесное божество, то все-таки не может быть сомнения, что уже в отдаленной древности со словом «дивы» связывалось понятие о драконах и великанах туч.

«Слово о полку Игореве» упоминает о диве, восседающем на дереве, подобно Соловью-разбойнику и мифическим змеям.

Слово «диво» – синоним слова «чудо», которое часто встречается в старинных рукописях в значении исполина, гиганта, Морского чуда (Морского Царя), владыки дожденосных туч, точно так же как Лесное чудо – леший, обитатель облачных лесов.

Дивия (Дива) – богиня природы, мать всего живого.

Имя богини Дивии находится в переводной «Беседе Григория Богослова об испытании града (градом)» в той ее части, которая признается вставкой русского книжника XI века. Здесь перечисляются различные пережитки язычества вроде молений у колодцев с целью вызова дождя или почитания реки богиней и принесения жертв. Далее следует: «Овъ Дыю жъретъ, а другый – Дивии…»

Кого подразумевать под богиней Дивией – неизвестно, но, во всяком случае, это должна быть какая-то первостепенная богиня, равновеликая Дыю.

В «Слове об идолах» богиня Дива упомянута после Макоши и перед Перуном, что также говорит о важном месте, занимаемом этой богиней в языческих представлениях славян.

Мать Сыра-Земля – олицетворенная земля в славянской мифологии. Считалась матерью всех живых существ и растений, средоточием плодородия. Противопоставлялась персонифицированному Небу (или богу-Громовержцу) и считалась его супругой. Небо или Громовержец оплодотворяли Землю дождем, после чего она давала урожай.

Образ Матери-Земли восходит к глубокой древности – по меньшей мере, к праиндоевропейской эпохе. Об этом свидетельствуют многочисленные параллели этому персонажу в мифологиях индоевропейских народов: Деметра – в греческой, Ардвисура или Анахита – в иранской.

В дохристианской восточнославянской мифологии, вероятно, была связана с Мокошью.

Землю славяне почитали не только в языческие времена, но и много веков спустя. После принятия христианства образ Матери-Земли слился и отождествился с образом Богородицы. Плодородие земли, ее способность рожать хлеб и кормить людей делали ее в глазах человека всеобщей матерью. В поговорках и благих пожеланиях землю называют святой и считают ее символом богатства: «Будь богат, как земля святая!»

Она же – воплощение здоровья и чистоты. На Украине, например, до сих пор головную боль лечат землей, прикладывая ее к больному месту с приговором: «Как здорова земля, так бы и моя голова была здорова!» Старообрядцы перед едой, за неимением воды, моют руки землей, приписывая ей не меньшую очищающую силу.

Почтительное отношение к Матери-Земле породило множество строгих запретов и предписаний, нарушение которых хотя бы одним членом земледельческой общины грозило возмущением оскорбленной стихии и наказанием всей общины неурожаем, голодом, смертью. Все эти строгости обусловлены представлением о том, что Земля, как и женщина, в определенные периоды оплодотворяется, беременеет и разрешается от бремени урожаем. Например, до праздника Благовещенья нельзя было копать, рыть, вообще трогать землю, вбивать в нее колья, разбивать колотушками комья и глыбы земли, потому что в этот период земля беременна, и, если потревожить ее, она не сможет уродить хлеб.

С культом Матери-Земли связан древний обычай брать с собой родную землю, отправляясь в путь, уходя надолго из дома (например на заработки) или переселяясь в другие места. При этом горсточку земли выгребали из-под печи, другую – из-под столба, на котором держатся ворота, а третью брали с перекрестка дорог. Во время закладки дома на новом месте горсть родной земли высыпали под фундамент, полагая, что она защитит от напастей и поможет семье на чужой стороне. Приезжая на чужбину, высыпали себе под ноги родную землю и, наступая на нее, говорили: «По своей земле хожу». Если же человек умирал на чужбине, хранимую им землю с родины сыпали в могилу, чтобы он лежал «в своей земле».

Мокошь (Макошь) – женское божество в восточнославянской мифологии, покровительница женского начала, плодородия, брака, родов, домашнего очага. Мокошь сближают с рядом женских персонажей живых фольклорно-этнографических славянских традиций, обладающих сходными именами: Мара, Морена, Маркита, Макрина и т. п.

Культ Мокоши был, возможно, схож с культом Велеса и весьма распространен на Руси. Согласно этнографическим данным, аналогичные ей персонажи представлялись в виде женщины с распущенными волосами, большой головой, длинными руками. Она покровительствует специфическим женским работам, преимущественно прядению, ткачеству, домашним делам.

В традиционной модели мира Мокошь связана со всем нижним, левым, темным, влажным, с дождем, ночью, половой жизнью и плодородием. Имела связь с рожаницами, суденицами, Долей и Недолей (они считались ее помощницами).

Мокошь, как богиня плодородия, мать урожаев, имела 12 годовых праздников, изображалась с рогами. Характерный женский рогатый головной убор носили еще в XIX веке на народных праздниках.

Память о Мокоши на Украине и на севере России хранилась до XIX века. В жертву ей приносилась пряжа, выбрасывавшаяся в колодец (ритуал назывался «мокрида»).

Мокошь была едва ли не центральной фигурой народного культа дохристиансой Руси, в отличие от «дружинного» культа Перуна. Идол Мокоши располагался в центре поселковых языческих святилищ с меньшими женскими идолами (рожаницами, суденицами, Долей, Недолей).

Мокошь – единственная богиня древнерусского пантеона, чей идол стоял в Киеве на вершине холма рядом со статуями Перуна и прочих божеств. Сопоставлялась с богиней плодородия скифов-землепашцев и женским божеством трипольской культуры.

Мокошь упомянута в русских летописях и многочисленных поучениях против язычества. «Поучение духовным детям» в XVI веке предостерегает: «Уклоняйся перед Богом невидимых: людей, молящихся Роду и рожаницам, Перуну, и Аполлону, и Мокоши, и Перегине, и ко всяким богам мерзким требам не приближайся».

Мокошь – единственное божество пантеона князя Владимира, чей культ реально существовал в русской народной культуре еще в течение веков после принятия христианства. Ее образ, пусть и в измененном виде, сохраняется в современной северорусской мифологии. В старину на Руси Мокоши поклонялись на тайных женских собраниях, которые вели посвященные жрицы. Об этом рассказывает рукопись XIV века: «…Мокоши не явно молятся, да… призывая идоломолиц баб, то же творят не токмо худые люди, но и богатых мужей жены».

Дольше всего воспоминания о Мокоши сохранялись на Русском Севере. Слово «мокоша» в ярославских говорах обозначает привидение, а словами «мокош», «мокуш» в некоторых современных говорах называют нечистую силу.

Считалось, что богиня наказывает тех, кто работает в пятницу (священный день Мокоши). В мифе Мокошь приходит к пряхе, которая работает в пятницу. Однако девушка вовремя догадывается, что перед ней Мокошь. Когда богиня дает задание напрясть сорок веретен до рассвета, девушка берет моток ниток и наматывает их на веретена. Вернувшись, Мокошь удивляется находчивости девушки и разламывает веретена, показывая, что бы случилось с пряхой, если бы она не справилась с заданием.

Многие черты Мокоши вобрал в себя образ всенародно почитавшейся святой Параскевы (Параскева по-гречески – «пятница»). В город Псков в 1540 году привезли новое изображение Параскевы Пятницы, но не икону, а деревянную резную скульптуру. Увидев ее, народ пришел в «великое смятение», поскольку счел это за призыв к «болванному поклонению». Митрополит вынужден был успокоить людей специальным разъяснением.

Статуи св. Параскевы (Прасковьи) ставились у колодцев и водоемов (несмотря на то, что в православной традиции не принято делать скульптурные изображения святых). Со дня 28 октября, посвященного св. Параскеве, женщины начинали мять лен (Мокошь была связана как с водой, так и с прядением).

Церковь, разумеется, негативно относилась к смешению христианских и языческих обрядов, так, в Стоглаве все суеверия, касающиеся пятницы, назывались «богомерзкими».

Лада – богиня весны, весенней пахоты и сева, покровительница брака и любви.

В славянском фольклоре это имя было распространено достаточно широко. Лада считалась покровительницей любви, браков, богиней юности, красоты, плодородия, щедрой матерью.

Чувство взаимного влечения юноши и девицы, чувство любви, ведущей к брачному союзу, издревле выражалось метафоричными образами грозы, связующей отца-небо с матерью-землей. На эпическом языке народных песен любовь прямо называется горючей, и о ней поется:

К наиболее старым письменным источникам, упоминающим Ладу, относятся польские церковные запрещения языческих обрядов, относящиеся к первой четверти XV века, опубликованные Станиславом Урбанчиком.

В XVII веке Иннокентий Гизель в своем «Синопсисе» в дополнение к рассказу «Повести временных лет» об идолах князя Владимира записал: «…Четвертый идол – Ладо. Сего имяху бога веселия и всякого благополучия. Жертвы ему приношаху готовящийся ко браку, помощию Лада мнящи себе добро веселие и любезно житие стяжати».

В весеннюю пору прекрасная богиня вступала в брачный союз с могучим громовником, слала на землю благодатное семя дождей и оживляла природу. Закликая весну, обращались к ней с такими словами:

В холодное время зимы прекрасная богиня Лада скрывается за густыми тучами и остается за их мрачными затворами печальной узницей до тех пор, пока не расцветет весной пламенный цветок Перуна и не отопрет темницу.

Богине Ладе приписывали вывод весеннего солнца из-за туманных покровов зимы. В ярких красках зари наши далекие предки видели рассыпаемые ею по небесному своду розы, а в росе – ее жемчужные слезы. Падают слезы на землю, и распускается всемирный цвет – свет дня, восходящее летнее солнце.

В одной из сказок теплое веяние Весны согревает облака и заставляет Ладу плакать – проливать росу и дожди, от ее горячих слез пробуждается Перун и низвергает злого демона зимы.

Лада присутствует в фольклоре всех славянских народов – поляков, чехов, словаков, сербов, хорватов, иллирийцев, болгар, русских, белорусов, украинцев. Широко распространено это имя и у балтийских славян.

Культ Лады и ее дочери Лели связывается с очень известным в древности у значительной части европейских народов культом двух рожаниц, из которых старшую, мать, называли Лада (Лато), а младшую дочь – Лель, Леля, Ляля.

Ляля-Леля была дочерью Лады, о чем свидетельствуют близкие к этому мифологическому ряду слова «ляля», «лялька» (ребенок, дитя, кукла, игрушка). «Люлька» – детская колыбелька, «лелека» – аист, который будто бы приносит детей.

Ляля олицетворяла весну, весеннюю зелень, расцвет обновленной природы. В белорусском фольклоре часто звучит обращение к этой богине:

У славян существовали игры и обряды в честь Лады. Песни, обращенные к богине или ставящие ее имя в припев, поются только во время весенне-летнего обрядового цикла. Закликание весны и пение веснянок происходило на высоких местах: на горках, на холмах, дети влезали на деревья, на крыши изб и оттуда приветствовали весну.

Собрано большое число фольклорных песен, рефреном в которых выступает Лада. Кроме богини Лады, существовал еще бог Лад (или Ладо), который отождествлялся, с одной стороны, со славянским Ярилой, а с другой – с Аполлоном.

Существовал и особый девичий праздник – ляльник – 22 апреля (5-го мая). Самая красивая девушка, увенчанная венком, сажалась на дерновую скамью и играла роль Лели. По обе стороны от нее ставились приношения (хлеб, молоко, сыр, масло, сметана). Девушки водили хоровод вокруг торжественно восседавшей Лели.

Симаргл (Семаргл) – древнерусское языческое божество, входившее в пантеон князя Владимира. Предположительно покровитель семян и корней, охранитель растительности.

Ни функции этого бога, ни значение самого слова «Симаргл» до сих пор до конца не выяснены. Неизвестно даже, одно это божество или два, так как в многочисленных древнерусских рукописях его имя пишется по-разному: «Симарьгл», «Семарьгл», а иногда разделяется на два имени «Сима» и «Регла». Это свидетельствует о том, что переписчики рукописей не понимали, что это за имя и, соответственно, божество.

Возможно, божество было заимствовано из иранской мифологии. Персидское слово «симург» означает похожую на грифа сказочную птицу, которая почиталась как божество.

И. Е. Забелин полагал, что Сим и Регл – слова ассирийские, обозначают поклонение огню. Эти божества заимствованы русскими от обитателей Киммерийского Боспора и южного Черноморья. Сим и Регл известны по древнегреческой надписи Понтийской царицы Комосарии (II или III век до Р.Х.), открытой в древней Тмутаракани, на Таманском полуострове.

Наконец, слово Симаргл толкуют, как Семи-Ярило, предполагая, что здесь имеется в виду идол Ярилы с семью головами.

Симаргл – божество семян, ростков и корней растений, охранитель побегов и зелени. В более широком смысле – символ «вооруженного добра». Посредник между верховным божеством неба и землей, его посланец.

Симаргл имел внешний облик «собако-птицы» или, может быть, грифона. Крылатые псы в окружении растительного орнамента – очень распространенный сюжет русского прикладного искусства XI–XII вв.

В дальнейшем имя Симаргла, по мнению ряда исследователей, заменилось именем Переплута. Культ Симаргла-Переплута тесно связан с русалиями, празднествами в честь вил-русалок. Русалки, или вилы, изображавшиеся в виде сирен, красивых крылатых птиц-дев, являлись божествами орошения полей дождями или влажными утренними туманами.

Триглав был известным богом балтийских славян и, очевидно, представлял также локальную форму древнего общеславянского божества. Три головы его властвуют над тремя мирами – небесным, земным и подземным. Триглав олицетворяет три действия: творение, сохранение и уничтожение. Хотя Триглав олицетворяет пространство и время, этот бог тяготеет к среднему миру и от того темен, в отличие от светлых божеств небес. Триглав боится солнечного света и путешествует по ночам.

Храм его с идолом, имевшим три серебряные главы, стоял в Щецине у устья Одера.

В 1127 году он был уничтожен епископом Оттоном Бамбергским. Так же, как в Ретре и Арконе, Триглаву был посвящен конь, выполнявший функции оракула, а сам Триглав выступал главным образом как бог войны.

Описание идола содержится во всех трех житиях Оттона, составленных в XII веке Гербордом, Эббоном и монахом Прифлингенским. Так, Герборд сообщает: «Были в городе Щецине четыре контины (храма), но одна из них, главная, была сооружена с удивительным старанием и мастерством. Внутри и снаружи она имела скульптуры, выступавшие из стен изображения людей, птиц и зверей, столь соответственно своему виду переданные, что казались дышащими и живущими… Было также здесь трехголовое изваяние, имевшее на одном теле три головы, именовавшееся Триглав; завладев им, Оттон одни лишь соединенные головы, уничтожив тело, забрал с собой в качестве трофея и позже отправил в Рим как доказательство их обращения…»

Эббон дает такое описание статуи: «1126 г. Щецин… заключает в себе три горы, из которых средняя и самая высокая посвящена верховному богу язычников Триглаву, на ней есть трехглавое изваяние, у которого глаза и уста закрыты золотой повязкой. Как объясняют жрецы идолов, главный бог имеет три головы, потому что надзирает за тремя царствами, то есть небом, землей и преисподней, а лицо закрывает повязкой, поскольку грехи людей скрывает, словно не видя и не говоря о них».

Согласно легенде, храм Триглава в Волине поражал великолепием: стены были расписаны яркими красками, которые не тускнели, внутри стояли резные дубовые скамьи, а посередине – трехглавый идол. При храме жил священный вороной конь Триглава. Жрецы гадали по тому, как он переступает через разложенные на земле копья. После того как немцы разорили храм Триглава и отсекли идолу все его три головы, люди согласились креститься. Когда умер последний жрец Триглава, священного коня продали крестьянину. Скоро конь привык к своей новой жизни: тянул плуг, возил зерно. Лишь одна привычка сохранилась у него с прежних времен – он старался не наступать на ветки и палки, которые попадались ему на пути.

Радегаст (Радогост, Радигаст) – западнославянский бог, был богом земли бодричей. Также средневековые хронисты описывают храм Радегаста в Ретре, главном городе племени ратарей.

Священный город Ретра находился в земле лютичей, на мысу у озера. В храме стояли идолы Радигоста и других богов и богинь в доспехах и с оружием. По другим данным, золотой идол Радигоста лежал на пурпурном ложе.

Впервые описание идола Радегаста появляется в 1492 году в первом печатном издании «Саксонской хроники» Конрада Бото. А именно, на гравюре, помещенной в 1133 году, изображен бог Радегаст и сделана подпись: «В Мекленбурге ободриты почитали бога, именовавшегося Радигост, который имел на груди щит, на котором была изображена черная бычья голова, а еще имел в руке секиру, а на голове птицу».

На гравюре «Радегаст стоит обнаженным на постаменте, у него радостное юношеское лицо и курчавые волосы, на голове – птица с расправленными крыльями. В правой руке он держит у груди голову быка, а в левой – секиру. Помимо того, что гравюра на дереве содержит больше сведений, чем само описание, ошибка состоит в том, что изображения рук заменены местами в результате недосмотра резчика, который вырезал руки так, как было на рисунке, и потому секира оказалась в левой руке».

При храме Радигоста был священный конь, служивший оракулом. Жрецы гадали по тому, как он переступал через копья. Верили, что в день, когда святыне будет грозить опасность, из озера выйдет огромный вепрь со сверкающими клыками. В 1065 году полабские славяне восстали, убили немца-епископа Иоанна, а голову его принесли в жертву Радигосту. Корона Радигоста еще в XV веке хранилась в церкви в Гадебуше, вставленная в западное крыло.

Ругевит – семиликий бог войны у балтийских славян, вендов, почитавшийся в храме на острове Рюген.

Саксон Грамматик («Деяния данов», XIV в.) подробно описывает разрушение храма в Коренице на острове Рюген в 1168 году: «Отличием этого города были три здания выдающихся храмов, заметные блеском превосходного мастерства. Достоинство местных богов пользовалось почти таким же почитанием, как среди арконцев – авторитет общественного божества. Но и это место, в мирное время безлюдное, теперь было переполнено многочисленными обиталищами.

Самый большой храм стоял внутри двора, но вместо стен ему служили пурпурные завесы, крыша же опиралась лишь на колонны. Служители, разломав ограду двора, взялись за внутренние завесы храма. Когда и их убрали, высеченное из дуба изваяние, именовавшееся Ругевитом, стало видно в своем уродстве со всех сторон. Ласточки, которые под его устами свили гнезда, покрыли пометом его грудь. Достойный бог, изображение которого столь уродливо измарано птицами! Кроме того, у его головы было семь человекоподобных лиц, которые все были покрыты одним черепом. Столько же мечей в ножнах, подвешенных к его боку, изобразил мастер. Восьмой, обнаженный меч, бог держал в руке; он был крепчайше прибит железным гвоздем, так что нельзя было извлечь, не разрубив, что показало его рассечение. Ширина его была больше человеческого роста, высота же такая, что епископ Абсалон, встав на цыпочки, едва достал до подбородка топориком. Этого бога почитали, совсем как Марса, возглавляющим силы войны. Ничего забавного не было в этом изваянии, вызывавшем отвращение грубыми чертами уродливой резьбы».

Белобог – один из верховных добрых богов древних славянских народов. Бог удачи и счастья. В сознании древнего человека весь мир делился на две части – благоприятную и враждебную человеку. Каждая из них управлялась своим богом, определявшим человеческую судьбу. Одно божество отвечало за все хорошее (Белый бог), а другое – за все плохое (Черный бог – Чернобог).

Белобог и Чернобог – первые сыновья бога Рода, согласно преданиям западно-славянских племен, изображаются как белый и черный лебедь, которые приговорены к вечной битве и олицетворяют таким образом битву добра со злом.

Популярность Белобога подтверждается многочисленными упоминаниями в средневековых хрониках, куда включались рассказы путешественников из других стран.

Так, немецкий монах Гельмольд, посетивший славянские страны в XII веке, писал в хронике, названной его именем, что славяне не начинают никаких серьезных дел без жертвы Белобогу.

Со временем вера в Белобога была утрачена, хотя следы ее сохранились до наших дней. Так, например, до сих пор считается, что белый цвет приносит удачу, сопутствует всем проявлениям жизни. В конце же концов, в русских сказках образы Белобога и Чернобога слились в единого персонажа, получившего название Доля, Судьба.

Чернобог – в мифологии балтийских славян злой бог, приносящий несчастье.

Некоторыми учеными реконструируется пара Белобог-Чернобог, которая представляет собой противопоставление «светлое-темное», «добро-зло», «счастье-несчастье».

В «Славянской хронике» Гельмольд описал ритуал, связанный с Чернобогом у современных ему западных славян: «Есть у славян удивительное заблуждение. А именно: во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом, не скажу благословения, а скорее заклинания от имени богов, а именно доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога они на своем языке называют дьяволом, или Чернобогом, то есть черным богом».

Борьбу Чернобога и Белобога упоминает автор «Истории Каменской епархии», XVII век: «Отсюда злого бога Дьяволом и Чернобогом, то есть Черным богом, доброго же Белбогом, то есть белым богом называли. Фигуру этого идола, высеченную в камне, можно поныне видеть на Руяне, на полуострове Виттов, в народе именуемую как Виттольд, как бы „Древний Вит“. С большой головой, густой бородой он скорее выглядит чудовищем, чем вымышленным богом».

Упоминает Чернобога Петр Альбин в «Миснейской хронике», 1590 г.: «Славяне для того почитали Чернобога, как злое божество, что они воображали, будто всякое зло находится в его власти, и потому просили его о помиловании, они примиряли его, дабы в сей или загробной жизни не причинил он им вреда».

Ярило, Ярила – восточнославянский мифологический и ритуальный персонаж, связанный с идеей плодородия, прежде всего весеннего, сексуальной мощи.

Символизирующий весну Ярило в древних списках никогда не упоминается среди богов, хотя, несомненно, был широко известен: празднества в его честь сохранились у восточных славян до XX в. Высказывались даже предположения, что такого персонажа вовсе не существовало, а имя его, как и бога войны и весны у балтийских славян Яровита, просто эпитет какого-то другого языческого бога (вероятно, Перуна). Происходит имя от славянского корня «яр», присутствующего в словах «ярый», «яркий», «ярость», «яриться» со значением высшего проявления производительных сил, обеспечивающего максимум плодородия, прибытка, урожая.

Образ Ярилы сходен с образами Костромы, Кострубоньки, чучела Масленицы. Так, в костромских деревнях такое чучело под названием «Ярило» клали в гроб и давали носить по деревне старику, которого одевали в лохмотья, а вместо песен было оплакивание. После чего «Ярилу» зарывали в поле.

Крестьяне справляли празднества в честь Ярилы вплоть до начала XX века, и назывались такие празднества «Ярилиными игрищами», «Ярилиными гуляньями» или просто «ярилками». «Ярилины гулянья» обычно происходили с апреля по июнь (до Петровского поста), и, как правило, их приурочивали к какому-либо церковному празднику, хотя характер празднества был очень далек от православных правил поведения.

Одним из ранних свидетельств является «Жизнеописание Тихона Задонского» (1765), где рассказывается, как в Воронеже отмечали весенний праздник под названием Ярило. Начинался он перед заговеньем (началом) Петрова поста (9-я неделя по Пасхе) и длился до вторника самого поста. Горожане и жители окрестных сел в праздничной одежде сходились на площади. Там находился «юноша в бумажном колпаке, украшенном бубенцами, лентами и цветами, с набеленным и нарумяненным лицом, изображавший собой Ярило». Праздник проходил в плясках, играх, еде и пьянстве, кулачных боях. Тихон, прекративший этот праздник как нехристианский, писал: «Из всех обстоятельств праздника сего видно, что древний некакий был идол, называемый именем Ярилой, который в сих странах за бога почитаем был, пока еще не было христианского благочестия». Описанные гулянья, как отмечают многие свидетельства, носили эротический, разнузданный характер, напоминая древние празднества культов плодородия, на которых с помощью магических обрядов, символизирующих оплодотворение земли, пытались гарантировать будущий урожай, обеспечить плодородие. Обычно «игрища» завершались ритуальными похоронами главного героя (его куклы-чучела). Это сближает Ярилу с целым рядом аналогичных погребаемых (сжигаемых, спускаемых в воду) восточнославянских персонажей (шире – с плеядой умирающих и воскресающих богов разнообразных культов).

Ритуальный образ Ярилы, как и сходных персонажей, представляет собой образ умирающего и воскресающего бога. Ярилу описывают как человека на белом коне и (если его изображала девушка) в белой мантии. Если Ярилу изображал парень, зачастую он был голым. Голову Ярилы покрывает венок из весенних цветов, в его руках – колосья. Сам он молодой, светлоглазый и со светлыми кудрявыми волосами. Где Ярило пройдет – будет хороший урожай, на кого посмотрит – у того в сердце разгорается любовь. Во многих песнях, присказках люди обращаются к этому божеству с просьбой о теплом лете и хорошем урожае.

В Белоруссии в конце прошлого века Ярилины гулянья праздновали в конце апреля. Крестьяне выбирали красивую девушку, наряжали ее в белые одежды, на голову ей надевали венок и сажали на белого коня. Хоровод девушек, также с венками на головах, сопровождал коня к полю, распевая песню:

После принятия христианства некоторые черты Ярилы воспринял св. Георгий.

Яровит, Геровит – бог войны у балтийских славян.

О Яровите, почитавшемся в Волегасте, читаем у Герборда, что в святилище этого бога на стене висел огромной величины щит, обтянутый золотом и искуснейшей работы, никому из смертных не дозволено было прикасаться к нему в обыкновенное время, ибо язычники соединяли с этим какое-то религиозное предзнаменование. Щит был посвящен богу Яровиту, «по-латыни называемому Марсом» – прибавляет Герборд – «и только в военное время мог быть тронут с места. Тогда его несли впереди войска и верили, что через это останутся победителями в битвах».

Помимо этого, Яровит, по-видимому, был связан с плодородием. Яровиту был посвящен весенний праздник плодородия, в одном из источников приводится речь жреца Яровита, согласно которой Яровит властвует над зеленью и плодами земли: «Я бог твой, я тот, который одевает поля муравою и листвием леса, в моей власти плоды нив и дерев, приплод стад и все, что служит в пользу человека: все это даю чтущим меня и отнимаю от отвергающих меня».

В Гавельберге в честь этого бога в середине апреля отправлялось торжество, причем город отовсюду был окружен знаменами. Это последнее обстоятельство указывает на воинственный характер Яровита.

Яровит был божеством не только войны, но и света. Само имя бога содержало светоносное начало, ярость, мужество, весну и молодость. В воображении древних Яровит был воплощением солнечной силы, появляющейся весной. Значение буйности, силы имеют имена Яровита и Руевита, таковы их «черты характера».

До начала строительства нового дома будущие хозяева должны были совершить ритуальные действия, которые служили своего рода защитой от нечистой силы и способствовали процветанию семьи.

Прежде всего необходимо было найти благоприятное место для будущего дома. Для этого выпускали корову, и то место, где она ложилась на землю, считалось самым удачным.

Во время закладки первых бревен под передним углом закапывали монету – для богатства и кусочек ладана – для святости.

После того как дом построен, глава семьи резал петуха и его кровью брызгал на каждый угол дома, а мертвого петуха закапывал перед входной дверью.

Считалось, что безопаснее всего заселяться в новый дом ночью. Нечистая сила будет стремиться помешать благополучию новых жильцов, поэтому, чтобы обмануть злых духов, первыми в дом всегда впускали кошку или петуха, а уже за животными входили в избу с иконой и хлебом с солью остальные члены семьи. Икону всегда ставили в передний угол на самое видное место.

Уходя из старого дома, глава семьи ставил за печку веник, приглашая домового последовать за семьей. А при заселении в новый дом хозяйка отрезала ломоть хлеба и клала его за печку, приветствуя домового. Обязательно нужно было на новом месте представить домовому и домашних животных, иначе скотина могла не прижиться на новом месте.

Если одновременно с домом строили баню, то перед первой топкой приветствовали банника: брали черную курицу, душили ее и неощипанную закапывали в землю под порогом бани. В бане также оставляли ломоть ржаного хлеба, осыпанный солью.

С периодом жатвы был связан целый комплекс обрядов и магических ритуалов. Они не были приурочены к определенной дате, а зависели от времени созревания злаков. Жертвенные обряды проводились, чтобы отблагодарить землю-матушку за долгожданный урожай. С помощью магических действий участники обряда стремились вернуть земле плодородие, чтобы на будущий год урожай удался. Кроме того, обряд имел практическое значение: жницам требовался определенный перерыв в работе.

Начало жатвы отмечалось особым обрядом «первого снопа». Первый сноп, называемый именинником, жала старшая в семье женщина. Сноп обвязывали лентами, украшали цветами, а затем ставили под иконами в переднем углу. Когда жатва заканчивалась, сноп скармливали домашним животным, а часть зерен прятали до следующего сева. Эти зерна через год подсыпали в первую пригоршню зерна.

Жатву старались закончить как можно быстрее, пока из колосьев не осыпалось зерно. Поэтому нередко хлеб дожинали всем миром, выходя на одно поле.

Окончание жатвы сопровождалось особым обрядом «обнимания козы». Старшая жница оставляла небольшую круглую площадку несжатых колосьев, вокруг нее и внутри тщательно выпалывали траву, оставшиеся колосья связывали наверху. Так получался небольшой шалашик, называвшийся «козой». В середину шалашика клали ломоть хлеба, посыпанного солью: приносили дар Матери-Земле.

После этого начиналось гадание: старшая жница садилась на землю спиной к «козе», около нее складывали серпы. Взяв в руку по одному серпу, жница кидала их через голову. Если серп при падении втыкался в землю, то это считалось недобрым предзнаменованием. Если серп падал плашмя или оказывался неподалеку от козы, то его хозяйке предсказывали долгую жизнь.

Когда все поля были сжаты, совершали обряд женитьбы серпа. Жницы благодарили серп за то, что он помог им собрать хлеб и не обрезал руку.

На каждом поле оставляли несжатым пучок колосьев – его называли пожинальной бородой. Для этого стебли свивали жгутом, а колосья втаптывали в землю. Затем сверху клали кусок хлеба, посыпанного солью.

Считалось, что в оставленной на поле бородке сохранялась плодородящая сила зерна, ее стремились отдать земле, чтобы обеспечить плодородие земли в будущем году.

Чтобы не обидеть землю, последний сноп всегда жали молча, потом, не произнося ни слова, уносили домой. Этому снопу приписывалась магическая сила. Зерно из снопа хранили весь год.

Трапеза, обрядовое застолье сопутствовало каждому обряду годового и родового круга. На каждый ритуальный случай готовились особые обрядовые блюда.

В крестьянской избе стол был так же важен, как печь и красный угол, он широко задействован в обрядах, и с ним в народе связано множество поверий. При новоселье в пустую избу первым из мебели вносили стол, после чего молились на четыре стороны и продолжали переезд. «В доме стол – Божий престол», – говорит пословица.

Были многочисленные старинные запреты в поведении за столом: нельзя неуважительно и шумно вести себя, садиться обедать грязным, в шапке, смеяться, скрещивать ноги, нерачительно обходиться с едой, большой грех садиться или класть ноги на стол.

На праздничный стол ставили как можно больше блюд. На столе всегда оставляли «хлеб-соль» – завернутый в полотенце хлеб и солонку.

Садились за трапезу не как попало, а по чину. Во главе стола – глава семьи, старший мужчина. Далее – по убыванию возраста и заслуг. Почетных гостей сажали подле хозяина. Мужчины занимали лавку у стены, женщины – приставную. Если народу много, то сперва обедали кормильцы-мужчины, а затем только дети и женщины. Что до детей, то их участие в общей трапезе могло начинаться в разное время, здесь традиции разнятся. Где-то дети приобщались к семейному обеду сразу же, как только переходили на твердую пищу. В других местах ребятишки ели отдельно.

Среди обрядов, связанных со столом, большую долю занимал «обход». Обход молодых вокруг стола – один из ключевых элементов народной свадьбы, соответствовал обходу аналоя на церковном венчании. На крестинах повитуха или божатка (крестная мать) обносили новорожденного вокруг стола, приобщая его к семье и дому. Также вокруг стола или его ножки обносили новокупленную скотинку. При трудных родах роженице следовало обойти вокруг стола «по солнцу».

Повседневная трапеза была не менее сильным средством магического единения семьи, чем обрядовая. Отец семейства сидел во главе стола. Это место контроля и влияния. Пока семья собиралась, никто не начинал есть. Первую ложку поднимал старший, и это служило знаком к началу обеда.

Трапезу заканчивали так же, как и начинали – все вместе и с добрым словом благодарности. «Ломать стол», то есть вставать вразнобой, не позволялось.

Древние люди считали имя важной частью человеческой личности и предпочитали хранить его в тайне, чтобы злой колдун не сумел «взять» имя и использовать для наведения порчи (подобно тому, как использовали для этого остриженные волосы, клочки одежды, выкопанные куски земли со следами на ней и даже сор, выметенный из избы).

Поэтому в древности настоящее имя человека обычно было известно только родителям и нескольким самым близким людям. Все остальные звали его по имени рода или по прозвищу, как правило, носившему охранительный характер: Некрас, Неждан, Нежелан.

Подобные имена-прозвища должны были «разочаровать» болезни и смерть, заставить их искать «более достойную» поживу в других местах.

Язычник ни под каким, видом не должен был говорить «Я – такой-то», ведь он не мог быть до конца твердо уверен, что его новый знакомый заслужил полное доверие, что он вообще человек, а не злой дух. На первых порах он отвечал уклончиво: «Меня называют…» А еще лучше, если даже и это произносил не он сам, а кто-то другой.

Духовное рождение числилось значительнее телесного, и оттого день рождения оставался незаметным, а день ангела либо именины во всю жизнь праздновались каждым, кому дозволяло состояние.

С утра именинник либо именинница рассылали гостям именинные пироги; величина посылаемого пирога измерялась знатностью лица, которому пирог посылался. Гости, по приглашению, сходились на именинный столик и приносили именинникам подарки; духовные благословляли именинников, а светские подносили материи, кубки либо деньги.

О свадебных обрядах древних славян известно крайне мало. Практически все данные, которыми располагает современная наука, основаны на этнографических материалах.

В летописных сводах, в частности в «Повести временных лет», упоминаются два различных вида брака, свойственных разным славянским племенам. Так, о полянах летописец пишет: «Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводит ее накануне, а на следующий день приносят за нее – что дают».

У древлян, по словам летописца, «браков… не бывали, но умыкали девиц у воды». У радимичей, вятичей и северян браков также не было, но «устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены».

До сих пор сохранившееся выражение «венчаться вокруг березы» довольно точно передает смысл венчального обряда древних русичей. Свадьба состояла из поклонения Ладе, Роду и Триглаву, после чего волхв призывал на них благословение, и молодожены обходили три раза вокруг священного дерева, призывая в свидетели богов, чуров и берегинь того места, где они находились. Свадьбе обязательно предшествовал сговор или похищение невесты. Невеста вообще обязана была идти в новый род как бы насильно, чтобы не оскорбить ненароком духов-хранителей своего рода («не я выдаю, силой ведут»). С этим, кстати, связаны многочасовые рыдания и скорбные песни невесты. На пиру молодоженам запрещалось пить (считалось, от любви пьяны будут). Первую ночь молодожены проводили на тридевяти снопах, застеленных мехами (пожелание богатства и многочадия).

В более поздние времена свадебные обычаи Древней Руси изменились, но и они показывают, с каким вниманием и тщательностью относились наши предки к празднику создания новой семьи.

Постепенно религия и быт древних славян усложнялась, появлялись все новые божества и традиции, заимствовались новые обряды. Похищение невесты еще сохранилось, но стало скорее обрядом, который проходил, как правило, по согласию сторон.

Некоторые исторические источники повествуют о многоженстве, бывшем в обиходе у древних славян. Многомужество тоже практиковалось, но гораздо реже. Встречались и различные формы так называемого пробного брака, когда невеста переезжала в дом жениха, а свадьбу играли только после рождения ребенка. Если брак оказывался неудачным, женщина возвращалась к родителям. Вступление в брак было обязательным: одинокие люди подвергались насмешкам. Исключение делалось только для давших обет безбрачия.

В славянской традиции существовало жесткое соблюдение очередности брака. Из фольклора хорошо известно, что младшая дочь не могла выйти замуж раньше старшей. Очень большой редкостью была свадьба со вдовцом (вдовой). Считалось, что овдовевшие люди соединятся в загробной жизни со своим первым избранником. Поэтому вдовцы и вдовы часто заключали браки между собой.

Супружеская неверность осуждалась и каралась во все времена. Мужчину и женщину, уличенных в порочных связях, переодевали в одежду друг друга и водили по улицам на потеху и посмеяние толпы. Для развода требовалось публично разорвать над проточной водой или на перекрестке дорог одежду, пояс или рушник.

Кольцо, замкнутая окружность, и сегодня считается символом брачных уз. В старину молодую пару обводили вокруг дерева или дома. В церкви венчающихся водят вокруг аналоя. Венок невесты, свадебный каравай, круглый торт – все это отголоски древних традиций. Все старинные свадебные термины так или иначе связаны с кольцом, кругом. Например, «завивало» (головной убор замужней женщины), «верч» (вид свадебного хлеба), «крутить», «повивать» (менять невесте прическу и девичий головной убор на женский), «окрута», «окручаться» (выходить замуж, жениться) и «крученка» (любовная связь). Мы до сих пор говорим «крутить роман», «она его окрутила», даже не задумываясь, что корни этих выражений лежат в старинных свадебных обрядах славян.

Исторические документы и народный фольклор донесли до нас различные способы заключения брака. «Повесть временных лет», датируемая началом XII в., рассказывает об «умыкании» невесты. Более широкое распространение имел самовольный уход девушки к любимому или инсценировка ее похищения по предварительному взаимному согласию. Эти способы в разных источниках имели различные названия: «тихоматная» свадьба, «самоходка», «увод», «выкрад». Все они в основе своей содержали добровольное согласие невесты на брак. Самым же распространенным способом заключения брака считался «сговор», проще «сватовство». Некоторые традиции «купли-продажи», символического выкупа невесты сохранились в свадебных обрядах до сегодняшнего дня. Например, выкуп невесты у брата или свидетелей или символическая продажа ее косы. Различные публичные подтверждения намерения вступить в брак, скажем, рукобитие при свидетелях оглашения помолвки, и последующая свадебная церемония были фактом общественного признания брака.

По славянскому обычаю жених похищал невесту на игрищах, предварительно договорившись с нею о похищении: «Схожахуся на игрища… и ту умыкаху жены собе, с нею же кто съвещашеся: имяху же по две и по три жены». Затем отцу невесты жених давал вено – выкуп за невесту.

В народных песнях отражался насильственный увоз девушки, поэтому больше всего «доставалось» жениху и его родне. Именно поэтому часто в песнях уничижается свадебный дружка жениха, как, например, в очень известной песне «Друженька», которую на свадьбе пели свидетелю.

Люди русские, читаем мы в старинной рукописи, женились вообще совсем рано; случалось, что жениху было лишь 12 либо 13 лет. Необходимо заметить, этим родители торопились удалить юношу либо девушку от соблазнов холостой жизни, так как вообще по тогдашним понятиям непозволенные любовные связи считали грехом непростительным и незамолимым и ставили вровень с тяжкими преступлениями. Редко случалось, чтоб человек оставался неженатым, разве лишь из-за заболеваний либо обета постричься в монастырь.

Как уже говорилось, вообще было не принято, чтобы мужчина оставался неженатым. Родители, приняв решение женить своего отпрыска, советовались со своими наиближайшими родственниками и частенько не говорили об этом жениху; избравши семейство, с которым не стыдно было завести родственную связь, они посылали к родителям невесты свата либо сваху для предварительного объяснения.

Если родители невесты были против сватовства, то они ссылались на малолетство дочери и говорили о том, что замуж ей выходить еще рано. При согласии же все-таки не торопились, ссылаясь на то, что они будут советоваться с родственниками, и назначали день решительного ответа.

Если же обе стороны приходили к согласию, то сват просил у родителей невесты разрешения взглянуть на «товар». Это разрешалось не всегда. Случалось и так, что дозволения этого не давалось, время от времени из кичливости, а время от времени по безобразию невесты. Но чаще случалось, что родители соглашались показать невесту, и тогда приезжала мать жениха или смотрительница. Жених по-прежнему не видел своей невесты.

Показ невесты происходил по-разному. Время от времени смотрительницу вводили в убранную комнату, где невеста стояла в лучшем собственном наряде, с лицом, закрытым покрывалом; время от времени же невеста сидела за занавесом, и занавес отдергивался, когда приближалась смотрительница. Смотрительница прохаживалась по комнате, заговаривала с девушкой, стараясь выпытать, умна ли она, хороша ли, не безъязычная ли и речью во всем исправна ли. Бывало, если у родителей дочь-невеста урод, то показывали младшую дочь, а то и служанку. Так как жених не имел права увидеть невесту до брака, то обязан был довольствоваться теми сведениями, которые докладывала смотрительница. Он узнавал об обмане лишь после венчания.

За то супруг, в утешение себе, колотил свою супругу, поэтому иные женихи, чувствуя в себе достаточно силы и значения, настаивали перед семьей невесты, чтоб ему позволили самому увидеть невесту, и родители дозволяли, если дорожили женихом. Но тогда этому жениху уже нельзя было отказаться от свадьбы. Увидеть невесту и отрешиться от нее считалось бесчестием, и родители невесты могли донести на жениха духовным властям и вовлечь его в беду.

Семейная жизнь не всегда складывалась, но перечить воле родителей было не принято.

Сватами обычно были пожилые мужчины и женщины, часто родственники. В деревнях сваты шли к невесте в новой одежде или хотя в чисто выстиранной, с полотенцем через плечо. Все действия их подчинялись строгому кодексу: как поклониться родителям невесты, как с ними здороваться и говорить. Если сватов приглашали за стол – значит, сговориться становилось возможно. Как только невеста появлялась перед сватами, она становилась «сговоренкой».

Дальше по обряду будущие родственники посещали друг друга. Это были смотрины и сговор (рукобитье). Даже в том случае, когда родственники жениха и невесты все друг о друге знали и были близкими друзьями, от них требовалось посмотреть и оценить невесту и хозяйство жениха.

Сговорный день назначался родителями невесты. Родители жениха, сам жених и его близкие родственники приезжали к ним. Родители невесты принимали гостей с почестями, выходили к ним навстречу, кланялись друг другу до земли, сажали гостей на знатных местах в переднем углу под божницей, а сами садились около них. Некоторое время молчали, глядя друг на друга. Этого требовали приличия.

Позже либо отец жениха, либо другой близкий родственник жениха начинал разговор: сообщал, зачем они приехали. Родители невесты должны были отвечать, что они рады этому приезду. После того писалась рядная запись, где обе стороны постановляли: в такое-то время жених обязывался взять себе в супруги такую-то, а родственники ее обязаны были выдать ее и дать за нею такое-то приданое. Сроки были разные, смотря по происшествиям: время от времени женитьбы свершались и через недельку после сговора, а время от времени меж сговором и венчанием проходило несколько месяцев.

Далее договаривались о дне свадьбы и оговаривали, кого приглашать. Сговор, то есть «рукобитье» (или «запой»), считался окончательным решением, и отказываться в дальнейшем от него считалось позором и для жениха, и для невесты.

Невеста должна была в окружении подруг и девушек на выданье готовить приданое, показывая, какая она рукодельница. На самом деле приданое готовилось задолго до свадьбы, едва ли не с малых лет. Завершал предсвадебную неделю девичник. Так невеста прощалась с родным домом и родом и становилась членом другой семьи. Теперь она – «молодуха», потому что ее девичий век кончился и наступил бабий.

В народных свадебных обрядах о девичестве говорится как о красоте, с которой девушка расстается окончательно и бесповоротно. Причем красота для невесты не просто обозначение девичьей прелести, но также девичья честь и воля, молодые беззаботные годы. У различных народностей подобные аллегории воплощались через какой-либо конкретный предмет: либо это головной убор невесты в виде повязки из парчи, расшитый лентами, либо ленточка.

Обряд прощания с девичеством сопровождался расплетением косы невесты и последним заплетением ее по-девичьи. Само слово «девичник» говорит о том, что участие в нем принимали только девушки, однако в конце обряда на девичник могли прийти и парни вместе с женихом.

Невеста примеряла наряды, хвастаясь ими перед своими подругами на «девичнике».

Свадебное платье древней славянки представляло собой сложный костюм с несколькими обязательными деталями: рубахой, поневой, расшитым поясом и украшениями. Рубаха была обыкновенно белого цвета, но по подолу, рукавам и горловине шел красный узор. Также к рубахе пришивались разноцветные нашивки, обогащая тем самым цветовую гамму наряда. В узорах повторялся традиционный славянский знак солнца, символ плодородия и жизни.

Понева – славянский прототип женской юбки. Она была более насыщенного цвета, чем рубаха, и имела пышную, женственную форму. Ее тоже расшивали орнаментом: ромбами и символами солнца.

Пояс для свадебного наряда изготавливали из шерсти. Он был узкий по ширине, но обернуться им можно было дважды. Красиво смотрелась на груди гайтана – украшение из бисера. В некоторых частях Руси место свадебного платья занимал сарафан, богато украшенный вышивкой и бисером из речного жемчуга. Иногда по краю сарафана шли самотканые кружева, их еще называли «кисеей».

За день до свадьбы будущая теща печет курник, посылая его в дом жениха. Жених же посылает в дом невесты живого петуха.

Накануне свадьбы или в день девичника невесту водили в баню, где тоже пели обрядовые песни. Утром свадебного дня жених извещает невесту, чтобы она готовилась к венцу. Родители невесты расстилают на скамье шубу, сажают на нее свою дочь и начинают одевать в свадебный наряд. Как только оденут, то посылают гонца к жениху.

Перед свадебным днем жениха тоже провожали в баню, а утром готовили к отъезду: жених одевался, получал родительское благословение и собирал свадебный поезд. Все обязанности по проведению свадьбы возлагались на дружку, который должен был хорошо знать порядок прохождения свадебного торжества. Дружкой чаще всего назначали кого-то из старших родственников жениха. Свадебный поезд двигался к дому невесты не по прямой, а объездными путями, чтобы запутать темные силы, которые могут помешать свадьбе. С женихом кроме дружки отправлялись тысяцкий, или старший шафер жениха, и поежане, или бояре, то есть сопровождающие. Свадебная процессия украшалась цветами и лентами. Число подвод обязательно должно было быть больше трех, и, кроме того, не разрешалось ехать с четным числом повозок или саней.

Когда наступало утро свадебного дня, родня невесты должна была ее разбудить, одеть, и вместе они ожидали приезда жениха. Все эти действия сопровождались песнями. Невеста в своих песнях просила не отдавать ее жениху, а подружки пели о том, чтобы невесту защитили.

Дом невесты старались украсить так, чтобы он выделялся на фоне других, и жених случайно не проехал мимо. Для этого вывешивались вышитые рушники, ленты и так далее. Перед приездом жениха прибывали гонцы и выведывали, здорова ли невеста и можно ли приезжать жениху. Жениху не разрешалось ехать в первой повозке. На пути поезда односельчане выставляли заслоны, перед которыми жениху приходилось откупаться, чтобы проехать.

Когда поезд подъезжал к дому невесты, родственники запирали ворота, ставни и всячески «препятствовали» продвижению же ниха в дом. Жених мог попасть внутрь только после долгой словесной перепалки, уговоров и откупов. В избе с него также требовали выкуп. Это могло быть угощение или мелкие деньги, причем выкуп нужно было отдавать для того, чтобы подняться на ступень, перешагнуть через порог и найти невесту.

После того как невесту выкупили, устраивался «малый стол», или застолье в доме невесты для родственников жениха.

Невесту, покрытую фатой или покрывалом, водили к столу, при этом она или подруга причитала и «плакала». Затем молодые отправлялись венчаться, но непременно в разных подводах и ни в коем случае не в первой. Вместе молодые ехали только после венчания. По пути с них также могли потребовать выкуп, кроме того, следовало опять же путать следы от злых сил и отпугивать последних шумом и криком.

В это время мать жениха готовила в клети брачное ложе: вначале настилала снопы (числом 21), поверх перину и одеяло, сверху бросала кунью шубу или шкуру куницы (либо ласки). Возле ложа ставились кадки с медом, ячменем, пшеницей, рожью. Все подготовив, будущая свекровь обходила ложе с рябиновой веткой в руке. 21 сноп означает «огненную страсть» (утроенная семерка, число Огня), кунья шуба должна была волшебным образом разжечь страсть у невесты, точно так же, как и шкурка куницы или ласки. Ветвь рябины служит, во-первых, своего рода очистительным средством, а во-вторых, знаком плодородия.

Само слово «венчание» означает покрытие головы венком (венцом). Перед венчанием место жениха занимал младший брат или подросток, родственник невесты, у которого жениху необходимо было выкупить место рядом с невестой. Обряд называется «продажа сестриной косы». Около невесты садятся также «глазки» – две родственницы невесты, чаще всего сестры или сеструхи (т. е. двоюродные сестры). Они во время всей свадьбы помогают невесте. Каждая из «глазок» держит в руках по блюду, завязанному платками концами вниз. В одном блюде лежит платок, повойник, гребень и зеркало, а в другом – две ложки и краюха хлеба.

После выкупа жених и невеста, держа в руках по зажженной свече, шли к храму или священному дубу. Впереди них шли плясуньи, за ними несли каравай, на котором лежали сребреники. Позади молодых осыпало нес чашу с хмелем, зерном и серебром. Сваха осыпала невесту и жениха из чаши. Гости желали невесте столько детей, сколько шерстинок в тулупе. После таких пожеланий сваха милостиво осыпала еще и гостей.

Раньше венчал жрец, брал невесту за руку, поручал ее жениху и приказывал им поцеловаться. Муж покрывал жену полой своего платья или плаща в знак покровительства и защиты, после чего жрец давал им чашу с медом. Стоя перед жертвенником, муж и жена трижды поочередно пили из чаши. Остатки меда жених плескал в жертвенник и бросал чашу под ноги, приговаривая: «Пусть так под ногами будут потоптаны те, кто будет сеять меж нами раздоры». Кто первый ступал ногой на чашу, тот, по поверью, становился главой в семье.

После венчания совершался обряд расплетения косы невесты. С нее снимали девичий головной убор, волосы окручивали, то есть делали прическу бабью.

Далее молодые приезжают в дом жениха, не заезжая в дом невесты. Родители жениха встречали молодых и благословляли: отец иконой, а мать – хлебом. Молодые должны были одновременно поклониться им в ноги. Если они кланялись не вместе, а по очереди, то считалось, что в молодой семье будут разногласия.

Когда молодые заходили в дом, их осыпали хмелем, рожью, сопровождая это пожеланиями счастья и достатка.

Все предсвадебные и особенно свадебные обряды сопровождались стихами, песнями, заговорами, шутками и так далее. Причитания на свадьбе уже не звучали. Свадебное застолье сопровождалось преподнесением даров, веселыми песнями и плясками. Кроме того, обязательными были некоторые обрядовые действа: молодые должны были пить и есть из одной посуды, или невесте на колени сажали мальчика, чтобы рождались сыновья.

За стол молодых усаживали очень торжественно и величаво, затем рассаживались родственники – обязательно по старшинству, и гости.

На почетном месте за свадебным столом всегда сидел деревенский знахарь или колдун. Однако он занимал почетное место не из-за того, что мог, разозлившись от недостаточного к нему почтения, «превратить в волков свадебный поезд», а оттого, что являлся потомком тех самых волхвов, на протяжении сотен лет венчавших наших предков. Ни пить, ни есть молодым во время свадебного застолья не разрешалось.

Когда на стол подавали курник, то это означало, что настала пора – «Тетера на стол прилетела – молода спать захотела». Наступало время выполнения постельного обряда: под песни и пляски, с явно нескромными намеками и шутками, молодых провожали в отдельное помещение или клеть и оставляли одних. Считалось, что пение подобных песен необходимо для счастливого брака. Под напутствие молодожены, захватив закутанный в рушник обрядовый каравай и курицу, закрывались в клети. В зависимости от сложившихся в данной местности традиций, молодых оставляли наедине на два часа или на ночь.

У дверей с обнаженным мечом ходил дружка жениха, охраняя покой новобрачных.

После таких, достаточно откровенных пожеланий, гости удалялись в дом, но через некоторое время посылали узнать об их «здоровье». Если жених отвечал, что он в «добром здоровье», значит «доброе» свершилось. «Веселенько встав», молодые приступали к еде. Взявши курицу, новобрачный должен был отломить ножку и крыло, после чего бросить их назад через плечо. Отведав курицы и каравая, молодые присоединялись к гостям, и веселье продолжалось.

До крещения Руси при рождении ребенка начинали целый ряд ритуалов, благодаря которым дитя обретало защиту от злых духов и покровительство богов и природы.

Например, если рождался мальчик, то пуповину перерезали на топорище или стреле, чтобы младенец вырос охотником и мастеровым. Если девочка – на веретене, чтобы росла рукодельницей.

Новорожденному перевязывали пупок льняной ниткой, в которую вплетали волосы матери и отца. «Привязать» – по-древнерусски «повить»; вот откуда «повитухи», «повивальные бабки». Первой пеленкой сыну служила отцовская рубаха, дочери – материнская.

Существовал еще и такой обязательный обычай. Отец – глава семьи – торжественно выносил новорожденного и показывал его Небу и Солнцу (не садящемуся, но обязательно восходящему – на долгую жизнь), Огню очага, Месяцу (опять-таки растущему, чтобы дитя хорошо росло), прикладывал к Земле-Матери и, наконец, окунал в Воду (или обрызгивал, если было холодно). Таким образом малыша «представляли» всем божествам, всем стихиям, отдавая под их покровительство.

Позже, с принятием христианства, возникает множество русских народных обрядов и обычаев, связанных с рождением ребенка. Крестьянка вообще мало обращает внимания на беременность и работает, как и вне беременности, до последних часов. Зимой – если она дома, она удаляется для разрешения в баню, а летом – в хлев, впрочем, из хлева, хотя это и летом, она все же, разрешившись от бремени, идет в баню и частенько сама ее затопляет, если нет при ней других женщин. Если же родит в дороге, в поле либо на пути к дому, то неминуемо топят баню там, куда она придет.

Повивальную бабку призывают часто перед родами, но почаще после родов. Эти бабки – старухи из числа тех, которые на себе схожих случаев много испытали и знают при этом много молитв, заговоров, умеющие лечить в случае тяжелых родов и понимающие приметы.

Родильница перед родами, до этого всего, развязывает на себе все узлы, снимает пояс, расплетает косы, время от времени разрывает стан рубахи. После родов уводят в баню родильницу. Неблагополучные роды бывают совсем редки благодаря крепкой натуре русских женщин.

В доме меж тем приготовляют родильнице теплую брагу, а у кого есть – и рыбные пироги. Родильница остается с бабкой два, три дня и более в бане, смотря по состоянию собственного здоровья, по выходе же скоро принимается за свои простые домашние занятия. Принеся новорожденного в первый раз в избу, бабка передает его на руки отцу, который сам кладет его в люльку и тем как бы официально признает его своим ребенком.

В доме родителей новорожденному приготовляли люльку. Люльку эту привешивают обыкновенно под полатями, либо грядками, на чуть гнущемся шесте.

Женщины по большей части подкармливают сами детей собственной грудью и постоянно около года; некие дают ребенку рожок с коровьим молоком. Чуждые всякой застенчивости, подкармливают грудью открыто как при домашних, так и при посторонних. Отнимают детей от груди, кормя их перед пришествием года коровьим молоком, а позже крошками хлеба в горячих щах либо просто в горячей воде, а коль скоро дитя достигло полуторагодовалого возраста, то подкармливают тем, что едят взрослые.

Происхождение обряда колядования уходит корнями в глубокую древность. Еще в языческие времена несколько раз в году славяне производили заклинание злых духов.

С принятием христианства обряд был приурочен к святочному периоду. Он состоял в том, что по домам ходили группы славельщиков, состоявшие в основном из подростков. Каждая группа несла шести- или восьмиконечную звезду, склеенную из серебристой бумаги. Иногда звезду делали полой и внутри нее зажигали свечу. Светящаяся в темноте звезда словно плыла по улице.

Славильщики останавливались под окнами, заходили в дома и просили у хозяев разрешения спеть колядки. Как правило, в каждом доме славильщиков встречали радушно и гостеприимно, заранее готовили угощение и подарки.

Содержание колядок было разнообразным, но объединяло их одно: щедрым хозяевам желали получить богатый урожай, обильный приплод у скота, быть здоровыми и счастливыми, благодарили за щедрые подарки и угощение; скупых порицали, желали им неурожая, накликали засуху и всякие несчастья.

Закончив петь, славильщики получали в подарок специальное обрядовое печенье, выпеченные из теста фигурки домашних животных, съестные припасы, а иногда и деньги.

После обхода нескольких домов славильщики собирались в заранее намеченной избе и устраивали общую пирушку. Все принесенные дары и еда делились между участниками.

О смерти в русских похоронных причитаниях придумано много образных определений – «голодная», «неуемная», «недосужная», «смерть-злодей», «змея лютая».

Она приходит не спросясь, украдкой, никогда не стучится в ворота и пр.

Смерть с легкостью меняет свой облик, предстает то в образе «калики перехожей», то неожиданно теряет видимые очертания, то вдруг многократно и последовательно перевоплощается. Смерть, как и все живое, была смертна, а поэтому ее должно похоронить так же, как мертвого. В обрядах смерть хоронят, чтобы ее не было.

Похоронные причитания дают разные картины посмертного существования. На «житье вековечное» покойного собирают, «снаряжают», дают ему еду, домашнюю утварь, коня и пр.

Славяне видели смерть как возрождение. Представление об этом возрождении было различно – от перехода в мир предков до нового рождения в теле тотемного животного. Итак, смерть, по древним представлениям, – это всегда метаморфоза.

Славяне уподобляли смерть жизни; она была лишь границей, после которой начиналась «новая жизнь» в «новом мире». Раз после смерти жизнь будет продолжена в другом месте, то для человека «пал ужас смерти», существование человека на земле оказалось только одним из звеньев в цепи всех отошедших поколений.

«Переходный» период умершего заканчивался на земле его уходом в иной мир, но он мог вернуться на землю вновь в любом другом облике, в том числе и в лице своего потомка. Поэтому могилы и курганы предков располагались бок о бок с усадьбами живых: то были даже не два разных мира, а единый мир, в котором прошедшее, настоящее и будущее оказывались близко расположенными и тесно сосуществующими.

Предки и потомки составляли единую сакральную общину. Мир по ту и по эту сторону мало чем отличался один от другого. Он мог совпадать полностью, быть тождественным земному. Тогда покойный, покинув этот мир, находит своих ранее умерших сородичей и начинает жить вместе с ними. Поскольку загробный мир подобен земному, то и там возможно умирание с последующим возрождением на земле.

Еще со времен пастушеского быта и вплоть до принятия христианства наиболее распространенной формой погребения было курганное.

Хороня умерших, славяне клали с мужчиной оружие, конскую упряжь, убитых коней, собак, с женщиной клали серпы, сосуды, зерно, убитую скотину и домашнюю птицу. Люди думали, что отправля ют его на новое житье, подобно настоящему, но худшее. Поэтому снаряжали покойника в наилучшее убранство и клали с ним в могилу все, что ему необходимо было и при жизни.

Тела умерших возлагали на краду (костер), веря, что с пламенем их души попадут сразу в небесный мир.

Когда хоронили знатного человека, вместе с ним убивали несколько его слуг, причем только единоверцев – славян, а не иноземцев. Вслед за умершим супругом отправляли и одну из его жен – ту, которая добровольно соглашалась сопровождать мужа в загробный мир. Готовясь к смерти, она наряжалась в лучшие одежды, пировала и веселилась, радуясь будущей счастливой жизни в небесном мире.

Во время погребальной церемонии женщину подносили к воротам, за которыми на дровах лежало тело ее мужа, поднимали над воротами, и она восклицала, что видит своих умерших родичей и велит поскорее вести ее к ним.

Похороны завершались стравой – пиром-поминками и тризной – воинскими состязаниями. И то, и другое символизировало расцвет жизни, противопоставляло живых умершим.

Обычай обильного угощения на поминках дожил до наших дней.

На протяжении длительного периода сильно колебалось соотношение двух основных видов погребального обряда – сожжения и трупоположения.

Часто хоронили или сжигали в лодке (пережиток водяного погребения). У древних арийских народов было в обычае спускать трупы на лодках либо на плотике по воде. Память об этом методе сохранилась у русов, нормандских германцев при похоронах, которые обрисовали очевидцы.

Позднее самая форма так называемых колод (гробов) была похожа на лодку.

У старых родственных нам народов воспоминание о погребении такового рода хранилось на их монументах, где изображалась лодка.

В зимнее время племена, зашедшие на север, не могли по воде спускать покойников, а потому и обычай у них стал другой: там запрягали в сани необъезженных коней либо оленей и, положив на них лодку с покойником либо просто покойника, спроваживали его таковым образом в неизвестную даль, в неизвестную новую жизнь.

Память о похоронах такого рода сохранилась до позднейшего времени в старых наших ритуалах при похоронах, в народных сказаниях о ночных разъездах мертвецов-чернокнижников и в одном наброске в рукописном (XIV в.) описании жития св. Бориса и Глеба. По указанию этой рукописи, мощи святого Глеба везут из Вышегорода в Киев на санях. Тело св. равноапостольного Владимира отпрыск его, Святополк, кладет в сани. Киевский летописец, говоря о поучении, какое писал своим детям Владимир Мономах, замечает, что он писал его, «сидя в санях», то есть перед гибелью, на смертном одре.

Первобытное погребение скорченных трупов, которым искусственно придавалось положение эмбриона в чреве, было связано с верой во второе рождение после смерти. Поэтому умершего и хоронили подготовленным к этому второму рождению.

С течением времени появился совершенно новый обряд погребения, порожденный новыми воззрениями о душе человека, которая не воплощается вновь в каком-либо другом существе (звере, человеке, птице), а перемещается в воздушное пространство неба.

Культ предков раздвоился – с одной стороны, невесомая, незримая душа приобщалась к небесным силам, от которых зависела погода, с другой стороны, благожелательных предков, «дедов», необходимо было связать с землей, рождающей урожай. Это достигалось посредством закапывания сожженного праха в землю и постройки над погребением модели дома, «домовины».

Захоронение (ингумация) предков в земле могло означать, во-первых, то, что они как бы охраняют земельные угодья племени («священная земля предков»), а во-вторых, что они, находящиеся в земле предки, способствуют рождающейся силе земли. Небо в этом случае в расчет не принималось.

При трупосожжении же совершенно отчетливо проступает новая идея душ предков, которые должны находиться где-то в среднем небе, в «аере» – «ирье», и, очевидно, содействовать всем небесным операциям (дождь, туман, снег) на благо оставшимся на земле потомкам. Когда в дни поминовения предков их приглашают на праздничную трапезу, то «деды» представляются летающими по воздуху; «душа покойника летит в небо». А если все души предков находятся в небе (в «ирье»), то они становятся как бы соприсутствующими с верховным небесным божеством. Предки помогают потомкам, прилетают к ним на «радуницу», когда «дедов» поминают на кладбище, на месте захоронения праха, у их дедовской домовины. Вот тут-то, очевидно, и возникает слияние идеи небесного бога, повелителя природы и урожая, с идеей предка-помощника, тоже оказавшегося в небесных сферах вместе с дымом погребального костра.

Трупосожжение не только торжественнее простой ингумации как обряд, но и значительно богаче по сумме вкладываемых в него представлений. Осуществив сожжение, отослав душу умершего в сонм других душ предков, древний славянин после этого повторял все то, что делалось и тысячи лет тому назад: он хоронил прах умершего в родной земле и тем самым обеспечивал себе все те магические преимущества, которые были присущи и простой ингумации.

Комплекс представлений, связанных с погребением предков, является общечеловеческим, и этнические особенности сказываются в деталях и в сочетаниях второстепенных признаков или в разновременности появления этих признаков, тоже в большинстве случаев общих для многих народов.

Из числа таких элементов погребального обряда у славян следует назвать курганные насыпи, погребальное сооружение в виде человеческого жилища (домовины) и захоронение праха умершего в обычном горшке для еды.

Изготовление домовины прямо связано с идеей посмертной жизни, а насыпка полусферических насыпей, по всей вероятности, отражает представления о трех горизонтальных ярусах Вселенной.

Курган изображает средний, земной ярус. Над курганом-землей находится небо, верхний мир, а под курганом – подземный мир мертвых.

Причину появления новых представлений о какой-то внутренней связи между посудой для еды и местопребыванием праха предка следует искать, очевидно, в главной религиозной задаче первобытных земледельцев – в изобретении магических средств для обеспечения своей сытости, благополучия. Горшок для варева был конечной точкой длинного ряда действий, обеспечивающих благоденствие земледельца. Горшок становился не только вместилищем праха, но и как бы постоянным напоминанием предку о первых плодах, о празднике благополучия.

Обрядность навсегда осталась соединенной с местом захоронения умерших, с домовиной на кладбище, под которой захоронен в горшке-урне прах предка. Обряд захоронения в урне объединял следующие идеи – представление о бестелесной душе (сожжение), заклинательную силу горшка для первых плодов (урна-горшок с прахом предка-покровителя), заклинание плодоносящей силы земли (зарытие урны в землю) и создание модели дома данной семьи (домовина над зарытой урной с прахом предка членов семьи).

Под словом «тризна» надо понимать, конечно, не поминальный пир по умершему (носивший название «стравы»), а боевые игры, ристания, особые обряды, призванные отгонять смерть от оставшихся в живых, демонстрировавшие их жизнеспособность.

В памятниках XI в. слово «тризна» означает борьбу, состязание и соответствует греческим словам, означающим состязания в палестре или на стадионе. «Тризнище» – арена, стадион, место состязаний.

В этом слове нередко видели искажение слова «колода», «клада», т. е. выдолбленный из целого бревна гроб. Однако крадой называли тот погребальный костер, на который возлагали труп умершего для кремирования.

Обычно трупосожжение производилось на стороне, поодаль от самого места погребения, и подготовленный для кремации костер, вероятно, действительно представлял собою «громаду дров велию». В тех случаях, когда сожжение производилось на месте погребения, кострище предстает перед археологами как круг около 10 м в диаметре при толщине спрессованного слоя золы и угля в 30–40 см.

«Крада» означало не только погребальный костер, но и всякое жертвенное сожжение: «крады и требища идольская», где «крада» соответствует греческому горящему жертвенному алтарю.

Слово «крада» мы встречаем в ранних русских переводах с греческого. Такова «Хроника Георгия Амартола», переведенная при Ярославе Мудром, когда еще во многих местах Руси возжигали погребальные костры. В «Хронике» несколько раз встречается слово «крада», но оно соответствует двум совершенно различным по смыслу греческим словам: огонь и круг. Очевидно, в понимании русского переводчика «крада» означала какой-то «огненный круг».

Из описания похорон руса Ибн-Фадлана мы узнаем, что место сожжения окружалось какой-то оградой с воротами.

Слияние двух разнородных понятий – огонь и круг – в одном слове «крада» произошло, по-видимому, в силу того, что, кроме огненной сущности костра, существенную роль играла и круговая форма. Разгадку нам дают древнейшие курганы, прикрывшие под своей насыпью не только прах сожженного, но и окружающее его пространство, благодаря чему удалось проследить круговые ровики вокруг остатков погребального костра.

Кострища окружались правильными кругами ровиков, диаметр кольца которых достигал 7 м. Процесс погребения мы должны представить себе так: складывали погребальный костер, на него «възложаху мьртвьца», и это непосредственно похоронное дело сопровождалось религиозно-декоративным сооружением – вокруг крады прочерчивали круг, рыли по кругу глубокий, но узкий ровик и устраивали какую-то легкую ограду вроде плетня из прутьев, к которой прикладывалось значительное количество снопов соломы. Когда зажигали огонь, то пылающая ограда своим пламенем и дымом закрывала от участников церемонии процесс сгорания трупа внутри ограды.

В одном курганном кладбище обнаружены остатки вертикальных столбов, что позволило исследователям так представить обряд погребения: «…на месте сожжения покойника ставили круглый столб; вокруг столба делали земляную насыпь; на вершине насыпи, на столбе, ставили урну».

Свою мысль о «столбах» выразил художник Н. К. Рерих в своей картине «Изба смерти», где небольшая избушка стоит на четырех лапах. Это навеяно сказочным образом «избушки на курьих ножках» Бабы-Яги, богини смерти.

В Боршеве были обнаружены в курганах X в. небольшие деревянные срубы с остатками трупосожжения и кольцевой оградой вокруг них.

После этих открытий нельзя уже игнорировать «избу смерти», или домовину, как часть славянского погребального обряда и следует обратиться ко второму значению слова «столп» в письменных источниках эпохи Нестора.

Чаще всего слово «столп» встречается в памятниках XI–XIII вв. в значении башни, небольшого домика, кельи, сторожки, надгробия.

Русские путешественники XII–XIV вв. называли столпами саркофаги (раки), обычно имевшие форму двускатной домовины: «Тут (в Софийском соборе Царьграда) стоят многи столпове от камени красного мрамора. Оковани чудно. В них же лежат мощи святые».

Сооружение на Руси деревянных домовин-столпов подтверждается как письменными, так и многочисленными этнографическими данными. В «Сказании о начале Москвы» XVI в. говорится о том, как преследуемый заговорщиками князь спрятался в таком погребальном столпе: «И нашел струбец, погребен тy был упокойный мертвый. Князь же влезе в струбец той, закрывся…»

Русская этнография знает очень много примеров сооружения деревянных домовин-столпов на кладбищах от архангельского Севера до казачьего Дона. Надмогильные домовины-столпы представляют собой небольшие деревянные срубные домики с двускатной крышей и маленьким, в толщину одного бревна, оконцем. Иногда четвертой стены в срубе нет, и это дает возможность ставить внутрь домовины различные «приноси» во время поминовения мертвых.

Господствующим погребальным обрядом у славян в зарубинецкое время (III в. до н. э. – II–III вв. н. э.) было сожжение покойников. Сожжение было полным и производилось на стороне. Места кремации не обнаружены археологами даже при сплошной раскопке могильников большими площадями. Возможно, что погребальный костер разводился на какой-либо возвышенности, обеспечивавшей ветер в процессе трупосожжения.

В настоящее время никаких наземных признаков над зарубинецкими могилами нет, но порядок расположения могил на каждом зарубинецком кладбище свидетельствует о том, что первоначально могилы отмечались наземными постройками, от которых иногда сохраняются столбы. Несомненно, что первоначально над каждой могилой была построена деревянная домовина, «столп», охранявшая целостность погребения. Кладбище из нескольких сотен домовин представляло собою целый «город мертвых», «некрополь» в прямом смысле слова.

Идея жилища, связанного с потусторонней жизнью предков, проявлялась не только в том, что надмогильному сооружению – столпу-саркофагу – придавалась форма жилого дома, но и вся совокупность жилищ предков должна была воспроизводить облик поселка живых.

Инвентарь, сопровождавший умерших, небогат: посуда с едой и питьем (горшок, миска, кружка), украшения, пряслица, иногда встречается оружие (копья, топоры).

Медлительный, но непрерывный процесс расселения славян по лесной зоне, выражавшийся известной формулой В. О. Ключевского – «внук умирал не там, где дед», – приводил к существенному изменению внешней формы культа предков: каждое новое поколение славян, врубавшихся своими подсеками в лесные чащи, все дальше и дальше уходило от своих предков, захороненных в домовинах-избушках, образовывавших кладбища в сотни «столпов».

С уходом потомков «селения мертвых» оставались беззащитными; для новых пришельцев они оказывались не «дедами», а «навьями» – чужими, а потому потенциально враждебными мертвецами. В случае любой хозяйственной невзгоды новые люди могли заподозрить враждебный умысел навий и осквернить, уничтожить старое кладбище с домовинами чужих для них предков.

Возникает идея захоронения праха под большими округлыми насыпями – курганами, которые на древнерусском языке именовались могилами («могыла»).

Земляная насыпь надежно прикрывала захороненный в ее глубине прах предка. В ряде случаев курганной насыпью засыпали стоящую на земле домовину, оберегая ее от чужих людей.

Курганный обряд погребения утвердился у всех восточнославянских племен и значительно, на несколько столетий, пережил древнее трупосожжение.

Хоронили покойников головою на запад, так, чтобы глаза умершего были обращены на восток, на восход солнца – при ожидаемом в будущем воскресении воскресший увидит солнце в момент восхода. Постепенно устанавливался обычай хоронить в гробах или колодах, которые и в XIX в. именовали домовинами. В белорусском языке гроб и до сих пор называют «домовиной».

Пережитки трупосожжения в виде ритуальных костров на месте будущего погребения или у могилы («дымы» XI в.) сохранялись вплоть до конца XIX в.

Отказ от кремации во много раз увеличил количество вещей, сохраненных до вскрытия курганов археологами. Ранее «милодары», положенные с покойником, уничтожались сначала огнем «крады великой», а затем временем, а при погребении без огня могли уцелеть украшения, головное убранство, одежда, обувь и ряд различных предметов, сопровождавших умершего. По-прежнему покойникам клали в могилу посуду с едой и питьем.

Фасмер возводит слово «невеста» к значению – «неизвестная» (от «не ведать», «невесть кто»), видя в данном слове табуистическое название, которое должно было защитить женщину, вступающую в брак, от злых сил.

С момента просватывания невеста оказывается на особом положении: она становится в своем доме гостьей, ничего не делающей и обязанной казаться грустной.

Существуют весьма показательные данные, которые свидетельствуют в пользу того, что в основе свадебного и похоронного ритуалов лежат общие обстоятельства. К ним относится, например, хорошо известный факт, что в досвадебный период невеста ходит в темной, «печальной» одежде, т. е. совершенно так, как того требуют траурные обычаи. Невеста венчалась иногда в девичьем сарафане и в легком шерстяном кафтане черного цвета с белым платком на голове, которые обычно надевали при трауре.

Невесту обычно «закрывали» черной фатой, всю неделю до свадьбы невеста сидит с подругами «завешанная». Обычай «закрывания» невесты считался не только семейным, но и родовым. Суть его, безусловно, охранительная, но этот оберег имел двойственную природу. С одной стороны голова невесты покрывалась – это был оберег самой невесты от внешних враждебных сил. Женщина, если она нарушает этот обычай, навлекает на себя «укоры» вплоть до изгнания из рода.

Во время свадебной церемонии у славян были отмечены случаи ритуального обмывания (кропления) не только молодых, но и всех, кто присутствовал на свадьбе. Здесь прямая аналогия с «очищением» всех участников похорон.

Смерть, роды и вступление в брак сопровождались особым ритуалом «прощания». Обряды «прощания с умирающим» и «прощание невесты перед вступлением в брак» были опоэтизированы и доведены до высокой степени художественного совершенства свадебными и похоронными причитаниями.

Всевозможные запреты, налагаемые на невесту, – табу видеть, говорить, есть, физическое удаление невесты от сторонних глаз, саван в качестве свадебного подарка – все это вместе взятое говорит о том, что истоки этих запретов ведут к определенному моменту системы инициации.

Девушка, достигшая половой зрелости, впоследствии в свадебном обряде – невеста, переходила в новую социальную категорию. По древним представлениям, такой переход был возможен только через прекращение добрачного существования, то есть через «умирание».

«Уходом» невесты в «иной» мир заканчивается первый период свадебного обряда. За «временной смертью» следует ее воскрешение в новом качестве. Траурные одежды предсвадебного периода меняются на праздничные, светлые. «Горемычную» поневу замужняя женщина меняет на праздничную. «Срезана» девичья коса, волосы убраны под повойник, у многих народов женщина меняет и свое имя, которое как бы воплощало в себе рождение новой души.

Рождение нового человека (замужней женщины) получило и специфическое обрядовое оформление – «поиски молодой», которую разыскивают на другой день после свадьбы.

Послебрачный ритуал поисков молодой сопоставим с другим обрядом, который носит название «поиски покойника» и представляет собой ритуальный обход жилых и хозяйственных помещений, предшествующий поминальному пиру. (В современности этот обряд проводят уже в упрощенном виде: «Умрет кто – в доме все переворачивают. Ходят везде, и говорят: „Был и нету, был и нету“»).

Умершие делились на две категории.

Это «чистые» покойники, умершие естественной смертью: от болезни, старости, – их называли обычно, безотносительно к возрасту и полу, родителями.

Другие – «нечистые» умершие (мертвяки, заложные), т. е., кто погиб неестественной, насильственной или преждевременной смертью: убитые, самоубийцы, утопленники, опойцы (те, кто умер от пьянства), колдуны.

Отношение к этим двум категориям умерших было также различно: «родителей» почитали, смотрели на них как на покровителей семьи, а «мертвяков» боялись и старались обезвредить.

Если покойник, по народным верованиям, был чем-то обделен во время похорон (например, не был соблюден обычай обязательной жертвы ему), то он «не простит, а свое возьмет».

Поминальный пир, в котором возлиянию (поливанию) отводилась одна из основных ролей, был известен почти всем народам мира. Для славянских язычников, если следовать рассказам «Повести временных лет», было характерно его совершение как до, так и после погребения.

Возлияние до погребения служило, по-видимому, символом скорого неизбежного перехода в мир иной. У угорских словенцев, когда человек умирал, ему лили на лицо воду. Во многих местах Старой Руси умирающего омывали заживо, что должно было способствовать легкому и безболезненному переходу из жизни в смерть.

Поминальный пир, который совершался после погребения, был многоплановым по своей сути. Цель его состояла в необходимости отогнать злые силы от живущих. Языческий пир нужно рассматривать прежде всего как оберег. Если допогребальные возлияния должны были облегчить переход в «новую» жизнь (и служили символом этого перехода), то послепогребальный пир способствовал тому, чтобы уберечь живущих от злого влияния мертвых.

Земля, что рожает, была для древнерусского народно-языческого сознания «доподлинной матерью». Ей и мертвым (тем, для кого земля стала новым домом) приносились жертвы. Обрядовая устойчивость «кормления» мертвого и творимых в его честь возлияний, сохранение цели ритуала (дух мертвого нужно задобрить, чтобы получить от него желаемое) характерны для славян.

Существовали также обряды «мнимых» похорон, которые часто выполняли матери, у которых болело дитя. Обряд часто заключался во вхождении в контакт со смертью. Этот контакт осуществлялся в разных формах – это могло быть охраняющее действие, слово или песня.

Священный характер имела пляска смерти и ритуальные танцы вокруг нее. Танцуя у колыбели умирающего ребенка, мать вступает в контакт со смертью, отгоняет и убивает ее. У белорусов в момент приступа родимца «мать покрывает дитя белым покровом и, держа над ним зажженную свечу, курит ладаном. Устраивается обстановка, при которой кажется, что кто-то скончался».

Обрядовое соумирание жены с мужем понималось языческими народами как вторичное вступление в брак через смерть. У восточных славян обычай сжигать вдов на погребальном костре существовал начиная со II–III в. н. э.

По обычаям многих народов, славян в том числе, покойника хоронили в венчальном платье. «В чем венчали – в том и хоронят». Вдова в подвенечном платье сопровождала умершего до могилы, где и исполняла «танец смерти», или «танец невесты». Танец вместе с пищей, напитками, музыкой является символом свободы покойного или покойной.

Чтобы попасть в языческий рай славян, не нужно было никакого искупления грехов и добрых дел.

Туда попадали все, независимо от образа жизни и социального положения. Славянский рай – это загробный мир вообще.

Единственным препятствием, из-за которого душа умершего могла не попасть в рай, являлось неисполнение родственниками или соплеменниками покойного надлежащих погребальных обрядов, и тогда душа его скиталась по земле.

Божеством мира мертвых у славян считался, по всей видимости, Велес. Он – пастырь душ умерших на вечнозеленых райских лугах.

Наиболее ярко двоеверие отразилось в крестьянском земледельческом календаре, где почитание христианских святых тесно переплелось с языческими поверьями и обрядами. Со временем многие важнейшие для язычника ритуалы воспринимались все менее серьезно и постепенно превращались в детские игры.

Годичный цикл древнерусских празднеств складывался из архаичных элементов верований первых земледельцев.

Одним из элементов были солнечные фазы: зимнее солнцестояние, весеннее равноденствие и летнее солнцестояние. Осеннее равноденствие очень слабо отмечено в этнографических записях.

Языческие праздники отражают смену времен года и смену земледельческих работ.

За Корочуном, самым коротким днем года, наступают праздники, на которые перешло римское название «коляды». Остатки колядовых обрядов (вечеря среди снопов, куч хлебов, ворожба и пожелания урожая, приглашение мороза на кутью) говорят о земледельческом характере праздника. Коляды празднуют во время зимних святок (25 декабря – 6 января). Обряд колядования очень прост: группа колядников ходит по дворам, поет заклинания и пожелания всяческих благ каждому дому и собирает еду в общий «мех», которые потом вместе съедаются. Древнее «коляда» означало «круговую еду», «братчину», так как «коляда» нередко в славянских языках понималось как «компания», «кружок людей», «складчина».

Приход весны связан с масленицей, с весенними праздниками («веснянками») и весенними играми. Они переходят в «зеленый праздник» – Троицу, когда весна встречается с летом. Это одновременно праздник расцветания природы, «русалья неделя», «навий день».

Летний поворот солнца – время максимального расцвета природы – связан с днем Купалы. В этот день совершались обряды, обеспечивающие плодородие и урожай, обряды, связанные с культом огня и солнца, с воскресением растительности. В древности на Купалу приносили в жертву девушку, которую топили в реке, затем ее заменила кукла («Купала», «Кострома», «Ярило», «Кострубник»).

Праздник Купалы олицетворял возрождение духа живой, растительной природы, возрождение самой природы, от которой зависело благополучие земледельцев-славян. С праздниками природы связывалась «гремяцкая неделя», день бога солнца и плодородия Ярило («всехсвятское заговенье» христианских времен), день Лады («Фомино воскресенье») и др.

Сведения о двенадцати праздниках в году в честь Пятницы позволяет говорить о существовании у праславян ежемесячных праздников типа древних календ. Эти празднества были посвящены женскому божеству – языческой Мокоши.

В «Стоглаве» есть запись вопросов Ивана Грозного духовенству и ответов на них. Одна глава посвящена пережиткам язычества в русском быту. Здесь наряду с играми и плясаниями «над бочками и корчагами» порицаются и «каланды… еже есть первый день коегождо месяца, но паче же марта месяца, празднование велие торжественно сотворяюще, играния много содевашаея по еллинскому обычаю». Собор запрещает «женская в народех плясания, срамна сущи».

То обстоятельство, что собор подчеркивает участие в этих играх у колядных костров женщин «плясавиц», подтверждает связь ежемесячных празднований с культом Мокоши и с весенними девичьими праздниками в честь Лады и Лели.

По преданиям, ночь с 6 на 7 июля – это время разгула нечистой силы. Считалось, что ведьмы могли испортить праздник. В эту ночь старались провести обряд очищения: мылись и разводили костры, в которых старались сжечь все плохое, что осталось с прошлого года.

Славяне в этот день обращались к языческому богу – Купайле, богу огня и воды, владыке чистоты. После принятия христианства Купайла превратился в Купалу. Православная церковь в этот день чествует память Иоанна Предтечи, который крестил самого Иисуса Христа. Возможно, поэтому языческий и православный праздник сошлись в один, т. к. в обоих случаях очищение происходит водой.

Купальские игрища и праздники совершались в честь солнечной свадьбы, одним из актов которой было купание солнца в водах. Отсюда и название этих праздников – «купальские». В песнях, которые распевались в деревнях, Купала называется любовным, чистоплотным, веселым. В одной из купальских песен прямо говорится: «Ай, Купала наш веселый, князюшка наш летний, добрый».

Купальские обряды сохраняют свои специфические черты праздника летнего солнцеворота: костры на берегах рек, костры на вершинах гор, своеобразная солнечная колесница с двумя колесами. Девушки, взяв передние колеса от телеги, садятся на ось, а прочие, схватившись за оглобли, возят их по селу, а потом по полям с песнями до утренней зари.

Знахари и волхвы в эту ночь занимались сбором трав. Существовало поверье, что в эту ночь травы обретают особую целительную силу.

В эту ночь спать запрещалось из-за того, что оживлялась вся нечисть. В эту ночь разводили очищающие костры, и девушка, которая не смогла перепрыгнуть через костер или остановилась перед ним, считалась ведьмой.

В ночь на Купалу незамужние девушки старались погадать на суженого. Они плели венки и бросали их в воду. Если венок не тонул и не прибивался к берегу, то быть девице замужем в этом году. Также старались ночью, не глядя, собрать букет из цветов и трав, а утром проверяли: если в букете будет больше 12 разных трав, то это верный признак замужества для девицы.

Считалось, что на Купалу, случается, цветет папоротник. Смельчаки ровно в полночь отправлялись на поиски папоротника. Никто, впрочем, так и не видел цветущего папоротника.

Празднество Купалы было связано не только с солнцем, в честь которого зажигались от «живого огня» знаменитые купальские костры, но и с росой, являвшейся ежедневным орошением колосящихся в это время хлебов. Женщины в этот день брали чистые скатерти и старались собрать росу, которой умывали лицо и окропляли кровати и стены дома, дабы прогнать всякую нечисть и болезнь. Любое купание в этот день считалось очищающим. Кроме того, в эту ночь старались нарезать веток и прутьев для банных веников, верили, что ветки, срезанные в этот день, обладали особыми целебными свойствами.

Главные русалии проводились на Купалу, но наряду с этим существовали и другие сроки проведения русалий – в мае и в июне.

Русалии – это славянский языческий праздник, посвященный плодородию, молениям о дожде и рождении новых колосьев.

Русалии в древней Руси были кульминацией народных языческих празднеств. Все виды искусства проявлялись в них: музыка, пение, танцы, военные игры, театрализованные действа, проводившиеся иногда в масках.

В них явно выступает культ воды, растительности, плодородия и плодовитости. Пляски девушек, хороводы вокруг березки, плетение и бросание в воду венков, песни о яровой пшенице и о будущем урожае, о яр-хмеле, о девице и о молодце, обращения к русалкам, Ладе, Леле, Туру и Яриле, жертвы воде в виде женских кукол, похороны мужских кукол (Кострома, Кострубонька, Ярило) – все это обычно происходит в июне. Русальские заклинательные обряды и пляски были начальной стадией языческого празднества, завершавшегося обязательным ритуальным пиром с обязательной мясной жертвенной пищей: свининой, говядиной, курами и яйцами.

Купальскую и русальную обрядность объединяет образ Ярилы.

Термин «русалии» настолько прочно вошел в быт Руси XII в., что даже в чисто церковных сочинениях о посте время определялось этим языческим праздником: «…и по съшьствии святого духа, рекше по русалиих…» «…масла же до русалии приемлють…»

По поверьям, на древних ритуальных городищах вроде Лысой Горы под Киевом русалии справляли слетавшиеся туда ведьмы.

Русалии – это «сбор великий» большого количества людей, одетых в яркие праздничные одежды, «упестренных». Сбор происходит «в граде», «на стогнах» (т. е. непосредственно рядом с христианскими храмами) ночью. Иногда «проводами русалок» руководили специальные старики «русальщики». Были здесь также музыканты, играющие на духовых, струнных и ударных инструментах, гусляры и скоморохи, одетые в «скураты» – маски и «деющие на глумленье человеком».

Обязательные участницы – плясуньи, которые не принадлежали к скоморохам и выбирались, очевидно, из числа красивейших девушек города или села. На долю зрителей оставались «пение бесовское», «говор бесчинный», «плещевание» и «позорование» всего, что происходило.

Кроме плясок, «плясания русалией», «скакания», во время русалий проводили языческие обряды, называемые «игрищами бесовскими», «играми идольскими», «игрищами неподобными».

«Играния бесовские» описаны в «Слове святого Нифонта о русалиях», написанном в Ростове в 1220 г. при князе Василии, сыне Константина Мудрого. На городской площади около церкви Нифонт встретил 12 русальцев, возглавляемых «унылым и дряхлым» старцем; затем он увидел музыканта-флейтиста, «скачя с сопельми и с ним идяше множество народа, послушающе его; инии же плясаху и пояху… влекомы в след сопелника».

Отзвуки древних русалий сохранились и позже в русских землях. С. В. Максимов сообщает, что после Троицына дня пензенские крестьяне устраивали встречи и проводы русалок: парни рядились козлами, свиньями и обязательно конем, надевали маски и под музыку и звон сковородок и печных заслонок плясали и скакали, переходя из села в село. Во главе процессии «русальщиков» часто носили чучело коня с настоящим конским черепом на шесте; толпа идет за околицу в поле, где «в честь русалок выделяется бойкая девушка, которая с палками в руках скачет взад и вперед». Иногда весь обряд встречи русалок проходил на ржаном поле.

Уже в отдаленную эпоху, в III–II тысячелетиях до н. э., племена Приднепровья впитывают начатки культуры Средиземноморья и участвуют в его историческом развитии в качестве его далекой северо-восточной окраины. А эти племена приняли участие в формировании культуры древнейшего славянского населения Восточной Европы.

В античную эпоху, когда греческие города-колонии усеяли берега Черного моря и вступили в связи с «варварским» миром Причерноморья, со «скифским» населением Восточной Европы, этот «варварский» мир, принявший участие в формировании славянства, испытал на себе влияние античной культуры.

В материальной и духовной культуре древних славян сохранились следы греческой, скифской, сарматской, гето-дакийской культур. Это нашло отражение в верованиях, религиозных представлениях, в одежде, украшениях, искусстве и т. д.

С трипольцами восточных славян сближает культ Матери-Земли, культ быка, древние земледельческие традиции; со скифами, сарматами, гето-дакийцами – верования, погребальные обычаи, одежда, украшения, даже обычай стричь волосы «в круг» и др.

Резчики по камню, мрамору и дереву создавали деревянные и каменные статуи языческих богов вроде киевского деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, новгородского Перуна с палицей, знаменитого «Збручского идола»; высекали и вырезывали красивые барельефы, вроде барельефа на камне пещеры у реки Буш, впадающей в Днестр, и изображающего человека, оленя, дерево и петуха, т. е. сцены моленья и предметы языческого культа древних славян, а со времен христианства они же стали украшать церкви, отделывая саркофаги и балюстрады, капители и рельефы.

Одеждой «простой чади» Древней Руси служили широкие «порты», длинные, до самых щиколоток, такие же длинные перепоясанные рубахи с длинными, расширяющимися книзу рукавами. На груди рубаха имела вышивку, доходящую до пояса. Такая же вышивка украшала и рукава.

Характерно, что костюм, который носили анты, уводящий нас своими корнями в сарматский мир, до недавних пор сохранялся на Украине и в Белоруссии. Поверх надевался долгополый суконный кафтан или кожух, вниз – сорочки, пояса, шитые из кожи остроносые сапожки со швом на подошве, кожаные лапти, шапки, плетенные или сделанные из шкур, меховые особые мешочки, носимые у пояса, где помещались огниво, трут, бруски для точки и т. д. Таков был костюм смерда или горожанина, чаще всего сделанный не специалистом-«швецом», а самим владельцем костюма.

Костюм женщин из «сельского» и городского «простого людья» составляли длинные рубахи, кофты, юбки, шапочки и повязки, расшитые серебряными и стеклянными украшениями. На висках носили кольца, нашитые на головной убор или нанизанные на ремень. Головы оплетали шелковыми шнурами и лентами. Волосы заплетали в косы, которые либо укладывали в прическу, либо спускали на спину или на грудь.

Зимой носили тот же кожух, что и мужчины, не было большого отличия и в обуви.

Одежда знати была дорогой и яркой. Парчовые и шелковые кафтаны, обшитые мехом и украшениями долгополые суконные кафтаны, корзно (плащи), короткие куртки и кафтаны с золотыми пуговицами, широкие шаровары, собольи шапки с шелковыми верхами, шелковые шубы, разноцветные сафьяновые сапоги, прошитые бронзовой проволокой и подбитые твердой кожей, позолоченные пояса и т. п. – такова была одежда русской знати.

Женщины из знатных и богатых семей одевались в длинные шелковые кафтаны с широкими рукавами, сафьяновые сапожки, шелковые шубы на меху, подпоясывались золотыми поясами. Золотые и серебряные кольца, браслеты, ожерелья, бусы, височные кольца, особые коробочки, золотые и серебряные лунницы и пр. служили украшением.

«Простая чадь» стригла волосы в скобку, как это делали древние племена Скифии и Дакии; знатные русы брили голову, оставляя на одной стороне чуб. Бороды либо брили, либо красили и свивали. Нередко встречались татуировки.

«Полотном» древние славяне называли только льняную материю.

Никакая ткань не могла сравниться с льняной. Зимой льняная ткань хорошо согревает, летом дает телу прохладу.

Об урожае льна гадали заранее, а самый сев, происходивший обычно во второй половине мая, сопровождался священными обрядами, призванными обеспечить добрую всхожесть и хороший рост льна. В частности, лен, как и хлеб, сеяли исключительно мужчины. Особое внимание уделялось фазам Луны: если хотели вырастить долгий, волокнистый лен, его сеяли «на молодой месяц», а если «полный в зерне» – то в полнолуние.

Чтобы хорошо рассортировать волокно и разгладить его в одном направлении для удобства прядения, лен чесали. Делали это с помощью больших и малых гребней, иногда специальных. После каждого прочесывания гребень извлекал грубые волокна, а тонкие, высокосортные – кудель – оставались.

Слово «кудель», родственное прилагательному «кудлатый», существует в том же значении во многих славянских языках. Процесс чесания льна назывался еще «мыканьем». Это слово родственно глаголам «смыкать», «размыкать» и означает в данном случае «разделение». Готовую кудель можно было прикрепить к прялке – и прясть нить.

Славяне с древнейших пор обращали внимание на это растение, дающее, подобно льну, и масло, и волокно. В городе Ладога в слое VIII в. археологами обнаружены зерна конопли и конопляные веревки, которыми, согласно сообщениям старинных авторов, славилась Русь. Конопля первоначально использовалась именно для витья веревок и лишь впоследствии стала применяться для изготовления тканей.

Коноплю, в отличие от льна, убирали в два приема. Сразу после цветения выбирали мужские растения, а женские оставляли до конца августа в поле – «донашивать» маслянистые семена. По несколько более поздним сведениям, коноплю на Руси выращивали не только на волокно, но и специально на масло. Обмолачивали и стлали-мочили (чаще мочили) коноплю почти так же, как и лен, но вот мялкой не мяли, а толкли в ступе пестом.

Шерстяные ткани появились гораздо раньше льняных. Люди сперва научились обрабатывать шкуры, добытые на охоте, затем древесную кору и лишь позже познакомились с волокнистыми растениями.

Шерсть в древнеславянском хозяйстве была в основном овечья.

Чтобы очистить шерсть от мусора, перед прядением ее «били» специальными приспособлениями на деревянных решетках, разбирали руками или чесали деревянными гребнями.

Кроме овечьей, использовали козью шерсть, коровью и собачью. Коровья шерсть, согласно несколько более поздним материалам, шла, в частности, на изготовление поясов и одеял. Собачья шерсть считалась целебной.

Древняя Русь в средневековом мире широко славилась своими умельцами. Поначалу у древних славян ремесло носило домашний характер – каждый выделывал для себя шкуры, дубил кожи, ткал полотно, лепил глиняную посуду, изготовлял оружие и орудия труда. Затем ремесленники стали заниматься только определенным промыслом, готовили продукты своего труда для всей общины, а остальные ее члены обеспечивали их продуктами сельского хозяйства, мехами, рыбой, зверем. И уже в период раннего Средневековья начался выпуск продукции на рынок. Сначала он носил заказной характер, а затем товары стали поступать в свободную продажу.

В русских городах и больших селах жили и трудились талантливые и умелые металлурги, кузнецы, ювелиры, гончары, ткачи, камнерезы, сапожники, портные, представители десятков других профессий. Эти простые люди внесли неоценимый вклад в создание экономического могущества Руси, ее высокой материальной и духовной культуры.

Первыми древнерусскими ремесленниками-профессионалами были кузнецы. Кузнец в былинах, преданиях и сказках является олицетворением силы и мужества, добра и непобедимости. Железо тогда выплавляли из болотных руд. Добыча руды производилась осенью и весной. Ее сушили, обжигали и везли в металлоплавильные мастерские, где в специальных печах получали металл. При раскопках древнерусских поселений часто находят шлаки – отходы металлоплавильного процесса – и куски железистой крицы, которые после энергичной проковки становились железными массами. Обнаружены и остатки кузнечных мастерских, где встречены части горнов. Известны погребения древних кузнецов, которым в могилы положили их орудия производства – наковальни, молотки, клещи, зубила.

Древнерусские кузнецы снабжали землепашцев сошниками, серпами, косами, а воинов – мечами, копьями, стрелами, боевыми топорами. Все, что необходимо было для хозяйства – ножи, иглы, долота, шилья, скобели, рыболовные крючки, замки, ключи и многие другие орудия труда и бытовые вещи, – изготавливали талантливые умельцы.

Особого искусства достигли древнерусские кузнецы в производстве оружия. Уникальными образцами древнерусского ремесла Х века являются предметы, обнаруженные в погребениях Черной могилы в Чернигове, некрополей в Киеве и других городах.

Шедевром русского ремесла является серебряная оправа турьих рогов из Черной Могилы в Чернигове (X в.). Оправа одного из рогов покрыта черневым узором, по технике не уступающим лучшим восточным образцам. На оправе другого рога чеканом и резцом изображена охота на птиц, причем в центре рисунка помещены две пары грифонов, сплетенных хвостами, крыльями и шеями. Достаточно посмотреть на замечательную отделку турьих рогов из Черной могилы, чтобы нам стало ясно, почему в своем трактате Теофил (X в.) писал: «Если ты трактат подробно изучишь, то узнаешь, что нового изобрела Русь в искусстве изготовления эмалей и в разнообразии черни». Теофил в своем трактате на первом месте ставит Византию, на втором – Русь, а затем уже Францию, Италию, Германию, арабские страны.

Византийский писатель XII в. Иоанн Тцетцес писал стихи, в которых прославлял русских ремесленников – резчиков по кости и сравнивал русского мастера с легендарным Дедалом.

Необходимой частью костюма и убора древнерусского человека, как женщины, так и мужчины, были различные украшения и амулеты, сделанные ювелирами из серебра и бронзы. Именно поэтому частой находкой в древнерусских постройках являются глиняные тигельки, в которых плавили серебро, медь, олово. Затем расплавленный металл разливали по известняковым, глиняным или каменным формочкам, где был вырезан рельеф будущего украшения. После этого на готовое изделие наносился орнамент в виде точек, зубчиков, кружочков. Различные привески, поясные бляшки, браслеты, цепочки, височные кольца, перстни, шейные гривны – вот основные виды продукции древнерусских ювелиров. Для украшений ювелиры использовали различную технику – чернь, зернь, скань-филигрань, тиснение, эмаль.

Техника чернения была довольно сложной. Сначала готовилась «черневая» масса из смеси серебра, свинца, меди, серы и других минералов. Затем этим составом наносился рисунок на браслеты, кресты, кольца и другие ювелирные изделия. Чаще всего изображали грифонов, львов, птиц с человеческими головами, различных фантастических зверей.

Совсем других методов работы требовала зернь: маленькие серебряные зернышки, каждое из которых в 5–6 раз меньше булавочной головки, припаивались к ровной поверхности изделия. Какого труда и терпения, например, стоило напаять 5 тысяч таких зернышек на каждый из колтов, что найдены при раскопках в Киеве! Чаще всего зернь встречается на типично русском украшении – лунницах, которые представляли собой подвески в виде полумесяца.

Если вместо зернышек серебра на изделие напаивались узоры из тончайших серебряных, золотых проволочек или полосок, то получалась скань. Из таких нитей-проволочек создавался подчас невероятно затейливый рисунок.

Применялась и техника тиснения на тонких золотых или серебряных листах. Их сильно прижимали к бронзовой матрице с нужным изображением, и оно переходило на металлический лист. Тиснением выполняли изображения зверей на колтах. Обычно это лев или барс с поднятой лапой и цветком в пасти. Вершиной древнерусского ювелирного мастерства стала перегородчатая эмаль.

Эмалевой массой служило стекло со свинцом и другими добавками. Эмали были разных цветов, но особенно любили на Руси красный, голубой и зеле ный. Украшения с эмалью проходили сложный путь, прежде чем стать достоянием средневековой модницы или знатного человека. Сначала на будущее украшение наносили весь рисунок. Потом на него накладывали тончайший лист золота. Из золота же нарезали перегородки, которые припаивали к основе по контурам рисунка, а пространства между ними заливали расплавленной эмалью. Получался изумительный набор красок, игравший и блиставший под солнечными лучами разными цветами и оттенками. Центрами производства украшений из перегородчатой эмали были Киев, Рязань, Владимир.

На древнерусских поселениях IX – Х вв. археологи раскопали мастерские по производству глиняной посуды, литейные, ювелирные, косторезные и другие. Совершенствование орудий труда, изобретение новой технологии делало возможным для отдельных членов общины в одиночку изготавливать различные вещи, необходимые в хозяйстве, в таком количестве, что их можно было продавать.

Из кости изготовлялось множество бытовых предметов – ручки ножей и мечей, проколки, иглы, крючки для плетения, наконечники стрел, гребни, пуговицы, остроги, ложки, лощила и многое другое. Костяные гребни делали из трех пластин – к основной, на которой нарезаны зубчики, прикреплялись железными или бронзовыми заклепками две боковые. Эти пластины и украшались затейливым орнаментом в виде плетенки, узоров из кружков, вертикальных и горизонтальных полос. Иногда концы гребня завершались стилизованными изображениями конских или звериных голов. Гребни вкладывались в орнаментированные костяные футляры, которые защищали их от поломки и предохраняли от грязи.

На рубеже Х и XI вв. на Руси начинает развиваться стеклоделие. Из разноцветного стекла мастера изготовляют бусы, перстни, браслеты, стеклянную посуду и оконное стекло. Последнее было очень дорого и использовалось лишь для храмов и княжеских теремов. Даже очень богатые люди подчас не могли себе позволить остеклить окна жилищ. Сначала стеклоделие было развито лишь в Киеве, а затем мастера появляются в Новгороде, Смоленске, Полоцке и других городах Руси.

«Стефан писал», «Братило делал» – из таких автографов на изделиях узнаем мы немногие имена древнерусских мастеров. Далеко за пределами Руси шла слава об умельцах, работавших в ее городах и весях. На Арабском Востоке, в Волжской Булгарии, Византии, Чехии, Северной Европе, в том числе в Скандинавии и многих других землях изделия русских ремесленников пользовались большим спросом.

Если мы начнем листать толстые тома описей находок из археологических раскопок городов, поселков и могильников Древней Руси, то увидим, что основная часть материалов – это обломки глиняных сосудов. В них хранили запасы продовольствия, воду, готовили пищу. Незатейливые глиняные горшки сопровождали умерших, их разбивали на тризнах. Гончарное дело на Руси прошло большой и сложный путь развития. В IX – Х столетиях наши предки пользовались керамикой, изготовленной вручную. Поначалу производством ее занимались только женщины. К глине примешивали песок, мелкие раковины, кусочки гранита, кварца, иногда в качестве добавки использовали осколки битой керамики, растения. Примеси делали глиняное тесто крепким и вязким, что позволяло изготавливать сосуды самых разнообразных форм.

Но уже в IX веке на юге Руси появляется важное техническое усовершенствование – гончарный круг. Его распространение привело к обособлению новой ремесленной специальности от другого труда. Гончарство из рук женщин переходит к мужчинам-ремесленникам. Простейший гончарный круг укреплялся на грубой деревянной скамье с отверстием. В отверстие вставлялась ось, державшая большой деревянный круг. На него и клали кусок глины, предварительно подсыпав на круг золу или песок, чтобы глина легко отделялась от дерева. Гончар садился на скамью, вращал круг левой рукой, а правой формировал глину. Таков был ручной гончарный круг, а позднее появился и другой, который вращали с помощью ног.

Готовая посуда обжигалась в специальных печах-горнах.

Разнообразны сосуды, изготавливавшиеся древнерусскими гончарами, – это огромные горшки для хранения зерна и других припасов, толстые горшки для варки пищи на огне, сковородки, миски, кринки, кружечки, миниатюрная ритуальная посуда и даже игрушки для детей. Сосуды украшались орнаментом. Наиболее распространенным был линейно-волнистый рисунок, известны украшения в виде кружочков, ямочек, зубчиков.

Веками вырабатывалось искусство и умение древнерусских гончаров, потому и достигло высокого совершенства. Металлообработка и гончарство были, пожалуй, самыми важными из ремесел. Кроме них широко процветали ткачество, кожевенное и портняжное дело, обработка дерева, кости, камня, строительное производство, стеклоделие, хорошо известные нам по археологическим и историческим данным.

Весьма устойчивая традиция рисует «примерных», то есть домовитых, трудолюбивых женщин и девушек Древней Руси (как и других современных ей европейских стран) всего чаще занятыми за прялкой. Это касается и «добрых жен» наших летописей, и сказочных героинь. Действительно, в эпоху, когда буквально все предметы каждодневной необходимости изготовлялись своими руками, первейшей обязанностью женщины, помимо приготовления пищи, было обшивать всех членов семьи. Прядение нитей, изготовление тканей и их окраска – все это делалось самостоятельно в домашних условиях.

Прялка была неразлучной спутницей женщины. Когда осенними и зимними вечерами молодежь со бирались на посиделки, игры и танцы обыкновенно начинались лишь после того, как иссякли принесенные из дому «уроки» (то есть работа, рукоделие), всего чаще – кудель, которую следовало спрясть. Начать веселье, не завершив «урока», считалось немыслимым делом.

Говоря об архитектуре Древней Руси, невольно хочется вспомнить слова Б. Д. Грекова: «Если вы, собираясь осмотреть Киевскую Софию, заранее решили отнестись снисходительно к умению наших далеких предков выражать великое и прекрасное, то вас ждет полная неожиданность».

Грандиозный храм, полный света, великолепно украшенный фресками и мозаикой, монументальный и торжественный, он не только оказывал огромное впечатление на современников, но поражает и до сих пор. Строгие пропорции, огромные размеры (1326 м² без галерей), целая система изобразительных композиций говорят об исключительном мастерстве русских зодчих.

А рядом с Софией стояла еще более древняя, построенная Владимиром (989–996 гг.) Десятинная церковь Богородицы, сооружение грандиозных размеров (1542 м²). Масса мрамора, обломки мраморных колонн и капителей, пол из разноцветного мрамора, куски яшмы и порфира, стекла и шифера, остатки мозаики и фресок – все это говорит о пышности, богатстве и великолепии храма, не случайно названного летописцем «мраморным».

В Новгороде высился другой замечательный Софийский собор, построенный Владимиром Ярославичем в 1045–1051 гг. В Полоцке стояла третья София, а в Чернигове – древнейший Спасский собор, заложенный еще Мстиславом в 30-х годах XI в.

Величественны архитектурные памятники древнего Киева. Еще в середине X в. в Киеве высился княжой дворец, обычно именуемый «дворцом княгини Ольги» – великолепное двухэтажное кирпичное здание, окрашенное в светло-коричневый цвет, украшенное мрамором, шифером, мозаикой, фресками и т. д.

При Ярославе были воздвигнуты великолепные «Золотые ворота», представлявшие собой глубокую каменную арку с железными, украшенными позолотой, дверями; над аркой высилась башня с куполом; внутри башни была устроена церковь.

Архитектура Древней Руси X–XI вв. отличается грандиозностью масштабов, монументальностью, торжественностью и в то же самое время массой света, динамичностью, легкостью, яркостью красок, замечательным убранством и украшением (мозаика, фрески, барельеф, майолика, инкрустация).

От деревянного русского народного зодчества каменные постройки заимствовали галереи «терема» и «сени» – лестничные башни с шатровыми верхами. Таким произведением деревянного зодчества была тринадцатиглавая дубовая Новгородская София, на месте которой Владимир Ярославич воздвиг каменную.

Древнейшие сведения о княжеском дворце сообщает Ибн-Фадлан.

Он говорит о том, что дворец князя представляет собой огромное помещение, где одновременно могут находиться до 400 человек. В нем стоит престол, на котором, возвышаясь над своими слугами, восседает князь. Это не что иное, как рубленая из огромных бревен гридница, известная нам из летописи и скандинавских саг. Гридница очень велика. Она вмещает не только всех княжеских чад и домочадцев, не только всех ближайших слуг и дружинников, но и много приглашенных гостей.

Здесь собираются все, кто служил князю и жил на его хлебах, все гости и приглашенные. Посреди нее возвышается «отень стол» – почетное место князя.

Кровля гридницы покоится на огромных, толстых столбах. Внутри гридницы – большие открытые очаги, позднее смененные печами.

Не менее традиционным для княжеского двора был рубленный из дерева терем – высокая башня со специальными горенками (комнатами) для женщин. Гридница и терем чрезвычайно характерны для зодчества Киевской Руси. Почти в каждой былине воспеваются «гридницы светлые» и «терема златоверхие».

Довольно рано на смену гриднице, этому типичному сооружению эпохи «военной демократии», отражающему патриархальную простоту, приходят сени. Они составляли второй этаж княжеского дворца, построенного из громадных дубовых бревен, и представляли собой огромный зал, помещавшийся между клетями.

Заменяя древнейшую одноэтажную гридницу, сени становятся местом собраний и пиров. Здесь, в сенях, стоял и княжеский престол. К сеням вел всход – лестница. По сторонам сени (или сенница) опирались на клети первого этажа, а посредине – на столбы.

Вдоль стен сеней стояли тяжелые, широкие лавки, покрытые парчой и мехами, а перед лавками – длинные столы, за которыми обедали и пировали. По стенам висели доспехи и оружие, а на полках была расставлена посуда: деревянные чаши и ложки, уполовники, корцы, ковши, глиняные гарнцы, корчаги, крины, плошки, золотые, серебряные, железные и медные сосуды, котлы, сковороды, ложки, мисы, чары, блюда, кубки, ковши, отделанные серебром рога и т. д. В этой посуде подавались меды и квасы, пиво и вина.

На углях и рожне, в котлах, повешенных над очагом, а позднее в печах жарили и варили мясо быков и баранов, свиней и телят, туров и диких коз, лосей и кабанов, дикой и домашней птицы, клали на блюда, подавали к столу.

Столы ломились от питий и яств: мясных кушаний, масла, сыра, хлеба, коврижек, пирогов, рыбы, «зелья» (овощи: капуста, репа, морковь, огурцы, лук, чеснок), «овощей» (фрукты: яблоки, груши, сливы), сладких печений, пряностей (перец, мята, тмин) и т. д.

В такой гриднице пировал Владимир, в таких сенях пиршествовали былинные богатыри киевских времен.

Княжой дворец – «хоромы» – представлял собой совокупность отдельных зданий. Избы и клети стояли отдельными группами, связанными друг с другом переходами и сенцами.

Кроме хором, на княжеском дворе стояли различные хозяйственные постройки: погреба (вначале тюрьмы, а затем хранилища), медуши (погреб, где хранился вареный мед), бретьяницы (погреб для хранения бортневого меда), скотницы (казнохранилища) и бани.

Двор княжеский, окруженный тыном, замыкал огромную площадь. На нем творился суд, собирались сходы, сходилась дружина, устраивались игры и забавы.

Княжеские дворы с дворцами располагались и по селам (Берестово).

Такие же дворы и хоромы имели бояре. Те же дома в два этажа, внизу – кладовые и клети, наверху – сени на высоких столбах. К ним ведет лестница. Светлицы и горницы терема, частокол двора, тяжелые ворота довершали сходство. Избы, клети, погреба, бани занимали двор.

Жилищем «простой чади», «сельского» и городского «людья» служили бревенчатые избы или полуземлянки, крытые соломой и камышом.

Немудреные очаги и печи, простые лежанки из земли, лавки и столы, глиняная и деревянная посуда, несложный инвентарь (сельскохозяйственные, кухонные и ремесленные принадлежности) – таково было внутреннее убранство жилища бедного русского человека.

На юге, в Киевской земле и вокруг нее, во времена древнерусского государства главным видом жилища была полуземлянка. Строить ее начинали с того, что рыли большую квадратную яму-котлован глубиной примерно в метр. Потом вдоль стенок котлована начинали сооружать сруб, или стенки из толстых плах, укрепленных врытыми в землю столбами. Сруб возвышался из земли тоже на метр, а общая высота будущего жилища с надземной и подземной частью достигала, таким образом, 2–2,5 метра.

С южной стороны в срубе устраивали вход с земляными ступенями или лесенкой, ведущей в глубину жилища.

Поставив сруб, принимались за крышу. Ее делали двухскатной, как и у современных изб. Плотно покрывали досками, сверху накладывали слой соломы, а потом толстый слой земли. Стены, возвышавшиеся над землей, тоже присыпали вынутым из котлована грунтом, так что снаружи и не видно было деревянных конструкций. Земляная засыпка помогала удержать в доме тепло, задерживала воду, предохраняла от пожаров.

Пол в полуземлянке делали из хорошо притоптанной глины, досок же обычно не настилали.

Покончив со стройкой, сооружали печь. Устраивали ее в глубине, в дальнем от входа углу. Делали печи каменными или глиняными. Обычно они были прямоугольными, размером примерно метр на метр, или круглыми, постепенно сужающимися кверху. Чаще всего в такой печи было только одно отверстие – топка, через которую закладывались дрова и выходил прямо в помещение, согревая его, дым. Сверху на печке устраивали иногда глиняную жаровню, похожую на громадную, намертво со единенную с самой печью глиняную сковороду, – на ней готовили пищу. А иногда вместо жаровни делали отверстие на вершине печи – туда вставляли горшки, в которых варили похлебку. Вдоль стен полуземлянки устраивались лавки, сколачивались дощатые лежанки.

Размеры полуземлянок невелики – 12–15 м². В непогоду сочилась внутрь вода, постоянно разъедал глаза жестокий дым, а дневной свет попадал в помещение, только когда открывалась маленькая входная дверь. Поэтому русские умельцы-древоделы настойчиво искали пути улучшения жилища. Пробовали разные способы, десятки хитроумных вариантов и постепенно, шаг за шагом добились своего.

На юге Руси упорно работали над совершенствованием полуземлянок. Уже в X–XI вв. они стали более высокими и просторными, словно подросли из земли. Но главная находка была в другом. Перед входом в полуземлянку стали сооружать легкие тамбуры-сени, плетеные или дощатые. Теперь холодный воздух с улицы уже не попадал прямо в жилище, а прежде немного согревался в сенях. А печь-каменку перенесли от задней стенки к противоположной, той, где был вход. Горячий воздух и дым из нее выходили теперь через дверь, попутно согревая помещение, в глубине которого стало чище и уютнее. А кое-где появились уже и глиняные трубы-дымоходы. Но самый решительный шаг древнерусское народное зодчество сделало на севере – в новгородских, псковских, тверских, полесских и иных землях.

Здесь жилище уже в IX–X вв. становится наземным, и срубные избы быстро вытесняют полуземлянки. Объяснялось это не только изобилием сосновых лесов, но и другими условиями, например близким залеганием грунтовых вод, от которых в полуземлянках господствовала постоянная сырость, что и вынудило отказаться от них.

Срубные постройки были, во-первых, гораздо просторнее полуземлянок: 4–5 м в длину и 5–6 в ширину.

Перекрывались срубы, как и полуземлянки, крышей с земляной засыпкой, а каких-либо потолков в домах тогда не устраивали. К избам часто примыкали с двух, а то и с трех сторон легкие галереи, соединяющие две или три отдельно стоящие жилые постройки, мастерские, кладовые. Таким образом, можно было, не выходя на улицу, пройти из одного помещения в другое.

В углу избы помещалась печь – почти такая, как в полуземлянке. Топили ее, как и прежде, по-черному: дым от топки шел прямо в избу, поднимался вверх, отдавая тепло стенам и потолку, и выходил через дымовое отверстие в крыше и высоко расположенные узкие оконца наружу. Натопив избу, отверстие-дымоволок и маленькие оконца закрывали дощечками-задвижками. Лишь в богатых домах оконца бывали слюдяные или – совсем редко – стекольчатые.

Постройки, предназначенные для чисто хозяйственных целей, образовывали вместе с жилым домом двор, огороженный либо естественной зеленой изгородью, либо забором, сделанным из жердей или досок.

Уже с древнейших времен обязательной принадлежностью двора были, наряду с жилищем, ямы для хранения зерна, ямы для кухонных отбросов и специальный загон для скота.

Остатки таких сооружений доисторического периода можно проследить по всей Центральной Европе. Однако задолго до конца язычества у славян они уже исчезли, и хотя такие ямы в X и XI вв. еще и употреблялись для хранения зерна и для отбросов и строились они примерно так же, как и в доисторические времена, однако взамен их в употребление уже вошли наземные кладовые, а также крытые хлевы для скота.

Появляются даже крытое гумно и овин для сушки зерна и плодов, и все это уже в качестве самостоятельных построек.

Кладовые строились либо в виде плетенного из прутьев шалаша, либо в виде глиняных мазанок, встречались также деревянные из крепко сбитых бревен. В таких кладовых всегда имелись двери, запиравшиеся даже на ключ, свидетельства чего имеются уже в XI в.

Для обозначения этих кладовых в нынешних славянских языках имеется ряд названий, как чисто славянских и локальных, так и заимствованных[1]. С древних времен засвидетельствован термин «житница», а для различных отделений внутри строения или для отдельных поставленных там ящиков для зерна – общеславянский термин «сусек» от праславянского «сосекъ». Последующее развитие житницы было связано как с клетью и западнославянским срубом, так и с самостоятельным хозяйственным строением, в котором молотили зерно в снопах. Место, в котором обмолачивали зерно, так называемое «гумно», первоначально находилось на дворе под открытым небом, однако поскольку необмолоченный хлеб также нуждался в укрытии от дождя, наряду с гумном очень скоро появился и навес, под которым, естественно, начали хранить обмолоченное зерно. Так житница образовала с гумном одно целое.

Хлев для содержания крупного рогатого скота первоначально представлял собой повсюду простой загон без крыши. Однако суровая зима в славянских землях заставляла прибегать к более серьезным мерам для защиты скота от холода и непогоды, что и привело к строительству специального деревянного здания с наглухо заделанными стенами и кровлей над ними.

Земли, в которых обитали славяне в X в., с избытком обеспечивали им пищу, необходимую для существования и сохранения здоровья. Они не ощущали недостатка даже в изысканных блюдах.

Для мясного стола славяне находили в обширных лесах огромное количество разнообразных животных, прежде всего из семейства оленьих. Помимо этого, хозяйство славян в X в. уже настолько развилось, что они могли выращивать стада мелкого и крупного рогатого скота, главным же образом овец и свиней. Все это давало им более чем достаточное количество мясной пищи, хотя скот из собственных стад они били лишь в исключительных случаях.

Славяне знали и употребляли в пищу и молоко, сладкое и кислое, свернувшееся, так называемый тварогъ и сыр (сыръ), о чем, независимо от их происхождения, свидетельствует древний и общеславянский характер этих слов, а также несколько прямых, относящихся к X–XII вв. известий. По ним мы судим, что сыр являлся обычной пищей, его с соблюдением соответствующих обрядов приносили в жертву идолам и наряду с молоком ели на домашних празднествах.

Все, что сказано здесь об употреблении мяса животных и птиц, равным образом относится и к употреблению в пищу рыбы, которой изобиловали славянские страны. Упоминания об употреблении в России рыбы и икры начиная с XI в. довольно многочисленны.

Хотя ни о каком вегетарианстве славян-язычников, таким образом, не может быть и речи, все же главную их пищу составляли хлебные злаки, стручковые и овощи.

Хлебные злаки, из числа которых выращивались жито, или рожь, пшеница, ячмень, овес и больше всего просо (пшено), славяне употребляли в пищу либо в виде размоченных и поджаренных зерен (крупа), либо в размолотом виде, в виде муки (брашьно), из которой на воде или на молоке варят кашу, или, наконец, в виде хлеба, который выпекали на очаге, раскаленных камнях или в печи.

Как указывают некоторые русские поучения первого периода христианства, из муки выпекались самые разнообразные изделия, носившие различные названия, но основными, наиболее распространенными, по-видимому, были калачи и пироги, приготовлявшиеся на меду из хорошей муки, а также простой пресный (неквашеный) или кислый хлеб.

Первоначально хлеб, по всей вероятности, изготовлялся в виде пресных (неквашеных) лепешек, которые пеклись в пепле очага или на раскаленных камнях. Славяне знали хлеб и выпекали его исстари.

Что касается кваса, то он был известен славянам уже в конце языческого периода. Имеется сообщение, относящееся к концу X века, что в Белгороде женщины варили из овса и пшеницы «кисель»; в XI в. сообщалось, что в Киеве выпекали хлеб, замешанный на квасе, а в XII в. там же упоминается ржаной квас.

Хлеб чаще всего выпекали из ржи или ячменя, а в тяжелые времена и из отрубей, мякины и лебеды. На Руси хлеб замешивали и пекли только девушки и женщины.

Из стручковых употреблялся горох, чечевица и бобы, из овощей – лук и чеснок, морковь, редька, огурцы.

Древние славяне, согласно сохранившимся известиям, готовили и различные похлебки: уха – приготовленная из мяса, укропъ – из овощей, обе засвидетельствованы на Руси в XI в.

Приготовление пищи у простого крестьянина, разумеется, не было сложным. Однако бояре и князья по примеру западных и южных дворов, несомненно, заводили себе поваров, которые готовили им пищу более искусно и приготавливали большое количество блюд.

Но приправы, придающие пище более приятный вкус, знал исстари и простой народ. Это была прежде всего соль, служившая тогда в славянских землях предметом оживленной торговли.

Затем масло, сбитое из молока, а также растительное масло из мака и льняных семян. Вместе с тем оливковое масло, уксус и различные пряности славяне узнали позднее, в течение I тысячелетия н. э., главным образом благодаря торговле с Италией и Византией. Если византийский военачальник Приск наряду с различными дарами посылал задунайским аварам и пряности (черный перец, индийские листья, корицу и другие), то можно с наибольшей вероятностью допустить, что такие же пряности получали и славянские князья.

При еде пользовались ложками и ножами, что доказывается рядом находок в славянских могилах. Находки ложек (лъжица) в могилах редки, так как они чаще всего были глиняными или деревянными, но зато имеется много находок всевозможных форм ножей.

Некоторые находки в славянских могилах, а также сообщение в Киевской летописи под 996 г. свидетельствуют, что в X в. при княжеском дворе пользовались и металлическими ложками. Дружина князя Владимира была недовольна деревянными ложками, и тогда князь велел отковать серебряные ложки, сказав при этом: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиною добуду серебро и золото».

Ели обычно сидя на земле вокруг больших мисок или сидя вокруг низких столов, на каких и теперь едят на Балканах, например в Македонии. На праздничных пиршествах, особенно княжеских (известное «пиръ» от «пити»), приготовление блюд и сервировка стола были, разумеется, иными, более богатыми, и сидели на таких пирах за столами на скамьях или креслах.

Вместе с князем за стол садилась и его дружина, а у русского князя, по свидетельству Ибн-Фадлана, и сорок девушек – любовниц.

Интересно также сообщение о том, что позднее, когда часть князей приняла христианство, на пиру у такого князя бояре и князья, оставшиеся еще язычниками, не имели права сидеть с ним за одним столом и должны были усаживаться на земле перед дверями, как говорит древний летописец, «согласно языческому обычаю».

О том, что пили славяне, древние известия говорят сравнительно более подробно, чем о том, что они ели. Все известия сходятся на том, что основным напитком славян был сваренный на воде и перебродивший мед.

Уже в 448 г. славяне, жившие в Венгрии, когда через их села проезжало посольство Феодосия II с ритором Приском, угощали императорских послов медом.

Что мед является основным напитком у славян, подтверждали позднее Масуди, Ибн-Русте, Персидский географ и Гардизи, который сообщал также, что каждый хозяин у славян имел у себя в запасе по 100 деревянных посудин этого напитка.

Из древних русских известий мы знаем, что мед пили на тризнах, что он был жертвенным напитком языческих демонов, а князь Владимир не только имел бочки с медом в княжеских погребах в Белгороде и Киеве, но даже, счастливо избегнув ловушки, подстроенной ему печенегами (996), наварил в ознаменование этого события 300 провар меда для угощения приглашенных им гостей.

Появление медового напитка при наличии большого количества лесов, полных пчел и бортий, было вполне естественным. Мед и воск издавна были также одним из главных предметов экспорта.

Мед варился на воде, а потом в течение примерно 14 дней бродил. Напиток этот, однако, долго не сохранялся, и пить его нужно было вскоре после его приготовления.

Наряду с медом с X в. упоминается также и пиво, напиток, приготавливавшийся из ячменя или овса.

Вино было завезено к славянам скорее всего из Италии, через Дунай, при посредстве германцев, так как общеславянский термин вино – латинского происхождения, а торговля вином упоминается в Германии с I в. до н. э. Славяне познакомились с вином и, вероятно, пили его уже в первой половине первого тысячелетия н. э., однако изготовление вина в западных и восточных славянских землях засвидетельствовано лишь в XI и XII вв.

Пили славяне, как и другие окружающие их народы – скифы, кельты, пруссы и германцы, – много, особенно на праздничных пирах, древнее славянское название которых «пиръ» происходит от слова «пити».

Участие в попойках было правом не только мужчин, но и женщин, а о том, что женщины также умели пить, свидетельствует известие об одной славянской княгине в северной Венгрии, которая ездила, как воин, и пила без меры.

Неудивительно, что голоса первых христианских священников подымались против славянского пьянства. От безмерного пьянства предостерегает князь Владимир Мономах, а благословенный Феодосий Печерский в своем «Поучении к народу» восклицает: «Горе пребывающим в пьянстве!»

Многообразной и красочной материальной культуре Древней Руси соответствовала яркая, многогранная, сложная духовная культура восточного славянства. С незапамятных времен развилась на Руси народная устная поэзия, замечательный древнерусский эпос.

Заговоры, заклинания (охотничьи, пастушеские, земледельческие, вроде знаменитых заклинаний дождя) с их яркой, меткой и живой народной речью.

Пословицы, отражающие земледельческий быт древних славян; носящие часто магический характер загадки, в которых нетрудно проследить пережитки архаических религиозных представлений и обычаев, вроде посвящений юношей – остаток седой древности.

Календарные обрядовые песни, связанные с древним языческим славянским календарем (аграрная магия, греко-римская и христианско-языческая обрядность); свадебные и похоронные песни; обряды и песни, связанные с хозяйственной жизнью и культом предков: причитания, легенды и сказки и т. п.

Все это составляло мифологическую поэзию древних восточных, славян.

В древнерусском устном народном творчестве обрядового происхождения сохранились пережитки древних семейных отношений (например, пережитки группового брака и беспорядочных половых отношений дородовой коммуны в весенней обрядовой поэзии, обычаях, «купальской» и свадебной обрядности) и религиозных представлений далекой поры (анимизм, магия и культ предков, реже – тотемизм).

Но даже архаическая обрядность и связанное с ней народное поэтическое творчество свидетельствуют о том, что с давних времен восточное славянство включилось в общую культурную жизнь с народами средиземноморских цивилизаций.

Так, из греко-римского мира пришли «радуница» (праздник поминания покойников), «русалий» (весенний праздник, римское – день роз), «коляды» (праздник нового года), масленица (соответствует карнавалам) и ряд других религиозных представлений, нашедших аналогии с древнерусскими языческими поверьями и слившихся с ними, представлений, уходящих в седую даль времен.

Древнерусский фольклор был связан с религиозными верованиями и обрядами, с бытом и практической хозяйственной деятельностью.

Загадки, поговорки, сказки отражали религиозно-мифологические представления. С течением времени в эту древнюю языческую обрядность и в фольклор проникают черты, свойственные христианству.

Коляды, щедривки, масленица, заклинание весны, красная горка, радуница, русальная неделя, Купала, проводы весны, дожинки и другие праздники приурочиваются к христианским святым, к праздникам христианского календаря. Язычество христианизируется, а христианство принимает языческие черты.

Прежние магические обряды перерождаются в «бывальщины» (рассказы о леших, водяных, домовых), в волшебные сказки, где остатком глубокой старины выступают пережитки обряда посвящения юношей при достижении ими зрелости, заклинания и т. п.

Смысл обрядов давно позабыт, искажены термины, но форма обрядности необычайно живуча и сохраняется на протяжении многих-многих поколений. И уже тогда, в далекие времена, у истоков Киевской Руси, рождались былины («старины») киевского цикла.

Героический период в истории русского народа породил былины.

Яркость и сочность красок, красота былинного напева, художественная сила былинных образов, величие былинных героев делают этот жанр великим и бессмертным.

Былины киевских времен – это составленная самим народом его история, это прошлое народа, им самим воспетое, переложенное на язык старинных напевов, на язык рокочущих струн гуслей.

Русскую историю стали складывать, «песнь пояше», под звон своих гуслей бояны, воспевавшие в княжеских гридницах «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», и слагавшие новые песни о подвигах своих современников бесчисленные «певцы», «игрецы» и скоморохи, безвестные создатели народного эпоса, навеки запечатлевшие историческое прошлое народа в своем устном творчестве.

Они же – бояны, игрецы, певцы, скоморохи – были создателями и носителями народного устного творчества, музыкантами и артистами древней Руси.

Русские былины возникли в X–XI вв., в период образования и расцвета Киевского государства. Об этом говорят исторические имена героев былин, бытовые детали, общественные отношения и моральные взгляды, характеризующие собой былины.

Стародавние времена, когда князья занимались «ловами» (охотой), ездили в полюдье, направлялись в далекие походы в сказочно-богатые царства, отразились в былинах о Вольге, в имени которого мы усматриваем видоизмененные имена Олега и Ольги.

К этому же времени относится весь цикл былин о «ласковом» князе Владимире Красное Солнышко, о Добрыне Никитиче, знатном богатыре, в котором нетрудно усмотреть летописного дядю Владимира Добрыню. Таким же историческим лицом выступает Алеша Попович.

Сложный образ Ильи Муромца, попавшего в германский и скандинавский эпос, отражает некоторые черты исторического Олега, хотя со временем значительно видоизменяется, становясь олицетворением русского воина, народного богатыря, «сына крестьянского».

Илья Муромец – защитник вдов и сирот, носитель подлинного народного патриотизма, правдивый и гордый, прямой и честный, храбрый и бескорыстный, враг «бояр кособрюхих», притесняющих его, крестьянского сына. Он стоит на богатырской своей заставе с палицей в «девяносто пуд» «не ради князя Владимира», хоть и ласков на пирах Владимир Красное Солнышко, «а ради матушки-свято-Русь земли».

Таким же обобщающим типом является идеальный крестьянин Микула Селянинович.

Чертами глубокой древности наделен образ Святогора, «старшего» богатыря.

Древнейший жанр русской музыки – это эпические сказания («старины», былины), обрядовые песни, причеты и т. д. Они близки речитативу. Былинные напевы представляют собой как бы величественную и спокойную музыкальную речь. Так пели бояны древней Руси.

От них отличаются свадебные и похоронные песни, так называемые плачи, основанные на неоднократном повторении «завывальных» мотивов («попевок»), календарные и сезонные обрядовые песни, построенные на интонации «выкликаний», «призывов», и различного рода «протяжные песни».

Инструментом древнерусским «игрецам» служили гусли, сопели (дудки), сурны (трубы), рога, бубны, кувички (своеобразные флейты).

Началом театральных представлений на Руси явились народные игры и обряды, сопровождавшиеся пением, игрой и пляской.

А носителями театрального народного творчества, первыми актерами выступают скоморохи – певцы, танцоры, акробаты, фокусники и т. д.

Без этих любимцев народов, воспетых в былинах об «удалой скоморошине», сохранявших, отделывавших, шлифовавших, развивавших и распространявших народное творчество по всей земле, в свое время не обходилось ни одно празднество, ни один княжой пир. Недаром скоморохи попали даже на фрески киевского Софийского собора.

В точности неизвестно, когда славяне узнали письменность. Многие исследователи связывают возникновение славянской письменности с принятием христианства. Все сведения о древних славянах дописьменной эпохи извлечены историками из скупых строк исторических и географических сочинений, принадлежащих древнеримским и византийским авторам.

Древнерусская письменность, «книжность» развивалась параллельно с устным народным творчеством. Есть основания считать, что возникла она на Руси задолго до принятия христианства.

Еще в середине IX в. Константин Философ (Кирилл) во время своей хазарской миссии видел в Херсонесе у «руина» Евангелие и Псалтырь «роушкыми письмены пъсано». Зная славянский язык, этот солунский грек, к изумлению собравшихся, быстро начал читать и переводить Псалтырь и Евангелие, написанные неведомыми ему знаками, но на понятном ему языке. Как выглядело это древнерусское письмо? Черноризец Храбр сообщает, что в древности у славян были «черты и резы», которыми они «чьтяху и гадаху». Затем они стали заимствовать латинское и греческое письмо, но так как в них отсутствовал ряд звуков, имевшихся в славянских языках (ж, ч, ш, щ и др.), то была создана славянская письменность.

Эти древнерусские «черты и резы» мы можем наблюдать нa обломках глиняной посуды IX–X вв., найденных в землях вятичей и кривичей, на полированных костях, обнаруженных в земле северян под Черниговом, в сочинении Ибн-Абн-Якуб-Эль-Недима, арабского писателя X в., тщательно скопировавшего русскую надпись на куске дерева.

Ибн-Фадлан видел надпись на столбе, воздвигнутом русскими на могильном кургане.

Уже договор Олега с греками был переведен на русский язык, а со времени Игоря князь снабжал особыми грамотами всех русских послов и купцов, направлявшихся в Царьград.

Есть основания полагать, что эти русские «черты и резы», приспособленные к звукам славянской речи, усвоенные им во время хазарской миссии, Константин Философ, вводя письменность среди моравских славян, положил в основу славянского письма, знаменитой «кириллицы».

Славянская письменность возникла на базе древнерусского письма, и Русь не заимствовала письменность, а сама создала и распространила ее.

Это подтверждает Фахр-ад-Дин-Мубарак-Шах (XIII в.), сообщающий, что хазары заимствовали свое письмо у русских. «Они пишут слева направо, буквы не соединяются между собою. Букв всего 22». И в основу своей азбуки, насчитывающей «тридесят осмь» букв, Кирилл положил этот алфавит, роднящий русскую и хазарскую письменность.

Принятие христианства способствовало распространению письменности и «книжности» на Руси, но древнерусское письмо зародилось задолго до официального крещения Руси.

Влияние его на письменность соседних славянских и неславянских народов очень велико.

Вместе с принятием христианства, когда монастыри и княжие дворы становились очагами, распространявшими письменность и образованность на Руси, появляются первые памятники древнерусской литературы.

Стремление русского народа к созданию своей истории нашло отражение в появлении древнейшего Киевского летописного свода.

Созданный по инициативе Ярослава Мудрого, летописный свод 1039 г. отличается ясным и простым языком, глубоким содержанием и единством идеи.

Художественность изложения, юмор, бытовая наблюдательность сочетаются с привлечением огромного материала: памятников материальной культуры, документов, данных языка, рассказов очевидцев, народных песен, былин, преданий и легенд.

Таким же бесценным памятником древнерусской «книжности» является «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона. Основная идея «Слова» – признание преимущества «благодати» («Нового Завета») над замкнутым, сугубо национальным учением («Ветхим Заветом»).

В такой же обстановке была создана замечательная «Память и похвала» Владимиру Иакова Мниха. Автор ее использовал какие-то не дошедшие до нас древнейшие записи.

Эти первые русские произведения дали толчок развитию русской книжности. Вскоре появились «толкования» Упыря Лихого (1047 г.), Евангелие, переписанное для новгородского посадника Остромира дьяком Григорьем (1056–1057 гг.), «Изборник» Святослава Ярославича (1073 г.), «Жития» первых русских святых – Бориса и Глеба, целый ряд переводов, сочинений «отцов и учителей» церкви, житий, хроник (летописей) Георгия Амартола и др., отрывков из древних античных авторов (Плутарха, Пифагора, Платона, Аристотеля, Эпикура, Диогена, Сократа) и т. д.

Русская письменность той поры, впитывая в себя книжность Византии, Болгарии и западнославянских стран (Моравия, Паннония, Чехия и Польша), в то же самое время сама оказывала большое влияние на литературу славянских народов. Так, например, чешские святые Людмила и Вячеслав стали русскими святыми, а Борис и Глеб были признаны святыми в Чехии, где в Сазавском монастыре им был устроен особый «придел».

Высокий уровень литературной культуры древнерусских художественных произведений середины и второй половины XI в. говорит о том, что у них были не дошедшие до нас предшественники. Распространителями и хранителями древнерусской письменности выступают монастыри. И с 70-х годов XI в. роль центра книжности и литературной деятельности на Руси закрепляется за Киево-Печерским монастырем.

Вместе с исторической, церковной и прочей литературой возникает и развивается рожденная развивающейся государственностью деловая литература и, в первую очередь, законодательство.

Уже в глубокой древности сложился упоминаемый в договорах русских с греками «Закон русский». При Ярославе был создан древнейший русский свод законов – «Русская Правда». Вместе с отдельными распоряжениями князя, грамотами, договорами, записями-хрониками о важнейших событиях его правления они хранились в княжеской «скотнице» (казнохранилище).

Росла образованность на Руси. Еще Владимир отдал в «учение книжное» детей «нарочитой чади», т. е. бояр, княжих мужей и дружинников, чтобы подготовить из них образованных государственных деятелей.

Грамота быстро распространялась на Руси. У «единого от учитель» в Курске в начале XI в. обучался целому циклу наук, «всей граматикии», Феодосий Печерский. Ярослав учредил в Новгороде особую школу, где обучалось 300 человек «старост и поповых детей».

«Хитрых писать книги», вроде киево-печерского монаха Иллариона, становилось на Руси все больше и больше. Любителей книги было еще больше.

Уже Ярослава Мудрого можно было по праву назвать образованнейшим человеком своего времени. Один его сын, Святослав, заставил книгами все «клети». Для него был написан знаменитый «Изборник». Другой сын Ярослава, Всеволод, «дома седя изумеяше пять язык».

Владимир Всеволодович Мономах известен не только как составитель законодательного памятника, «Устава», но и как автор знаменитого «Поучения», свидетельствующего о талантливости и эрудиции автора, о знакомстве его с русской и иностранной литературой.

Немало «книжных» женщин знала Древняя Русь. Сестра Ярослава Предслава переписывалась с братьями, писала кириллицей. В 1086 г. внучка Ярослава Янка Всеволодовна учредила при Андреевском монастыре первое в Европе женское училище.

Чтобы понять значение этого, нужно учесть, что император Оттон Великий лишь в старости научился писать, а Филипп Смелый, вступив на престол, не знал ни одной буквы. Документы западноевропейского Средневековья пестрят крестами, которые ставили вместо своих подписей неграмотные короли, графы, пфальцграфы, герцоги и т. д.

В книжность Киевской Руси проникала античная наука, элементы античного естествознания. Эти начатки знаний в области астрономии, математики, ботаники, медицины, географии и т. д. сыграли свою роль в развитии русской науки той далекой поры. Драгоценные остатки античной науки и техники были тем наследием, которое оплодотворило культуру русского народа и приблизило его к науке.

И нужно отметить, что на начальных этапах истории древней Руси эта книжность имела больше условий для своего сохранения и распространения, нежели в Западной Европе. Распространялось образование, росло число школ и учителей.

Русский человек той далекой поры всему верил – «и в чох, и в сон, и в птичий грай», ко всему присматривался, прислушивался, всему придавал сверхъестественное значение: «храмина трещит, ухозвон, воронограй, куроклик, окомиг, огнь бурчит, пес воет, мыший писк, мышь порты грызет, жаба кычет, кошка мявкает, сон страшит, чернца сретит, свинью сретит, огнь пищит…» И в то же самое время здравый смысл побеждал суеверие, распространялись знания и письменность, в широкие массы проникали начатки книжности, накапливалась подлинная мудрость народная.

Альфонс Муха. Славяне на исконной Родине

Иван Билибин. Райская птица Сирин.1905

Виктор Васнецов. Домовой и Водяной. 1900-е

Борис Кустодиев. Купчиха и домовой. 1922

Николай Рерих. Идолы. Языческая Русь. 1910

Константин Богаевский. Жертвенники. 1907

Илья Муромец и Соловей Разбойник. Русский лубок. XVIII век

Алексей Степанов. Хоровод. 1890-е

Иван Соколов. Ночь на Ивана Купалу. 1856

Клавдий Лебедев. Ночь на Ивана Купалу. 1900-е

Иван Билибин. Остров Буян. 1905