Через две удручающе короткие, наполненные безделием, горячим питанием и баней недели нас, отдохнувших и подлеченных, отправили из прибрежного городка вглубь, к фронту. Дорога ползла вверх, в горы, и горы эти всё росли, росли, пока не упёрлись вершинами в облака. Красота и необъятность Кавказа наполнили душу трепетом, а вокруг простирались настоящие громады — в снеговых шапках, в ледниках, в скалах, уходящих в небо так, что задирать голову было больно. Хребет за хребтом, отрог за отрогом, а где-то впереди, над самой дорогой, в недосягаемой выси белел огромный снеговой купол — Казбек, как мне сказали. Стоял над ущельем, как часовой над воротами, и за теми воротами лежало Закавказье.

— Вот это горы, — уважительно сказал Калюжный, задрав голову. — Это тебе не Крым. Тут заблудишься — год искать будут.

— И не говори, — кивнул я. — Цена ошибки растет.

— Значит не будем ошибаться, — подключился Журавлев, которого я успешно выпросил себе в группу.

Другая земля — другая война. Суть-то в виде необходимости навязать политическую волю «партнерам» посредством вооруженных людей не меняется, но в таких горах мне еще этим заниматься не приходилось. Я знал, чего стоят степи, крымские горы и прочее. Знал, как с ними работать. Здесь… Здесь разберемся.

Обстановка не секрет ни для кого — политруки регулярно рассказывают личному составу, где он и за что воюет. Пока мы с мужиками партизанили, немец на Кавказе пер вовсю, к критически важной цели — к нефти. Будучи пришельцем из будущего, я знаю, что нефти немцы не видать, но будучи бойцом РККА, я знаю и иное — не сам по себе немец зубы обломает, нам придется помочь ему это сделать.

Грозный и Баку — главные точки, без которых не ездит техника и не летают самолеты. Немец рвался сюда через перевалы и вдоль Терека. Говорят, что Гитлер так своим и заявлял — не возьмем, мол, нефть — проиграем войну. Как следствие, Рейх гнал сюда отборные части. С компромиссом, конечно, чтобы совсем другие направления не ослаблять, но здесь уже наслышаны о специально обученных горных егерях, которые уже успели попробовать себя в реальном деле в Альпах.

Где-то там, далеко на западе, егеря влезли на двуглавый Эльбрус и воткнули там свой флаг. А по равнинам, в долинах, немец шел танками, ломясь в Орджоникидзе. Там — главный, бронированный удар, а здесь, где дорог почти нет и быть не может, война будет немного честнее, между двуногими, которым предстоит потягаться волей, выучкой и правотой.

Меня-то зловещий флер «Эдельвейса» не пугает — видели мы армейские понты, видели разгоны в Интернете, сталкивались с некоторым превосходством в снаряге, но суть не менялась никогда — если работаешь правильно, регалии и репутация отдельных вражеских подразделений на картину не влияют.

Ну мужики поддаются. Не до уровня, когда хочется поднять лапки и добровольно переместиться в концлагерь, а как любому мифу всегда поддаются те, кому с этим мифом неизбежно придется столкнуться. Страха как будто нет, но повышенная концентрация озвучиваемой удали и шуток говорит о многом. Здесь ничего не поделаешь — остается лишь ждать, пока мы впервые прикопаем в горах немножко «эдельвейсов» и поймем, что и этот враг нам по силам.

Красная армия — организм живой, способный учиться и меняться. Против егерей обычная пехота много не навоюет, поэтому командование спешно разворачивает специальные, горные подразделения. Получается как всегда и везде — медленно, с косяками, но верно. Люди с горным опытом — даже не совсем подходящим крымским — здесь в цене, поэтому я совсем не удивился, когда меня и мою группу определили в отдельную разведроту 275-й стрелковой дивизии, обороняющей подступы к Орджоникидзе в рядах девятой армии. Армия будет стоять, держать и может быть тактически маневрировать, а мы — ходить по горам, смотреть, слушать и может быть уничтожать егерей. Подходит.

В расположение нас везли долго и медленно — узкие горные дороги были забиты войсками, техникой, обозами и другим, и эти огромные людские реки текли с фронта в тыл и обратно. Наша полуторка надолго застревала в пробках и время от времени съезжала с дороги в кармашки и на обочины, порой буквально прижимаясь к скале, чтобы пропустить по тесной дороге очередной поток.

Расположение роты нашлось в горном селении — вернее, в том, что от него осталось: несколько каменных саклей, прилепившихся к склону над ущельем, да землянки, отрытые вокруг. Место было укромное, прикрытое горами от немецкой авиации, с хорошим обзором на подходы.

Нас встретил командир роты, кавказец лет под пятьдесят, кряжистый и с обветренным до черноты лицом, на котором белели тронутые сединой усы. Глаза его смотрели внимательно и с ироничным прищуром бывалого человека. Форма сидела на нем ладно, а держался командир вполне по-хозяйски.

— Капитан Дзагоев, — представился он, протягивая мне руку. — Командир роты. А ты, стало быть, Сидорин. Наслышан.

Рукопожатие у него было сухое и крепкое, как корень.

— Старший лейтенант Сидорин, — кивнул я. — Поступаем с группой в ваше распоряжение.

Не отпуская руки, Дзагоев прищурился:

— Говорят, вы фельдмаршала немецкого на тот свет отправили. Правда-нет?

— Особый отдел пока не решил, товарищ капитан, — улыбнулся я.

Посмеялись, капитан отпустил мою руку и принялся скручивать цигарку.

— Это правильно — начальству виднее, — иронично одобрил он. — Пока говорили — случайность. Хорошая случайность. У нас в горах говорят: барс не нарочно охотится, барс просто таким родился, — он лизнул цигарку, сунул в рот и окинул взглядом группу. — Твои, стало быть? Морские пехотинцы?

— Больше «пехотинцы», чем «морские», — скромно ответил я.

Мужики пофыркали.

— Битые, — оценил Дзагоев, и это прозвучало похвалой. — По глазам вижу — битые. Это хорошо. Битый битого издалека чует. У меня тут таких немного — больше зелень да охотники, причем — дуриком, из лесов дальневосточных, — ухмыльнулся. — Спрашивает первым делом — тигры-то есть? У них там, на востоке, откуда-то есть, оказывается, — он прикурил, затянулся, подумал. — Ну ладно, это после войны расскажу, если встретимся, а пока — будем работать, — он указал в сторону саклей. — Старшину найдете, на довольство поставит.

И, не слушая наше «так точно», командир ушел по своим делам.

Старшину мы отыскали у дальней сакли, под навесом, среди ящиков, мешков и бочек. Был он из той породы старшин, что держат роту покрепче иного командира: кряжистый, с прокуренными до желтизны усами, с цепким хозяйским глазом. Глаз этот разом пересчитал нас всех, прикинул, сколько уйдёт на нас пайка, и остался, кажется, недоволен.

— Кравчук, — буркнул он, не подавая руки, занятой замусоленной ведомостью. — Старшина роты. Сидорин, что ли? Говорили про вас, — он оглядел группу, задержался на трофейном оружии. — Битые. Это хорошо. Битый — он бережёный, лишнего не клянчит. Ставлю на котловое. Оружие, припас — после доложите, чего и сколько, под запись. Тут вам не лес, тут учёт.

Кравчук разместил нас в крайней сакле — тесно, но под крышей, с очагом. После крымских пещер, щелей и сырых землянок это были почти хоромы. Накормили из ротного котла, и накормили хорошо: всё ж таки часть регулярная, со снабжением, хоть и горным, трудным, по узким дорогам. Мои размещались, обживались, шутили — полные желудки, отдых, безопасность, свои вокруг — все это не могло не внушить давно не посещавшей нас уверенности в завтрашнем дне.

А с утра началась учеба — я ее про себя обозвал «интенсивом по войне на Кавказе». Опыт у страны колоссальный, многовековой, и, как бы ни изменилась страна после Революции, корни уходят в недра Империи.

Инструкторов было двое, но профильный — один. Лейтенант Зимин был молод, года двадцать три, с еще не успевшим обветриться и загореть в горах лицом. Планшет набит свежими, пахнущими типографской краской методичками. Прибыл к нам почти напрямую из училища для подготовки горных инструкторов. Теоретик, «пороху не нюхал», но теоретический базис обязательно нужен всегда — хотя бы чтобы не изобретать раз за разом велосипед с нуля.

Зимин вооружен новейшими теоретическими наработками Красной армии, а делиться с нами мудростью более качественно и приближенно к реальности помогает сам Дзагоев. Зимин — теоретик, капитан — практик, и вместе они являли собой отличную связку.

Зимин начал с азов — прикрепил на стену небольшие листочки с таблицами и принялся рассказывать как нужно держать дистанцию на подъеме, как ставить ногу на осыпи, как не забывать смотреть вниз, и в какой-то момент Калюжный не выдержал:

— Товарищ лейтенант, а нельзя сразу к делу? Ходить все умеют, иначе тут не сидели бы.

Зимин запнулся, порозовел. Оглядел нас — загорелые битые морды, сложенные в пирамидку у входа трофейные стволы и, надо отдать ему должное, сообразил быстро.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда азбуку пропустим. Пойдёте по сокращённой. Но кое-что вам, товарищи севастопольцы, всё равно внове будет. Крым — это не Кавказ.

— Повыше будет, — с улыбкой кивнул Федька.

— Красота неописуемая, — удивил вздохом Гурьев.

— А я бывал, в командировке, — вспомнил Лев. — До войны еще, тоннель строили.

— Учимся, мужики, — прервал я. — Ходить-то умеем, и что пуля сверху вниз получше летит знаем, но остальное слушаем и мотаем на ус. Мы здесь надолго, но навсегда оставаться не хочется.

Бойцы покивали, замолчали, взяли в руки перьевые ручки, готовясь конспектировать. Педагог, как и обещал, пропустил азы и перешел к альпинизму.

Сперва он рассказал про главное горское правило: кто выше — тот и хозяин. В горах нет сплошного фронта, как на равнине, нет линии окопов от моря до моря. Война тут идёт за высоты, за перевалы, за тропы. Возьмёшь господствующую высоту — держишь и дорогу под ней, и ущелье, и врага видишь как на ладони. Потеряешь — и тебя самого сверху перещёлкают, как куропаток.

— А в лоб на высоту лезть? — подал голос конопатый из молодых.

— В лоб на высоту лезть — себя хоронить, — отрезал Зимин и сказал то, под чем и я бы подписался. — В горах решает не лоб, а обход. Тропа, о которой враг не знает. Выход ему в тыл и слабый фланг. Кто перехитрил, тот и победил, а не кто грудью попёр.

Потом он рассказал про артиллерию. Пушка бьёт настильно, в гребень, а за гребнем у врага мёртвая зона. Миномёт же кидает навесом, через гору, врагу на головы. Рассказал, что граната в горах коварна: бросишь вверх по склону — она к тебе же и скатится.

— Это проходили, — заметил Колька с «бывалой» ухмылкой. — А камень еще и дополнительные поражающие элементы создает.

— Создает, — согласился педагог.

Дошло и до стрельбы.

— Пуля сверху летит лучше, — посмотрел на меня лейтенант. — Бьёшь круто вверх или вниз — целься ниже, чем кажется. Но не только гравитацию нужно учитывать — здесь воздух другой. В разреженном воздухе пуля летит дальше, а главное — воздух чистый и прозрачный, и от этого глаз врет: думаешь, до врага триста, а до него все шестьсот.

— Замечал, — кивнул Журавлев. — На стрельбище. Командир, — повернулся ко мне. — Патронов бы для тренировки.

— Попробую достать, — кивнул я и сделал пометку.

Под конец обзорной лекции Зимин прошёлся по тылам и снабжению: что в горах всё на вьюках, на мулах да ишаках, что патрон и сухарь сюда грузовиком не подвезёшь — понесёшь на горбу либо на ослиной спине. Что раненого вниз или вверх доставить — отдельная каторга, по тропе, на руках, на волокуше. Что замёрзнуть или сорваться в этих горах проще, чем поймать пулю.

Я глядел на исписанные карандашом листки, на притихших мужиков, на молоденького лейтенанта, который настоящей войны-то и не видел, но ему оно и не надо: дело говорит, потому что методички не кретинами составляются, и все знания из них оплачены кровью.

После обзорных и узкоспециализированных лекций начались практические занятия по альпинизму. Зимин показал нам кошки — железные когти на ботинки, без которых на льду делать нечего. Показал, как ходят в связке, как держат товарища верёвкой над обрывом, как зарубаются ледорубом, когда сорвало и понесло вниз. На первом же ледовом склоне я почувствовал себя салагой. Нога ехала, дыхание рвалось, а необстрелянный, но увлекавшийся до войны альпинизмом Зимин показывал мне, как тут не убиться насмерть. Я слушал и мотал на ус, потому что помереть от собственной глупости не хотелось.

Ну а Дзагоев учил нас другому, не менее важному и ничуть не противоречащему методичкам. Он водил нас по тропам, и не по тем, что в наставлениях, а по тем, что знал сызмальства, ногами. Где Зимин раскрывал планшет, Дзагоев раскрывал ладонь: вот эта тропа держит, эта осыпется, тут весной лавина сходит, тут зимой не пройти, тут немец сунется, а тут нет — не дурак же он лезть туда, где и коза ноги переломает.

— Я здесь родился, — рассказывал он. — Здесь вырос. Осетин я, и горы эти — моя колыбель.

Он присел на камень, свернул цигарку и принялся рассказывать:

— Предки мои при Шамиле против русских воевали. Долго воевали, а потом на службу Государеву пошли. Вместе с русскими врагов били. Я еще ходить-то толком не умел, а дед с отцом уже шашкой орудовать учили. Не шибко, если начистоту, полезно, — ухмыльнулся и перешел к теме пошире. — Воин при силе должен. При большой, настоящей. Деды мои бились против Царя, потому что тогда сила была за горцами. За Шамилем. Своя правда и своя мощь. А нынче сила у Партии. У товарища Сталина. За ним — страна, народ, армия, заводы. И сила эта — правая, потому что фашисты никого не пощадят. Дурная у них сила, от шайтана. За кого джигиту воевать, как не за того, у кого и сила, и правда?

— Не поспоришь, товарищ капитан, — кивнул я.

На следующем практическом занятии Лев оступился и, если бы не страховка, упал бы в расщелину с метров двадцати.

— Лейтенант учит по науке, и учит правильно, — заметил Дзагоев, когда мы собрались вокруг бледного, немного дрожащего Льва. — Только гора-то была до всякой науки, и после нее останется. Гора не по науке убивает. Гора — она живая. Ее знать нужно, и не по книжкам — нутром, — он повернулся направо и указал на далекий, упирающийся в небосвод, снежный купол. — Вот Казбек стоит. Старики сказывали: к нему богатыря приковывали на самой вершине. За то, что огонь у богов украл да людям отдал. Висит там и поныне, мерзнет. Гордый был, а гора гордых ломать любит. Гордость в горах первым делом долой. Гордость — она промеж людьми и перед самим собой, а здесь… — он помолчал и обвел рукой вокруг. — Сами видите — мы здесь пылинками промеж исполинов суетимся.

Я не очень понял, причем здесь Прометей, но с сутью не спорил — горы нужно уважать, потому что иначе останешься еще одним отполированным ветрами костяком на склонах.

С нами училось несколько бойцов из свежего пополнения. Им поблажек за наличие горного опыта не дали — нет их у них. Зимин гонял их с утроенной силой, а Дзагоев не ленился накидывать сверху.

Среди новичков был степняк-казах. Ему было тяжело — высота давила, на подъемах он задыхался, Зимин рассказывал о горной болезни и о том, что торопиться не надо, а бойцы и сам казах упражнялись в остроумии — распределили же, блин.

Проблемы с торопливостью были и у другого — русского конопатого пацана, до боли напоминающего Сашку. Этот на третий день умудрился неудачно упасть и потянуть запястье. Дзагоев отвел его в сторонку, о чем-то тихо поговорил пару минут, и с тех пор пацан не торопился, почему-то опасливо вжимая голову в плечи каждый раз, когда Дзагоев прямо на него смотрел.

Дни в учебе, быте, сытной кормежке и прочем летели быстро. Группа осваивалась хорошо, добирая то, чего не дал нам Крым, а новички осваивали азы и переходили к «середине».

На исходе четвёртого дня, под вечер, когда я валялся на койке и сыто отдувался после ужина, меня отыскал старшина Кравчук — сумрачный, как всегда, будто я лично у него из котла таскал.

— Завтра построение, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — С утра. Форма одежды — парадная. Начальство из дивизии пожалует, — помолчал, пожевал ус. — Награждать кого-то приедут. Что-то подсказывает — тебя.

— Возможно, — пожал я плечами. — Спасибо, товарищ старшина.

Кравчук хмыкнул, ушел по своим делам, а я посмотрел в окошко. Темнеет.

Ветер из ущелья дул ровно и монотонно, играя натянутым на высоком дереве кумачом. Стяг то опадал вдоль древка, обвисал тряпкой, то вдруг наливался ветром, расправлялся во всю ширь и бился над строем как живой. Когда из-за хребта, через тучи, пробивалось солнце, золото на полотнище вспыхивало и гасло, едва ветер заваливал знамя набок.

Рота выстроилась на ровной площадке между саклями и обрывом — на единственном месте, где можно было поставить людей в две шеренги, не загоняя на склон. Утро выдалось холодное. От дыхания шёл пар, который ветер подхватывал и уносил в обрыв. Бойцы кутались в шинели, переступали с ноги на ногу, дышали на руки и зябко прятали подбородки в воротники.

Я стоял перед строем, лицом к нему, и оглядывал роту. Всю я её ещё не знал — сто с лишним человек, большую часть знаю пока только в лицо, да и то приблизительно. Это старослужащих, а с зеленью благодаря курсам мы познакомиться успели более-менее.

Вон конопатый Поляков, в шинели не по росту, тянет шею и пялится на знамя, любуясь игрой света на золоте с красным. Тот самый, который торопился и суетился, покуда Дзагоев его не осадил. Будь конопатый постарше, я бы его и не запомнил, но на Сашку похож больше, чем мне бы хотелось.

Рядом — Аман, казах-степняк, скуластый, узкоглазый. Стоял неподвижно, словно каменный, и только глаза ходили за полотнищем туда-сюда. Высота хреново дается, но привыкнет, а великолепное зрение и глазомер — на занятиях приметил — останутся.

Грузного пулемётчика в заднем ряду звали Пузырёв. Не салага, старожил — запомнился потому, что пулеметчик всегда запоминается. Стоит, перетаптывается с ноги на ногу и время от времени вытирает нос — простудился немного.

А в первой шеренге тщетно пытался стоять смирно подвижный, вёрткий боец по фамилии Чиж — чесал нос, шмыгал, тёр щёку. Мелкий, юркий, на ученьях по отвесной скале шёл, что муха по стене — такому в разведке цены не будет, если «юркость» в расположении перед выходом на дело оставлять.

Полноформатного оркестра у нас здесь нет, но это не помешало поскрести по сусекам и собрать солянку. Один боец с помятой трубой, рядом — гармонист, а третий будет стучать обмотанной тряпкой палкой по пустому бачку. Та еще симфония будет, зато громкая и от всей души!

Снизу, по разбитой дороге, натужно воя на подъёме, вполз заляпанный по самые стёкла «Газик». Из него выбрался комдив, полковник Брагин — невысокий, плотный, в перетянутой ремнями шинели, с серым лицом человека, который давно не высыпался. За ним вылезли замполит и еще пара штабных. Дзагоев пошёл навстречу, печатая шаг, вскинул руку, доложил. Брагин махнул — вольно — и они вместе пошли вдоль строя.

— Здорово, орлы! — бросил Брагин на ходу.

Голос сорванный, негромкий.

— Здра-жла-та-щ-полковник! — выдал строй вразнобой, и ветер унёс эхо в ущелье.

Брагин встал перед серединой строя, оглядел роту и коротко кивнул Гречко: начинай.

— Старший лейтенант Сидорин, выйти из строя!

— Есть! — я козырнул, чётко шагнул вперёд и развернулся лицом к роте, под самое знамя.

Гречко вышел вперёд, развернул бумагу. Ветер тут же рванул лист — замполит удержал, перехватил обеими руками, набрал в грудь воздуха и начал читать, громко, на казённый манер, каким читают указы:

— Указ Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. О присвоении звания Героя Советского Союза начальствующему составу Красной Армии.

Ветер рвал слова в клочья, до задних рядов долетало через одно, и бойцы тянули шеи.

— За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда старшему лейтенанту Сидорину.

Героя⁈ Ничего себе!

Калюжный, в первой шеренге, поймал мой взгляд и едва заметно ухмыльнулся. Он был там, под Севастополем. Он один знал, как всё вышло на самом деле — и какое там геройство, скорее везение пополам с бедой. Я отвёл глаза.

Брагин шагнул ко мне. В руках держал раскрытую коробочку, но смотрел не в неё, а мне в лицо — прямо, оценивающе. Героя в дивизии дают не каждый день, потому он и приехал сам, а не прислал кого помельче.

— От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, — произнёс он громко, на весь строй, и сорванный голос налился весом. — Вручаю вам, товарищ старший лейтенант, орден Ленина, медаль Золотая Звезда и грамоту Героя Советского Союза.

Он приладил мне на грудь сначала орден Ленина, выше — Звезду: небольшую, тяжёлую, тёплого золота, с номером на луче. Пальцы у него были холодные, неловкие от стужи; с застёжкой он провозился дольше, чем хотел, и вышло не парадно, а буднично. Потом подал грамоту — твёрдую, в красном коленкоре. Я принял. Бумага оказалась тяжелее, чем выглядела.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил я, как положено, и собственный голос показался чужим.

Брагин коротко кивнул — но не отступил, а обернулся к замполиту. У Гречко уже был наготове второй лист.

— И это ещё не всё, — сказал Брагин. — Читайте, товарищ замполит.

— Приказ командующего войсками фронта, — снова раздался голос Гречко. — Старшему лейтенанту Сидорину присвоить досрочно воинское звание капитана.

По строю прошёл шорох — в сравнении с Героем капитанство меркнет, но все равно этот день многие запомнят. Я — точно запомню!

— Служу Советскому Союзу! — повторил я.

— Заслужил, капитан, — сказал Брагин уже тихо, только мне, и крепко, по-мужски, пожал руку. — Носи. И гляди, чтоб не последняя.

Ветер рванул знамя, оно плеснуло алым, и грянула наша солянка. Вышло криво — труба пустила петуха, гармонь поехала куда-то вбок, бачок забухал не в такт — но они тянули, краснея от натуги, и над ущельем поднимался Интернационал. Нескладно, зато громко и от всей души. Строй подобрался, вытянулся.

Музыка смолкла, и ветер стал слышнее. Строй не распускали. Гречко снова шагнул вперёд, поднял вторую бумагу, заявив:

— Не одним Сидориным жива Красная армия. За отличие в боях под Севастополем и при выходе из Крыма награждаются бойцы его группы.

И стал читать — фамилия за фамилией. Названные выходили из строя по одному, вставали перед знаменем, а Брагин шёл вдоль короткой шеренги, привинчивал награды и жал руки.

Калюжному — орден Красного Знамени. Петро вышел набычившись, красный не то от ветра, не то от смущения и, пока Брагин возился с орденом, стоял навытяжку и косился вниз, на свою грудь, будто не верил.

Журавлёву и Льву — по ордену Красной Звезды. Лев принял орден строго, поправил очки на бечёвке и кивнул — так, словно получил не награду, а законно причитающийся результат. Забавно — ни он, ни Антон к гибели Манштейна не имеют.

Хасанову, Гурьеву и Кольке — медаль «За отвагу». Хасанов взял свою не дрогнув лицом, только пальцы на секунду стиснули серебро сильнее, чем надо. Гурьев удовлетворенно своей медали кивнул — знает, что заслужил — а Колька покраснел и заозирался, ловя чужие взгляды. Не хуже отреагировал и Федька, которому вручили «За боевые заслуги».

Мы с группой стояли перед знаменем, плечом к плечу, и местные глядели на нас как на пришельцев. Потом-то привыкнут, и быстро, а пока народу только предстоит выяснить, за что на самом деле нас здесь наградили.

И тут кто-то молодой из задних рядов не выдержал и звонко, на весь строй, выкрикнул:

— Качать Героя!

По строю прыснуло. Кто-то фыркнул, Аман завертел головой, не поняв, что случилось. И тут же, перекрыв и смех, и музыку, рявкнул старшина Кравчук:

— Я те покачаю! Разговорчики в строю!

Голос у него был такой, что музыканты чуть сбились.

— От души же, товарищ старшина, — ухмыльнулся молодой.

— От души с лопатой очко новое после обеда покопаешь, Поляков — ухмыльнулся в ответ старшина.

Строй грохнул, комдив с замполитом профессионально не стали вмешиваться в дисциплинарные меры в нижнем звене.

Поляков сник, его сосед, мужик средних лет, толкнул его локтем:

— Да ладно тебе, молодой.

— Цыц, Гнатюк, — нашел сил Кравчук и на него.

Речей Брагин толкать не стал. Кивнул мне ещё раз, пожал руку Дзагоеву, бросил пару слов про участок — что немец вот-вот навалится и чтоб глядели в оба — и пошёл к машине. Дел у него хватало, и моя Звезда была сегодня далеко не первой строчкой. Машина завелась, уехала, и за ней обнаружился знакомый в синих петлицах и с серыми глазами. Покосившись на него, Дзагоев поморщился, кивнул мне — иди — и принялся толкать речь перед строем вместо комдива. Ну а я пошел.

— Товарищ капитан, — с улыбкой кивнул он.

— Товарищ майор, — козырнул я в ответ. — Вы чего здесь?

Решив спустить нарушение субординации, Рудько спокойно ответил:

— Оперативная необходимость. Поздравляю с высокой наградой, Сидорин.

— Спасибо, товарищ майор, — поблагодарил я. — Само под меня копали, и сами же Герою поспособствовали.

— Одно другому не помеха, — ответил Рудько. — Лично мне все равно, чем закончится проверка — сроком или Героем. Лишь бы правильно закончилась.

Оставив за собой эту двусмысленность, особист ровным шагом направился к офицерской сакле. Туда же со стороны строя пошел Дзагоев, а я — вернулся к своим.

Официальная часть кончилась. Строй распустили. Музыканты, отыграв, прятали трубу и гармонь, дули на покрасневшие пальцы и переговаривались, довольные, что не оплошали перед начальством.

Меня окружили бойцы.

— Васько! — Калюжный протолкался первым, сгрёб мою руку обеими лапами, затряс, краснея новеньким орденом на груди. — Ну-ка дай погляжу, — он уставился на Звезду с орденом и аж языком цокнул. — Золотая. Настоящая. Эх ты, морда севастопольская. Герой Советского Союза. А давеча со мной из одного котелка хлебал?

— И сейчас буду, — сказал я. — Звезда аппетит не отбивает.

— Слыхали? — Калюжный обернулся к остальным, сияя так, будто медаль навесили ему. — Слыхали, чего Герой сказал? Из одного котелка со мной хлебать будет!

Грохнули. Федька жал мне плечо и кивал. Колька лыбился во весь щербатый рот. Хасанов подошёл, посмотрел в глаза, коротко кивнул — и этим сказал больше, чем другие словами. А Гурьев, покивав на Звезду, подтвердил ее обоснованность:

— За такого зверя и впрямь Звезда положена. Фельдмаршал — это тебе не белка.

Поржали, постояли еще немного.

— Ну, орлы, нагляделись? — спросил я. — Звезда никуда не денется. Разойдись по делам.

Расходились нехотя, оглядываясь. Калюжный напоследок ещё раз пихнул меня в плечо и пошёл, насвистывая, довольный настолько, будто Звезду сам получил.

Отпраздновали на обеде. Самом обычном, штатном, просто сдобрив перловку небольшой пачкой поздравлений. Салаги за одно взяли на себя обязательство «равняться на группу капитана Сидорина», что вызвало у нас замешенный на удивлении смех — то же мне образец нашли.

Обед закончился, и с ним закончились остатки праздника. Переодевшись и вооружившись инвентарем, мы отправились за Зиминым и Дзагоевым на очередной урок выживания в горах. Снег скрипел под ногами, воздух обжигал лёгкие холодом и высотой. Казбек висел над нами всё так же недосягаемо.

— А ты че не на очках? — спросил Калюжный Полякова по пути.

— Товарищ старшина вспомнил, что вчера я сломал кайло и не доверил лопату, — ответил тот.

Грохнули, Аман-казах закашлялся — ниче, привыкнет — и вышли на учебный перевал. Крутизна небольшая, повсюду обрывки веревок и старые колья наших предшественников. Поднялись выше и встали, любуясь нашим расположением — отсюда как на ладони — и слушая лекцию Зимина со вкраплениями народной памяти Дзагоева.

Обратно шли гуськом, по осыпи. Белесый парень лет двадцати — Сёмка, если правильно помню — поскользнулся так же, как все мы здесь успели это сделать не одну сотню раз. Никто и внимания не обратил, как нога Семки ушла в щель между камнями, а сам он по инерции попробовал уйти дальше. Хруст неприятным эхом разнесся по склону, Семка упал и заорал.

Ругаясь по-осетински, Дзагоев бросился к пареньку, мы — следом. Зрелище было ужасным — кость не выдержала, пробила кожу и распорола штанину. Семка орал, мотал голой, хватал руками воздух, а из ноги толчками шла кровь. Дзагоев уже накладывал жгут, а бледный Зимин командовал сооружением волокуш. Секунд через пять кровь остановилась, а Семка потерял сознание.

— Вот тебе и практика, — бурчал Гурьев, держась за правую жердь волокуши. — Первый раз такой перелом вижу.

— Херово выглядит, — согласился держащий за левую Гнатюк.

Тоже здоровенный, вот в пару и поставили — удобно, эти два лося до самой деревни дотащат и даже не вспотеют.

— А под ноги смотреть надо было! — раздраженно прервал Дзагоев. — Кому говорено — гора слепошарых и глупых сожрет и не подавится? Вон! — кивнул на Семку. — Молодой, а уже отбегался.

— На ровном месте, — вздохнул Колька.

— Нет у горы ровных мест! — отвесил ему щелбан капитан.

По пути мы убедились в правдивости трехдневной давности лекции Зимина — об эвакуации немобильных раненых по горам. Страшновато — тащил-то не я, но и мне было волнительно смотреть, как волокушу медленно и аккуратно тянут по тропке шириной в пару ладоней. Семку пришлось на всякий случай поплотнее примотать ремнями к волокуше, от движений и кочек он постанывал и дергался. Лица салаг стремительно теряли остатки былого спокойствия и самоуверенности: еще воевать не начали, а один безвозвратно потерянный у нас уже есть. На ровном месте, и не важно, что ровных мест в горах не бывает.

Явившись по приказу Дзагоева в его саклю, я обнаружил командира сидящим перед ящиком, на котором была расстелена карта с придавленными камушками углами. Ткнув пожелтевшим от махорки пальцем в точку выше нашего расположения, он сообщил:

— Вот тут кошара старая, чабанская. Разведка донесла — егеря под склад приспособили. Перевалочный — привозят, хранят, а потом по постам растаскивают.

Я прикинул по карте. Далеко, под самым боком у врага. Через «нейтралку» идти придется. А зачем «придется»?

— Разрешите заметить, товарищ майор — стратегически важным объект не выглядит.

— Стратегически, может, и не выглядит, — усмехнулся Дзагоев. — Будь там штаб ихний, отправили бы кого понадёжнее, не вас. Голову класть здесь незачем — так, сходить, посмотреть, пощипать, если получится. Понял задачу?

— Есть, товарищ майор, — козырнул я.

Бывают такие объекты, на которые кого-то послать надо, но лучших — жалко.

— Проводником пойдёт Гацоев, — добавил Дзагоев. — Взводный мой. Здешний, тропы знает. Номинально старший — ты. Понял?

— Дурного не посоветует, надо слушать, — кивнул я.

— Свободен.

Покинув обитель Дзагоева, я добрался до старшины. Кравчук возился под навесом со своими ведомостями, сумрачный, как всегда. Я подсел рядом, вытащил из кармана трофейные часы — неплохие, швейцарские, снятые ещё в Крыму — и поделился:

— Федька Лапин из нашей группы, когда его ранили, а мы в горах прятались, на хозяйстве оставался — считал, распределял, порядок поддерживал.

Кравчук покосился на часы:

— Молодец, коли так.

Я продолжил:

— Характер у пацана боевой, не признается, что с материальной частью возиться нравится, но мы-то видели. Как думаете, товарищ старшина, получится ли Федьку убедить?

— А я что, ему отец? — пожал он плечами.

— Старшина солдату сразу и отец, и мать, и брат старший, и командир, — улыбнулся я.

Иронично фыркнув, Кравчук взял часы, повертел, послушал механизм:

— Лапина знаю. Говорят, прилежный.

— Не везет ему, товарищ старшина, — вздохнул я. — Ранится в бою много. Сами знаете — бывают такие, которые будто пули сами притягивают.

— Бывают, — согласился Кравчук. — Сам не раз видел. Плохо это — и сами «приманивают», и в сослуживцев рядом прилетает.

— Может вам помощник нужен? — перешел я к делу.

Еще немного покрутив часы перед глазами, Кравчук примерил их к запястью:

— Помощник? Пожалуй нужен помощник. Обещать не буду, но посмотрю твоего Лапина. После обеда сегодня и начну. У тебя все?

— Все, товарищ старшина.

— Свободен, значит.

К своим я возвращался довольный. Много пацанов вокруг, и я рад, что хоть одного пристроил. Помереть в такой войне и в глубоком тылу можно, но шансов все-таки меньше: пусть при старшине Федька будет.

Дело предстояло ночное, тихое, поэтому большую группу брать не было смысла. Хасанов с Журавлевым в качестве «пластунов», Гурьев — в качестве гибрида пластуна и вьючной лошади.

— Это че? — удивленно спросил я Равиля, кивнув на его забинтованный безымянный палец на правой руке.

— Да так, — скромно отмахнулся Хасанов.

— Да ящиком придавило, — ухмыльнулся привычно-расстроенный тем, что его не взяли на ходку, Колька. — С утра сегодня разгружать помогали. Ноготь всмятку, оторвать пришлось.

Гурьев усмехнулся и ткнул локтем Равиля в плечо:

— А мы-то думали ты заговоренный — с Одессы до сюда считай ни царапины, а тут — ящик.

Гоготнули.

— А может, Равиль, ты и раньше ранился, но там, где показывать стыдно?

— Где кончики! — добавил Федька, который тоже расстроился, что его дома оставляют, но радовался тому, что оставляют не его одного.

Грохнули.

— Лишь бы кончики стрелять не мешали, — ухмыльнулся Хасанов.

Ко смеющимся нам подошел Гацоев. Относительно молодой, лет тридцати, с перебитой пополам левой бровью. Невысокий, коренастый, походка выдает привычку ходить по всему на свете, кроме ровной дороги. Неторопливо приблизившись, он поправил висящий за спиной карабин, оглядел нас и козырнул мне:

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Вольно, — козырнул я в ответ и протянул руку. — Василий.

— Тембол, — представился он в ответ.

— Тимофей, — представил я Журавлева. — Антон, — представил Гурьева. — Равиль. С нами пойдут. А это — Колька, Петро, Лев, Федор. Сегодня не с нами, но в душе — всегда.

Поручкались, посмеялись, Гацоев отвесил:

— Будем знакомы. У нас говорят — сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу.

— Кто еще пойдет? — спросил я.

— Гнатюк пойдет, — ответил лейтенант и улыбнулся на Гурьева. — Такой же здоровяк, трофеи носить.

— А че это «носить»? — ощерился Гурьев. — Носить любой дурак может, а мы добывать приучены.

В горы пошли затемно. Гацоев шел первым. Шел хорошо — даже не «шел», а как будто водой тек: склон наперед чувствовал, осыпь обходил раньше, чем она начиналась, ноги порой ставил так и туда, что я даже не сразу понимал зачем. Но — понимал, смотрел и учился.

К кошаре подобрались на рассвете. Залегли за камнями, оглядели. Кошара лепилась к склону — низкое каменное строение под скальным козырьком, крытое плоской кровлей из камня и дёрна. Когда-то тут держали овец, теперь — егерское добро. У входа, привалившись к стене, сидели двое часовых, курили в кулак. А выше, на скальном выступе, шагах в полусотне, на фоне неба темнел силуэт наблюдателя. Не заметили бы, но лежать на холодном камне егерь не захотел — выбрал личный комфорт, сел на камушек. Но позиция отличная, все подходы видно.

— Этого в первую очередь, — шепнул я.

— Я сделаю, — вызвался Гацоев.

— Делай, — подтвердил я.

Горец тихо уполз в темноту. Равиль спокойно смотрел ему вслед. Заметив мой взгляд, шепнул:

— У меня прадед пластуном был. В Кавказскую джигитов насмотрелся. Рассказывал — джигиты бывают нормальные и воздушные. Сейчас посмотрим, из каких наш лейтенант.

Мы лежали и ждали. Я потерял Гацоева из вида почти сразу, только иногда мелькала едва заметная тень между камней. Наблюдатель наверху спокойно сидел, не чувствуя приближения проблемы. Раз — фигура на выступе качнулась, осела набок и пропала за камнем.

Хасанов рядом со мной едва слышно хмыкнул:

— Не воздушный.

Ждать возвращения Гацоева не стали — снятый наблюдатель как бы запустил таймер, с каждой секундой которого вероятность проблем возрастала. Я жестом скомандовал Хасанову и Журавлеву идти снимать часовых. Мужики ползком подобрались с двух сторон, и мы увидели как у входа в кошару поднялись две тени. Немного возни, приглушенных стонов в зажавшие рты ладони, и все было кончено. Как раз к этому моменту к нам присоединился Гацоев, и мы всей группой подошли к кошаре.

— Не стал резать, командир, — кивнул на лежащего у его ног егеря Журавлев. — Может пригодится язык?

— Может, — согласился я. — Связать, кляпом заткнуть. Остальные — вперед, — кивнул на кошару. — На растяжки проверить.

Все еще не модно, но мало ли.

Внутри кошары было темно, пахло овчиной, прелым сеном, оружейным маслом и кожей. Сложено было много всякого. Ящики с боеприпасами, горное снаряжение — верёвки, крючья, кошки, тёплое тряпьё. Немного жратвы, чуть-чуть гранат, один бинокль в дополнение к тому, что Гацоев снял с наблюдателя и повесил себе на шею, мешок махорки. В углу, под брезентом, нашлась рация, а рядом с ней — пара журналов и тетрадка с немецкой письменностью. Надо брать.

— Гнатюк, рация на тебе. Неси как дитё родное.

— Дотащу, — пробасил Гнатюк, принявшись прилаживать рацию на спину. Я полистал бумаги: столбцы цифр, слова и куски предложений в журналах. В тетрадке — самодельные планы и карты и куски карт типографских, которые хозяин тетрадки не поленился аккуратно вклеить и нанести сверху пометки. Все в планшет, авось пригодится.

Упаковывая добро, бойцы жевали шоколад и тоскливо смотрели на фляги с характерным запахом. После дела разрешу по чуть-чуть, а пока сухой закон.

— Богато нынче егеря живут, — заметил Гурьев. — Мы там кашу пустую с сухарями жрем, а они — жируют.

— Теперь и мы пожируем, — ответил Журавлев. — Делись давай, не жмись!

Рассовав нужное по мешкам, вещмешкам и ящикам, мы распределили груз — Гурьеву достался вещмешок занятого рацией гнатюка. На прощание я по доброй традиции поставил пару растяжек внутри кошары и оставил взрывной привет под трупом часового. Хотелось отправить Гацоева наверх, поставить растяжку под труп наблюдателя, но мы и так долго здесь копались.

Уходили быстро. Пленный к этому времени очухался — повели его в середине, со связанными руками. Гурьев для понятливости поигрывал ножом рядом с боком нациста.

— А че не привязали? — спросил он. — Раньше ж привязывали.

— Так то на равнинах, — ответил я. — А тут вдруг в пропасть сиганет? Нацика-то не жалко, а такого лося как ты пойди-сыщи.

На гребне, там, где несколько часов назад мы прошли по узкому карнизу, тропа осыпалась. Кусок сошёл — то ли подмыло, то ли подморозило, а потом подтаяло, но над пропастью зиял провал в несколько шагов. Не перепрыгнуть, не обойти по стенке.

— Привал, бойцы, — скомандовал я и полез в планшет за картой. — Тембол, подойди, подумаем.

Гацоев подсел рядом, я начал раскладывать карту, а Гнатюк опустил рацию, устало выдохнул и покосился на Гурьева:

— Хорошо тебе. Фрица на нож посадил, да веди, а я эту бандуру при.

— Так поменяемся давай, — ухмыльнулся Антон. — Сказал бы сразу, что тяжело тебе…

— Вот сюда спуститься можно, — показал на карте Гацоев. — Осыпь, но пройти можно. Дальше низом, вдоль ручья. Дольше на пару часов получится, зато надежно.

— Веди, — кивнул я, сворачивая карту.

— Кому «тяжело» дома выясним, — фыркнул Гнатюк. — На руках побороться не зассышь?

— Было бы чего ссать, — гоготнул Гурьев.

Достав из кармана галету, он отломил кусочек, отодвинул кляп с лица пленного и сунул галету тому в рот:

— На, подкрепись, уберменш.

Пленный затравленно косился, но жевать принялся исправно.

— Разжиреет, — лениво заметил Журавлев. — Не кормил бы больше, а то ногу подвернет — как потащим?

К своим вышли чуть за полдень. Усталые, гружёные, с языком, с рацией, с полными карманами трофейного добра. Удачно и бескровно сходить — редкость, но она случается.

Мы сдали пленного, рацию, боеприпасы с гранатами, я распустил группу отдыхать и в компании Гацоева пошел докладывать Дзагоеву. Тот первым делом задал Гацоеву пару вопросов по-осетински, тот ответил, козырнул майору и оставил нас вдвоем.

— Докладывай теперь по порядку, — велел Дзаговев.

Я доложил.

— Добро, — кивнул майор. — Все бы так с первой задачей в наших горах справлялись. Свободен.

Семен Маркович Боровой у нас старший политрук. С ним мы знакомы шапочно — после нашего «переезда» из Крыма перекинулись парой слов, и он пообещал «когда Рудько одобрит» собрать народ для нашего с мужиками рассказа о случайном подвиге. Исполнить угрозу он решил на следующий день после нашего возвращения с рацией и языком, по расписанию вечером как раз должна быть политинформация.

Здесь, на Кавказе, Семен Маркович давно — считай, с самого начала. Дзагоев и бойцы его уважают. Сам Боровой не молод, лет сорока пяти, грузный, с залысинами и усталыми умными глазами за стеклами толстых очков. Слышал случайно — Семен Маркович в Партии очень давно, и столь же давно мог бы сидеть на аппаратной работе подальше от линии фронта, но он не захотел. Идейный, из тех коммунистов, которые не могут сидеть в тылу, когда над народом свистят пули и снаряды. Это не могло не заставить проникнуться к старшему политруку заочным уважением.

— Капитан, есть разговор, — подсело он ко мне. — Дело, я бы сказал, государственной важности.

— Слушаю, товарищ старший политрук.

— Звезда у тебя есть, — он кивнул на мою грудь. — А за что — народ толком не знает. Слухи один другого краше ходят, а это, между прочим, непорядок. Подвиг должен работать, и не на тебя одного и группу твою, а на всех.

— Это как? — уточнил я.

— А так, — Боровой подался вперёд, и в его усталых глазах засветился вполне молодой огонёк. — С утра товарищи из газеты приехали, военный корреспондент и фотограф. Хотят о вашем подвиге большой материал дать, чтобы от Грозного до Владивостока народ прочитал, как наши герои немца бить умеют. В окопах, в поле, на заводе у станка — везде люди прочитают, и дышать им легче станет. Понимаешь?

— Так точно, Семен Маркович, — кивнул я.

Прав со всех сторон, и «подвиг» здесь не столько наш с мужиками, сколько народное достояние.

— Что от меня нужно?

— Самую малость. Соберём бойцов, ты со своими расскажете, как было. Рекомендую немножко порепетировать. Расскажете своими словами, без бумажки. Корреспондент запишет, фотограф снимет вас на карточку. Всё, об остальном газетчики сами позаботятся.

Я сходил до мужиков и обрадовал новостью о коллективном рассказе-интервью. Тут же начались проблемы — бойцы начали решать, что и в каком порядке рассказывать выгоднее, и кому какой сегмент достанется. Послушав перепалку пару минут, я влез и велел не врать, не приукрашивать и не перебивать друг дружку. Лев сидел в сторонке и улыбался перепалке, Журавлев смолил цигарку и грустил — не было его с нами в тот исторический день.

Призвав на помощь старую добрую бумагу, мы коллективно составили конспект рассказа. Дальше было еще немного ругани за право озвучить самые вкусные кусочки. Получилось распределить так, чтобы каждому досталось пусть по маленькому, но важному кусочку, и для компенсации выдать тем, кому досталось меньше, дополнительного «эфирного времени». Сам по себе рассказ не большой, но о том, кто что как и по какому поводу думал и чувствовал, рассказывать можно почти бесконечно.

Корреспондент оказался человеком немолодым и битым — в потёртой шинели, с «лейкой» на ремне и пухлым блокнотом, исписанным мелким бисерным почерком. Прихрамывал, с задней стороны шеи — рваный, не успевший толком зарубцеваться шрам. Такой за материалом в самую задницу залезет, и выживать там будет стараться не столько из-за инстинкта самосохранения, сколько из-за того, что материал вообще-то нужно сдать в срок. Он молча пожал мне руку, сел в первом ряду на принесенную уважающими прессу бойцами скамеечку, раскрыл блокнот и приготовился.

Собралась вся рота — та ее часть, которая не в караулах, дозорах и не в нарядах. Расселись на камнях, на ящиках, кто на чём. Боровой сказал короткое слово — про доблесть, про немца, про то, что нынче в нашем героическом подразделении служит группа героических севастопольцев.

Вечер был почти безветренный, уходящее за горы солнышко дарило остатки тепла и играло на ледяных шапках. Настроение было отличным, мужики готовились услышать давно желанную и успевшую обрасти сказочными подробностями историю — уселись поудобнее, кто-то закурил, кто-то захрустел сухарем и забулькал флягой.

— Во время последних минут обороны Севастополя наш ротный, капитан Кравченко, отдал приказ отступать в катакомбы — Севастополь и округа на них, считай, стоит. Капитан был ранен — ему попали в живот — и остался у входа с пулеметом и гранатами прикрывать отход. С ним, по личному решению, остался наш старшина — Кузьма Лукич Бережной. С нами ушли многие, но до выхода из катакомб получилось добраться только у нас, — указал на бойцов. — Политрук Семена Яковлевича Мальцева и бойца из соседней роты, Степана Лукича Гречаного. Последним погиб командир второго взвода, Реваз Бараташвили — ему прострелили ногу, и он хорошо потратил напоследок остатки диска ДП.

— Минута молчания! — тихо скомандовал Дзагоев.

Мужики сняли пилотки и фуражки. Помолчали.

— Реваз петь любил, — когда майор вернул на голову фуражку, вспомнил Колька. — Он и в конце пел — так, что ДП и не слыхать было!

Покивали.

— В общем — вышли, — взял слово Калюжный. — Через катакомбы в слепую для немца зону. Оборванные, раненые, почти без патронов и без жратвы. В горы ушли, решили, что мы теперь — партизаны.

— Вроде наша земля, а немцы катаются как у себя дома! — возмущенно добавил Федька. — Сытые, нарядные — непорядок!

— Решили колонну какую-нибудь уничтожить, — снова взял слово я. — Петро место для засады высмотрел — в теснине.

— Грамотно залегли, а потом зубами скрипеть пришлось, — ухмыльнулся Калюжный. — Большую колонну с броней пропустить, против брони у нас ничего не было. Зато потом…

— Потом пара легковушек с мотоциклами и грузовиком, — влез Колька.

— Мягенькие, — веско заметил Федька.

— Ну и вдарили. Сперва — по водителям, — выдал свою реплику Хасанов.

— Фрицы и пикнуть не успели, — добавил Федька.

— Один успел, — поспорил Колька. — Очередь дал слепую, по кустам, Федьку зацепил. Я как услыхал — «а-а-а!» — так и обмер…

— Чего сразу обмер, — буркнул Федька с видом бывалого воина. — Орал, потому что больно. Навылет ведь, через всю руку прошла.

— Я к нему ползком, с пакетом, — частил Колька. — Кровищи! А он зубы стиснул и молчит. Перетянул я его…

— Колька молодец, — сказал я. — Не растерялся. А Федька своё первое ранение, как взрослый, принял. Боевое, не об колючку в учебке.

Федька сидел и сиял так, что хоть прикуривай. Военкор строчил, не поднимая головы, и я прямо видел, как из-под его пера выходит что-то вроде «Как и миллионы сверстников, Федор Лапин ушел на фронт добровольцем…».

— А мы покуда дорогу обчистили, — вступил Гурьев неторопливо, по-хозяйски. — Я по машинам прошёлся, кто шевелился — того успокоил. Без баловства, по-таёжному. А там — богатство. Колбаса кругами, кофе настоящий, мешок целый, шнапс, патроны, гранаты. Мы как мулы навьючились.

— Это Гурьев умеет, — хмыкнул Калюжный. — Где пожива — там он первый. Нюх.

— Нюх у меня охотничий, — не обиделся Гурьев. — Тем и живём.

Посмеялись, и я вернул разговор куда надо:

— С нами тогда еще политрук Мальцев и Степан были. Настоящие воины и идейные коммунисты. Они потом, когда немцы облавами нас душить начали, погибли. Очень нам их не хватало. Хорошо, что посмертно наградили — они заслужили.

У костра примолкли. Кто-то стянул шапку. Военкор перестал писать, поднял глаза.

— Заслужил, — тихо подтвердил Калюжный.

Помолчали, сколько положено. Потом я кивнул — дальше — и снял с разговора тяжесть:

— Ну а развязка вышла такая, что мы сами поверили не сразу.

— Это да, — оживился Колька. — Это самое интересное!

— Ночью я сел трофейные бумаги смотреть, — продолжил я. — Во время операции времени не было, поэтому отложил. Карты, документы, всякое. А там, в одном планшете, кожаном таком, с позолотой — удостоверение. Открываю, читаю — и не верю. Фон Манштейн. Генерал-фельдмаршал.

— Во! — не утерпел Калюжный. — А мы-то конвой щёлкнули как любой другой! Знать не знали, что Манштейновский! Едет фельдмаршал по своему тылу, спокойный, а тут — мы, голодранцы из-под земли.

— Так и вышло, — сказал я. — Не охотились мы на фельдмаршала. Партизанили как все. Под руку подвернулся.

Про голод, который нас и толкнул на подвиг, лучше умолчать — некрасиво в газете смотреться будет.

После рассказа началось фотографирование.

— Группу, группу давайте, — засуетился корреспондент, отступая с «лейкой». — Героя в середину, остальных вокруг. Тесней становитесь, товарищи, тесней.

Мои потянулись было в кадр, да на полпути застопорились. Журавлёв замялся, Лев и вовсе попятился, протирая очки.

— Командир, — вполголоса сказал Журавлёв. — Так нас же при том деле не было. Ни меня, ни Льва. Какие мы тебе «группа Манштейна»?

— В кадр, в кадр, — замахал на них корреспондент, не вникая. — Все были, все герои. Читателю не объяснишь, кто где стоял. Группа капитана Сидорина — значит, вся группа.

Лев глянул на меня с сомнением: дескать, врать-то нехорошо. Я махнул рукой — подходите.

— Становись, чего там. Группа — она и есть группа. Кто Манштейна валил, кто меня после прикрывал — один чёрт, свои. Лев, не родной, что ли? Иди сюда.

Лев крякнул, очки нацепил и полез в кадр. За ним — Журавлёв, ухмыляясь. А дальше пошла возня, какая всегда идёт, когда десяток мужиков пытаются красиво встать в кучу. Гнатюк (у этого сомнений о причастности не возникло, полез в кадр смело) с Гурьевым сцепились за место по правую руку от меня — оба здоровенные, оба норовили попасть поближе к Герою, пихались плечами, как пацаны.

— Двигай, лось, заслонил весь свет.

— Сам двигай, тебя в аккурат поперёк всей карточки.

Хасанов втиснулся с краю и руку с забинтованным пальцем держал за спиной — не хотел увечье на карточку. Колька лез в самую середину и сиял так, будто это его сейчас на всю армию пропечатают. А Федька, протиснулся откуда-то сбоку, пристроился с самого краешка, вытянулся в струнку и замер.

— Спокойно, товарищи, спокойно, — бубнил корреспондент из-под «лейки». — Не дышим. Снимаю.

Что-то щёлкнуло. Готово.

Карточка — штука долгая. Нас, может, уже и не станет, а она останется: все живые, тесной кучей, лыбимся в объектив. Как тогда, на Севастопольской карточке.

Боровой остался доволен.

— Вот это дело, — приговаривал он, потирая руки. — Это я понимаю. Через неделю, капитан, прочтёшь себя в газете. Вся армия прочтёт.

— Спасибо на добром слове, товарищ старший политрук.

Своих я попозже отозвал в сторонку — тех, кого газетчик записал в «группу Манштейна» задним числом. Сказал коротко, без нравоучений:

— Вы, мужики, на карточку не серчайте. Вы знаете, как было, и я знаю. А газета пусть пишет, как ей надо. Кому-то там, в окопе, эта брехня сил придаст. Значит, пускай.

— Да мы чего, — пожал плечами Журавлёв. — Мы понимаем. Просто чудно — в герои попал, а сам и не воевал в тот раз.

— Ничего, — сказал Лев рассудительно. — В следующий раз навоюем, чтоб карточка не врала.

Посмеялись.

Глубоким вечером мы заступили на наблюдательный пост. Я. Аман и Хасанов. Сидели за камнями над тропой, что вилась внизу, в распадке, и держали каждый свой сектор. Я — середину, Хасанов — правое крыло, Аман — левое, к скалам. Час сидели, другой. Холодно, скучно, пусто. Самая обычная служба — та, про которую в газетах не пишут, а из которой война на девять десятых и состоит.

— Командир, — тихо позвал Аман. — Глянь в мой сектор. Левее сухого дерева, под скалой. Там кто-то есть.

Я перебрался к нему, всмотрелся. Сперва не увидел ничего — камень, тень, кусты. А потом тень шевельнулась. И ещё раз. Двое. Шли понизу, вдоль скалы, медленно, грамотно — от укрытия к укрытию, низко пригнувшись, в серых маскировочных накидках, почти неотличимых от камня. Не лезли напролом, не маячили. Знали своё дело. Я бы их, возможно, и не заметил, но теперь уже не важно.

— Молодец, — шепнул я казаху. — Глаз — алмаз. Равиль, ко мне.

Хасанов подполз, глянул, куда я показываю. Прищурился.

— Двое, — сказал он негромко. — Крадутся. Лёжку себе ищут, не иначе. Откуда-то отсюда нас потом щупать собрались.

— Похоже на то, — согласился я.

Долго думать тут было не над чем. Двое — не двадцать. Идут к нам в гости, сами, тихо, и пока не знают, что их уже видят. Пропустить нельзя — устроятся, и завтра кого-нибудь из наших не досчитаемся. А брать живьём двоих опытных егерей втроём, на их же территории — лишний риск без нужды.

Я расставил людей. Хасанова с его глазом и стволом — чуть выше, на фланг. Амана при себе. Сам взял середину, нацелил оптику. Подпустили их в распадок поближе, где деваться им было некуда — голый камень, склон, тропа в ладонь.

Дальше всё заняло несколько секунд. Хасанов снял переднего, я — заднего. Аману досталось проконтролировать трупы. Чисто, накоротке, без возни. Два егеря осели в камнях и больше не шевелились. Эхо коротко простучало по склону и стихло.

— Аман, прикрываешь, — сказал я. — Равиль, со мной. Глянем, кто к нам в гости шёл.

Спустились, осмотрели. Молодые ещё, крепкие, ухоженные — все они такие в первый год службы, а потом война накладывает отпечаток. Снаряжение доброе. У одного — карабин, у другого, заднего, оптическая винтовка с длинным прицелом. Стрелок, выходит. По карманам — всякая мелочь: галеты, плитка шоколада, патроны, фотокарточка какой-то девицы. А у стрелка во внутреннем кармане кителя нашёлся блокнот в коленкоровой обложке, исписанный мелким готическим почерком.

— Бумаги бери все, — сказал я. — В разведотделе разберут.

Собрали оружие, патроны, гранаты, жратву, документы, блокнот — и ушли наверх, радуясь тому, что отделались даже не легким испугом, а четырьмя патронами на троих.

Блокнот я, как полагается, отнес Дзагоеву. Тот повертел, полистал, хмыкнул и вызвал штабного переводчика. Переводчик пробежал глазами пару страниц, поморщился и махнул рукой:

— Личное. Дневник. Про любовь да про погоду. Военного — ничего. Забирай, капитан, на самокрутки сгодится.

На самокрутки пустили не сразу — вечером, у очага, блокнот пошёл по рукам как трофей-потеха, и читать вслух усадили Льва, который знал немецкий. Мужики расселись вокруг, придвинулись к огню. Лев надел очки, раскрыл блокнот и повёл — переводя с листа, неторопливо.

— «…Третий день идёт снег. Здесь, в горах, он совсем не такой, как у нас в Тюрингии. Холодный и злой…».

— Это да, — вставил Гнатюк. — Это он верно подметил. Злой тут снег.

— «…Я так скучаю по моей Гретхен. По вечерам, когда стихает стрельба, я достаю её карточку и подолгу смотрю…».

— Ха! — хохотнул Гурьев. — Знал бы ты, фриц, как твоя Гретхен там без тебя скучает. С Карлом каким-нибудь. Они, бабы, ждать не любят.

Засмеялись.

— Цыц, дайте послушать, — шикнул кто-то.

— «…Кормят сносно. Вчера давали шоколад и эрзац-кофе. Но я мечтаю о настоящем мамином штоллене…»

— Зажрались, — заметил Колька, жуя кубик трофейной плитки. — Ниче, мы доедим.

— «…Вчера Дитрих, между двумя мелодиями на губной гармошке, рассказал мне, что нам повезло: мы служим в одном полку с самим Грубером. Это легендарный стрелок, настоящий профессионал, о нём говорят по всему фронту. Говорят, он бьёт без промаха с такого расстояния, на каком обычный человек и цели-то не разглядит…»

На секунду у огня стало тише. Журавлёв, до того лежавший молча, чуть приподнялся. Хасанов, сидевший с краю, перестал жевать.

— Видали мы этих профессионалов, — фыркнул Калюжный. — У каждого фрица в полку свой снайпер легендарный. А как до дела — бежит, портки теряет.

— Это да, — поддакнули вразнобой.

Лев перелистнул и повёл дальше:

— «…Завтра нас перебрасывают выше. Говорят, там совсем холодно. Надо не забыть надеть обе пары носков…»

— Дельный совет, — крякнул Гнатюк. — Хоть тут фриц голову включил.

— «…Если я не вернусь, пусть кто-нибудь передаст матери, что я думал о ней до последнего. И о Гретхен. Даже если она с Карлом…»

— Во! — обрадовался Гурьев. — И этот про Карла думает! Чуял, значит, кошка драная.

Грохнули так, что у очага аж пламя качнулось, а в саклю вбежал Федька:

— Обед готов, мужики! Котелки в зубы и погнали!

Через день Дзагоев поднял нас затемно.

— Идём наверх, — пояснил он, пока мы собирались. — Высоко. К снегам, на ледник. Не на дело — обвыкаться.

— Это как — обвыкаться? — не понял Колька.

— А так, — Дзагоев обвёл нас прищуренным глазом. — Кто высоты не нюхал, того она наверху сама и приберёт. Видали, как казах наш на пустом перевале сел? А там, на леднике, воздуха ещё вдвое меньше. Полезете необвыкшие — половина свалится, а егерь вас тёпленькими и возьмет. Так что сходим, походим, подышим. Заодно гляну тропу — немец тут скоро попрёт, надо знать, где он полезет.

Резон был железный. На большие перевалы нас рано или поздно погонят, и лучше, чтоб к тому дню зелень уже знала, что такое настоящая высота, а не выясняла это под пулями. И тропу разведать на будущее — дело не лишнее.

Собрались быстро. Дзагоев десять человек — часть моих, часть ротных, вторым командиром с функционалом проводника идет Гацоев. Зелень — Амана с Поляковым — тоже взяли: им как раз обвыкаться и надо.

Снаряжали нас в дорогу уже под Федькиным приглядом — он при старшине прижился на удивление быстро и теперь выдавал верёвки, кошки, тёплое тряпьё, сверяясь с засаленной тетрадкой и важничая, как интендант при большой должности.

— Лапин, ты на казаха двойную пайку положи, — сказал я. — Ему наверху тяжелее всех придётся.

— Уже положил, товарищ капитан, — отозвался Федька, не отрываясь от тетрадки. — И вам сухарей лишних сунул. Знаю я эти ваши прогулки.

Кравчук, стоявший рядом, только хмыкнул в усы — помощником он был доволен, хоть виду и не подавал.

Поляков, конопатый, сиял — в горы, на ледник, как на праздник. Аман, наоборот, поглядывал вверх с опаской, будто его не на учёбу вели, а к зубному.

— Чего скис? — подтолкнул его Поляков. — Прогуляемся.

— Прогуляешься тут, — буркнул Аман. — Я с того перевала три дня отходил.

— Так то перевал. А тут гора.

— Вот и я о том.

Вышли затемно. Дул холодный ветер, в усыпанное звездами небо уходил пар изо ртов. Гацоев впереди, Дзагоев в середине, я замыкал. Снег под ногами сперва был редкий, потом всё гуще, и воздух с каждой сотней шагов становился жиже, словно кто-то его понемногу выпускал.

Аман сломался часа через три. Сперва он начал просто отставать — сопел, тянулся в хвосте, в какой-то момент оказавшись возле меня. Потом стал останавливаться, упирать руки в колени, хватать воздух ртом. А под конец сел прямо в снег, привалился к камню, и лицо у него сделалось серое, нехорошее, с прозеленью.

— Не могу, командир, — выговорил он. — В башке мутит. И тошнит. Перед глазами плывёт всё.

Группа встала. Поляков переминался рядом, нетерпеливый.

— Может, дальше сам потихоньку? — предложил он. — А мы пойдём, ты догонишь?

— Догонит он, — проворчал Гнатюк. — Лежать тут останется и догонит.

Я присел на корточки перед Аманом, посмотрел. Парень был плох, но не притворялся — горняшка, самая натуральная. Бросить нельзя, тащить — не тропа ещё для волокуши, да и куда тащить, наверх? А время шло.

— Че делать, товарищ майор? — спросил я.

Хорошо, когда есть командир — пусть у него голова болит. Дзагоев подошёл, глянул на Амана сверху.

— Горная болезнь, — поставил он диагноз. — У степняков она злая. Привычки нет, — он присел рядом, взял Амана за подбородок, повернул лицо к себе, заглянул в глаза. — Слушай меня, казах. Помирать не помрёшь, не бойся. Но прытью тут ничего не возьмёшь. Гора прыти не любит.

— Какая прыть, командир? — просипел Аман. — Я еле иду.

— А идёшь как? Глотаешь воздух, будто украсть боишься, — Дзагоев показал. — Не так надо. Дыши животом. Медленно. Шаг — вдох носом, глубоко, до пуза. Шаг — выдох. И не спеши. Спешить будешь — сдохнешь. Медленно пойдёшь — дойдёшь.

Он распорядился: груз с Амана снять, раскидать по мужикам. Идти медленнее, с частыми остановками. И сам пошёл рядом с казахом, задавая шаг — неторопливый, ровный, под дыхание.

— Шаг — вдох. Шаг — выдох. Вот так. Не гляди наверх, под ноги гляди. Гора большая, ты маленький, тебе её не переспорить. Ты её перетерпи.

Аман поднялся, пошёл — медленно, дыша, как велено. Серость с лица не сошла, но идти он мог. И группа поползла дальше — вдвое тише прежнего, зато всем составом.

— Во наука, — тихо сказал мне Калюжный. — У нас бы фельдшер микстуру сунул, а тут — дыши животом да терпи.

— Тут другой микстуры нет, — улыбнулся я. — Тут только гора и терпение.

К полудню вышли на широкую седловину, где можно было передохнуть по-человечески, не цепляясь за склон. Дзагоев объявил привал. Мужики попадали на камни, полезли в сидоры за салом и сухарями.

И вот тут Гнатюк наконец припомнил Гурьеву давний должок.

— Ну чего, таёжник, — сказал он, отдуваясь и разминая лапищи. — Грозился на руках побороться. Тут тебе и место ровное. Или сдулся?

Гурьев медленно отложил сухарь, обтёр руку о штанину и оскалился.

— Это я сдулся? Давай плоский камень. Сейчас погляжу, чего твоя лошадиная сила стоит.

Нашли подходящий валун, накрыли его сложенной телогрейкой — чтоб локтям не больно. Уселись друг против друга, сцепились ладонями. Лапа у Гнатюка была шире, зато у Гурьева жилистей, вся в верёвках мышц. Вокруг тут же столпились, загомонили, обрадовавшись зрелищу.

— Ставлю кисет на Тараса! — объявил Колька. — Он ездовой, он быки за рога ворочает.

— А я на Антона плитку трофейную, — заявил Калюжный. — Охотник двужильный.

— Принято! Кто ещё?

— Готовы? — спросил Дзагоев, который тоже подошёл поглядеть, посмеиваясь в усы. — Начали.

Сцепились. Поднатужились. Сперва не шло ни туда ни сюда — руки дрожали, налились, лица побагровели. Гнатюк засопел, как кузнечный мех, надавил — Гурьева руку повело книзу, на палец, на два.

— Тарас! Тарас давай!

— Антоха, не спи!

Гурьев зарычал сквозь зубы, упёрся, выгнул спину — и отыграл назад. Руки снова встали посредине, ходуном ходят. Жилы на шее у обоих повздувались, выступил пот.

— Силён, медведь, — прохрипел Гнатюк. — А всё одно дожму.

— Дожмёшь ты… в следующей жизни, — выдохнул Гурьев.

Возились долго, к общему восторгу. А кончилось внезапно: Гнатюк поднажал в последний раз, всем своим бычьим весом, и припечатал Гурьеву кисть к камню. Народ взвыл — половина радостно, половина горестно.

— Кисет гони! — заорал Колька.

— Так нечестно, — отдувался Гурьев, тряся отдавленной рукой. — Я с дороги, выдохся. Вот отдышимся — переборемся, тогда поглядим.

— Слыхали отговорку? — хохотал Гнатюк, довольный, как слон. — Завсегда так: проиграл — значит, с дороги. Плитку, товарищ лейтенант.

Петро со вздохом полез за трофейным шоколадом. Посмеялись, тут же разделили и умяли выигрыш, погалдели, и словно снег вокруг перестал быть холодным. Дзагоев дал десять минут на это веселье и повел нас дальше.

К старому аулу мы вышли под вечер. Он лепился к склону над ущельем — десятка два каменных саклей, серых, слепых, с провалившимися кое-где кровлями. И башня. Высокая, четырёхгранная, сложенная из дикого камня, она торчала над аулом, как обломанный зуб — верхушка осыпалась, в боку зияла рваная дыра.

— Пусто, — заявил Поляков, озираясь. — Бросили, что ли?

— Бросили, — кивнул Дзагоев.

Он шёл по мёртвой улочке медленно, и лицо у него было не такое, как всегда.

— Давно, — продолжил он. — Народ вниз спустился, в долины, ещё до войны. А раньше тут жили. Крепко жили.

Он остановился у башни, тронул ладонью щербатый камень.

— Видишь дыру? Это не время. Это пушка. Царская, — он помолчал. — Деды наши тут против войска царева бились. При Шамиле ещё. Заперлись в башне, лестницы убрали — её ж так строили, чтоб снизу не взять, вход высоко, на верёвках поднимались. Долго держались. А потом подвезли пушку, и всё. Камень — он против человека крепок, а против пушки нет.

— И что, всех? — тихо спросил Поляков.

— Кого побили, кто ушёл. Род пресёкся, — Дзагоев похлопал по камню, как по плечу старого знакомого. — Вот тебе и наука, конопатый. Любую крепость можно взять, была бы пушка да терпение. Запомни. Может, пригодится.

А Хасанов меж тем отошёл к крайней сакле и вдруг присвистнул негромко.

— Командир. Сюда глянь.

Я подошёл. У стены, в затишке, чернело кострище. Хасанов поворошил золу носком сапога — холодная, но не старая. Рядом валялись пара немецких окурков, смятая жестянка из-под консервов с чужими буквами.

— Дня три-четыре, — сказал Хасанов. — Стояли тут. Не наши, ясно.

— Егеря, — подтвердил подошедший Гацоев, присев над кострищем. — Малой группой. Тоже тропу смотрят, — он поднял глаза на Дзагоева. — Ходят они здесь, командир. Облюбовали место.

Дзагоев помрачнел.

— Вот и узнали, что хотели, — решил он. — Немец сюда нацелился. Через этот аул и полезет, как припрёт, — он оглядел мёртвые сакли уже другим, цепким взглядом. — Запоминайте, бойцы. Каждый камень запоминайте. Придётся нам сюда ещё вернуться, и не на прогулку.

Ночевать встали выше аула, в распадке, под прикрытием скал — в самом ауле Дзагоев останавливаться не велел, мало ли кто туда наведывается. Костёр развели крохотный, в яме, прикрыли камнями, чтоб огня снизу не видать. Грелись больше друг об друга да об горячий котелок. Высоту я теперь и сам чуял — в висках постукивало, нос клевал словно сам собой, состояние — мутное.

Среди ночи завозился Поляков. Стянул сапог, начал испуганно тереть ступню.

— Командир… нога. Не чую её. Белая вся, чужая какая-то.

Дзагоев подсел, пощупал, нахмурился.

— Отморозил. В мокрой портянке уснул? — Поляков виновато кивнул. — Эх, голова. В горах ноги — первое дело, дороже головы. Сгноишь ноги — не вояка, обуза, тащи тебя потом, — ругаться дальше он не стал, велел коротко. — Сымай второй. Оба давай сюда.

И сунул босые Поляковы ступни себе под мышки, к голому телу, под бурку.

— Сиди так, грейся. Снегом тереть не смей — кожу сдерёшь, хуже будет. И водкой не смей, дурь это. Только живое тепло, — он обвёл глазами остальную зелень. — А вы мотайте на ус: на ночь портянки сушить, хоть на брюхе под рубахой. Мокрая нога в горах — мёртвая нога.

Поляков сидел пунцовый, грея ноги о командира роты, и не знал, куда глаза девать. Мужики посмеивались, но беззлобно — с каждым могло случиться.

— Не журись, конопатый, — утешил Гнатюк. — Зато до старости запомнишь. Нога — она память долгая.

Через час чувствительность к пальцам вернулась, обошлось без беды. Поляков намотал просушенные у бока портянки и зарёкся спать обутым в мокром.

Выставили часовых, сменами. Под утро, в самой глухой час, на посту стоял Аман — его, отдышавшегося, как раз поставили слушать темноту, благо ухо и глаз у него и в горняшке остались что надо.

Он и поднял нас. Не криком — подполз, тронул меня за плечо, выдохнул в самое ухо:

— Командир. Внизу. Идут.

Я мигом сбросил дрёму. Прислушался — тихо. Глянул вниз, в темноту, — ничего.

— Где?

— В ауле. Шевелятся. Я слышал — камень стукнул, железо звякнуло. Люди там.

Я разбудил Дзагоева, Гацоева, поднял остальных — тихо, по цепочке, ладонью по плечу. Залегли за камнями, ощетинились стволами в темноту, затаились. Минуту лежали, другую. И точно — снизу, из мёртвого аула, донеслось: шорох, приглушённый голос, скрип. Чужая речь. Егеря. Та самая малая группа, что тропу смотрит — вернулась на облюбованное место ночевать.

Поляков рядом со мной засопел, заёрзал, потянул было карабин к плечу — молодой, кровь горячая, в первый раз враг так близко в темноте.

— Лежи, — выдохнул я ему в ухо, придавив ствол ладонью. — Не дыши даже.

— Так вот же они, командир, — зашептал он. — Подойти да накрыть…

— Цыц. Нас сюда не за тем послали. Хер знает, сколько их там. Нашумим — сами ляжем без толку. Лежи и не дёргайся.

Поляков сглотнул, замер. Мы лежали и слушали, как внизу, в двух сотнях шагов, устраивается на ночлег враг — ничего не подозревая, переговариваясь вполголоса, гремя котелками. Палец чесался у всех, не у одного Полякова. Но Дзагоев лежал как камень, и я лежал, и потому лежали все.

Под утро егеря снизу так же тихо снялись и ушли вниз по тропе, не узнав, что всю ночь ночевали под чужими стволами. А мы выдохнули.

— Молодец, казах, — сказал Дзагоев Аману, и в голосе его было то, чего он зря не раздавал. — Высоту ты пока не одолел. А вот уши да глаза твои сегодня всех нас спасли. Гора одно отнимет — другое оставит. Вот ты этим, оставленным, и силён.

Аман зарделся и смолчал, но видно было — эти слова ему слаще медали. Назад тронулись, едва развиднелось. И тут гора напомнила, кто в доме хозяин.

К утру подморозило, и тот склон, что вчера прошли посуху, за ночь затянуло коркой льда — тонкой, прозрачной, предательской. Особенно худо пришлось на узком траверсе над обрывом, где тропа жалась к скале карнизом в две ладони. Гацоев шёл первым, рубил каблуком ступени, провешивал верёвку — где мог. Мы тянулись следом, цепляясь за камень, за верёвку, за что придётся.

Сорвался Чиж. Юркий, лёгкий, он и оскользнулся-то по-кошачьи — но лёд под ним поехал, нога ушла в пустоту, и Чиж с коротким вскриком повалился набок, к обрыву, заскрёб руками по гладкому льду, не находя зацепа.

Гацоев успел. Почти не глядя подлетел, сунул руку, поймал Чижа за шиворот, за лямку, дёрнул на себя, вжал в скалу. Они оба на миг повисли над пропастью, Гацоев держал, и я уже рванулся к ним — но горец устоял, выгреб, втащил Чижа обратно на карниз.

Несколько секунд оба лежали, вжавшись в камень, тяжело дыша. Чиж был белее снега.

— Цел? — спросил Гацоев.

— Цел, — просипел Чиж. — Мать честная. Цел.

— Под ноги смотри, муха. Лёд — он быстрого первым роняет. — Гацоев поднялся, отряхнул руки. — Дальше пошли. Тут стоять нельзя.

Дальше шли ещё медленнее, ещё сильнее цепляясь за каждый выступ. Но обошлось — спустились с проклятого траверса на тропу пошире, а там уже и под гору, в долину, к жилью.

В расположение вернулись к вечеру второго дня — вымотанные вусмерть, замерзшие, голодные, но полным составом и целые. В сакле Дзагоева мы с ним и Гацоевым расселись вокруг карты и нанесли и уточнили свежие пометки.

— Стало быть, через аул полезут, — подытожил Дзагоев, разглядывая карту. — Ну, теперь знаем. И мы это место знаем, и они. Кто первый закрепится, того и гора.

— Закрепимся? — спросил я.

— Прикажут — закрепимся. — Дзагоев свернул карту, поглядел на меня устало. — Ты вот что, капитан. Зелень свою хвали. Казах сегодня себя показал, и конопатый стерпел, не сорвался, хоть и рвался. Обвыкаются помаленьку. — Он усмехнулся. — А обвыкнуться им надо побыстрее. Чует моё сердце, скоро тут станет горячо.

Сердце у Дзагоева было битое, опытное. Такому я привык верить.

Высота не имела названия. На карте у неё был только номер — голая отметка с тремя цифрами, гора как гора — таких вокруг немеряно. Но эта высота нависала ровно над тропой, по которой к нам шло всё — патроны, жратва, пополнение — и пока на ней сидел немец, тропа простреливалась насквозь. Третьи сутки немцы там сидят.

— Вторые сутки не подвезти ничего, — озвучивал Тимаков, тыча карандашом в отметку. — Двух ездовых уже сняли. Высоту надо брать. К утру.

Начальник разведки дивизии был молод, чисто выбрит и говорил так, будто читал приказ с листа, даже когда листа не было. Я его видел впервые, но породу знал хорошо: такие любят чертить стрелы на карте и не любят считать, во что эти стрелы обходятся живым людям. Стрелка у него выходила красивая — прямо в лоб, по кратчайшей.

— В лоб не возьмём, — сказал я. — Положим роту и не возьмём. Они наверху, мы внизу, склон голый. Их там, может, взвод, но взвод егерей на готовой позиции приравнивается к роте.

— У вас приказ, капитан.

— У меня люди, — сказал я. — Приказ я выполню. Дайте выполнить с умом.

Тимаков поднял на меня глаза. В них было ровно столько тепла, сколько в той карте. Взгляд его скользнул по мне, остановился на груди — там, где должна висеть звезда Героя. Героя можно и послушать, верно?

— С умом, — повторил он. — Герои всегда с умом. Излагай.

Верно.

Я покосился на Дзагоева. Тот стоял рядом, мял в пальцах потухшую цигарку и в спор не лез, но по лицу было видно — думает о том же. Он эти горы знал как свою ладонь, и в лобовой штурм верил не больше моего.

— Высоту видно с трёх сторон, — сказал Дзагоев неторопливо. — А с четвёртой, с северной, скала. Они туда и не смотрят, там, по их разумению, человек не пройдёт. Человек обычный — не пройдёт. А мой Гацоев пройдёт.

— Вяжем их с фронта, — подхватил я. — Миномёты, пулемёты, шуму много, лезем будто в лоб. Они все стволы туда развернут. А группа в это время по скале выходит им в спину. Будет плохо, но так — справимся.

Тимаков помолчал. Постучал карандашом. Ему хотелось простой стрелки, а не этой возни со скалой, но возразить было нечего — своего плана, кроме «к утру и в лоб», у него не имелось.

— Под вашу ответственность, — сказал он наконец. — К утру высота должна быть наша. Не возьмёте — пойдёте в лоб, как сказано. Ясно?

— Яснее некуда, — сказал я.

Когда он ушёл, Дзагоев сплюнул табачную крошку и негромко проговорил:

— Молодой. В горах не воевал. Думает, гора — это та же равнина, только дыбом, — он усмехнулся в седые усы. — Ничего. Гора его научит. Гордых она первой ломает.

В тот же день, засветло, мы втроём — я, Дзагоев и Гацоев — выползли на соседний отрог, поглядеть на высоту вблизи. Лежали в камнях, смотрели в трофейные и штатные бинокли. Высота выглядела обманчиво-мирной: серый горб, осыпь, редкие кусты, но если знать, как смотреть, видны рукотворные следы.

— Вон, под скалой, пулемёт, — тихо говорил Гацоев, не отрываясь от бинокля. — И второй, левее, в камнях. Тропка натоптана, видишь? Туда им патроны носят. А там, у седловины, ещё гнездо, его сходу не возьмёшь.

Я считал за ним. Выходило три пулемётных точки по фронту, грамотно разнесённых, чтоб простреливать склон навстречу и накрест. В лоб по такому и роты не хватит. А северная скала, та самая, на которую немец не смотрел, отсюда и впрямь казалась неприступной — голый отвес в небо. Я поглядел на неё, потом на Гацоева.

— Пройдём?

— Пройдем, — сказал он так, будто речь шла о том, чтоб улицу перейти. — Я там козьей тропой ещё мальчишкой лазил. Немец её не знает. Немец карту читает, а гору не чует.

Роту подняли затемно. План был простой по замыслу и тяжёлый по исполнению. Фронтом командовал сам Дзагоев. Ему доставались пулемёты, основная масса роты и миномёты — чтобы с рассветом наделать как можно больше грохота и дыма и убедить немца, что вся беда идёт снизу, по склону. Миномётами заправлял приданный нам сержант — осетин Цораев, коренастый, неразговорчивый, с лицом, на котором никогда ничего не отражалось. Он осматривал свои трубы и плиты так, будто пересчитывал родню, и на людей глядел сквозь, как через пристрелочную таблицу.

— Дотянешь до гребня? — спросил я его.

— Дотяну, — ответил Цораев, подумал и добавил. — Если ветра не будет. Будет ветер — своих не положу, но и фрицу полегче станет.

Больше за все утро он и десятка слов не сказал, и мне это понравилось. В помощь Цораеву придали бойца — здоровенного парня по фамилии Баг, второгодка, невероятной силы и такой же неуклюжести. Он навьючил на себя две плиты и связку мин, под которой обычный человек сел бы на землю, и попёр в гору, как мул. По дороге он успел выронить флягу, зацепить котелком за камень так, что звон пошёл по всему распадку, и наступить Кольке на ногу.

— Баг, ты не боец, ты обвал, — сказал ему Бочкарёв, ротный наш балагур, отползая подальше. — Тебя в атаку не водить надо, а с горы спускать. Один скатишься — немца до моря сметёшь.

— Так я ж тихо, — удивился Баг.

— Тихо, — согласился Бочкарёв. — Как лавина.

Посмеялись вполголоса и полезли каждый в свою сторону. Дзагоев — вниз и в обход, к фронту. Я с ударной группой — в темноту, к северной скале.

Группу я взял малую, но зубастую: Гацоев проводником и первым номером, Хасанов, Аман, Калюжный, Колька с пулемётом и ещё семеро ротных, отобранных Дзагоевым. Гацоев шёл головным. Невысокий, коренастый, перебитая когда-то надвое бровь придавала лицу выражение вечного спокойного сомнения. Он не лез на кручу — он словно тек по ней речкой, находя опору там, где я видел голый камень, и читал тропу на десять шагов вперёд.

— Тут тихо, — сказал он мне у подножия скалы, задрав голову в темноту. — Камень живой, осыпь. Кто полезет шумно — того гора сама и сбросит. Идём медленно. Медленно — значит быстро.

Лезли долго. Скала была не отвесная, но близко к тому, и в темноте каждый выступ приходилось щупать пальцами, прежде чем доверить ему вес. Аман пыхтел сзади тяжелее всех — степняку высота давалась мукой, на подъёме он задыхался, хватал воздух ртом, но не отставал и не жаловался. Я слышал, как он считает про себя по-казахски, чтобы дышать ровно. Зато глаз у него и в потёмках работал лучше нашего — дважды он трогал меня за сапог и показывал вниз, где осыпь уходила в черноту, и я переставлял ногу, куда он указывал.

На полпути сорвался один из ротных — молодой, оступился на живой осыпи. Камень ушёл из-под ноги, и парень поехал вниз, в темноту, цепляясь за пустоту. Я успел только похолодеть. Но Гацоев, шедший ниже, перехватил его на излёте — вбил кулак в трещину, другой рукой поймал за ремень и держал, повиснув над чернотой, пока парень нашаривал опору. Ни звука. Ни один камень больше не покатился. Гацоев даже людей спасать умел тихо.

— Гора суетливых не любит, — выдохнул он, когда парня вытянули. — На ней есть тихие и есть мёртвые. Третьих нет.

Хасанов, уходивший вперёд, вернулся и тронул меня за плечо. Показал ладонью наверх, на полку: след. Немец сюда всё же заглядывал — не часто, но заглядывал. Значит, наверху мог сидеть секрет. Дальше пошли ещё тише.

К серому, неживому ещё рассвету мы вышли на полку под самым гребнем. Над нами, рукой подать, сидел немец — и пока не знал, что уже не один.

Рассвет пришёл со звуком. Внизу ударили миномёты Цораева — сухо, дробно, и первые мины легли по гребню, выбивая камень и дым. Тут же подхватили пулемёты, защёлкали винтовки, кто-то снизу заорал «ура» для острастки. Склон ожил, по нему пополз дым, и всё это шумело, грохотало, лезло вверх — ровно так, как немцу и полагалось ждать.

Немец ответил. Ответил он грамотно и зло. С гребня хлестнули пулемёты — не суетясь, короткими, прицельными очередями, по тем, кто высовывался. Они были выше, им было видно, и каждый, кто на склоне поднимал голову не там, тут же ее терял навсегда. Я лежал на полке сбоку и видел, как внизу, в дыму, дёрнулся и остался лежать один из наших, потом другой. Закон гор работал безотказно: кто выше — тот хозяин, и в лоб по такому склону можно гнать людей хоть до вечера, пока они не кончатся.

Но немец смотрел вниз. Весь, целиком, всеми стволами — вниз. А мы были сбоку и чуть выше, на той самой северной скале, куда, как он считал, человек пройти не может.

— Пора, — сказал я тихо.

Гацоев кивнул и пошёл первым. Над гребнем у них стоял боевой пост — двое в скальной щели, при пулемёте, прикрывали северный бок на всякий случай, без особого старания. На этот случай и был Гацоев.

Он перетёк через камни так, что я, глядя в упор, потерял его на секунду. Один из немцев что-то почуял, начал оборачиваться — и не успел. Гацоев снял его ножом снизу, под каску, и придержал, чтобы не звякнул, опуская. Второго в ту же секунду достал Хасанов — коротко, без замаха. Двое осели в щели, и пулемёт их так и остался смотреть в пустую северную тьму.

Мы перевалили гребень. Дальше была работа. Немецкие огневые сидели по фронту, лицом к склону, к Дзагоеву, спиной к нам — и мы вошли им в спину, в дым и грохот их собственного боя, за которым нас было не расслышать. Я бросил первую гранату в пулемётное гнездо, не глядя, по наитию, и оно замолчало. Колька положил длинную очередь вдоль траншеи, выкашивая тех, кто оборачивался. Калюжный бил из своего Токарева коротко и точно, как на стрельбище, выцеливая офицеров.

Немцы были хороши. Их застали врасплох, с тыла, в проигранном уже положении — а они не побежали. Они разворачивались, огрызались, дрались за каждый камень, за каждую щель в скале. Из бокового окопчика по нам ударил MP, и бил толково, прижал к земле половину группы. Я перекатился, выдернул чеку, держал лишнюю секунду и кинул так, чтобы рвануло над окопом. MP захлебнулся.

Слева, в скальной складке, держался их блиндаж — каменная нора под бревенчатым накатом, и оттуда били коротко, прицельно, не давая подняться. Лобовой там делать было нечего. Я махнул Калюжному и двоим ротным, мы обтекли складку понизу, и я закинул в нору две гранаты, одну за другой. Грохнуло глухо, повалил дым. Один немец выскочил наружу, обожжённый, без оружия, вскинул руки и заорал что-то про камрад и плен. В него стрелять не стали — сгодится в языки. Остальные из норы не вышли.

Баг шёл напролом. Он бросил миномётные плиты ещё на гребне, схватил чей-то карабин и попёр вперёд, как шёл в гору — не пригибаясь, не петляя, силой. Здоровый, страшный, он был на голову выше любого немца и казался неуязвимым просто из-за размера. Я крикнул ему — пригнись, но он не услышал.

Из дальней щели коротко простучал пулемёт. Баг качнулся, сделал ещё шаг по разгону и сел в камни. Винтовка выпала из рук. Он привалился спиной к скале, будто решил передохнуть, и больше не поднялся.

Я добил пулемётчика гранатой и пошёл дальше. Считать было некогда.

К тому времени, как фронтальная группа Дзагоева влезла наконец на гребень снизу, всё было кончено. Немцев на высоте оставалось десятка полтора, мы зажали их между собой и склоном, и они полегли почти все. Несколько человек ушли вниз, на ту сторону, прыгая по камням — их не преследовали, склон был чужой и опасный, а нам хватало своего. Но вслед постреляли, минус один.

Высота была взята. Дзагоев поднялся ко мне, тяжело дыша, обвёл взглядом гребень — дымящиеся огневые, раскиданные тела в серых накидках, наших, бредущих в дыму.

— Чисто сработали, — сказал он. — С той стороны они нас совсем не ждали.

— Не совсем чисто, — сказал я.

Он понял, кивнул. Снял фуражку, постоял.

Трофеи собирали быстро. Сняли оружие, патроны, гранаты — всё, что годилось, в горах каждый ствол на счету. Пулемёты их развернули в нашу сторону — пригодятся. Документы и бумаги, какие нашлись на офицерах, я велел собрать в мешок, для разведотдела. Снаряжение у немцев было доброе, тёплое, горное, и кое-что из него тут же пошло в дело — наверху, на голом гребне, под ветром, тёплая немецкая куртка не спрашивала, чья она была час назад.

Бага отнесли в сторону, положили под скалой, накрыли. Здоровый был, тяжёлый — тащили вчетвером. Я постоял над ним секунду и пошёл расставлять людей. Стоять было нельзя. Высоту мы взяли, но теперь нужно ее удержать.

Немцы пришли за реваншем через час. Сперва по гребню ударили их миномёты с соседней горы, потом из-за камней снизу, с той стороны, полезла пехота, накапливаясь в мёртвых зонах, грамотно, перебежками. Они хотели вернуть своё, и хотели всерьёз.

— Цораев! — заорал я. — По низине, перед гребнем, накрой!

Цораев уже работал. Он сидел на корточках за камнем, цедил поправки сквозь зубы своему расчёту, и мины его ложились ровно туда, где немец копился для броска. Я разогнал людей по гребню, развернул трофейные пулемёты вниз, и мы встретили их так, как они утром встречали нас — сверху, в упор, с готовой позиции.

Их накат захлебнулся на полпути по склону. Они залегли, потом откатились, потом полезли снова, упрямо, и снова откатились. Первый накат мы сбили, второй был злее. Цораев крикнул мне, не оборачиваясь, что мин осталось на три залпа, не больше. Три залпа он положит, а дальше — как знаешь.

Я перебегал по гребню от ствола к стволу, кидал гранаты под скалу, орал, стрелял, и в голове было пусто и звонко, как всегда в такие минуты, когда время сжимается и остаётся только то, что в трёх шагах. Где-то на краю немец просочился в мёртвую зону, под самый камень, куда миномёт уже не доставал, и полез в упор. Там дрогнули, попятились. Я метнулся туда, свалил гранатой переднего, заорал на своих матом, и край удержали — на трёх гранатах и злости.

Бочкарёв держал левый край с пулемётом. Я пробегал мимо, он что-то крикнул мне вслед — не разобрал что, но по голосу было что-то про немца и про лопату. Я махнул рукой, не оборачиваясь, и побежал дальше, на правый край, где немец поднажал.

Когда я вернулся на левый, через несколько минут, пулемёт молчал. Бочкарёв лежал за ним, навалившись грудью на приклад. Рядом возился боец, тянул его за плечо, звал. Я отодвинул бойца, сам встал к пулемёту и дал длинную по склону, по серым, что опять полезли. Договаривать было нечего и не с кем.

Контратаку мы отбили. Немец оставил на склоне своих и ушёл вниз, в камни, зализывать раны и подтягивать подкрепления. К полудню мы окончательно закрепились на высоту, тропа внизу открылась, и по ней потянулись наконец повозки с тем, ради чего всё и затевалось — с патронами и хлебом.

Я стоял на гребне, на обозначенной тремя цифрами высоте, и смотрел вверх. Туда, где за этой высотой громоздилась следующая, выше, а за ней ещё, и ещё, уходя в снег и облака, к настоящим перевалам, до которых мы пока и не добрались. Эта безымянная высота стоила нам минимум двоих, потому что о других потерях я Дзагоева пока не спросил. А там, наверху, где начинался настоящий лёд, нас ждали горы, рядом с которыми эта была разминкой.

Я снял с пулемёта руки и пошёл узнавать, сколько нас осталось.

На взятой высоте нас сменили на третьи сутки. Пришла пехота из резерва, влезла в наши же ячейки, и хмурый немолодой капитан принял отметку с тремя цифрами так, будто мы отдавали ему не гору, а старый долг. Держать её теперь его забота, а у нас нашлась своя.

Дзагоев вернулся из штаба к полудню, собрал взводных и без предисловий развернул карту.

— Аул помните? — спросил он. — Мёртвый, с башней. Где я велел вам каждый камень запоминать.

Я помнил.

— Немец полез, как я и говорил. Через аул, — Дзагоев провёл пальцем по карте, от перевала вниз. — Приказ: занять и держать. Держим аул — держим проход. Отдадим — немец вытечет в долину, и тогда уже не мы его считать будем, а он нас.

К аулу вышли к вечеру и заняли его без единого выстрела — немца там пока не было, только следы: он приглядывался к месту так же, как когда-то мы. Мёртвые сакли, слепые окна, осыпавшиеся кровли. Башня торчала над улочкой обломанным зубом, всё так же пробитая в боку старой пушкой. При Шамиле её взяли пушкой и терпением. Нам оставалось надеяться, что немцы решат обойтись без пушек.

Оборону мы с Дзагоевым планировали дотемна. Крайние сакли, что смотрели на подход — под огневые: камень в аршин толщиной держит пулю лучше любого бруствера. Пулемёты по флангам, с возможностью перекрестного огня. Цораев увёл миномёты за гребешок улочки, в затишек, откуда мог класть по подходу, сам оставаясь невидимым. Где камня не хватало, ковыряли окопчики. Всё как учили, только учили на равнине, а тут каждый камень норовил лечь по-своему.

Господствующую высоту над аулом — тот самый отрог, с которого мы когда-то разглядывали немецкое кострище — я отдал Журавлёву. Лучший наш стрелок, неразговорчивый, с оптикой на винтовке, он и без приказа знал, куда идти. Забрал в пару Хасанова, за его глаз, взял сухарей на сутки, воды и ушёл наверх ещё засветло. Сверху ему открывался и аул, и подходы, и дальше — откуда придёт немец. Глаза роты сели над ротой.

Немец пришёл наутро. Полез грамотно, без спешки: сперва накрыл аул миномётами, загнал нас в камень, а под разрывы пустил пехоту — егерей, короткими перебежками, от валуна к валуну, накапливаясь в складках подхода. Я сидел в крайней сакле, у пролома, смотрел, как серые тени перетекают снизу вверх, и ждал, пока их наберётся достаточно, чтоб Цораеву было по кому работать.

— Цораев! — крикнул я в сторону затишка. — По распадку, где сходятся!

Мины пошли через минуту. Первая легла с недолётом, вторая — точно в распадок, где егеря сбились перед броском, и там сразу стало тесно и страшно. Пулемёты ударили с флангов, перекрестно, как и планировали. Накат сломался, не дойдя до крайних сакель полсотни шагов.

На левом фланге егеря всё же прорвались ближе — десяток, накоротке, от камня к камню. Там держал Пузырёв со своим дегтярём, грузный, простуженный, весь бой поминавший немца недобрым словом. Он подпустил их вплотную и срезал длинной, во весь диск, зло и без разбора, а Гурьев с Гнатюком добили гранатами тех, кто залёг в мёртвой зоне. Левый фланг устоял.

Егеря откатились, оставив на подходе своих — неподвижные серые комки среди камней.

— Грамотно лезут, — сказал подошедший Дзагоев, вытирая лицо. — И грамотно уходят.

— Вернутся, — предположил я.

— Вернутся, — согласился он. — Такие место просто так не бросают.

Мы обошли позиции, поправили, чего требовалось, перераспределили патроны с гранатами. Внизу, на подходе, лежали мертвые враги, и до них пока было не добраться — немец наверняка держал склон под прицелом. Подождём.

К полудню бой затих, и в затишье люди чуть расслабились — кто жевал, кто дремал в тени сакли, кто, пригибаясь, перебегал от камня к камню по своим делам. Поляков возился у пролома в соседней сакле, конопатый, рыжий, в шинели не по росту — таскал цинки, суетился, рвался быть полезным. Необстрелянный ещё, он и в бою держался так, будто ему не терпелось всё сделать разом и всё правильно.

Он поднялся — на секунду, во весь рост, глянуть вниз, на убитых немцев, и в ту же секунду его отбросило назад, на камни. Далеко где-то, на пределе слуха, коротко треснуло — и всё.

Я подполз. Поляков лежал навзничь, и помочь ему было уже нечем. Аккуратная тёмная точка под ключицей, навылет. Стреляли издалека, сверху и сбоку. Протянув руку, я закрыл пацану глаза. Что же ты так?

— Шальная, — неуверенно сказал кто-то рядом. — Срикошетило от камня, бывает.

Шальная так не ложится — под ключицу, навылет, с далеким-предалеким хлопком.

— А может и не шальная, — повернулся я к бойцам. — Не высовываемся — возможен снайпер.

Через полчаса свалило второго — бойца из ротных, немолодого уже, осторожного, из тех, кто зря не высовывается. Он приподнялся передать флягу, и его достали так же чисто, в грудь, с той же невозможной стороны. И вот тут по аулу пошёл шёпот.

— Снайпер, — скривившись, заключил Калюжный, вжимаясь в камень. — Один. Работает.

Все головы разом ушли вниз. Люди перестали перебегать в рост, поползли. Аул, минуту назад просто усталый, сделался местом, где нельзя поднять голову.

— Помните того фрица? — спросил Калюжный, не поднимая головы. — Из дневника, что Лев читал? Легендарного, что бьёт, где и цели не разглядеть. Мы ещё ржали.

Никто не отозвался. Ржать расхотелось. Сверху, с журавлёвской высоты, скатился связной — на карачках, красный, запыхавшийся.

— Товарищ капитан. Журавлёв велел передать: стрелка не видит. Бьёт с предела, откуда-то с той гряды, дальше немецких порядков. Меняет лёжку после каждого выстрела, вспышку не поймать. Журавлёв сказал — будет ждать, рано или поздно тот ошибётся.

— Пусть ждёт, — сказал я. — И пусть сам не отсвечивает. Он там теперь такая же цель.

Связной кивнул и уполз обратно. А я подумал, что отправил Журавлёва на ту высоту как охотника, а вышло — посадил под тот же прицел. Но снимать его было нельзя. Кроме него, этого стрелка нам ловить некем.

Ловить вслепую было бесполезно, и я решил дать стрелку цель.

В крайней сакле мы с Калюжным приладили на палку немецкую каску и обрывок серой шинели — грубое чучело, издали сойдёт за зазевавшегося бойца. Замысел был стар как война: подсунуть приманку, заставить стрелка выстрелить, а Журавлёву сверху поймать вспышку или движение и наконец засечь, откуда бьют. Связного я снова послал наверх — предупредить: жди, сейчас поднимем.

— Только не жалей каску, Васько, — хмыкнул Калюжный, пристраивая палку к пролому. — Сейчас он ей темечко и продырявит.

— На то и расчёт.

Мы дали чучелу выглянуть — медленно, будто человек осторожно приподнялся посмотреть. Секунду ничего. Другую. А потом каску сорвало с палки и швырнуло в глубину сакли, и звук выстрела пришёл с той же дальней гряды. Мы вжались в камень. Каска валялась в углу с рваной дырой над самым «виском».

А наверху, на отроге, Журавлёв ждал этой секунды весь день. Он лежал в лёжке из плоских камней с самого рассвета, не шевелясь, и Хасанов рядом — вторые глаза, восьмикратная труба к глазу. Они разбили дальнюю гряду на квадраты и вычёсывали её квадрат за квадратом, час за часом, ища то, чего найти нельзя: человека, который не хочет, чтоб его нашли.

— Подняли приманку, — выдохнул Хасанов, не отрываясь от трубы. — В крайней сакле. Смотри правее, по гряде.

Журавлёв смотрел. И в тот миг, когда внизу сорвало каску, он его увидел — не человека, а намёк на человека: короткий, почти неразличимый сдвиг тени у серого камня на дальней гряде, там, где секундой раньше ничего не было.

— Есть, — шепнул Журавлёв. — Вижу.

Он повёл винтовку, поймал то место в перекрестье, задержал дыхание. Далеко, на самом пределе, дальше, чем его винтовка берёт наверняка. Но другого случая могло не быть, и он начал выбирать спуск.

И в этот самый миг над лёжкой коротко визгнуло, брызнуло каменной крошкой — пуля прошла на ладонь выше, там, где минуту назад Журавлёв приподнимал голову над бруствером. Он нырнул за камень. Пока они ловили того стрелка, тот ловил их — и нашёл первым.

— Ушёл, — процедил Хасанов, вжавшись в скалу. — Как чуял.

Журавлёв не ответил. Он лежал щекой на холодном камне, и впервые за день ему было по-настоящему не по себе. Он привык быть охотником, а вышло, что и на него сверху смотрят в оптику, и по ту сторону профессионал классом выше.

— Гряду засёк, — сказал он наконец, тихо. — Не лёжку, а гряду. Уже кое-что. Ночью переползу левее, возьму её под другой угол. Он тоже человек. Ошибётся.

Хасанов покосился на него и промолчал. Оба знали цену этому «ошибётся»: ошибётся кто-то один, и не факт, что немец.

Немца отогнали ещё дважды, ближе к вечеру. Второй накат был серьёзным — егеря дошли до крайних камней, и мы держали их в упор, гранатами, пока Цораев последними минами не накрыл распадок за их спинами, отрезав подмогу. Оба раза немец оставлял на склоне убитых. И оба раза, между накатами, немецкий снайпер добирал зарубки на приклад — ещё одного, потом ещё, терпеливо, по одному, будто напоминал: накаты накатами, а он тут отдельно, и счёт его растёт сам по себе, невзирая на то, чей аул.

Когда стемнело настолько, что склон перестал простреливаться, я отправил вниз малую группу — обобрать чужих мёртвых, забрать оружие и бумаги. Принесли привычное: автоматы с патронами, гранаты, галеты, документы. И один блокнот — в кожаной обложке, с уголка обгоревший, снятый с ефрейтора, что лежал у крайней сакли, чуть в стороне от прочих.

— Опять дневник, — хмыкнул кто-то. — Лев, твой выход.

Лев надел очки, поднёс блокнот к жалкому огоньку прикрытого камнями костерка. В этот раз никто не хохотал и не ждал потехи — сидели молча, спрятавшись за камнем, и слушали. Лев читал ровно, тихо, переводя с листа, и с каждой строкой его голос становился тише.

— Пишет ефрейтор Хайнц Мозер, — начал Лев. — «…Мне выпала честь, какой нет ни у кого в роте. Меня приставили вторым номером к самому герру Груберу…»

Журавлёв бы сейчас навострил уши, будь он тут. Но Журавлёв сидел на высоте, в темноте, и ему было не слышно.

— «…Я его глаза, — читал Лев дальше. — Я нахожу цель, он снимает. За герром Грубером к этому дню сто сорок русских, подтверждённых. Его представили к Рыцарскому кресту. Работать рядом с таким — всё равно что стоять у алтаря…».

Лев перевернул страницу, пробежал глазами, поднял их на нас.

— Тут дальше про то, что их придали части, которая идёт на этот перевал. Он пишет: «наконец настоящая работа». Помечено позавчерашним.

Стало совсем тихо. Считать тут было нечего — всё сходилось само. Тот, кто весь день клал наших по одному с невозможной дали, звался Грубером, и на нём висело сто сорок жизней и крест впереди. А ефрейтор Хайнц Мозер, его глаза, лежал сейчас внизу у крайней сакли, обобранный. Странно, что второго номера такого важного нациста тупо в штурм отправили, но может он накосячил и не стал портить этим дневник?

— Выходит, глаза мы ему сегодня выбили, — сказал наконец Калюжный.

— Выходит, — сказал Дзагоев и, помолчав, негромко добавил: — Только зверь без глаз не слепнет. Он звереет.

Со снайпером пришлось мириться и принять ряд решений. Знаков различия не носить — командира он выцелит первым. Кучей не собираться. Через открытое — по одному и бегом. Приказы передавать связными, а не голосом через площадь. Мелочи, но мелочи в нашей ситуации очень важные. Я обошёл позиции и вдолбил это каждому лично, старясь не жалеть о том, что мертвым это уже не вдолбишь.

Ночь просидели тихо. Костерок притушили совсем, посты я расставил так, чтоб меньше высовываться, и запретил всякое хождение в рост даже в темноте. Грубер молчал где-то там, в чёрных горах, но молчал не потому, что ушёл. Он ждал утра, как и мы.

Журавлёв с высоты не спускался. Ему отнесли наверх воды и сухарей, и он остался в лёжке — сидеть, смотреть, ждать своей секунды, той единственной, когда чужой стрелок ошибётся.

Аман устроился рядом со мной, у пролома. Всю осень он и Поляков были парой, двумя необстрелянными, над которыми беззлобно посмеивались, и вот пары не стало. Аман не говорил об этом, и я не говорил. Он только смотрел в темноту дольше и пристальнее обычного, и я знал: если кто и поймает первым чужое движение внизу, то этот степной глаз.

— Спи, — сказал я ему. — Разбужу.

— Не спится, командир, — отозвался он тихо. — Погляжу.

И под утро, в самый глухой час, он себя показал.

— Командир, — шепнул Аман, тронув меня за плечо. — Внизу. У второй сакли слева. Ползут.

Я вгляделся — темнота, камень, ничего. Но Аману я привык верить. Я бы на месте немцев проверил нас на прочность ночью: не накатом, а тихо, лазутчиками — подобраться под сакли, снять часового, нащупать, где у нас слабость. Я по цепочке, ладонью по плечу, поднял ближних, и мы затаились, пропуская тех, кто полз, поближе — туда, где деваться им будет некуда.

Их было трое. Взяли их накоротке, без единого выстрела — Гацоев с ножом и двое ротных при нём — чтоб не будить гряду, где, может, уже прильнул к прицелу Грубер, ждущий, на какой вспышке мы себя выдадим. Управились в темноте, тихо, как он и сам любил. Одного, раненого, приволокли наверх — разведотделу он сгодится не меньше блокнота.

— Опять твой глаз, казах, — шепнул я Аману.

Он не ответил — только кивнул и снова уставился в темноту.

Утром немец полез снова — злее вчерашнего, будто торопился взять аул, пока мы не вросли в камень окончательно. Дошло до гранат у крайних сакель, до того, что Гацоев со своими встретил их в проломах штыками и прикладами, и с полминуты в улочке шла та быстрая грязная работа, где стрелять уже некогда. Отбили и это. Позиция держала, Цораев клал точно, а держаться в камне мы умели. К полудню стало ясно, что в лоб аул им не взять, и накаты сделались реже, злее, короче.

Но лёгкой службы больше не было. Грубер остался при нас, невидимый, и за день взял ещё одного — тот старался не высовываться, но когда отбиваешь накат, порой не высунуться нельзя. Люди двигались по аулу пригнувшись, перебежками, коротко, и разговаривали вполголоса, будто он мог услышать. Я ловил себя на том, что сам, выходя из-за камня, считаю про себя шаги до следующего укрытия.

Высоту мы держали. Проход держали. Внизу по открывшейся тропе снова пошло к фронту то, ради чего всё затевалось. А над нами, за грядой, сидел человек с крестом на груди и сотней с лишним людей за спиной.

Журавлёв не спускался. Он ждал. И я поймал себя на скверной мысли: рано или поздно один из них двоих ошибётся — и очень не хотелось, чтоб первым оказался наш.

— Не верю я этой тишине, — второй день бурчал Дзагоев.

Всю ночь он проверял позиции, разговаривал с бойцами и вообще выполнял должностные обязанности командира на высшем уровне. Немец сидел тихо, а значит мог прийти в любой момент со свежими силами. Командир слушал ветер, глядел на затянутое низкой ватной хмарью небо и время от времени сплевывал себе под нони:

— Копят, шайтаны. Кулак собирает. И погода ломается — к утру заметет.

Дзагоев не ошибся, с середины ночи начал валить снег — густой, мокрый, чужой этим камням, и покрыл собой все: осыпь, мёртвые сакли, убитых, которых так и не убрали со склона. Стало по-настоящему холодно, той высокогорной стылостью, что пробирает не снаружи, а изнутри, до самых костей. Люди кутались в свое и трофейное, жались к тёплым камням и стволам, и всё равно к утру у половины зуб на зуб не попадал. Цораев ещё с вечера доложил, что мин у него осталось на один хороший накат, не больше, и с тех пор сидел над своими трубами мрачнее тучи, будто прикидывал, как растянуть последнее.

Совет командиров провели короткий, в темноте, у прикрытого камнями костерка. Ситуация такая же, как у меня всегда на этой войне — мин нет, патронов в обрез, а немец собирает всё, что есть — значит, встречать надо не огнём, которого мало, а камнем и терпением, которого пока хватало. Дзагоев стянул людей с тихих флангов к тем двум-трём местам, где немец полезет наверняка, и посадил их там кулаком. Гацоева с его взводом отвёл в резерв — затыкать, где прорвётся. Цораеву велел беречь последние мины на самые густые скопления врагов.

Подбили запасы — остатки патронов, два последних диска для ДПшек и одна жалкая пачка патронов к ним. Мерзлые сухари, кусочек закаменевшего от холода сала и фляга спирта — даже «для сугреву» нельзя, не работает это, особенно перед накатом.

— Даже не знал, что тут так бывает, — Гурьев подышал на пальцы. — Может немцы с собой зиму притащили?

Немецкий снайпер никуда не делся — даже в затишье, снег и холод лежал где-то вдалеке и работал. Хорошо работал, гнида — к полудню снег ненадолго прекратился, и снайпер снял еще одного — связного, которого Дзагоев отправил ко мне. Одиночный, с той же дальней гряды, и снова наповал. Парень упал в снег, и снег вокруг него начал медленно темнеть.

— Не убирать пока, — одернул я тех, кто попытался сунуться. — Не подставляйтесь. Стемнеет — заберём.

Убирать своих на глазах у этого стрелка значило класть рядом второго.

Немцы пошли в атаку поутру, и так, что стало ясно — они собрали все, что смогли. Сперва по аулу прошлась артиллерия — не миномёты, а что-то посерьёзнее, подтянутое за ночь. Сакли вздрагивали, с кровель сыпался камень пополам со снегом, и в этом грохоте мы вжались в стены и ждали, пока их пехота полезет под прикрытием разрывов.

Один снаряд лёг точно в крайнюю саклю справа, где сидело отделение с ручным пулемётом. Стена сложилась внутрь, и когда осело, оттуда больше не стреляли. Я послал двоих откопать, кого можно. Вытащили одного, оглушённого, засыпанного по грудь; за вторым и третьим лезть было уже некогда. Правый край на минуту оголился, и я латал дыру на ходу, перекидывая туда людей с тихого фланга.

Пехота полезла — гуще прежнего, тремя волнами, по всему подходу разом, чтоб мы не знали, куда бросать последнее.

— Цораев, придержи мины! — крикнул я в затишек. — Не трать на первую волну! Жди, пока сгрудятся!

Он придержал. Пулемёты работали с флангов, винтовки били с крайних сакель, первая волна легла на подходе — но за ней шла вторая, и немец впервые за эти дни не откатывался, а пёр, переступая через своих. Колька держал середину и держал зло — свою машину он знал как рояль, бил короткими, экономил патрон. Долгая карьера второго номера смогла быстро превратить пацана в толкового пулеметчика. Первая волна докатилась в центре до крайних камней, совсем близко: я высадил в набежавших весь диск ППШ, Калюжный рядом бил из Токарева, кто-то швырнул гранату. Отбили ближних, но дальние продолжали копиться и переть.

Тогда Цораев и высыпал последнее — весь остаток разом, по распадку, где скопилась вторая волна перед броском. Рвануло густо, коротко, страшно, и вторую волну смело. А больше мин у него не было.

— Всё, командир! — долетело из затишка. — Пусто!

— Понял! — отозвался я. — Спасибо и на том! Винтовку в руки теперь, калибр поменьше, но врага косит не хуже!

— И то верно!

Тяжелее всего пришлось на левом фланге — там, где и в прошлый раз, где камень пониже и подход положе. Немец нащупал это место и полез в него всей третьей волной, упорно, не считаясь с потерями. Левый фланг держал Пузырев. Грузный, простуженный, он всю оборону сипел и поминал немца нехорошим словом, а тут вжался в свой дегтярь и бил короткими в полном соответствии с указанием «по возможности экономить патроны». Бил экономно, а жаль — его пулемет сейчас был главной преградой на этом направлении. Гурьев с Гнатюком кидали гранаты, помогая ему, Калюжный бил с фланга, но узел завязался на Пузырёве, и все это понимали.

Он выкосил первых, кто добрался до камней, срезал вторых, дал роте те минуты, за которые мы успели перебросить людей на опасный край. А потом его дегтярь замолчал.

Я обернулся на тишину. Пузырёв лежал за пулемётом, ткнувшись лицом в снег у казённика, и снег под ним таял. Гнатюк, огромный, подхватил его дегтярь, будто игрушку, и дал длинную по тем, кто уже лез через камни, и левый край устоял. А Пузырёва оттащили за сакли, в затишек, только когда отбили и эту волну. Не будет больше болеть.

А в самом ауле в это время едва не вышло скверно. Пока мы держали край, десяток егерей, пользуясь дымом и снегом, просочился проулками к башне — той самой, шамилёвской, с проломленным боком — и полез в неё. Место они выбрали с толком: из старой башни, с высоты, простреливался весь аул, все наши спины. Засядь они там — и оборона посыпалась бы изнутри.

Гацоев понял это раньше меня. Он уже вёл свой резервный взвод к башне проулками, и я успел только крикнуть вслед, чтоб взял ещё людей. Внутри началась работа, которую снаружи не видно: в темноте, на осыпавшихся лестницах, в тесноте старой кладки — ножами, прикладами, гранатами, брошенными наугад в проёмы. Гацоев лез первым, как всегда. Через несколько минут из пролома выкинули серое тело, потом ещё одно, а потом сверху махнули: чисто. Башню, которую полтораста лет назад не взяли с одного раза даже с пушкой, Гацоев отбил за десять минут — потому что изнутри, врукопашную, брать её оказалось проще, чем снаружи ядром.

— Крепкое место, — выдохнул он, спустившись, весь в чужой и своей крови. — Деды знали, где ставить. Хорошо, что теперь оно наше.

К полудню немец откатился, и на час-другой повисла рваная тишина — обе стороны зализывали раны и считали — не мертвых, а оставшиеся силы. Мы латали позиции, стаскивали последние патроны к приоритетным местам, оттаскивали убитых. Я обошёл роту и понял простое: ещё одного такого штурма нам не выдержать. Патронов — по горсти на ствол, мин нет, людей вполовину меньше, чем было утром. Раздражает — почему воевать всегда и везде приходится вот так⁈

Немец тоже это понимал, и после полудня поднялся снова, в последний раз, зло и отчаянно, как поднимаются, когда знают, что другого раза не будет. Он бросил разом всё, что осталось, по всему фронту, и мы встретили его тем, что осталось у нас — несколькими горстями патронов и злостью.

Патроны кончились быстро. Дальше дрались тем, что под рукой: последними гранатами, потом камнями, потом прикладами и ножами, когда егеря добрались до крайних камней и полезли через них. Я расстрелял всё, что было в автомате и в трофейном пистолете, и бил уже прикладом, как все. Дзагоев дрался рядом — немолодой, кряжистый, и страшный в деле: без единого лишнего движения, как человек, делавший это всю жизнь. Гацоев со взводом метался от пролома к пролому, затыкая прорывы. Гнатюк орудовал пузырёвским дегтярём, пока оставались, а как кончились — взялся за камни, и камнями его лапищи работали не хуже. Держались на том, что отступать по такому снегу и такой круче было некуда — позади только пропасть да свои мёртвые.

В какой-то миг егеря вклинились у центральной сакли, и на несколько секунд показалось — продавили, всё. Гацоев с тремя бойцами ударил вклинившимся во фланг, в упор, и заткнул прорыв — потеряв двоих, но заткнул. Ближе немец в тот день не подошёл.

А наверху, на отроге, у Журавлёва в тот день наконец случилась его секунда. Всю ночь он переползал левее, под снегом, брал гряду под новый угол — тот, о котором говорил. И когда немец пошёл на штурм и Груберу стало не до осторожности, когда ас торопился снять побольше наших в общей неразберихе и бил чаще обычного, Журавлёв его нашёл. Не тень на этот раз, а человека: серую фигуру у знакомого камня, привставшую на локте для нового выстрела.

— Есть, — выдохнул Хасанов, поймавший то же самое в трубу. — Держи его, Кречет. Держи.

Журавлёв не дышал. Он вёл фигуру целую вечность, длиной в удар сердца, вносил поправку на ветер, на снег, на эту невозможную даль — и мягко выбрал спуск.

Далеко на гряде фигуру дёрнуло и смахнуло за камень. Журавлёв успел увидеть это движение — резкое, неправильное, не такое, каким человек уходит в укрытие по своей воле — и потерял цель.

— Попал? — шепнул Хасанов.

— Не знаю, — отозвался Журавлёв, не отрываясь от прицела. — Ушёл за камень. Может, зацепил. Может, испугался и позицию меняет.

Больше с той гряды в тот день не стреляли. Грубер замолчал — надолго ли, никто сказать не мог.

Последний штурм захлебнулся в сумерках, на гребне, в рукопашной. Немец выдохся — выложил всё и не взял. Он оставил на склоне, в снегу, столько своих, сколько мы за все эти дни не видели, откатился вниз, к камням, и больше не поднялся.

К вечеру повалило так, что склон исчез в белом море, и стрелять стало не по кому и незачем. И этот снег впервые обернулся милостью: он завесил склон, ослепил дальнюю гряду, и под завесой мы наконец забрали своих — тех, кого Грубер всё это время не давал тронуть. Носили молча, складывали за саклями. Пузырёва, связного, и тех, кого не досчитались раньше. Заодно собрали с трупов оружие и патроны. Получилось много, до невольного сожаления о том, что не было возможности собрать это раньше.

Аул держался. Проход держался. А немец там, внизу, зарывался в снег и, судя по всему, надломился не только здесь — что-то в его напоре сломалось, будто он выложил в этот день не только силы, но и веру, что перевал вообще можно взять.

Дзагоев поднялся ко мне на гребень, отряхивая снег с бурки, и долго молчал, глядя вниз, в белую муть, где пропал разбитый немец.

— Выдохся, — проговорил он наконец, и в голосе его было не торжество, а усталость. — Не сегодня-завтра встанет совсем. Зима теперь на нас работает. Перевал за нами.

— Дорого, — заметил я.

— Дорого, — не стал спорить он. — В горах дёшево не бывает.

Я прошёл по аулу под вечер. Роту эта неделя проредила крепко: живых осталось меньше, чем хотелось, и каждый был чёрен лицом, вымотан, обморожен по краям. Аман сидел у пролома один — там, где раньше сидел бы вдвоём с Поляковым, и чистил винтовку заиндевевшими пальцами, молча, упрямо, будто в этой работе было спасение. Мешать я ему не стал.

Журавлёв спустился с высоты уже в сумерках, заснеженный, с чёрным от бессонницы лицом. Рассказал про несколько дней чистой снайперской стойкости и честно признался:

— Крови не видел, — покачал он головой, стягивая заиндевелую винтовку с плеча. — Значит, не считаю. Может, зацепил, может, нет. Замолчал — и всё.

Он не приписывал себе того, чего не видел, и я его в этом понимал. Знать бы наверняка, но чего нет, того нет.

Наверняка известно одно — большой ценой, но мы отбили перевал и удержали его, и это чего-то да стоило. Немец под снегом зализывал раны и, кажется, впервые за осень задумался, туда ли лезет. А где-то там, за грядой, в белой мгле, молчал стрелок с крестом на груди и увеличившимся за эти дни счетом — живой ли, раненый ли, мы не знали, и от этого незнания было холоднее, чем от снега.

С перевала нас сняли на четвёртый день. Из врагов к этому моменту у нас оставался только мороз, потому что немец больше не лез — выдохся, зарылся в снег, зализывает раны. На смену пришла пара стрелковых взводов, опытная, укомплектованная, и я передавал позиции их лейтенантам с тем же чувством, с каким на той высоте когда-то принимали её у нас: держи, браток, теперь твоя очередь мёрзнуть.

Роту отвели вниз, в аул побольше и пожилее, к самому подножию, где ещё жили люди, топились сакли и можно было впервые за много дней разогнуться в полный рост, не считая шагов до укрытия.

Первым делом — баня в пустой сакле у ручья: раскалили камни, натаскали воды, завесили вход плащ-палатками, и повалил такой пар, что в двух шагах человека не разглядеть. После недель в мокром, вшивом, промёрзлом обмундировании это был не мыльный чад, а прямое доказательство того, что рай существует.

Мужики полезли париться с гоготом, кряканьем и полными радости матюгами. Гнатюк, здоровенный, красный, хлестал себя пучком каких-то горных прутьев вместо веника и ухал на всю саклю. Колька тёр спину Калюжному, а тот травил байки. Пар перемешивался с руганью, смехом, плеском — и на пару часов войны будто не стало вовсе.

Рота поредела и украсилась шрамами. Новички смотрели на нас, прошедших через Одесско-Севастопольскую мясорубку и совершивших долгий, далекий от комфорта вояж в Крыму. Смотрели, стараясь не задерживаться взглядами на свежих и подзаживших шрамах и явно прикидывали — через какое время их организмы тоже станут настолько же красивыми? Заметил это не я один, но ответил только Гурьев: окатывая себя из тазика и довольно фыркая, он заявил:

— По нам, как по дереву, года считать можно. Только у дерева кольца внутри, а у нас снаружи.

— Ты, главное, новые кольца не спеши набирать, — посоветовал Калюжный. — А то ишь, коллекционер.

Отмылись, отпарились, переоделись в чистое, которое принес «младший старшина» Федька, и впервые за долгое время почувствовали себя нормальными, почти мирными, людьми.

Утром нашу роту собрали Дзагоев и Боровой. Ночью шел снег, маленькую площадь перед сельсоветом едва успели почистить, дул привычный уже, но от этого не становящийся теплее ветер. Настроение далеко от парадного — Дзагоев без бумажки, Боровой рядом с коробочкой наград, но так — надо, потому что мы удержались там, где держаться было почти нельзя.

Боровой читал коротко, Дзагоев вручал. «За отвагу» — Гурьеву, Гнатюку — «За боевые заслуги», прочим — медали помельче и благодарности в приказе. Каждому Дзагоев жал руку и говорил своё, негромкое, отдельное, и это стоило дороже самой медали.

Гурьев, получив свою, приосанился и обвёл строй победным взглядом. А после, когда разошлись к кострам, подступил к Гнатюку с видом человека, которому сама справедливость выдала мандат.

— Видал? — он щёлкнул ногтем по новенькой медали. — «За отвагу». А у тебя — «заслуги». Отвага, Тарас, выше заслуг. Стало быть, я тебя и посильнее буду. Официально теперь. С бумагой.

— С бумагой, — согласился Гнатюк, не поднимая головы от котелка. — Сила-то в бумаге, ну да.

— А раз официально — пошли, перетянемся. Гора ровная, светло ещё.

Гнатюк вздохнул, как вздыхает человек, которого отвлекают от еды по пустяку, и отставил котелок.

Мужики сбежались мгновенно — халявное зрелище в горах на вес золота. Нашли плоский камень, накрыли телогрейкой, сцепились. И снова, как в прошлый раз, началось с рыка и багровых лиц.

— Ставлю на медаль! — объявил Колька. — На отвагу ставлю! Гурьев с наградой, ему теперь сам бог велел!

— А я на заслуги, — подмигнул Калюжный. — Заслуги — они молча работают.

Гурьев жал так, что жилы вздулись верёвками, и поначалу даже повёл руку Гнатюка книзу — медаль, что ли, придавала. Но Гнатюк переждал, крякнул, налёг всей своей шахтёрской тушей — и медаль «За отвагу» не помогла. Гурьевскую кисть приложило к камню коротко и обидно.

— Два-ноль, — подытожил Гнатюк, забирая выигранный кисет. — Отвага, она в бою хороша. А на камне — вес нужен.

— Так я с медали разомлел, — Гурьев тряс отбитой рукой. — Расслабился от почестей. Вот сдам её на хранение — тогда поглядим, три-ноль или как.

— Сдавай, — хохотнул кто-то. — Медаль-то не виновата, что рука слабже.

Хохотали долго. Гурьев дулся ровно до тех пор, пока ему не поднесли выигранный кем-то трофейный шоколад, после чего мировая была немедленно заключена и съедена.

А на следующий день пришло пополнение. Привычное, маленькое, чисто дыры залатать хоть как-то. Троих новичков определили к нам. Совсем зелёные, из последнего призыва, необстрелянные, глядели на нас, битых и обмороженных, как на что-то среднее между героями и ожившими покойниками.

Первый, Сёмушкин, был мал, тощ и восторжен; я сразу заподозрил, что и этот приписал себе годик-другой, уж больно по-мальчишески у него горели глаза. Второй, Гладков, бывший счетовод из райцентра, в очках, аккуратный до чрезвычайности. Он и винтовку принял так, будто ему вручили не оружие, а казённую ведомость под роспись. Третий, Пшённый — рослый, голосистый, из тех, кто ещё пороху не нюхал, а уже знает, как надо воевать, и не прочь научить бывалых.

— Вы, дядьки, не сомневайтесь, — объявил Пшённый с ходу. — Я стрелять мастак. Я немца за версту сниму.

— Снимешь, снимешь, — успокоил Калюжный. — Ты пока хоть за версту его разгляди сперва.

Опекать зелень поставили Амана. Кого еще, как не человека, который ещё осенью сам был ротным слабаком, который задыхался на тропах и мучился с высотой, а теперь ходил по горам как свой и учил новичков тому, чему когда-то Дзагоев научил его.

— Дыши животом, — втолковывал он оторопевшему Сёмушкину, показывая. — Медленно. Спешить будешь — сдохнешь на первом подъёме, гора прыти не любит. И портянки на ночь суши, хоть под рубахой на пузе. Мокрая нога в горах — мёртвая нога.

Слова были не его, чужие, дзагоевские, но выговаривал он их с такой спокойной уверенностью, что новички слушали, разинув рты. Я смотрел на это и думал, что рота — штука живучая: одни погибают, а других рота будто сама вытачивает из сырого материала, и так тянется до самого конца — пока есть, кому и от кого передавать науку выживания.

Вечером сидели у очага в теплой сакле, разморённые ежедневной баней, едой и первым за долгое время относительно долгим покоем. Дзагоев, разговорившись, рассказывал про свои горы — и слушали его даже те, кто обычно травил байки сам.

Он говорил о том, как здесь жили до войны и до всех войн, как строили сакли и башни, как враждовали и мирились роды, как ходили за солью через перевалы, которые мы теперь обороняли. Голос у него был неторопливый, и в этом голосе горы делались не грудой камня, за который умирают, а домом, у которого своя долгая память.

— Ту башню, что мы отбили, — рассказывал он уже слышанное, глядя в огонь. — Мои деды держали против царёва войска. При Шамиле. Заперлись, лестницы убрали, долго не давались. А взяли их, когда пушку подвезли. Камень человека держит, а пушку — нет. Любую крепость возьмёшь, было бы чем да хватило бы терпения.

Он помолчал и добавил, будто про себя:

— Только терпения у горы всегда больше, чем у того, кто её берёт. Это надо помнить, когда полезем на что покрепче нашего аула. А полезем, чую.

А назавтра пришла почта — первая за долгие недели, застрявшая где-то в горах вместе с обозами. Это был праздник почище бани. Роту было не узнать: суровые битые мужики сидели по углам, шевеля губами над серыми треугольниками. Кто улыбался, кто хмурился, кто украдкой тёр глаза. Письма из дома — штука на войне посильнее иного боя.

Калюжному пришло сразу три — от жены, накопилось на почте. Он читал их по кругу, то ухмыляясь, то мрачнея, и под конец ушёл куда-то один, сунув треугольники за пазуху. Кольке мать прислала письмо и засушенный кленовый лист — зачем лист, он объяснить не захотел, но берёг его пуще письма. Гнатюку не пришло ничего, и он делал вид, что ему всё равно, хотя видно было, что не всё равно. А новичкам и писать-то ещё некому — дома не успели узнать, куда их занесло.

Было письмо и мне. Из детдома. Я его вертел в руках дольше, чем надо, прежде чем распечатать: когда меня записали в без вести пропавшие, туда наверняка ушла бумага, и дети мои детдомовские месяцами не знали, жив я или нет. А теперь, выходит, узнали. И непонятно, где старые письма — их не быть не могло, но куда и зачем везти письма «без вести пропавшему»? Это — относительно свежее, и я полагаю, что в детдоме увидели ту «героическую» газету.

Я распечатал конверт, достал аккуратно сложенный, украшенный маленькими рисуночками в свободных от крупных, старательно-округлых букв местах, лист.

«Здравствуй, Вася», — узнал я почерк воспитательницы. — «Прежде всего мы с ребятами от всей души поздравляем тебя с получением звания Героя Советского Союза. Мы гордимся тобой, и с каждым днем все сильнее ждем конца этой ужасной войны, чтобы увидеть тебя в родных стенах».

Я моргнул и продолжил читать.

«Долгие, страшные месяцы не знали мы, где ты. Не знали, но верили в то, что ты — жив, и обязательно к нам вернешься».

Я представил. Месяц, другой, третий, четвертый… Все это — на фоне каскада новостей об отступлениях, перегруппировках и упорного вгрызания в каждый метр земли, которую нельзя отдавать врагу, потому что враг этот не контрибуций и кусочек территории отжать пришел, а физически убивать людей.

Дальше письмо писали сами дети, по очереди, разными почерками. Первым, крупными буквами, с нажимом, писал кто-то постарше:

«Товарищ Сидорин! А мы всегда знали, что вы живой. Нам говорили — пропал без вести, а Анна Петровна плакала. А мы не верили. И вот в газете вы, с Звездой. Мы её на стенку повесили, газету. Все ходят смотреть».

Дальше, помельче и вкривь, писал какой-то Алёшка:

«А правда вы генерала ихнего самого главного убили? Фельдмаршала? Тут спорили, фельдмаршал больше генерала или нет? Я говорил, что больше. Скажите им, что я прав».

«Понимаем, ты нас от фашистов защищаешь, даже маршала застрелил, но мы очень по тебе скучаем. Пожалуйста, пиши нам и больше не пропадай так долго, ладно?».

Постараюсь.

Потом совсем крупно, печатными, каждая буква с домик — младшие:

«Прыходити к нам. Мы вас ждём. Нюра нарисовала вам танк».

И последней — снова воспитательница, ровным учительским почерком:

«Василий, родной. Не знаю, дойдёт ли. Ребята замучили — каждый день про тебя спрашивают, ты у них теперь заместо всех сказок. Береги себя, если можно себя на войне беречь. Мы тебя дождёмся. Все до одного».

Я перечитал дважды. Потом отошёл за саклю, где никого, и постоял там, глядя на горы, пока не отпустило. Смешно. Прошёл Севастополь, катакомбы, облавы, две зимы войны, свалил фельдмаршала, получил Звезду, а как будто так и надо — война сама несет, потоком, а я гребу, как могу. А здесь… Здесь при взгляде на криво нарисованный маленький танчик в сердце щемит.

Я зашел в саклю, в тепло. Сел за стол перед затянутым плащом окошком, запалил окопную свечку и начал писать ответ, потому что не знал, когда еще получится, а не написать в ответ я не мог. Спите спокойно, малыши — «товарищ Вася», как и раньше, защищает от фашистов, и делает это без лишней скромности неплохо.

Через день Дзагоева вызвали в штаб. Мы ждали его как всегда в таких ситуациях — споря о том, поставит ли командование сложную или почти невыполнимую задачу. Дзагоев по возвращении с видимым удовольствием потянул время, откупившись коротким «Отдых кончился, бойцы!», а к вечеру собрал командиров. Когда я пришел, карту уже успели развернуть на столе, я бросил взгляд на пометки и выдохнул — халява кончилась только формально.

Дзагоев ткнул пальцем в точку карты, где ниточка дороги ныряла в гору и выныривала с другой стороны:

— Немец возит свое добро по дороге через хребет. Через тоннель. Пока тоннель цел, у него короткий путь к перевалам, в обход всего, что мы держим. Приказ — обрушить. Закрыть ему гору, — майор посмотрел на меня. — Сапера своего возьмешь, — вздохнул. — Только не говори ему, что он этот тоннель сам в 38-м прокладывал, может не узнает.

А? А, помню.

— Точно, Лев рассказывал, как на Кавказе дороги строил, — кивнул я. — Плохо, когда дело рук своих обнулять приходится, но что поделать?

— Война, — кивнул Дзагоев.

— Война.

— Срисовывай, — велел майор.

Я срисовал карту.

— Первый раз сам группу поведешь, — продолжил Дзагоев. — Путь далекий, но не козьими тропами. Пройдете.

— Пройдем, — кивнул я.

Выросли, специфику района поняли, а у Гацоева дел и без нас хватит.

Майор достал из планшета листочек и передал мне:

— Разведка полежала, интервалы посчитала. Караваны идут по утрам, с той стороны хребта. Патруль по дороге — парный, раз в два часа. У каждого входа в тоннель — по часовому. Между тем, как уйдёт ночной патруль, и тем, как утром подойдёт караван, есть окно. Часа полтора, может, чуть больше. Не теряй.

Надежда на то, что Лев не узнает тоннель, рухнула как только я подошел к нему после совещания и показал свою самодельную карту. Даже в таком исполнении саперу хватило одного беглого взгляда, чтобы помрачнеть. Пока я отгонял желание поставить себе «отлично» по ручной картографии — узнал же, блин! — сапер тихо вздохнул:

— Мой тоннель это, Вась. Мы эту гору два года долбили. Каждый метр вот этими руками… — он показал ладони и замолчал.

Я хотел сказать, что после войны все восстановим. Хотел сказать, что то, что служит врагу порой приходится ломать. Хотел сказать многое, но толку-то? Легко хлопнув сапера по плечу, я тихо позвал:

— Идем до старшины вв получать.

Вздохнув, Лев хлопнул себя по бедрам и поднялся на ноги:

— Пошли.

Потом, если сапер не скиснет окончательно, спрошу, что чувствует человек, которому пришлось за полтора часа уничтожить два года своей работы. Уверен — ничего хорошего, но не спросить почему-то не могу.

Группу собрал маленькую, с нужным опытом: я, Гурьев с Хасановым — на часовых, Лев с двумя ящиками взрывчатки — главным по делу, Калюжный и Колька для прикрытия. Новичков прихватил в связи с возможностью относительно легко пройтись по горам и может быть немного пострелять — Сёмушкина, Гладкова и Пшённого. Пусть посмотрят, как работают, прежде чем самим лезть в мясо.

Пшённый, было, приосанился — настоящее дело, диверсия — но Аман, которого я приставил к новичкам «куратором», быстро вернул ему здравый смысл:

— Рот закрой, дыши носом. Тут кто громко дышит, того первым и хоронят.

Вышли в ночь. Гора упиралась в чистое, покрытое звездами небо чёрной громадой, и где-то в её боку пряталась дыра, которую Лев когда-то прорубил для жизни, а нынче должен был закрыть для смерти.

К тоннелю подобрались перед рассветом. Залегли на склоне над въездом и первым делом дождались последнего ночного патруля — того самого, после которого открывалось окно. Пара мотоциклов проехала понизу, неспешно, с остановкой для разговоров с часовыми. Фары скрылись в тоннеле, выбрались с другой стороны и ушли дальше по дороге, в темноту. Разведка Дзагоева не соврала: патруль ушёл, окно открылось.

Теперь у чёрной арки портала оставался только часовой — переминался, курил в кулак, поглядывал на дорогу, скучал, как скучает всякий часовой в глухой предутренний час, когда кажется, что уж этой-то ночью ничего не случится. С той стороны горы, у второго входа, по словам разведки, торчал такой же.

Я поднял руку и жестами отдал приказ. Хасанов кивнул и скрылся в темноте — ему придется в одиночку обойти гору и снять часового с дальней стороны тоннеля. Я был уверен, что он справится, а мы с Гурьевым поползли к ближнему входу. Полежали, отсчитывая время на подход. Ждать вслепую было так себе — я лежал, считал про себя минуты, отпущенные Хасанову на обход, и смотрел на курящего внизу немца, которому оставалось жить ровно до конца моего счёта.

Решив, что Хасанов уже занимается делом с той стороны, я махнул Гурьеву, и мы подобрались поближе. Еще жест — парадоксально тихий для своих размеров охотник начал обползать врага справа. Я подождал, дав ему подобраться поближе, достал из кобуры пистолет — для подстраховки — навел на безмятежного, зевающего часового и пошелестел кустами. Немец дернулся, повернулся, и тут на него бросилась огромная тень. Навалилась, слилась силуэтами. Из тоннеля, на излете дальности, на дорогу упали остатки луча и моргнули трижды — сигнал, что Хасанов справился.

Повернувшись к склону, я позвал:

— Лев, часы включились! Давай!

Внутри тоннель было темно и холодно — тем самым холодом, который бывает только под толщей камня. Мы шли с прикрытыми фонарями, и в скупом свете открывалась работа Льва и его бригады: ровный свод, тёсаный камень, аккуратная кладка там, где гора крошилась и её надо было подпереть. Тоннель был прямым, как бутылочное горлышко, и в нашей ситуации это страшно: ни поворота, ни ниши, ни выступа — спрятаться негде. Войди сейчас в любой из входов патруль с фонарём, направь свет вдоль — и мы все на ладони, как мишени в тире, и деться нам будет некуда, кроме как под пули. Эта мысль сидела в затылке всё время, что мы там пробыли.

Лев переменился. Робость и горечь, что были в нём у костра, ушли — остался инженер, знающий своё дело до последнего камня. Он вёл фонарём по своду, читал его, как страницу.

— Не абы где рвать надо, — говорил он тихо, больше себе. — Дуром заложишь — осыплешь пару метров, немец за день разгребёт. Надо в замок свода бить, в двух местах, где гора сама на себя давит. Вот здесь. И здесь. Тут вся гора и сядет.

Он показывал места, а я смотрел на его лицо в отсвете фонаря и понимал, что он помнит это не по чертежам, а руками. Вот тут, у этого камня, он, наверно, стоял, когда пробили последний метр и две стороны горы встретились, и была радость, и, может, качали кого-то на руках. А теперь он к этому же камню прилаживал заряд.

У второй закладки, в самой горловине свода, Лев задержался дольше. Провёл ладонью по кладке, будто здоровался или прощался.

— Вот здесь мы последний метр брали, — обронил он мне, не оборачиваясь. — Два года шли навстречу с двух сторон, и здесь встретились. Пробили кувалдой последний камень, я в дыру руку просунул — а с той стороны её пожали. Пожали руку сквозь гору, — он едва заметно улыбнулся, вставил шашку в трещину, примял ладонью и посерьезнел. — А теперь я эту гору обратно закрываю.

Ответить было нечего, да он и не ждал ответа.

На середине дела снаружи мигнул свет.

По дальней стене тоннеля пробежал бледный, далекий отсвет фар — кто-то ехал по дороге к тому, дальнему входу. Мы замерли все разом, прижавшись к стене, к камню, которого не хватало, чтоб укрыться. Если это ранний караван, если он сунется в тоннель — конец, мы посреди прямой кишки со взрывчаткой в руках.

Сёмушкин рядом со мной задохнулся от страха, качнул локтем ящик, и тот скрежетнул о камень — негромко, но в этой каменной тишине показалось выстрелом. Аман зажал новичку рот ладонью, вдавил его в стену, и мы все окаменели, слушая, как снаружи тарахтит чужой мотор.

— Мотоцикл, — выдохнул Хасанов, стороживший у дальнего входа, скользнув к нам вдоль стены. — Один. Проехал мимо, к посёлку. В тоннель не сунулся.

Свет ушёл. Мы выдохнули и снова взялись за дело. Лев за эти секунды не выронил ни шашки, только пальцы у него, я заметил, чуть подрагивали — не от страха, от спешки.

— Готово, — сказал он наконец, отступая и сматывая последние витки провода к выходу. — Обе закладки в нитку. Дёрнешь — гора сядет.

Он оглядел свод последний раз — долгим, печальным вглядом — и первым пошёл к выходу, разматывая за собой провод. Наружу выбрались, когда небо на востоке уже посерело. Окно наше кончалось — скоро по расписанию должен был потянуться утренний караван.

Часовых мы оттащили в стороны и прибрали, чтоб издали пост казался просто пустым, а не разгромленным. Провод Лев вывел вверх по склону, к камням, откуда просматривался ближний вход и кусок дороги перед ним. Приладили провод к подрывной машинке и залегли в снег, за побелевшие камни, не забыв замести за собой следы.

Нормально справились с фазой один — заложили, ушли, никто не застукал, тоннель заминирован и ждёт. Оставалось самое простое и самое поганое в любой засаде — ждать. Лев лежал рядом со мной, у машинки, положив руку на её ручку, и смотрел вниз, на чёрную арку своего тоннеля, из которого ему предстояло сделать могилу. Лицо у него было такое, что я отвернулся.

— Идут, — шепнул вдруг Хасанов, приникший к биноклю. — С той стороны. Пылят.

Поднял бинокль и я — далеко на дороге, за поворотом, поднималась пыль, и в ней угадывались первые машины утреннего каравана, катившие прямиком к тоннелю. Караван шёл не спеша — несколько крытых брезентом грузовиков, легковушка, бронетранспортёр в голове. Утренний, сонный, но уверенный в себе, каким и полагается быть каравану там, где ему бояться положено только по уставу, а реально — почти нечего.

Я лежал у машинки, рядом с Львом, и ждал одного: чтоб головная машина втянулась под арку, а за ней и остальные — тогда вся колонна ляжет вместе с горой.

Но у самого входа караван встал.

Бронетранспортёр приткнулся, не доехав до портала полусотни метров, и замер. Из легковушки выбрался офицер, поглядел на тоннель, на отсутствие часового — и не двинулся дальше. Что-то бросил своим, и по колонне пробежало движение: моторы не глушили, стволы повело по склонам.

— Учуял, — догадался Калюжный. — Часового нет. Он и насторожился.

Жалко, что не сунулись, но ожидаемо — немцы не дураки, и пустой пост перед темным, простреливаемым насквозь и удобным для минирования тоннелем, очевидно, заставит насторожиться любого.

Помедлив, от колонны отделились двое — пешие, с автоматами наизготовку — и осторожно двинулись к чёрной арке. Проверить. Разведать, прежде чем гнать в дыру машины. Двое егерей дошли до арки, помялись на пороге — темнота тоннеля и им была не по душе — и шагнули внутрь.

— Всё, — решил я. — Щас увидят заклад, орать начнут. Давай, Лев, хоть этих накроем.

Лев секунду не шевелился. Потом положил обе руки на ручку машинки, поглядел вниз, на чёрную дыру, которую два года прорубал в горе, выгрызая путь для людей и жизни, и не стал отводить глаз.

— После войны жить так, — прошептал он сам себе. — Чтобы не пришлось ломать то, что строил сам.

И крутанул ручку.

Гора ахнула. Из обоих порталов хлестнуло пылью, каменной крошкой и дымом, свод в глубине просел, дрогнул — и сложился, и с грохотом, от которого качнулся склон под нами, тоннель осел сам в себя. Там, под тысячами тонн камня, остались двое немцев, которых мы не знали, и два года Львовой работы.

Когда пыль улеглась, на месте входа лежала осыпь. Гора закрылась. Пути через хребет больше не было. Караван с той стороны потоптался, пострелял для острастки по склонам — наугад, никого не задев — развернулся и ушёл обратно. Целый. Большая добыча укатила из-под носа, оставив нам два трупа под завалом и закрытую дорогу.

— Ушли, — Калюжный сплюнул. — Весь огород — ради двух пеших да кучи щебня.

— Не ради них, — отозвался я. — Ради дороги. Дорогу закрыли — значит, не зря. Немец теперь в обход попрётся, лишний день потеряет, а этот день кому-то из наших, может, жизнь спасет.

Говорил я правильные вещи, и сам в них верил, но на душе всё равно было погано.

Назад шли молча. Лев отстал, брёл в хвосте, и раз, обернувшись, я увидел, как он остановился на перевале и долго глядел назад — туда, где вместо чёрной арки его тоннеля белела теперь осыпь под снегом. Окликать я не стал. Пусть попрощается.

На базе он сдал остаток взрывчатки старшине, отчитался Дзагоеву коротко и по делу — обрушен, дорога закрыта — и ушёл к себе. Вечером сидел один, протирал и без того чистые очки, в общий разговор не лез. Мужики его не трогали: каждый понимал, что человек нынче похоронил не немцев, а кусок себя.

Я подсел к нему уже затемно, молча протянул кисет. Он свернул, прикурил, затянулся.

— Ничего, Лева, — попытался я. — Отстроишь после войны. Новый, лучше прежнего.

— Отстрою, — согласился он тихо, глядя в огонь. — Если доживу. И если после войны будут ещё строить, а не только ломать, — он помолчал и добавил — Хочется верить, что будут.

Отдохнуть после тоннеля толком не дали. По сути-то и не от чего отдыхать было, но это — другой вопрос, а Дзагоева снова выдернули в штаб. Он вернулся оттуда чернее обычного, а следом за ним, на второй машине, приехал Тимаков — тот самый начальник разведки, что когда-то гнал нас брать безымянную высоту в лоб. С тех пор он не переменился ни на волос, зато обрел подполковничье звание — полагаю, за ту эпичную битву за аул.

— Крепость, — без предисловий начал он, разложив на камне карту и аэрофотоснимок. — Вот здесь, на выходе из ущелья. Немец сел в неё и запер дорогу. Пока сидит — мы через это ущелье не пройдём, а нам через него надо. Взять. Сроку — двое суток.

Я поглядел на снимок и не сразу понял, что вижу. Не форт, не дот — скала. Отвесная стена в полгоры, а в ней, если приглядеться, чернели правильной, не природной формы, рукотворные провалы: бойницы, входы, лазы. Кто-то давным-давно врубил в этот отвес казематы, галереи, ходы, и получилась крепость, которую не обойти и не объехать — только взять, если сумеешь на неё влезть.

— Весёлое место, — обронил Калюжный, заглянув через плечо.

— Проверим, — хмыкнул я.

Смотреть крепость поехали втроём: я, Дзагоев и Гацоев. Залегли на дальнем отроге, приникли к биноклям, и чем дольше я смотрел, тем меньше мне нравилось. Крепость сидела в отвесе так, что снизу к ней вела одна-единственная тропа — узкая, простреливаемая насквозь, вьющаяся по голой стене. По ней и ходили немцы, мелкие фигурки, спокойно, по-хозяйски: они знали, что тут их не достать. Бойницы смотрели на тропу и на подход, пулемёты держали каждый метр.

— Тут и дивизию положить можно, если дуриком лезть, — поделился я своим мнением с местными.

— Хоть год с неба бомбы кидай — ей хоть бы что будет, — согласился Гацоев.

Дзагоев свое мнение пока держал при себе, а я считал огневые. Две бойницы держали нижнюю треть тропы, ещё две — верхнюю, а одна, самая противная, венчала вход, куда тропа упиралась. Пять пулемётов, разнесённых по вертикали так, что мёртвых зон на тропе не оставалось: где не достанет одна бойница, там накроет соседняя. Сколько лет назад эту крепость построили, а основные принципы не изменились — достаточно вместо лучников поставить стрелков и пулеметы, и сиди себе сколько хочешь. Против такого расклада масса не помогала: тропа пропускала людей по одному-два, и так же, по одному-два, крепость будет их снимать как в тире.

Дзагоев убрал бинокль и потер ладонями посмурневшее лицо.

— Наша это крепость, — наконец, буркнул он. — Два века ей. Старше той, малой башни из аула. Там — малая, а здесь — настоящая. Деды тогда внутри сидели, от Царя держались. Крепко держались, пока измором не взяли, — он помолчал и добавил. — У нас «измором» времени нет.

— Мудрость предков поможет, товарищ майор? — повернулся я к нему.

— Поможет, — без радости кивнул Дзагоев. — В лоб по тропе — не мудрость, дурость чистая. А с умом… — он вернул к глазам бинокль и принялся им водить, продолжая рассказывать. — Наверху, я помню, лаз был — тропа козья, с тыла, через расщелину. Дед показывал, мальцом еще водил. Если цела, и немец о ней не знает — можно малой группой ему прямо на голову выйти.

Опять «если», и опять двойное, если не тройное — на каждом шагу сюрпризы ждать могут, не только на тропе. Остается, как всегда, надеяться на навыки и везение.

— Что думаешь, Тембол? — спросил Дзагоев.

— Дело складывается, — медленно ответил тот. — По бойницам минометом, отвлечь, пока мы мудрость предков сверху не сбросим.

— Вась? — повернулся Дзагоев ко мне.

У меня соображений было больше, но не намного — суть Гацоев озвучил исчерпывающе: здесь отвлекаем, а лезем сверху.

— Осталось убедить Тимакова, — вздохнул Дзагоев.

Горе-командующий с любовью к стрелочкам слушать отказался.

— Лаз, расщелина, дедовы сказки, — он постучал карандашом по карте. — У меня срок, майор, а не этнография. Пока ты будешь искать козьи тропы, немец нас в этом ущелье живьём сгноит. Крепость берут штурмом. В лоб, по тропе, массой. Одни лягут — другие дойдут.

— По той тропе никто не дойдёт, товарищ подполковник, — возразил я. — Она под пулемётами вся. Положим людей и не возьмём.

— Стволы перегреваются, патроны — заканчиваются, — отмахнулся он. — Война, на войне приказ важнее личного состава. Еще вопросы, товарищ Герой? — поднял на меня неприязненный взгляд.

Сука.

— С чем связана спешка, товарищ подполковник? — вместо меня спросил Дзагоев. — Я эту крепость знаю, я здесь вырос. Там пять пулеметов так стоят, что тропа и склон до последнего камня простреливаются. Здесь не храбрость нужна, а голова. Дайте день — возьмем аккуратно, малой кровью.

— Дня у меня нет, — Тимаков поглядел на него, как на пустое место. — У меня приказ и срок. Разговорами крепость не берут, берут кровью. Не трясись, горец — тебя не гоню…

Дзагоев сжал кулаки.

— … Штрафная рота прибыла, пока вы козлами тропы искали. Вот она и возьмет, а вам, многократно награжденным красноармейцам и командирам, — Тимаков обвел нас взглядом. — Пусть будет стыдно.

Спорить было бесполезно. Он уже всё решил, и решение это подписывал чужой кровью — ко владельцам последней, ставить задачу, подпол и пошел, а мы втроем смотрели ему вслед.

— Плохо идет, — заметил Гацоев. — Ноги скользят, — поцокал языком. — Вай, в ущелье бы не упал.

— Всю гору запоганит такой хороший человек, — с горькой иронией согласился Дзагоев.

— Гора — не гора, а нам эту проблему так или иначе решить придется, — мрачно заметил я. — Я с начала войны вокруг Черного моря брожу, а такого мудака впервые встретил.

— Командир, — оживился Гацоев наличию союзника. — Может я того, аккуратно?..

Дзагоев честно подумал с минуту, пока Тимаков не скрылся за углом сакли и с видимым сожалением покачал головой:

— Нельзя. Армия. Здесь как с крепостью — с умом надо.

И он ушел в свою саклю.

— Жаль, — вздохнул Гацоев.

— Жаль, — вздохнул и я. — Ниче, майор мужик умный, придумает.

— Горец, — уважительно заключил Гацоев.

— Ум от высоты не зависит, — улыбнулся я, и мы разошлись.

К штрафникам личному составу и командирам соваться было не рекомендовано, и почти всем этого было достаточно — иначе чем уголовников и предателей их здесь не воспринимают. У меня к штрафникам отношение попроще, но я не пошел знакомиться и желать удачи (а кроме нее мужикам надеяться не на что) по другой причине — привык к войне, но лишних лиц, которым суждено умереть через несколько часов, мне в голове не надо.

Наступление Тимаков объявил утром. Мы стояли в резерве, ниже, за камнями, и смотрели — смотреть было велено в ожидании момента, когда штрафники прорвутся к бойницам. Никто не спорил — если прорвутся, значит пойдем и мы. Но они же не прорвутся.

Штрафников было около сотни. Командиры без знаков различия, бледные, худые лица, и даже пулемета на всю роту нет, одна ручная стрелковка и штыки. Политруки во главе с Боровым делали свое дело — ходили перед строем штрафников и толкали речи, неразборчивые отрывки которых доносило до нас ветром. Когда они закончили, зазвучали команды, и штрафники быстро, зная, что медлить нельзя, полезли по тропе на склон.

Крепость подпустила их поближе, дала накопиться в удобных секторах и открыла огонь. Такой, что я сразу понял, что никто следом за штрафниками не пойдет невзирая ни на какие приказы Тимакова.

Пулемёты из бойниц били сверху вниз, вдоль тропы, по лишенному укрытий склону, и очень быстро над тропой повис кровавый туман, а склон украсился ошметками плоти и одежды. Люди падали, срывались в пропасть, вжимались в камень, пытались ползти вперёд и назад, и то и другое было смертью. Один, здоровенный, в распахнутом бушлате, долез почти до верха — я привстал, поверив на миг, что дойдёт — и у самого лаза его срезало короткой очередью. Он покатился вниз, увлекая за собой ещё двоих, что лезли следом. Кто-то всё же добрался до нижнего лаза — и там его закидали гранатами. Через четверть часа на тропе не осталось живых, только тела, а крепость даже не была поцарапана.

Наши молчали. Я смотрел на новичков — Сёмушкин был бел как мел, Гладков снял очки и тёр их трясущимися руками, не видя, Пшённый, весь гонор которого сдуло, глядел вниз остановившимися глазами. Вот оно, крещение. Не в бою даже — в стороне от боя, а это бывает даже страшнее. Пусть смотрят, лучше издали увидеть и запомнить, чем узнать на своей шкуре.

Если бы штрафники смогли героически превозмочь тупорылый приказ и пробить нам дорогу в крепость, я бы выбросил из головы Тимакова до следующего тупорылого приказа, но разменять сотню человек ни на что — это плохо даже с самой штабной точки зрения: ресурс потрачен, а толку нет.

Дзагоев рядом смотрел на тропу, на комки, что ещё недавно были людьми, и желваки ходили у него под скулами. Ему, знавшему альтернативу, было плохо.

Тимаков подошел к нам сам. Лицо у него было злое.

— Ну, — выплюнул он так, будто лично мы втроем перебили штрафников, сорвав атаку. — Повезло вам, умники. Одну попытку даю и одни сутки. Не возьмете крепость к сроку дедовыми сказками — пойдете по этой тропе сами, всем составом. Ясно?

Сука.

— Так точно, товарищ подполковник, — брезгливо козырнул Дзагоев.

Тимаков ушел, не оглядываясь на склон, о который разбилась такая многообещающая стрелочка.

— Надо брать одно из двух, — озвучил я дилемму.

— Что вы подразумеваете под «вторым», товарищ капитан? — раздался слева голос Борового.

— Во политруки звери, — хохотнул я. — Подкрадываются ловчее егерей.

Грохнули.

— Извините, товарищ политрук, — я поднялся на ноги и козырнул. — Одно из двух — либо крепость, либо прием у товарища комбата.

— Ну-ну, — иронично покивал Боровой и опустился на камень.

Сняв шапку, он вытер лицо рукавом, а я сел обратно. Дзагоев протянул политруку бинокль:

— Как это называется, Семен Маркович?

Боровой взял и минуту молча скользил окулярами по склону.

— Оступившиеся товарищи искупили вину перед народом и Родиной, Ахсар Батрадзович, и никак иначе, — строго ответил он, убрав бинокль от лица. — Вы крепость берите аккуратно, — повернулся к нам. — А я штаб дивизии брать пойду.

— Возьмем, Семен Маркович, — кивнул Дзагоев.

За дело взялись сразу — времени продолжать наблюдения и полировать план не было. Боровой, конечно, сила, но пока туда, пока сюда, пока решения примут… Проще крепость взять, чем штаб своей же дивизии.

Дзагоев с Гацоевым ушли искать лаз — ту самую расщелину с тыла, о которой майор помнил с детства. Дело было тонкое: полвека прошло, гору могло перекроить осыпями, а мальчишеская память — подвести. Ушли налегке, в обход, с той стороны, где не было оккупированных немцами бойниц. Их не было полдня, и все это время я ходил по роте, пытаясь растормошить впавшую в апатию зелень и плохо скрывающих уныние стариков классикой:

— Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!

— Нормальные герои всегда идут в обход!

— Это рожа у немца зубастая, а жопа — мягкая, мы ему прям в нее гранат и напихаем!

Помогало не то чтобы очень, но в паре с горячим обедом — ничего так.

Дзагоев и Гацоев вернулись затемно, исцарапанные, но довольные. Лаз был цел. Забит камнем и снегом, кое-где осыпался, но проходим — узкая расщелина в теле горы, по которой и впрямь можно было выбраться крепости в тыл, на верхнюю площадку, где часовых нет смысла ставить: выход заложен рукотворной и старой каменной стеной.

— Помнит гора, — улыбался Дзагоев, отряхивая снег. — Не всё чужакам открыла.

Цораеву с миномётами определили главную работу — придавить бойницы, ослепить крепость на те минуты, что группа будет карабкаться по лазу. Журавлёва я снова посадил повыше, с оптикой: его дело было снимать пулемётчиков в амбразурах, едва те высунутся, и держать их головы внизу. Он молча кивнул и ушёл выбирать позицию — работа была по нему.

А Льва я отозвал в сторону.

— Опять ломать надо, Лёва, — начал я без обиняков. — Наверху вход в казематы, при царе Горохе заложены. Нам без этого прохода никак.

Он выслушал молча. После тоннеля он и так ходил тише воды, а тут будто ещё осунулся — снова ломать, снова древний камень, снова чужую вековую работу.

— Проломлю, — со вздохом, но твердо ответил он.

Он пошёл собирать заряды, а я — к Дзагоеву, еще раз прогнать план.

Начали ночью. Миномет к бойницам пристрелялся еще до штурма штрафников, поэтому первые же мины полетят куда надо. Лев увязал заряды и распределил их по группе, что пойдёт лазом. Невелик вес, но мы же не одними шашками воевать собрались, а идти — по расщелине, в темноте. Гацоев отобрал в эту группу самых цепких.

Новичков перед выходом потряхивало. Сёмушкин совался ко всем с вопросами, лишь бы не молчать. Гладков, наоборот, замкнулся и по десятому разу проверял свой карабин. Пшённый притих совсем. Аман, говорил мало, но был рядом, и это держало их лучше всяких слов.

— Не на тропу идём, — напомнил я. — Лазом. Лаз — он прячет. Держись за камень, за меня, дыши тихо — и выйдем.

Крепость чернела над нами в звёздном небе — огромная, древняя, спокойная, уверенная в своей неприступности, как была уверена сотни лет. Она не знала, что один старый осетин помнит про неё то, чего не знают засевшие в ней немцы.

— С богом, — тихо шепнул и перекрестился Дзагоев, глядя на крепость.

До рассвета оставалось часа три. С рассветом Цораев начнет бить по бойницам, а мы — полезем.

Рассвет отпраздновали минометными разрывами на лице крепости. Цораев ударил по бойницам. Мины ложились рядом с амбразурами, выбивая каменную крошку и дым, и крепость на минуту ослепла: высунуться под таким огнём значило поймать мину лицом. Журавлёв сверху добавлял своё — едва в амбразуре мелькала каска, он снимал её раньше, чем пулемётчик успевал припасть к прицелу. Немец ответил так, как мы и рассчитывали: решил, что снизу опять лезут по тропе, и развернул стволы вниз, на подход, откуда ждал нового штурма.

Ну а мы спокойно добрались до расщелины. Она шла круто вверх, местами сужаясь так, что приходилось снимать оружие и вещмешки. Гацоев лез первым, находил опоры там, где их как будто и не было, и тянул за собой верёвку. Мы шли следом, гуськом, в темноте, и каждый слышал только собственное дыхание да сыплющуюся из-под чужих сапог крошку.

Новичкам было хуже всех. Сёмушкин лез, закусив губу, и я слышал, как он умножает и вычитает шепотом, чтоб не думать о пропасти под ногами. Гладков сорвал запотевшие очки вслед за Львом — все равно в такой темени от глаз нет толку. Пшённый пыхтел, но помалкивал — весь его гонор остался внизу, на утренней тропе, вместе со штрафниками. Аман шёл между ними, придерживал, подсказывал, куда ставить ногу, и они держались — за камень, за верёвку, за него.

На самом узком месте Гладков сорвался — нога соскользнула с обмёрзлого выступа, и он повис на руках над чёрным провалом, царапая камень, не находя опоры. Аман успел: поймал за шиворот, вдавил в стену и держал, пока тот не нащупал ногами уступ. Минометы затихли, но единичные выстрелы остались — с обеих сторон, просто для острастки.

С первыми лучами солнца расщелина как-то неожиданно закончилась, и перед нами открылась грубо выровненная площадка. Слева, в паре десятков метров — пара заложенных камнем проходом внутрь, справа — почти отвесная пропасть, спереди в небо уходит гора.

У местных гор вообще есть вершины?

Мы расселись на площадке отдыхать, а Льву пришлось работать. Ощупав кладку, он вяло улыбнулся:

— Ладно, лет через десять все равно бы осыпалось, а гора… Горе — царапина, — и взялся за дело.

— Объявляю конкурс, — заявил я. — На знание теории штурмовых действий.

Свои натренированы насколько возможно, новые свои — хуже, но кое-что усвоить успели.

— Победитель получит право первым выбрать трофеи из этой пещеры Алибабы, — кивнул я на кладку.

Народу понравилось, и после первых хоровых ответов получилось привить дисциплину — начали поднимать руки. К моменту, когда Лев закончил, закончили и мы — победил Гнатюк.

— Душу продал, — прищурился на него Гурьев.

— Да ладно, че ты, — отмахнулся довольный победитель. — За мной доберешь — я ж маленько.

Грохнули, спрятались в расщелине, и грохнула уже гора. С опаской косясь в небо, мы переждали пару секунд, и Дзагоев заорал:

— Ура-а-а!!!

— Ура-а-а!!! — подхватил я и по памяти, с закрытыми глазами, вбежал в курящийся каменной пылью, проем.

Открыв глаза, провел ППШ. Узкий коридор, слева — тупик, справа, как обещала память шестилетнего Дзагоева — галерея вдоль наружной стены, кельи по внутреннюю руку. Включив фонарь, я посветил — проход уходил вниз, лестницами к среднему ярусу. Пригнувшись, мы побежали вперед, а я бросил первую гранату — на лестницу, потому что гарнизон не может не среагировать даже под минометным огнем, который возобновился после взрыва на горе.

Почти одновременно с броском, справа, из кельи, выскочил немец, и Гацоев срезал его короткой очередью — я оглох раньше, чем взорвалась граната, и добавил свою очередь — за первым всегда приходит второй.

Я вёл галерею, Калюжный крыл кельи справа, Хасанов сел на колодец за спиной — держать низ, чтоб снизу не поднялись нам в затылок. Гацоев с тройкой ушёл параллельной галереей слева, отрезая. Проём — я мазнул по нему стволом: слева ниша, справа тьма. Граната ушла в тьму, ахнула — вошёл, пусто.

— Колодец вниз! — Я мотнул стволом. — Гнатюк, гранату — и следом!

Гнатюк бросил гранату в лестничный колодец. Рвануло почти не больно для звенящих ушей, и мы посыпались по ступеням в дым, на голоса.

Средний ярус встретил огнём. Из дыма, из галереи, ударил автомат — в упор, вслепую, но густо, и мы вжались в стены колодца, отступая. Пули били в камень, визжали рикошетом, крошка секла лицо. Немцев тут было много — жилой ярус, они посыпались из келий, ещё не поняв, что смерть пришла не с тропы, а сверху, из-за спины.

Я срезал автоматчика в горловине галереи — того, что нас прижал — и бросил последнюю гранату. Следом полетело еще три. Кто-то сунул мне в руку свою гранату, я взял, череда разрывов ударами поварешки по каске прокатилась по головам — и мы вывалились из колодца, разошлись по стенам. Дым, вспышки, тесно. Калюжный бил короткими справа, Гнатюк слева перекрывал проход, Колька протащил пулемёт на площадку колодца и залил галерею длинной, разом сбив троих, что перебегали. Пятеро, шестеро — я уже не считал.

Из боковой кельи, куда сунулся ротный — молодой, из последнего пополнения — ударили в упор, и он осел в проёме с беззвучным криком. Я швырнул туда гранату не глядя, добил, что шевелилось, и переступил через него.

Немцы опомнились и стали огрызаться толково — засели в кельях по обе стороны галереи, били накрест, не пускали дальше. Мы задавили их так же, накрест: я с Калюжным по одной руке, Гнатюк с двумя — по другой, граната-вход, граната-вход, перекатом. Один наш сунулся в проём раньше своей гранаты и остался в нём; я оттащил его за ногу с линии огня и пошёл дальше — галерея ещё била, и стоять над ним значило лечь рядом.

Немцы дрались отчаянно, как и положено зажатым в угол крысам.

— Влево не суйся! — услышал я Гацоева из дыма. — Из амбразуры простреливает!

Кричит не мне, а слух я сам через секунду опять выключил гранатой — в келью. Взрыв выбросил ногу, я увернулся и вошел следом. Двое, готовы, вернулся в галерею и прильнул к полу — всюду месиво рикошетов, камней, осколков гранат, дыма и фонарей. Грохнуло где-то справа, раздалась длинная ДПшная впереди, и я почувствовал гордость — Колька дополз до лестницы на третий этаж и, надеюсь, собрал первой, нежданной очередью хороший урожай. Секунды через три грохнуло там же, спереди, и я ускорился, одновременно чувствуя, как вокруг становится спокойнее — ярус зачищен, сквозь гул в голове и боль в ушах прорываются переклички бойцов.

Дым поднялся к высокому потолку, растянулся по галереям — не сразу, а спустя еще два взрыва спереди.

— Коль, уполз⁈ — крикнул я.

Ответный, наполненный адреналином, громкий и радостный вопль легко пробился сквозь контузию:

— ТА-А-АК!!!

Грохнуло снова — чуть дальше и ниже, ответная немцам.

— Перекличка!!! — объявил Дзагоев.

Зачистка жилого яруса стоила нам восемь человек — лежать в кельях и галереи остались Семушкин, Федин, Патов и другие. Нас осталось семнадцать, ленивый обмен гранатами — наши пробежались, набрали трофейных — с нижними немцами потенциально может длиться долго, но…

— Ergebt euch, ihr russischen Schweine! — заорал колодец.

…Но время работает не на нас — БК не вечен, много плохих и плохо перевязанных ран, поэтому я велел перезаряжаться и перераспределить гранаты в мою и моей группы пользу.

Лев тем временем вступил в беседу:

— Ergebt euch! Euch wird eine menschliche Behandlung garantiert!

— О шпарит! — гоготнул Гурьев. — Че там?

Перевести Льву не дал немецкий ответ:

— Menschliche Behandlung? Человеческий отношений⁈ От вы? Унтерменшен?

— Ты в подвале, а я сверху! — обрадовался я знанию врагом языка, набивая диск ППШ. — Жди, фриц!

— Я — майор Отто Рейнике! Я командовать…

Граната стукнула о ступени и грохнула внизу.

— Проклятый варвар! — обиженно ответил Отто.

Проем выплюнул пару ответных гранат, но мы уже давно залегли по проемам и неровными выступами галереи.

— Лева, скажи ему, что мы даже внутрь не полезем, — решил я работать на массы. — Из подвала не выпустим, склон простреливается.

Пока сапер переводил, я жестами расставлял людей, готовясь к самому хреновому способу врываться в помещение — по единственной, вдоль и поперек простреливаемой лестнице.

Когда Лев договорил, повила тишина. Секунд через десять снизу рявкнул пистолет, а следом полилась громкая ругань Отто на немецком. Лев со смешенными чувствами на лице переводил:

— Русским нельзя верить! Никто не выйдет! Никто не сдастся!

— Ну нацист, че с него взять, — не удивился я. — Давай, мужики, на нежданчике и раздрае! — я подкрался к лестнице и выдернул чеку.

Вторая рука — на рукоять.

— Три! — начал я отсчет. — Два, — замахнулся. — Три! — отправил далеко вниз гранату.

Следом — еще две. Фрицы заорали многоголосицей, которую перерезали разрывы. Мы ломанулись следом. Организм орал благим матом на тупого хозяина и будто сам сделал большой прыжок влево, продолженный перекатом и неприцельной стрельбой в сторону грохочущего из автоматов врага. Почувствовав, как к моему огню присоединились другие, швырнул гранату в сторону бойниц и тут же рванул вперед — немцы тоже умеют кидать гранаты. За спиной бахнуло, в спину толкнуло взрывной волной, над головой свистели осколки, пули и камень.

Лежать было нельзя — оценив обстановку, я поднялся на четвереньки и устремился вперед, обходя справа лежащего за мешками пулеметчика. Смещаясь, дал короткую в бок плохо засевшего за ящиком нациста, ласточкой сиганул за камень, переждал очередь, высунулся настолько, насколько мог и снял пытающегося сменить позицию нациста-пулеметчика. Вжавшись в камень, переждал шквальный огонь — испугались.

За моей спиной тоже загрохотало с удвоенной силой — мужики злы, чуют победу, и без сожалений тратят БК. С руганью и криками нацисты начали отступать, забиваясь в кельи. Стрельба по нам ослабла, я осмотрелся и на долю мгновения зажмурился на кучу тел под лестницей. Заставив себя не отвлекаться, я увидел, как Гнатюк, перебегая от укрытия к укрытию, пробирается к бойнице, на ходу разворачивая красный стяг.

— Стой! — закричал я.

Услышать было невозможно, но наши и я заработали на подавление с удвоенной силой. Из кельи рядом с бойницей, целясь в Гнатюка, выскочил нацист. Я выстрелил ему наперерез, но враг не дошел, споткнувшись и упав посреди шага.

Подставился под Журавлева с оптикой.

Наш победитель по жизни добежал до цели и свесился по пояс, размахивая стягом. Из кельи дальше по коридору вылетела граната.

— Гнатюк!!! — взревел Гурьев, и грянул взрыв, выбросив Гнатюка наружу.

— ТИХО!!! — сразу за гранатой рявкнул я. — Ша, мужики, — придавил взглядом Гурьева. — Ждем наших, я крыс добивать не подряжался.

Адреналин отпускает медленно, но осознание приходит быстро. Бойцы крутили головами и понимали, что нас осталось всего ничего, а противник, нацист, мать его, не сдается. Сейчас придут наши и пусть свою часть работы делают — мы навоевались.

— Гнатюк, сука! — вдруг всхлипнул Гурьев. — Как же ты так? Ты же везунчик!

Со стороны келий раздалось что-то издевательское на немецком, я ответил последней гранатой. Ко мне на полусогнутых подбежал Калюжный — уже с цигаркой в зубах, с уже скрученной для меня.

— Спасибо, Петь, — дрожащей от перегруза, черной от копоти и пороха рукой я взял, прикурил, затянулся, выдохнул. — Коль!

— А! — отозвался пацан с другого конца зала.

Пока я хитрожопо обходил с одного фланга, он обходил с другого — и хорошо обошел, в галерее, перед кельями с остатками немцев, куча трупов.

— Хорош! Ефрейтор будешь! — пообещал я.

— Спасибо, командир! — отозвался он. — Но за такое сразу капитана давать надо!

Грохнули. Немец обиженно попытался испортить нам настроение гранатой.

— Видал, Равиль? — спросил я после взрыва.

— Ну нацисты, че с них взять, — ответил Хасанов.

Грохнули. В этот раз немец гранату пожалел.

— Эх, а я бы добил, — мечтательно заявил Гацоев.

— Сиди, джигит, всех врагов и за жизнь не добьешь, — осадил его Дзагоев. — Прав капитан — мы своё сделали, — он повернулся влево и спросил Пшенного. — Ну че, салага, как тебе первый бой?

Дрожи в голосе Пшенного почти не было слышно:

— Специфически, товарищ майор.

Грохнули.

— Аман, а ты чего такое интересное куришь? — повернулся Калюжный к казаху.

— С дома, товарищ старший сержант, — отозвался тот. — Не угощу.

Грохнули.

— Лев Яковлевич, усыпите противника лекцией по Гегелю? — предложил я саперу.

— С удовольствием, — он откашлялся и хорошо поставленным голосом заговорил на немецком.

Чтобы не было тишины после такой короткой переклички.

Остатки гарнизона выковыривали не мы, а мужики справились почти без потерь — давили гранатами и пару раз честно предложили сдаться в плен. Хрен там — стойкий майор Отто с высоты своего нацизма сдаваться не хотел, и другим не давал. До того момента, когда в его келью не влетела граната, поставив на карьере майора крест — после этого остатки личного состава в количестве трех рядовых таки сдались.

— Да че вы, не кисните, — подбадривал пленных младший политрук. — Пару-тройку лет на стройках коммунизма поработаете и валите домой.

Немцы не верили и боялись, потому что мерят нас по себе, но это уже не наше дело. Мы сидели на взятых камнях, чёрные, оглохшие, слушали воспоминания Дзагоева и надеялись, что скоро нас отпустят в баню.

Принимать крепость приехал сам комбат — подполковник Одинцов, которого до того я видел только издали. Машина довезла его на сколько могла, остановилась, и выпустила из себя Тимакова (недоволен), Борового (доволен) и собственно комбата, по лицу которого было не угадать, о чем он думает.

— О, идет, мля, — заметил Гурьев. — Мясник херов. Щас еще медаль дадут.

— Тс! — шикнул я на него, потому что ветер принес обрывки разговора.

— … Так понимаю, и есть «удобный пологий подход с большим количеством естественных укрытий»? — спрашивал комбат Тимакова.

Бумаги цитирует, полагаю — сам комбат здесь не был.

— Так точно, товарищ комбат, — не смутился урод.

Повернувшись к нему, комбат неожиданно рявкнул:

— Ложись!!!

Тимаков рухнул за ближайший, заиндевевший труп штрафника.

— Укрытия, мля! — навис над ним комбат. — Вот твои укрытия⁈

— Виноват, товарищ комбат! — проорал Тимаков в землю. — Разрешите…

— Лежать! — перебил Одинцов и пошел вверх по склону, щурясь на бойницы.

Мы спокойно стояли в проеме и смотрели на его приближение.

— Понимает, — заметил Дзагоев.

— Как будто понимает, — осторожно согласился я.

Комбат поднимался, за ним в половине шага следовал Боровой. Мужики глазели на такого большого офицера и курили, выпуская дым в сторону лежащего за трупом Тимакова.

— Посторонись-ка, сынок, — попросил комбат Кольку.

Тот посторонился, Одинцов ловко запрыгнул внутрь и обвел глазами немного прибранный зал — немцев сложили перед бойницами, рядом, чтобы удобно вытаскивать.

Комбат шагнул вперед, сместился правее, оценил следы замеса, пару раз моргнул на шеренгу наших мертвых.

— Майор, твоя работа? — повернулся к Дзагоеву.

— Никак нет, товарищ комбат, штурмом командовал капитан Сидорин, — козырнул тот.

Одинцов безошибочно нашел меня взглядом, кивнул:

— Идем, капитан, покажешь, как шли.

У меня гудело все тело, гудела голова, я хотел только в баню и спать, но делать нечего — я поднялся, козырнул, и мы с комбатом пошли на второй ярус.

— Лестницу-то как взять смогли? Насквозь простреливается.

— Частично усыпив бдительность врага переговорами, товарищ комбат, — ответил я, шагнул на площадку второго яруса и показал на многочисленные следы гранат. — Вот здесь весело было — мы верх и середину почистили, а здесь уперлись в как бы паритет — мы им сверху гранаты кидали, они нам — снизу. Ну и в плен предлагали сдаться. Повезло — у нас Лев, сапер наш, немецкий знает, воззвал к массам, а те задумались. Командир одного застрелил для поддержания дисциплины, мы и влетели, пока у врага раздрай.

— Ловко, — оценил комбат. — А до того?

— А до того…

Комбат смотрел и спрашивал, трогал стены, иногда садился на корточки и выглядывал из проемов, я — отвечал и рассказывал, и так мы дошли до верха, через проломы выбравшись на площадку.

— Вон по той расщелине заползли, — указал я.

Комбат не поленился дойти и заглянуть, а потом сместился туда, откуда открывался ошеломительный вид на Кавказ.

— Красота какая! — вздохнул он и достал портсигар, протянув мне.

— Спасибо, товарищ комбат, не курю.

— Правильно, — он закурил сам, любуясь подпирающими небо снежными шапками.

Помолчали.

— Я бы не взял, — вдруг кивнул он на вход в крепость. — Коридоры узкие, кельи, одна лестница в колодце… — он покачал головой. — Невозможно.

— Немцы, полагаю, думали так же, — пожал я плечами. — Это и подвело. А так че, главное — гранат не жалеть.

— Лучше гранаты тратить, чем людей, — кивнув, комбат наклонился и посмотрел на склон. — Лежит, — ухмыльнулся, найдя взглядом Тимакова.

Я промолчал. Комбат докурил и щелчком отправил окурок вниз:

— Идем, — направился к проемам. — Давай теперь по порядку, капитан.

— Есть, — отозвался я.

Мы с комбатом прошлись до третьего яруса — в этот раз он слушал внимательнее и активнее крутил головой. Остановившись у бойницы, Одинцов посмотрел на продолжающего лежать на холодном камне рядом с холодным штрафником Тимакова, потом повернулся обратно ко мне:

— Все, что рассказывал, изложи письменно и подробно, капитан. Толково.

— Есть, — козырнул я.

Изложу, авось пригодится, но в сравнении с тем чудовищным опытом, который дорого оплачивается в Сталинграде, мои выкладки погоды не сделают. Большой погоды, но может быть помогут кому-то выжить там, где выживать не положено.

— Туда его, падаль, — сплюнул Гурьев.

— Скатертью дорога, — поддержал Колька.

— Сам теперь на пулемет походит, — ухмыльнулся Аман.

Я сидел, полировал прицел «Мосинки» и не мешал народу злорадствовать тому, как под нами, на дороге, пара НКВДшников грузит в машину Тимакова. Командира засунули на заднее сиденье, закрыли дверь, и машина тронулась. Боровой сказал, что дальше будет трибунал и скорее всего зачисление в штрафники — комбат оказался нормальным мужиком.

Мог ведь и иначе поступить — связать штурмовиков и нас в одну операцию. Успешную операцию, за которую поощрение получило бы все командование. Теперь придется писать много бумажек, в том числе и объясняющих длинный карьерный рост Тимакова при Одинцове. Хорошо, что это — не моя проблема, я свою часть работы в виде рапортов, похоронок, представлений к наградам, званиям и прочему уже сделал, и даже первую половину обещанного комбату методического пособия написал — сейчас тут посижу, продолжающую немного гудеть голову проветрю и дальше писать пойду.

Наутро остатки роты собрали на построение, и строй вышел в два раза короче, чем был позавчера. Одинцов прошел вдоль, каждому пожал руку, каждому что-то сказал. Мы слушали и чувствовали, как много промежутков между нами — там, где раньше стояли Сёмушкин, Гладков, Гнатюк и другие. Слова были правильные, а строй — короткий.

Когда комбат отстрелялся, вдоль строя пошел Боровой с более важными объявлениями:

— Товарищи, — начал он, и в усталых глазах за толстыми стёклами что-то мелькнуло. — Скажу коротко, потому что времени мало. Немецкое наступление сорвано. Не у нас — по всему фронту. Под Сталинградом враг увяз и трещит, здесь, на Кавказе, дальше не прошёл. Части наши держатся стойко, зубы фашистской гидры выбиты, и она — слышите? — она покатилась назад. Теперь — всё. Теперь мы будем ее гнать до самого Берлина!

Уже? Я думал чуть позже по всему фронту эта благая весть разлетится.

По строю прошёл шорох — не крик «ура», а что-то тише и сильнее, вздох людей, которые полтора года ждали этих слов и уже почти отвыкли надеяться.

— Здесь — удержали, — продолжил политрук, указав рукой в сторону перевала. — Здесь — победили. Теперь нужно помочь Красной армии отогнать врага подальше от важнейшего город — Орджоникидзе.

— Готовьтесь, бойцы, транспорт уже в пути! — добавил комбат и ушел.

Следом ушел Боровой.

— А че, все⁈ — удивился Колька. — Уезжаем?

— Так все, свободны горы, — улыбнулся Дзагоев. — Не все, но рядом с нами.

— Ты иди лычки пришивай, — хлопнул я пацана по плечу. — Прямо так нас воевать не пустят, доукомплектуют.

Колька на секунду задумался и энергично кивнул, с места ломанувшись к сакле под гогот мужиков.

— Во зелень обрадуется, какой у них ефрейтор красивый!

«Транспорт» приехал такой же этим местам привычный, как сооруженные против Царя крепости — телеги. Мы погрузились, лошади с осликами и мулами тронулись. С неба сыпал мелкий, редкий снежок, привычный ветер норовил забраться под одежду. Гурьев сидел у борта и, высунув кончик языка и время от времени слюнявя карандаш, писал письмо семье Гнатюка. Рядом — трофейная металлическая коробка из-под табака, в которую мы сложили Гнатюковские награды и немного личных вещей.

Дорога петляла и жалась к каменным исполинам, снежные шапки упирались в небеса, путь наш шел вниз, и с каждым километром становилось немного теплее. В какой-то момент горы будто расступились, и нам открылась огромная армейская движуха — всюду сновали люди, ревели моторы, ржали лошади и скрипели телеги. После битв за перевалы и сакли масштаб оглушал и пьянил одновременно.

Дорога к городу была забита в три ряда, и поток этот не иссякал ни на минуту. Тягачи волокли пушки, которые в горы физически не затащишь — длинноствольные, тяжёлые, на широких станинах. Ползли грузовики с боеприпасом, с пехотой, с укрытым брезентом грузом. А на платформах…

— Танки! — ахнул Федька. — Настоящие!

— Наши! — поддержал Колька.

Потеплело от вида техники в груди и у меня — столько времени воюю, а настоящий танк только сейчас увидел! Пошла жара!

Пахло соляркой, дымом, лошадями и собираемой в кулак колоссальной силой. Мужики глазели по сторонам, как деревенские, впервые попавшие в город, и я их понимал — не каждый увидишь, какая за нашими спинами стоит сила. Здесь не отступали. Здесь собирались бить.

— Гляди, Васько, — Калюжный кивнул на бесконечную колонну. — Это ж сколько народу. И всё — сюда.

— Всё — сюда, — согласился я. — За нефтью немец припёрся, но хер ему.

Роту определили на постой в село на ближних подступах — вернее, в то, что от села осталось: половина хат стояла без крыш, иные без стен, и по улицам чёрными провалами зияли воронки, уже присыпанные снегом. Немец сюда дотянулся, потоптался и был отброшен, а село осталось, как остаётся всё, через что прокатывается фронт.

Нам достался край улицы: несколько уцелевших хат под одну ротную «казарму», пара сараев да ряд землянок, отрытых до нас кем-то и брошенных. Тесно, дымно, но с крышей и с печью — после ледяных ночёвок на перевале это была почти роскошь. Федька, как приехали, первым делом обошёл хозяйство, застолбил под кухню самую целую хату с уцелевшей печью и погнал новичков таскать дрова и топить, покрикивая на них так, будто сам не вчера был салагой.

— Обживайся, рота, — буркнул Дзагоев, оглядывая закопчённые стены. — Тут стоять будем, покуда немца от города не отвадим. А это не на день.

В горах рота гуляла относительно вольно: получила задачу от штаба — и делай как знаешь, потому что в тех скалах никакой начальник тебе через плечо не заглянет. Даже Тимаков здесь погоды не делал — в крепость-то за нами не лез.

А тут мы влились в большое хозяйство, и хозяйство это имело свою лестницу. Нас под командованием Дзагоева придали стрелковому полку — глазами и ушами; над Дзагоевым теперь стоял командир полка, полковник Гуров, над Гуровым — дивизия, а над дивизией всё то, что решало судьбу города и не помещалось в голове.

Дзагоев ходил представляться сам. Вернулся хмурый, но не шибко.

— Полковник ничего, толковый, — поделился он, вытянув руки к печке. — Дело понимает, людей зря не жжёт — самому ими воевать. Задачи будет ставить через штаб полка, а на переднем крае, где полк дерётся, слушаться комбата того участка, к какому приткнут, — он усмехнулся в усы. — Отвыкли мы от начальства, а придётся привыкать. Тут не горы, тут по уставу все.

Пополнение пришло утром. К нам — девятнадцать человек, что стало вторым чудом после настоящих танков: хронический недобор личного состава стал чуть менее хроническим. В плане количества — салаги и есть салаги, придется их учить и надеяться, что побольше «обстреляется» не до укладки в землю.

Их выстроили во дворе, и я прошёл вдоль, приглядываясь, как приглядываются к тем, с кем скоро идти в дело. Большинство сливалось в одно серое пятно необстрелянной юности — тихие, испуганные, глазастые, все на одно лицо; их я разберу потом, в бою, кто чего стоит, если доживут до «потом». Но несколько зацепили глаз сразу.

Гаврилов — немолодой уже, семейный, обстоятельный; пока строились, успел показать соседу затёртую карточку — жена, дочка с бантом. Из тех, кто на войне думает не о подвиге, а о том, как бы вернуться. Прошкин — окал по-вологодски, круглый, неторопливый, отвечал степенно, будто не на фронт прибыл, а на новую работу нанялся. Кузнецов — здоровенный, спокойный, с ручищами тракториста, которым он до войны и был; такой либо станет опорой, либо ляжет первым, по росту. И дед Пантелей — пожилой запасник, ворчун, из тех, кто «при царе воевал и то ладнее выходило». По возрасту в отцы мне годится, а чином — рядовой.

Раскидали новичков по взводам, приткнули к бывалым. Началась накачка армейскими мудростями и знакомство, а я думал о том, что если роту не уничтожили подчистую, она рано или поздно восстановится.

На позиции нас подняли затемно, ещё до рассвета, и до света мы успели вгрызться в мёрзлую землю на краю разбитого села — там, где кончались наши тылы и начиналось голое поле.

Поле это было худшим местом для обороны из всех, что я видел за эту войну. Ни складки, ни бугра — ровная снежная целина, кое-где торчат ссохшиеся стебли кукурузы, и всё это простреливается что от нас, что к нам одинаково хорошо. Танку тут раздолье, нам — хуже некуда. Слева и справа, теряясь в мутной дымке, тянулась та же линия — соседи, такие же окопы, такие же люди, вжавшиеся в такую же мёрзлую землю, и от того, устоят ли они, зависело столько же, сколько от нас самих. Немец должен был прийти именно сюда, по этому полю, и все это знали.

Ветер тянул поземку, гнал колючую снежную крупу вдоль бруствера, и мороз к утру взялся крепкий — у кого-то уже побелели пальцы на прикладе, кто-то дул на руки, притопывал в окопе, чтоб не свело ноги совсем. Небо висело низкое, серое, без просвета — ни солнца, ни авиации, только гул где-то на востоке: там, где стягивались резервы.

Когда забрезжил рассвет, Боровой немного накачал народ значимостью этого боя:

— Товарищи, слышали вчера, что фашист по всему фронту назад покатился? Так вот здесь, на этом самом поле, ему сегодня и решать — катиться ли дальше. Не пропустим — и весь его южный поход коту под хвост…

Я на этом месте отключил мозги, потому что значимость мне и так очевидна, но пришлось включить обратно, потому что Боровой посмотрел на меня:

— А теперь, товарищи, дадим слово Василию Кузьмичу Сидорину, Герою Советского Союза и командиру группы, ликвидировавшей маршала Манштейна.

Народ оживился — старики меня любят и уважают, а новичкам успели рассказать о том, какой Сидорин мощный воин. Приятно.

— Анекдот! — раздался голос из толпы.

— Не время для анекдотов! — расстроил меня и остальных Боровой.

Народ возмущенно загудел.

— Сказал бы я в иной ситуации, но сейчас анекдот более чем уместен! — учел мнение масс политрук.

— Чем отличается немецкий пулемет от товарища старшего политрука? — спросил я.

Народ молча улыбался, Боровой погрозил мне пальцем.

— Пулемет иногда замолкает!

Народ грохнул, политрук снисходительно улыбнулся. Я подождал, когда смех стихнет, и начал нормально:

— А так… — пожал плечами. — Че тут говорить, мужики? Враг пришел на нашу землю. Пришел не с добром. Пришел убивать, грабить, жечь и порабощать. Такие противостояния, как сейчас, называются «экзистенциальными», то есть — решающими главный вопрос: будем мы жить или нет. «Мы» — не только здесь. «Мы» — в тылу. «Мы» — это наши родные и близкие, которые смотрят из-за наших спин и подают нам снаряды с патронами. Победа неизбежна, мужики, и сегодня мы как следует дадим нацистам просраться!

Народ загудел, захлопал, согласно закивал. Кивнул и Боровой, после чего распустил нас по позициям. Здесь речь толкнуть захотел и Дзагоев:

— Стоим тут, — он обвёл рукой линию. — За спиной — не город. За спиной — нефть. Как политрук говорил? — повернулся ко мне.

Я политруков слушаю как положено — жопой, но подсказать могу:

— Кровь войны, товарищ майор.

— О! — одобрительно поднял палец Дзагоев. — Кровь войны. Сегодня немец её последний раз попробует взять. Устоим — он сломается. Не устоим… — подумал и махнул рукой. — Да че там, «устоим» — щас таких накидаем, что до самого Ла-Манша побежит!

— Там же союзники, товарищ майор, — раздался «анонимный» голос слева.

Дзагоев, а следом и мы, безошибочно нашли взглядом вжавшего голову в плечи Прошкина — вологодское «оконье» в роте нынче редкость. Подержав зловещую паузу, майор ответил:

— В то и соль, салага — с нами воевать страшнее.

Строй грохнул находчивости командира и разошелся по позициям. Немцев было не видно, поэтому я ходил вдоль роты и поднимал настроение и мотивацию рассказами о будущем:

— Вооруженный туризм — лучшая форма туризма. Все тебе рады, все улыбаются…

Бойцы загоготали.

— … А мы, мужики, не просто какие-то темные варвары, что бы там не считал немец. С высоты нашего, лучшего в мире, советского образования, мы ценим не то что Бетховена и Гёте, мы любим и ценим все культурное наследие человечества. Вена, мужики! — я указал на запад. — Шуберт! Венская опера! Театры!

— Бабы! — подсказал кто-то.

— Я тебе о высоком, а ты — «бабы», — иронично вздохнул я.

— Выше баб ниче нету, товарищ капитан!

— Да и хер с ним, лишь бы воевал нормально, — отмахнулся я. — Короче — готовимся увидеть многочисленные культурные и архитектурные шедевры Европы…

— И баб!

— И баб! — смирился я. — Но это все — потом, а сейчас повторим то, что нам рассказывали о противотанковой борьбе…

Связки гранат — под гусеницы, бутылки с коктелями Молотова — на жалюзи движка.

— И не бегать, мать вашу — танк медленный, но догонит! — закончил я.

Немец ударил, когда совсем рассвело. Сперва пришла артиллерия — долгая, тяжёлая, перепахивающая позиции, огороды, то, что осталось от плетней. Я вжался в свой окоп, накрыл голову, слушал, как земля прыгает вокруг, и ждал. Потом огонь ушёл вглубь, за наши спины, отсекая тылы, и в наступившем звоне я услышал лязг и гул. Танки.

Восемь машин выползли разом из дыма, а за ними, пригибаясь, пёрла мотопехота. Земля мелко дрожала под животом. Первый танк подошёл так близко, что я различал заклёпки на борту и кресты, и на секунду накатила оторопь — тело хотело вжаться и не двигаться, пока эта дура катит на тебя.

— Пехоту отсекай! — заорал я во весь голос, перекрывая гул. — Пехоту режь, танки наши!

Колька опомнился первым, ударил пулемётом по бегущим за бронёй, следом Цораев накрыл их минами, и вся линия огрызнулась разом, стараясь отрезать пехоту от танков. Немцы залегли, отстали, и восемь коробок покатились дальше без глаз, вслепую.

Журавлев работал из оптики. Я слышал его выстрелы сквозь весь этот грохот, редкие, ровные: он снимал тех, кто высовывался из-за брони, пехотных командиров, пулемётчиков на броне — неторопливо, без суеты. Я со своей снайперкой старался не отставать.

Противотанковый, с ружьем, расчет слева от меня накрыло снарядом — наводчик остался лежать на бруствере — и я побежал туда, к уцелевшему ружью. Танк переваливал через воронку, подставляя борт. Тяжеленный ствол толкнул в плечо так, что я зашипел. Не зря — попал: гусеницу разорвало, танк дёрнулся, крутанулся на месте. Водитель попытался «докрутить» танк так, чтобы самые крепкие части смотрели на меня, но не успел — вторая пуля ушла в корму, под жалюзи. Потянуло сизым, лизнуло пламя. Люки откинулись, полезли танкисты — их посекли, не дав отбежать.

Один.

Не успел отдышаться — рядом заорали. Один из новеньких, тот, что вчера белел от одного вида бутылки, теперь вжался в стену окопа и оцепенел, глядя, как на него прёт вторая машина. Я рявкнул на него так, что сорвал глотку, и это сработало: он схватил бутылку, метнул, когда танк прополз мимо — криво, суетливо, стекло разбилось о борт, а не о решётку, смесь без толку стекла на снег. Танк ушёл. Парень сидел белый, с пустыми руками. Первый блин.

Атака вышла на пик, и я побежал по своей линии, от места к месту, туда, где горячее. Один танк навалился на угловой окоп, где сидело отделение с ружьём, провернулся на нём гусеницами, вминая людей в мёрзлую землю, и покатился дальше. Не успели.

Другой встал бортом к разбитому дому, где залёг с бутылками Гурьев. Я видел это на бегу: Гурьев выждал, привстал в подвальном окне, метнул точно на моторное — танк занялся, а сам он рухнул обратно и вовремя, потому что по окну тут же хлестнул пулемёт соседней машины.

— Гори, — долетело из дыма, глухо, без всякого торжества. — За Тараса гори.

Пятую встретил Кузнецов — новичок с ручищами тракториста, которого я вчера определил на связку. Машина шла прямо на его ячейку, и парень не дрогнул: подпустил ближе, чем я бы сам решился, и кинул связку под гусеницу с таким расчётом, что она легла точно под каток. Рвануло, гусеницу разорвало напрочь, танк вкопался носом в мёрзлую землю и замер. Кузнецов тут же откатился в сторону, за воронку, и вовремя, потому что башня довернула и всадила снаряд туда, где он лежал секундой раньше.

— Живой⁈ — крикнул я ему через поле.

— Живой!!! — донеслось из-за воронки, и в голосе была та самая гордость, что бывает у человека, который только что понял, что способен на многое.

Следующая машина поливала перед собой из пулемёта на башне, не давая поднять головы. Цораев угадал её раньше, чем она подошла на верный выстрел, положил мину прямо в башню. Та выдержала, но экипаж оглох и испугался — коробка замедлилась, слепо тыкаясь среди воронок, пока её не добили бутылками в решётку моторного отсека те, кто оказался ближе.

Следующий полез прямо на мой недавно оставленный окоп. Я упал за камень у обочины, дальше бежать было некуда, а развернуть тяжеленное ружьё уже не успевал — но с фланга ударил другой расчёт, танку в борт, под башню. Машина встала, окутавшись дымом, а экипаж, полезший наружу, напоролся на Калюжного с его Токаревым.

Я поднялся, побежал дальше вдоль линии — туда, где кричали громче.

— Командир! — Аман поймал меня за рукав, когда я пробегал мимо его ячейки, дёрнул, ткнул пальцем влево, за разбитый сарай. — Там обходят! Ползут, между воронок!

Я всмотрелся — и точно, серые тени просачивались понизу, в обход нашего фланга, туда, где оборона редела. Крикнул Гацоеву, тот со своими метнулся наперехват, и там, в мешанине воронок и разбитых плетней, завязалась своя короткая свалка — ножи, приклады, борьба в снегу накоротке, без единого выстрела. Гацоев вынырнул из этой каши один, отряхиваясь, фланг устоял ценой трех наших.

Автоматчик-нацист вылетел из-за воронки прямо на меня. Я срезал его из ППШ от бедра и побежал дальше, перепрыгивая через воронки, через тела, через обломки плетней.

Наши стояли, но гибли. Срезало пулемётной очередью Гаврилова, который вчера показывал всем карточку дочки — он лёг у забора, ткнувшись лицом в снег, так и не успев вернуться. Прошкина, окавшего по-вологодски, накрыло прямым попаданием в дом, где он держал оборону. Кого-то из новеньких, чьё имя я не успел узнать, размотало на бегу — того самого, что вчера боялся бутылок и только что мазал в танк.

Пшённого я увидел у соседнего окопа — тот, кто до крепости был крикун и хвастун, дрался теперь молча, с застывшим лицом, зло и точно. Он подпустил прорвавшихся автоматчиков вплотную и срезал их короткой очередью, а потом добил ножом того, кто дополз, буднично, будто всю жизнь только это и делал. Крепость забрала мальчишку и вернула солдата.

Я добежал до перекрёстка, где сходились наши позиции с соседскими — туда лишившийся бронетехники немец направил толпу пехоты: прямо в лоб, густо, отчаянно. Мы встретили их огнём в упор из всего, что было.

В угловом доме на перекрёстке засели трое автоматчиков — прорвались раньше остальных, засели за выбитым окном и держали улицу, не давая нашим подняться. Я обошёл дом с торца, где стена была глухая, глянул в пробитый снарядом пролом — пусто, дальше комната, дверной проём, из-за которого доносился немецкий говор. Выдернул чеку, отсчитал два и швырнул в проём — рвануло глухо, запахло толом. Вошёл следом, добил то, что ещё шевелилось. Один успел выстрелить, и я запоздало порадовался тому, что пуля прошла мимо.

Вернулся на улицу, а там уже дошло до штыков. Я расстрелял диск, схватил чужой автомат с убитого, стрелял дальше, пока патроны не кончились и там, а потом бил прикладом вместе со всеми, кто ещё стоял на ногах. Кто-то рядом упал в снег, кто-то поднялся, кто-то так и остался лежать — считать было некогда.

Отбили. Немец откатился на этом клочке, оставив своих в снегу, но передышки не вышло. Я побежал вдоль своей линии проверять фланги — там, где держал Хасанов со своим автоматом, там, где Аман высматривал новый обход, там, где Пшённый молча перезаряжался, глядя перед собой пустыми глазами, и всюду было одно и то же: держатся, но на пределе.

Дзагоева я нагнал у самого стыка с соседями — он стоял в полный рост посреди своего участка, будто пули были ему не указ, и командовал так же, как утром говорил речь: коротко, весомо, без суеты. Рядом с ним залёг ротный пулемётчик, и майор, не оборачиваясь, указывал ему стволом, куда бить, будто сам был прицелом.

— Держи фланг, капитан! — крикнул он мне, увидев. — У меня своя забота!

Я не спорил — у него и вправду забот хватало без меня.

Тяжёлая машина, прорвавшаяся где-то в стороне, вылезла из-за домов и пошла прямо в наш тыл, к перекрёстку, туда, где лежали раненые. Догнать нельзя, обогнать нельзя, а бросить — значит отдать ей перекрёсток вместе с людьми, что там лежали.

Я вжался в угол разбитого дома, дал ей пройти мимо — огромной, ревущей, обдавшей меня жаром и вонью солярки, и, едва она подставила корму, выскочил следом. Десять шагов. Бутылка была при мне с начала боя, грелась за пазухой. Догнал, размахнулся, швырнул на дышащую жаром решётку моторного отделения. Стекло брызнуло, смесь потекла в нутро — и танк вспыхнул весь разом, от кормы, свечой. Он ещё прополз по инерции несколько метров, уже полыхая, и встал. Люки не открылись.

Я не успел даже отдышаться — на перекрёсток, откуда-то сбоку, снова полезла пехота, и я побежал туда, где недоставало рук, крича, чтоб подтягивались все, кто ещё держится на ногах. Бой уже не делился на куски — он тёк одним потоком, из конца в конец нашей линии, и я тёк вместе с ним, от очага к очагу, туда, где прожигало насквозь.

К сумеркам немец выдохся. Последний его наскок был самым отчаянным — будто он и сам понимал, что другого раза не будет. Пехота пошла на нас без брони, без прикрытия, почти в рост, и мы клали их шеренга за шеренгой, а они всё равно шли, пока не кончились совсем. Где-то за их спинами коротко простучала ракетница — зелёная, потом красная — должно быть, сигнал отхода, который дошёл слишком поздно для передних рядов. Дед Пантелей, ворчливый запасник, оказался рядом со мной в этот последний час и бил из трофейного карабина размеренно, прищурившись, показывая свой опыт гражданской войны.

Немец оставил на этом поле столько своих, сколько я не видел со времен Севастополя — горелые коробки чадили вперемешку с телами — и покатился назад, больше не пытаясь. Наша линия устояла, где-то соседей потеснили, но узел, который держали мы, остался наш.

Я стоял на изрытой снарядами земле, среди догорающего железа, оглушённый, весь в копоти, и не сразу понял, что бой кончился. Живые сидели чёрные, вымотанные так, что не было сил ни говорить, ни радоваться. Считать вслух, сколько нас не досчитались, я не стал — примета скверная, да и незачем. Санитары уже ходили по полю с носилками, выбирая живых из-под мёртвых, и работы им хватало до глубокой ночи.

Внезапно в небе засвистело, и я с криком «Ложись!!!» нырнул в ближайшую воронку. Залп был жиденький, снарядов на пять, продиктованный обидой уберменшей на выдержавших накат унтерменшей. Я поднял голову и увидел, что стоявший слева-сзади дом лежит дымящимися руинами. Там, на чердаке, лежал Журавлев со своей винтовкой.

Матерясь под нос, я ломанулся туда вместе с другими.

— Тимоха!!!

— Кречет!!! — вторил мне Хасанов.

Они хорошо сошлись.

В руинах мы нашли сначала ногу, потом — руку, а дальше я искать не стал — опустился на камень, закрыл глаза. Подлый залп.

— Командир, — вдруг окликнул меня Хасанов.

Я открыл глаза, Равиль протянул мне винтовку Журавлева. Я взял, покрутил, посмотрел в оптику.

— Цела, — вместо меня заметил Хасанов.

Я покосился на свежую царапину на прикладе — Тимофей зарубок не делал, это от снаряда — и протянул винтовку обратно:

— Тебе в самый раз будет, Равиль.

— Спасибо, командир.

Дзагоев вернулся из штаба полка затемно, стряхнул с плеч снег и первым делом протянул руки к печке.

— Гуров дело даёт, — сообщил он, растирая пальцы. — Не поле нами затыкать, как с утра, а наше. Разведка. Немец за балкой копит силу, а когда ударит и куда — никто толком не знает. Штаб гадает, дивизия нервничает. Вот и надо узнать.

— Наконец-то, — отозвался Гурьев из угла, где точил нож. — А то приучились нас на танки бросать, будто мы пехота.

— Солдат должен быть универсальной боевой единицей! — процитировал Колька одну из моих фразочек еще Севастопольских времен.

— Разговорчики, — одернул майор. — Идём малой группой, до света. Взять языка, глянуть, где у него кулак собран. Капитан, бери людей.

Группу набрал быстро и почти без раздумий. Хасанов со своим «наследством» — дай Бог, чтобы не пригодилось, но может и пригодиться. Гацоев — не те горы вокруг, но навыки горца применимы и к здешним. Гурьев идет практически по умолчанию. Аман удостоился чести за свои многократно зарекомендовавшие глаза. Кузнецова взял потому, что здоровенные ручищи ничуть не мешали трактористу передвигаться с удивительной тишиной.

— А меня? — подал голос Колька, поправляя на рукаве свежие, кривовато пришитые лычки.

— А ты, ефрейтор, отделением командуй, — хмыкнул Дзагоев. — Дорос.

Мужики загоготали, Колька сделал вид, что обиделся, но было видно — доволен по самые уши.

Вышли за час до рассвета. Небо стояло облачное, беззвёздное, мороз к утру взялся такой, что снег визжал под подошвой. Я немного последил за Кузнецовым, а потом не удержался и спросил:

— А ты где так тихо ходить научился? Охотник?

— Никак нет, товарищ капитан, — не без смущения ответил он. — У меня батя помер, когда я малой был. Нас с мамкой вдовец взял. Поначалу ничего было, только рука тяжелая, а потом пить стал. Рука потяжелела, вот мы с мамкой красться и научились, чтобы его не будить.

Гацоев тёк впереди, как вода по камню. Балку он читал наперёд — где присесть, где переждать, где обойти голое, простреливаемое насквозь место. Прошли первую сотню метров, вторую, и тут над немецкой стороной с шипением взмыла осветительная ракета, повисла, качаясь под парашютиком, и залила лощину мертвенным белым.

— Замри, — выдохнул я.

Мы упали, где стояли, вжались в снег, затаили дыхание. Тени от кустов и камней метнулись, поползли, вытянулись. Я лежал щекой в наст, смотрел, как по моей же руке ходит эта дрожащая белизна, и ждал, пока догорит. Ракета шипела, оседала, и вместе с ней оседало что-то холодное под ложечкой. Погасла. Темнота ударила по глазам плотнее прежнего.

— Впустую запускают, для острастки, — шепнул Гацоев. — Не видят. Нервничают.

— Пускай понервничают, завтра мы их от нервов насовсем вылечим, — ответил я. — Пошли.

Аман шёл вторым и вдруг замер, поднял кулак. Мы залегли снова.

— Секрет, — выдохнул казах, показав два пальца чуть левее. — Курят.

Я всмотрелся и не увидел ничего. Принюхался. Да, действительно тянет табаком. Мелькнул огонек — быстро, почти незаметно, между пальцами кулака. Гацоев глянул на меня — снять? Я мотнул головой — снять-то можно, но рискуем спалиться, а нам надо тихонько пролезть дальше. Обошли понизу, по руслу, где нас не было ни слышно, ни видно, и оставили секрет куковать дальше.

К наблюдательной точке выбрались, когда небо на востоке чуть посерело. Залегли за обломком стены на бугре, и внизу, в лощине, открылось то, за чем шли.

Немец копил силу. Я лежал, смотрел и раскладывал увиденное в голове. Пехота — густо, ротами, жмётся к обратному скату, чтоб с нашей стороны было не видно. Броня — десяток коробок под сетями и ветками, а рядом угловатые низкие туши без башен, самоходки. Арта уже пристреливалась короткими, по одному, нащупывая наши рубежи. И всё это стягивалось к одному месту — к устью балки, что выходила прямо на удерживаемое нами село. Ударят здесь. И судя по тому, как всё дышало и шевелилось — не завтра. На рассвете.

— Плотно, — шепнул рядом Хасанов, глядя в оптику. — Как на параде.

— Считай, — велел я. — Нам числа нужны, не «плотно».

Он считал, шевеля губами. Гацоев, дыша на руки, чертил в блокноте схему, привязывал к ориентирам — где самоходки, где что-то похожее на командный пункт, откуда протянута связь. Вдруг Равиль замер, задержал дыхание, и ствол винтовки едва заметно повело влево, к дальнему скату.

— Что? — тихо спросил я.

— Один. Ходит поверху, где никого, — Равиль держал его в прицеле долгую секунду. — Ложится, встаёт, переходит.

Я вспомнил немецкие блокноты, вспомнил сидение в руинах аула и орденоносного немецкого снайпера с сотней с лишним целей за плечами. Удивительная штука мозг — на войне миллион и больше разных способов умереть страшной смертью, но даже я побаиваюсь снайпера Грубера.

— Наблюдатель это, — выдохнул наконец Хасанов, опустив винтовку. — С трубой. Провод за собой тянет.

— Наблюдатель, — повторил я, и отпустило.

Провод, который тянул за собой немец, уходил от лощины вверх, к домику лесника, что торчал на отшибе. Логика простая: где провод — там телефон, где телефон — там телефонист, а телефонист знает время. Мы сползли с бугра и пошли вдоль линии, держась мёртвых зон.

Взяли его почти тихо. Гацоев снял часового у сарая ножом, коротко, без звука, придержал оседающее тело, чтоб не брякнуло оружием. Телефониста мы накрыли прямо на его табурете, у аппарата: Гурьев зажал ему рот сзади, я приставил ствол к скуле. Немец обмяк, выпучил глаза, мелко закивал — понял, что жить хочет больше, чем служить. И всё бы вышло чисто, если б из-за угла дома не вывернул второй — смена или связной, с котелком в руке. Он увидел нас, увидел своего с нашей рукой на лице, выронил котелок, и котелок покатился по мёрзлой земле с таким грохотом, будто рухнула колокольня. Немец заорал, я выстрелил и заорал сам:

— Уходим!!! — и толкнул языка вперед, к балке.

Заорал не он один. От лощины прилетела и простучала очередь, за ней вторая, пули защёлкали по бревенчатой стене сарая, брызнула щепа. Гурьев на бегу выдернул чеку и швырнул гранату за спину, во двор — рвануло, погоня на миг присела. Мы покатились вниз по склону, таща немца за шиворот, а сверху уже разгоралось: немец бил вслепую, но густо, трассы чертили темноту над головами.

— Хасанов! — крикнул я.

Равиль уже лёг. Винтовка Журавлёва легла ему в плечо так, будто он с ней родился — он выцеливал не суетясь, ровно, как делал это Тимофей, и бил редко. Первого, что выскочил на гребень с автоматом, снял сразу. Потом ждал, не дёргаясь, пока второй приподнимется показать своим направление — и снял второго. Гребень на секунду присел, вжался, и этой секунды нам хватило проскочить голое место.

— Куда⁈ — я на бегу потерял в темноте русло.

— За мной, командир, влево! — Аман нырнул в промоину, которую я и не разглядел, и мы посыпались за ним.

Я прямо на бегу огрызался из ППШ длинными, почти не целясь, на подавление. Гурьев поддерживал из МП, Равиль морщился — столько целей за спинами, а остановиться даже на секунду нельзя. Мы свалились в русло, в мёртвую зону, и покатились по нему прочь, а языка даже подгонять не приходилось — пулям в темноте без разницы, чья на человеке форма.

Отдышались уже у своих. Кузнецов сидел, отдувался, и на здоровенном чумазом лице его было написано то же, что в поле после танка — тихое удивление, что смог.

Язык оказался разговорчивым. Лев присел перед ним на корточки, поправил очки на бечёвке и заговорил тихо, почти по-домашнему, а немец, часто моргая, выкладывал всё, что знал. Лев переводил, не поднимая головы:

— Штурм на рассвете. Этот участок, устье балки. Пехотный полк, при нём дивизион самоходок и рота танков вторым эшелоном. Пойдут, как рассветёт настолько, чтоб видеть цель. Обещали авиацию, если погода даст.

— Погода не даст, — я глянул на низкое, набрякшее небо. — Уже подарок.

Немец что-то добавил, торопливо, заискивающе. Лев усмехнулся углом рта.

— Спрашивает, правда ли, что пленных у нас расстреливают.

— Скажи — работать будет, домой вернётся, — я поднялся. — И пусть людей по фюреру своему не мерит.

Дзагоев ушёл докладывать в штаб, поручив мне скучную часть — изложить всё то, что он изложит устно, в письменном виде: что видели, сколько насчитали, откуда ждать, чем усилен. Наш полк зашевелился ещё в темноте, забегали связные, потянулись к переднему краю расчёты. Знать заранее, где тебя ударят — половина боя. Вторую половину предстояло отработать своими руками.

Перед рассветом село затихло так, что было слышно, как оседает снег с обломанной ветки. Роту растянули по левому краю участка, встык с пехотой полка, по разбитым хатам и наспех подновленным окопам. Цораев со своими выкатил миномёты в лощинку за огородами и пристреливался по нашим же вешкам — по тем рубежам, что мы засекли ночью: устье балки, брод, изгиб дороги. Он цедил поправки сквозь зубы, глядя на мир как сквозь пристрелочную таблицу, и я знал: когда немец пойдёт, мины лягут туда, куда надо, а не туда, куда придётся.

— Пристрелялся? — спросил я, проходя мимо.

— По трём рубежам, — процедил Батраз, не оборачиваясь. — Пойдут — накрою.

Я прошёл по линии, приглядываясь к своим. Мужики ждали каждый по-своему: кто дул на пальцы, кто в сотый раз перебирал патроны, кто просто смотрел в серую муть перед бруствером. Пантелей сидел на дне окопа, привалившись к стенке, и дремал с открытым ртом, как умеют только старики, повидавшие не одну войну. Колька в своём отделении хорохорился перед зеленью, показывал, куда класть гранаты, куда бутылки, и голос у новоиспечённого ефрейтора чуть подрагивал — не от страха, от важности.

— Не части, — сказал я ему тихо, чтоб не слышали салаги. — Подпускай ближе, чем хочется. И сам не геройствуй, ты теперь за них в ответе.

— Понял, командир, — кивнул он, разом посерьёзнев.

Гурьев рядом со мной прищурился на светлеющий восток.

— Ну, давай уже, зараза, — буркнул он. — Ждать хуже, чем драться.

Немец, понятное дело, не услышал, но дал. Сперва — арта: долгая, тяжёлая, перепахивающая передний край. Я вжался в окоп, накрыл голову руками, слушал, как земля прыгает и охает вокруг, и считал про себя — обычно вал длится, пока не выложат норму. Норму они выложили щедро. Один снаряд лёг так близко, что стенку окопа выдавило внутрь, засыпало ноги, обдало горячей вонью толовой гари. Потом огонь пополз в глубину, отсекая наши тылы, и в наступившей звенящей паузе от балки долетел гул и лязг.

— Идут! — крикнули слева.

Пошли по всей ширине устья: пехота накатом, за ней, переваливаясь через воронки, самоходки. Серые фигурки бежали пригнувшись, разворачиваясь в цепь, и над ними стлался крик — «Los! Los!». Я поймал в прицел «Мосинки» переднего, повёл, взял на полкорпуса вперёд и нажал спуск. Отдача толкнула в плечо. Есть. Рядом ударил пулемёт Колькиного отделения, застучали винтовки по всей линии.

— Цораев! — гаркнул я в сторону лощинки, хотя он и без меня всё видел.

Батраз накрыл. Брод — первый пристрелянный рубеж — вскипел разрывами прямо в гуще накатывающей пехоты, точно, как обещал. Цепь споткнулась, залегла, кого-то раскидало, накат сбился с темпа. Ночная разведка принесла первые плоды, а я на секунду ощутил ту сухую рабочую радость, которая бывает, когда расчёт сходится.

Но самоходки катили дальше, а пехота, отлежавшись, снова полезла — злее. Бой навалился на село и рассыпался на куски: тут отбивают, там прорвались, где-то уже гранаты и мат в упор. Я побежал по линии, от очага к очагу, туда, где горячее.

Самоходка вылезла из дыма боком к угловой хате, где сидел с бутылками расчёт. Один боец поднялся в окне, метнул на моторное — и промахнулся, стекло разбилось о лобовую броню, смесь растопила снег. Машина довернула и смела окно вместе с бойцом. Другую самоходку поймал противотанковый расчёт полка — ударили в борт, под рубку, она встала, окуталась дымом, и экипаж, полезший наружу, лёг под винтовками и автоматами, не пробежав и трёх шагов.

Хасанов работал из своего угла ровно и незаметно, если не знать, как смотреть. Я знал, и видел, как ложатся те, кто высовывается или командует: пулемётчика, высунувшего из-за щитка лишний сантиметр каски, махавшего рукой унтера, наводчика у бортового люка. Винтовка Тимофея в чужих руках делала ту же работу, что и при хозяине — тихую, точную, смертельную. Тимофей бы, наверное, хмыкнул в усы.

Пехота меж тем просочилась по огородам, в обход левого края, туда, где линия редела после арты. Аман поймал меня за рукав, ткнул пальцем.

— Командир! Обходят, между хат ползут!

Я крикнул Гацоеву. Тот со своими метнулся наперехват, и в мешанине сараев и плетней завязалась короткая свалка — с выстрелами почти в упор, саперными лопатками, ножами и штыками. Гацоев вынырнул из неё один, отряхиваясь, левый край устоял, но двоих наших там оставили лежать.

А в центре линия едва не лопнула. Немец, потеряв броню, погнал пехоту в лоб, густо, и передние вломились в крайние хаты, где сидела наша молодёжь. Я услышал, как крик там сменился с нашего на чужой, и понял — продавили.

— За мной, кто есть! — я выдернул из-за пояса гранату и рванул туда.

Со мной пошли те, кто оказался рядом: Гурьев, Пантелей, двое бывалых из второго взвода. Мы влетели в хату с тыла, через пролом. В дыму и полумраке чужие и свои свалялись в один клубок. Я швырнул гранату в дальнюю комнату, откуда лез немец, переждал, вошёл следом и добил то, что шевелилось. Гурьев работал ножом молча и страшно. Пантелей, вопреки годам, бил прикладом коротко и точно, без замаха, по-стариковски экономно, и приговаривал что-то под нос. Мы вычистили хату, вышибли немца обратно во двор, и линия в центре сомкнулась. На полу остались и наши, и чужие; разбираться, кто где, было некогда.

Кузнецова я увидел в этой каше на секунду. Здоровяк дрался толково — не по-салажьи, а спокойно, экономно, как научился за две недели, что стоили иным двух лет: подпустил, срезал короткой очередью, добил прикладом полезшего через плетень. Осколок прилетевшей мины достал его, когда он менял диск. Кузнецов качнулся, сел на снег, будто вдруг устал, и завалился набок. Я мазнул по нему взглядом и побежал дальше, потому что впереди снова кричали, и работать было надо там.

Немец выдохся к середине дня. Последний накат был самым отчаянным, как и в прошлый раз: пехота полезла без брони, почти в рост, и мы клали её ряд за рядом, а она всё равно шла, пока не кончилась совсем. Где-то за их спинами взмыла в небо ракета — зелёная, потом красная — сигнал отхода, дошедший слишком поздно до передних рядов. Дед Пантелей оказался в эти последние минуты рядом со мной и бил из трофейного карабина размеренно, прищурившись, показывая свой давний опыт. Немец откатился в балку, оставив на подступах к селу столько своих, что снег под ними почернел, и больше не пытался.

Я стоял среди битого камня и битого железа, чёрный, оглохший, и не сразу понял, что бой кончился. Живые сидели где стояли, вымотанные так, что не было сил ни говорить, ни радоваться. По улице уже ходили санитары, выбирая живых из-под мёртвых, и работы им хватало до темноты.

Дзагоев нашёл меня у перекрёстка. Постоял рядом, оглядел поле, кивнул сам себе.

— Держим, — произнёс он негромко.

— Держим, — вздохнул я.

Радости не было, были усталость и холод. Подошёл Калюжный, встал рядом, не без кокетства вытирая штык-нож некогда белоснежным платочком — трофей.

— Сначала мы держали Одессу, — сообщил он.

— Так, — подтвердил я.

— Потом — Севастополь.

— Так.

— Теперь — Орджоникидзе.

— Так.

— А дальше?

— А дальше портянки в сухости держать придется, а то немцев хер догоним, — ответил я.

Посмеялись, Калюжный скрутил всем троим, закурили. Откуда-то выбрался дед Пантелей, подошел к нам, дымя здоровенной козьей ногой. С кряхтением опустившись на камушек, вытянул ноги и поделился:

— При царе как-то потише тарахтело.

— Так автоматы, — развел я руками.

Дед покачал головой:

— Та я не о том.

— А о чем?

Пантелей отмахнулся, и я не стал спрашивать второй раз.

Дзагоев собрал нас в землянке за полночь, когда бугор с разбитой церковью на окраине уже вторые сутки сидел занозой в коллективной жопе полка. Немец взял его днём, малой кровью, и с тех пор оттуда, с полуобрушенной колокольни, корректировал арту так, что по нашему сектору нельзя было пройти в рост. Хуже того — бугор нависал над левым флангом полка, и пока он был у немца, весь фланг висел на волоске.

— В лоб не пойдём, — майор ткнул карандашом в схему. — В лоб положим роту и не возьмём: склон голый, сверху пулемёты, подходы пристреляны. Штаб дал добро на любые хитрости, но бугор надо вернуть до рассвета. Штурмгруппа — твоя, капитан. Я держу связь со штабом и резерв на подхвате.

Я нагнулся над схемой. Днём наши наблюдатели насмотрели на бугре немного: пулемёт в проломе паперти, второй — выше, у колокольни, наблюдателя на самом верху, который управлял огнём. Подходы с трёх сторон открытые, простреливаемые. С четвёртой, с тыла — обрыв и обрушенная стена церкви, откуда немец нас не ждал, потому что нормальный человек оттуда не полезет.

— Полезем оттуда, где не ждут, — я постучал ногтем по обрыву. — Сколько людей брать?

— Сколько нужно, столько и бери. Только помни — к свету на бугре должны сидеть мы, а не они.

Состав почти классический. Аман хорошо видит в потемках. Гацоева с Гурьевым на случай тихого снятия часовых. Цепкого альпиниста Чижа — на отвес, куда неподготовленный человек не залезет. Калюжный за мной в любую задницу лезет по умолчанию, потому что побратим. Хасанова с оптикой посажу подальше — к рассвету пригодится. Цораев с расчётом и матчастью пойдет следом, потому что позиция на бугре отличная. Дальше — дед Пантелей, потому что сильно просился, а я знаю — обузой старик не будет. Еще — отделение Кольки и десяток сборной солянки из «стариков».

Перед выходом я собрал всех, у кого горела хоть искра нетерпения, и остудил:

— Слушать сюда. В темноте своего от чужого не отличишь, пока не поздно. На левый рукав белые повязки надеваем, у всех проверю лично. Пароль — «Терек», отзыв — «Дон». Реагировать быстро, мать вашу, потому что тупить и переспрашивать в нашей ситуации нельзя. Всё, что брякает, — примотать, снять, оставить. Идём парами, пара друг друга не теряет. Кто отобьётся — сам виноват, искать не будем.

— А если немец повязку нацепит? — подал голос кто-то из молодых.

— Тогда спросишь у него пароль, — хмыкнул Гурьев, не поднимая головы от ножа. — Он тебе на чистом русском и ответит.

Молодые нервно похмыкали. Колька рядом строил своё отделение — тех самых салажат из пополнения, с которыми возился вторую неделю — и повторял им вполголоса всё то, что я вбивал группе: держаться пар, не отрываться, повязку не терять. Самому мелкому, белобрысому Сеньке, у которого винтовка была чуть не выше его самого, он поправил ремень и хлопнул по загривку:

— За мной держись и делай как я. Понял? Не геройствуй, просто рядом будь.

Преемственность. И гоняет своих всерьез — не только сейчас, а так сказать глобально.

— Понял, дядь Коль, — серьёзно кивнул тот, и мужики вокруг заулыбались этому «дядь Коль».

Вышли в глухой час, когда ночь самая чёрная. Аман тёк впереди, и мы за ним — по руслу пересохшего ручья, по мёртвым зонам, которые он читал, как по писаному. Мороз стоял такой, что дыхание оседало инеем на воротнике, и снег под ногами, казалось, скрипел так, что было слышно и в Берлине. Ерунда — я даже сердце свое громче слышу, чем этот снег, а про дыхание штурмовой группы и тем более стук далекого чужого пулемета и говорить нечего.

Разок над бугром с шипением взмыла осветительная ракета, и мы попадали в снег, вжались, замерли. Белый мертвенный свет пополз по нам, по камням, по вытянутым дрожащим теням, и я лежал, не дыша, вжимаясь щекой в наст, пока он не догорел. Погасла — и темнота ударила по глазам плотнее прежнего. Аман выждал, поднял руку, и мы двинулись дальше.

У самого подножия он снова замер, показал два пальца и чуть вправо. Немецкая пара шла нам наперерез — смена или обход — и мы вжались за камни, пропуская её мимо. Двое прошли шагах в десяти, переговариваясь вполголоса, зевая, не чуя нас — один поскрипывал сапогами, другой шмыгал носом. Прошли. Мы выдохнули и поползли дальше.

Боевое охранение немец выставил у подножия, в старой воронке. Двое. Гацоев с Гурьевым ушли в темноту настолько беззвучно, насколько позволял снег, и через минуту вынырнули обратно, протирая лезвия снегом. Воронка молчала, мы пошли дальше.

У самого бугра я разделил группу. Основная часть — в лоб на склон, тихо, ползком, до последнего. Цораев с трубами — за ней, а Чиж с концом верёвки и двумя бойцами — в обход, к тому месту, где обрушенная стена уходила вверх почти отвесно.

Чиж полез. Снизу я его почти не видел — только слышал, как осыпается из-под рук мелкий камень, да чуял, что он там, наверху, крадётся по краю колокольни, где темнела фигура наблюдателя. Немец смотрел в другую сторону, на наши тылы, ждал рассвета, чтоб снова поливать нас хорошо скорректированным огнём. Он так и не обернулся. Тень наверху качнулась, слилась с ним на миг, и наблюдатель беззвучно осел набок. Чуть погодя сверху свесился конец верёвки.

Мы полезли и, когда первые уже перевалились через пролом, внизу, в блиндажах, еще спал ничего не подозревающий враг. Наполнив легкие морозным воздухом, я жестами показал мужикам готовиться, на секунду зажмурился, настраиваясь, и швырнул в черный зев ближайшего блиндажа гранату. Грохнуло, и почти сразу грохнуло у соседей — группа ударила разом.

Из блиндажей полезли полуодетые, ошалелые спросонья немцы, и мы били их в упор, ножами и очередями, по вспышкам, в тесноте руин. Гацоев работал молча и страшно, возникая из темноты за спинами. Гурьев свалил одного, полоснул второго и уже тащил из подвала третьего за шиворот. Аман коротко бил с колена, экономно, по одному патрону.

Немец опомнился быстро, огрызнулся, темнота вскипела встречным огнём, и бой рассыпался на десяток слепых схваток — кто где, свой-чужой на слух, и надеяться на то, что неплохо видимые белые полоски на рукавах защитят от дружеского огня, стало некогда. Первый раз опробовать сигнал лично удалось совсем скоро, когда я налетел на кого-то в проломе грудь в грудь.

— Терек! — рявкнул я, вскинув ствол.

— Дон! — выдохнул тот, и мы оба не выстрелили.

В дальнем углу немец заперся в подвале церкви и бил из двери длинными, не давая подойти. Я подобрался сбоку, по стенке, выдернул чеку, отсчитал два и закатил гранату вниз по ступеням. Ухнуло, из проёма пыхнуло пылью и толовой гарью, и тех, кто там ещё стонал, добили без меня.

А наверху, на колокольне, вдруг ожил и загрохотал пулемёт — немец с соседней позиции, из-за оврага, ударил по бугру наугад, длинными, накрест. Трассеры захлестали по пролому, по стене, по тому самому краю, где Чиж только что показывал нашим путь. Я поймал его взглядом на миг в этом рваном свете — маленького, вёрткого, у обреза стены — а в следующий миг очередь прошла по колокольне, и Чиж сорвался вниз, в темноту, без крика. Просто был — и нет.

Искать было некогда. Мы дожали блиндажи, вычистили руины, добили тех, кто ещё огрызался, и к тому часу, когда бугор затих, он был наш. Немцев положили всех; кто пытался уйти вниз по склону, того сняли на бегу. Я вытер рукавом лицо, огляделся в темноте на битый камень и на своих, приткнувшихся по щелям, и понял, что взять — взяли. Оставалось удержать.

Немец не смирился — бугор ему очень нравился, и он хотел отобрать его обратно до света, пока темнота работала на него так же, как только что сработала на нас, и полез отбивать — снизу, из оврага, накатом.

Первый накат мы встретили гранатами и огнём в упор, по звуку, по мелькнувшим на склоне теням. Цораев уже затащил наверх свои трубы и клал мины по подходам — без пристрелки, почти вслепую, но на удивление результативно: накат захлебнулся в разрывах у подножия и наших очередях.

Второй пошёл злее, с двух сторон разом, и в темноте почти продавил. Немец влез в руины с фланга, где держали опытные, вышиб их из крайнего пролома и закрепился в нём — а пролом этот держал весь бугор, из него простреливалась вся оборона насквозь. Отдать его значило отдать всё.

— За мной, кто есть! — я собрал тех, что были рядом, и мы пошли выбивать немцев второй раз за час.

Слепая свалка в тесноте камня — приклады, штыки, хрип, чужое дыхание в лицо. Я разрядил остаток диска в мелькнувшую тень, дальше бил прикладом, а когда приклад увяз — подхватил с земли чужой штык-нож, потому что перезаряжать было некогда. Кто-то навалился сзади, в темноте — я успел рявкнуть пропуск, услышал в ответ «Дон», и не пырнул своего в последний миг. Гурьев работал рядом молча и страшно, Гацоев зашёл немцу за спину из темени, и мы вырвали пролом обратно, заплатив за это еще троими.

Воспользовавшись паузой, я перевёл дух, вжавшись мокрой спиной в холодный камень. Сердце колотилось где-то у самого горла. Гранаты кончались — я слышал, как все реже гремят разрывы, и всё чаще идёт в ход железо накоротке — штык, приклад, сапёрная лопатка. Пантелей оказался у пролома рядом со мной и бил из трофейного карабина, ловя чужие вспышки, приговаривая под нос что-то стариковское, будто не в бою был, а дрова во дворе колол. Рядом с таким дедом и самому дышалось ровнее, а расслышанное «У, немчура, под Танненбергом мало вас положил, так теперь доберу!» вызвало неуместную улыбку — гештальт дед закрывает.

Пока была передышка, я прошёл по линии — поглядеть, где тонко. Колька держал свой край, самый тяжёлый, тот, откуда немец лез настырнее всего. Я слышал его сквозь звон в ушах — севший, злой, но упрямый голос: «Не части! Подпускай! По вспышке бей, по вспышке!». Их там оставалось меньше, чем в начале ночи — я отметил это краем сознания, мельком, и побежал дальше, туда, где снова закипало, не успев ни пересчитать их, ни понять, скольких уже нет — край держится, а с остальным разберемся потом.

Уже перед рассветом, немец полез ещё раз — устало, но упрямо, зная, что времени у него в обрез. Гранат не было вовсе. Мы встретили его тем, что осталось: последними патронами, штыками, камнями, голыми руками. Пантелей свалил полезшего прикладом, крякнул, выругался на больные локти, перезарядил. Кто-то из молодых заорал дурным, срывающимся голосом и всадил штык в немца, переваливавшегося через камни. Отбились и на этот раз — на зубах, на злости, на том, что отступать было некуда.

К рассвету, когда небо на востоке из чёрного стало сизым и тени обрели края, стало понятно — как минимум сегодня немцы нас отсюда не выбьют. Хасанов, выждавший свой час, лёг с винтовкой Журавлёва и заработал ровно, редко: он снимал тех, кто высовывался командовать, гасил их одного за другим, мы помогали, растягивая остатки патронов, и это сильно подкосило энтузиазм нацистов — они откатились в овраг, оставив своих на склоне, и больше не пытались.

Подошла смена — стрелковая рота полка — закрепились, поволокли наверх пулемёты, растащили по щелям запас патронов. Я стоял на изуродованном пулями и осколками камне у колокольни, чёрный, оглохший, усталый, и смотрел, как встаёт над Кавказом мутное зимнее солнце. Взяли и удержали. Немцу выбили ещё зуб, левый фланг полка больше не висел на волоске. Радости не было — только знакомая свинцовая тяжесть, что приходит, когда отпускает.

Дзагоев поднялся на бугор с первой сменой, оглядел руины, битый камень, немцев на склоне, наших по щелям. Постоял, кивнул сам себе.

— Взяли, — произнёс он негромко. — И удержали. Гуров будет доволен, фланг ему развязали, — он глянул на меня. — Потери?

— Считаем ещё, товарищ майор, — отозвался я, и по тому, как он поджал губы, понял: он и без счёта видит, что дорого.

Чижа нашли под колокольней, в снегу. Хороший был альпинист, до последнего лез туда, куда другой бы не сунулся. Нашли и других. Отделение Кольки полегло целиком. Все его салажата, за которых ему впервые в жизни пришлось отвечать, остались на этом бугре. Их выносили одного за другим и клали в ряд у паперти. Белобрысого Сеньку, которому Колька передал мое давнее «за мной держись», принесли последним.

Колька стоял в стороне, у стены, и молчал. Не плакал, не ругался — смотрел, как их укладывают, и по лицу его, серому, застывшему, я читал всё, чего он не говорил. Он считал, что это он их положил. Что если бы командовал получше, если бы был не вчерашним ефрейтором с кривыми лычками, а настоящим, умелым командиром — они были бы живы.

Я подошёл, встал рядом.

— Понимаю, Коль, — положил пацану руку на плечо. — Помнишь, сколько нас было там, в Севастополе? Самый опасный край держали, и — удержали.

Колька сбросил мою руку с плеча и огрызнулся:

— Сам знаю.

Голос был чужой — ровный, взрослый, без единой мальчишеской нотки.

Смену на бугор прислали на второй день. Немцы смирились, не лезли, а мы отошли на окраины села, где было относительно спокойно, что в нашей ситуации приравнивается практически к отдыху в тылу.

Первым делом неплохо промерзшие мы конечно же отправились в баню — в уцелевшей хате поставили бочку, натопили в ней снега, затянули окна брезентом и как следует раскочегарили. Заходили мы в нее грязные, пропитавшиеся гарью, кровью и заиндевевшие, а через пару десятков минут, сдобренных уханьем и ударами эрзац-веников, выбегали и падали в снег совершенно чистыми и распаренными докрасна.

Потом был сон — долгий, глубокий, без снов — и горячее из котла погуще: Федька наш курсы старшин еще не прошел, но коррумпировать поваров уже научился в совершенстве. Где-то на третьей ложке на души снизошел особый тыловой покой: над головой — крыша, под боком — печь, а до немца километры. Рота отходила, сытые и выспавшиеся мужики травили байки, подкалывали друг дружку и вспоминали «битву за бугор» так же, как и все другие, которые получилось пережить.

— … Прет на меня — здоровенный, каска набекрень, брови — во! — рассказывал кто-то из молодых, размахивая ложкой. — Ну, думаю, все, отвоевался, а сам — хоп, в сторону, а он — слыш? — споткнулся, и рожей в снег!

— Это он рожу твою разглядел, — не отрываясь от миски, прокомментировал Гурьев. — Я бы на его месте тоже споткнулся.

Грохнули.

— Вредный ты человек, Антон, — заметил Аман. — Зачем молодого обижаешь?

Гурьев начал поднимать на казаха удивленный взгляд, а тот продолжил:

— Он честно немца победил, — ухмыльнулся. — Лицом.

Рота загоготала, молодой насупился и с удвоенной силой взялся за кашу. Где-то справа звучало ворчание Федьки на тех, кто лезет к очагу вне очереди. Дед Пантелей сидел с краю, аккуратно черпая ложкой, вдумчиво жуя и время от времени рассказывая тем, кто хотел слушать, о том, что в Царской армии кормили лучше, а к очагу тогда «поперек батьки» никто полезть бы и не подумал.

Шум, отдых и горячее радовали сильнее похоронок и писем, которые я писал половину сегодняшней ночи. Писал уже привычно, но хорошего в этом по-прежнему ничего не нашел. Большую часть вещей народ, как обычно, разобрал между собой. Другая рука будет щипать табак из кисета, другая рука будет пользоваться ложкой, и другая рука допишет оборванное на середине строчки письмо.

Пополнения нынче поступают регулярно — страна пережила чудовищный хаос начала войны, адаптировалась, отработала мобилизационные механизмы, и в нашу роту новички влились уже на следующий день. Тихие, озирающиеся, смотрящие на надевших ради такого дела медали «стариков» со смесью страха, восхищения и надежды. Новичков выстроили во дворе, раскидали по взводам и отделениям, прикрепили к обстрелянным — рота снова обрела вес и плоть.

С новичками прибыли очередной комплект наград для «стариков» и свежие кадровые решения. Дзагоев читал с листа, кому чего полагается за взятие и удержание бугра, мужики получали и гордились. Все шло как обычно до момента, когда очередь не дошла до деда Пантелея. Медаль он взял, а от представления к ефрейтору крякнул и при всем строе заявил:

— Не надо.

— Чего «не надо»? — не понял Дзагоев.

— Ефрейтора не надо, товарищ майор, — спокойно объяснил дед. — Не возьму.

Старослужащие начали улыбаться и посмеиваться, салаги смотрели на деда вылупив зенки, Дзагоев поднял бровь:

— Молодым без мудрого командира трудно, отец.

— Вот и командуйте, товарищ майор, — подмигнул Пантелей. — А я, товарищ майор, при Царе-батюшке в унтерах находился, в ту еще германскую. Наунтерствовался так, что не лезет уже. За землю русскую воевал, воюю, и воевать буду, а в коммуняки на старости лет не пойду!

Салаги издали почти синхронный удивленный вздох.

— Мне годов побольше, чем вашей власти, — продолжил Пантелей. — А России — и того больше! Царя-батюшку, прости-Господи, — размашисто перекрестился. — Пережила, и коммуняк переживет!

Боровой в этот момент как раз проходил неподалеку. Я был уверен, что политрук слышал деда — вон, лицо посмурнело, с шага едва заметно сбился — но спокойно поправил очки и пошел по своим делам дальше. Знаю — с дедом политрук много раз разговаривал, убеждал, попросту просил не мешать, и Пантелей в целом старался — жаль характер у старика ослиный.

— А немчура!.. — повысил голос Пантелей. — … Враг старый, враг страшный! Невмоготу мне, сынки, когда немчура землю родную топчет! Она, земля-то, наша, что бы там коммуняки себе не думали!

— Так в том и суть, дед! — влез я, увидев зреющее недовольство на лице Дзагоева. — За то и стоим, чтобы земли и фабрики народу принадлежали!

Пантелей даже не удостоил меня ответом — отмахнулся и повернулся к Дзагоеву, козырнув:

— Разрешите идти, товарищ майор?

— В строй, — буркнул тот и продолжил церемонию награждения.

— Вредный ты, дед, — тихо вздохнул я, встав рядом с Пантелеем. — Сам-то че хошь думай, но на пацанов-то посмотри — у них же глаза горят от веры в светлое коммунистическое будущее.

— А пацанам похрен, в какую придурь верить, — отмахнулся он. — Хоть коммунизм, хоть аметизм, хоть в черта лысого. Потом поймут.

Дзагоев тем временем зачитал представление Кольки к званию сержанта. Пацан стоял, поджав губы — так же, как стоял над своим полегшим на бугре отделении.

— Вот говорят, якобы при Царе последний хер без соли доедали, — продолжил дед. — Не спорю — у меня два брата с голодухи померли малыми, но то ж не царя вина, а Бог урожая не дал. Зато в армии… — он приободрился, на лице появилась ностальгическая улыбка. — Хлеб душистый, не эти кирпичи пролетарские, — фыркнул. — Махорка забористая, да еще и на покупку чаю довольствие выделяли…

— А еще при Царе-то у тебя хер стоял, — ухмыльнулся я.

— Ох я б тебя шпицрутенами, — мечтательно прищурился Пантелей.

— Не порти пацанам жизнь, дед, — попросил я. — Наслушаются, сказанут че-нибудь, а не все вокруг как наш Боровой.

— Бывает же, — вздохнул Пантелей. — Жид, политрук, а с пониманием. Все бы коммуняки такими были, я бы может и в ефрейторы пошел.

— Дед.

— Вот заладил, — поморщился он. — Есть, командир, — козырнул.

Мне хватило. Колька тем временем отдал честь.

— Взвод теперь твой, — наставлял его Дзагоев. — Гоняй, учи, чтобы к следующему делу уже что-то умели.

Колька возвращался в строй, а я видел на его лице вредные мысли — о том, как лежало в ряд его отделение. О том, что ими его звание оплачено. Пройдет, и однажды Колька поймет — есть только боевая задача и степень успешности ее выполнения: на остальное армия смотрит только через эту призму.

— Я таких, как ты, навидался, — вдруг добавил дед. — Ох редкий матерьял, — вздохнул. — Ходит человек, вроде себе на уме, шуткует-дуркует, а как до дела доходит — вот тогда и видно, чем Бог наделил. Ты, командир, воин от Бога, и я тебя за это уважаю. Но коммуняк любить не заставляй — тебя еще и на свете не было, а меня «кулаком» окрестили, все отобрали, — вздохнул. — И было бы что отбирать — так, две коровенки, бычок да конь старый. Потом в газете читал — «перегибы на местах» назвали, — ухмыльнулся. — При Царя хотя бы не врал никто, крестьянин — ты крестьянин и есть, грязь под ногами бояр. А коммуняки — навроде как за крестьян и рабочих, да только самих же их и гноят.

— Государство в любом виде в первую очередь репрессивный аппарат, — пожал я плечами. — Всегда так было, есть и будет. А кто от кого воин — не знаю, я просто не умею больше нихера. Считаю — если одно дело делать умеешь, значит хотя бы его делать хорошо нужно.

Колька гонял свой взвод так, что я аж проникся сочувствием к салагам. С самого утра новоиспеченный сержант гонял их по разбитым огородам: перебежки, окапывание, гранатой (муляжом в виде камня) в цель по десятому разу, «повязку не терять», «не части», «подпускай ближе», «с брода уходи, там пристреляно» — вбивал и вбивал, раз за разом, без передышки и без жалости, до седьмого пота, до моментального отключения прямо там, где стояли при первых признаках команды «отбой». Ошибся — изволь ещё раз. Опять ошибся — ещё. Он не орал попусту, он именно учил, и так, будто каждая их промашка была не ошибкой в учебе, а гвоздём в крышку собственного гроба. И так оно и было.

Салаги роптали за глаза. «Зверь», «загонял», «сам без году неделя, а лютует». Я слышал и не вмешивался, потому что видел то, чего не видели они. Я видел, как этот пацан, у которого на щеках ещё пух не сошёл, за одну ночь на бугре превратился в командира. Я видел в нём себя и его самого, двухнедельной давности, зелёного ефрейтора, что поправлял Сеньке ремень.

Вечером я нашёл его у костерка на отшибе — он чистил оружие, один, отдельно от всех. Подсел рядом, посмотрел в огонь. Помолчали.

— Завтра вполовину меньше гоняй, — посоветовал я. — Отдохнуть перед делом нужно.

— Нормально, — буркнул Колька, не отрываясь от затвора.

— Приказ, — надавил я.

— Есть, — уныло козырнул он и добавил. — Мертвым отдых не нужен.

— Кто мертвый — кто нет, не тебе решать, — покачал я головой. — Кто-то из жопы, как мы, вылазит раз за разом, а кто-то на ровном месте мрет. Дальше ближайшей задачи стараюсь не думать, и ты так делай — за рефлексии у нас политрук отвечает.

— Дед говорит, что власть у нас преступная, — отложив затвор, повернулся ко мне Колька. — А как «преступная», если батю и мамку моих в школе выучила, на завод устроила и из пятистенки в дом с водопроводом переселила?

— Да ты его слушай больше, — хмыкнул я. — Чем старше человек, тем ему своя молодость краше кажется. Ты вон тоже лет через двадцать-тридцать своим детям с внуками рассказывать будешь, как они неправильно живут.

— Не буду войну вспоминать, — поджал Колька губы. — Сашке обещал, что лейтенантом стану, а дальше — баста. Уволюсь. Музыку играть буду. У меня хорошо получается.

— Покажешь, — хлопнул я его по плечу. — Ща с гор слезем и по городам пойдем, там инструмент найдется. А пока мужикам отоспаться дай.

— Есть.

Нас вернули в дело на четвёртый день, и вернули туда, где было хуже всего — на окраину Орджоникидзе, в каменный квартал, по которому проходила передовая. После передышки, после бани и тыловой тишины это било по нервам вдвойне: только-только отпустило, и снова на самый край.

Квартал я оглядел с чердака углового дома. Трехэтажки из кирпича и бетона стояли в ряд, в части домов зияли проломы, а внутри, как в домах и бывает, нас ждали лестницы, комнаты и подвалы с чердаками. Немец сидел в застройке напротив, через улицу и через пустырь, мы — в своей, и между нами лежало полсотни метров битого кирпича и мёрзлых воронок. В таком месте бой идёт не по фронту, а по этажам и подвалам, из комнаты в комнату, и сплошной линии нет — есть слоёный пирог, где на первом этаже можешь быть ты, на втором немец, а в подвале снова ты.

— Держим этот дом и соседний, — объяснил нам штабной майор. — Отдадим — немец простреливает весь квартал и выходит нам в тыл. Гуров сказал стоять насмерть. Резервов у него нет, всё бросил сюда.

Здесь «стоять насмерть» значило, что второго шанса взять город у немца не будет. Он об этом знает, поэтому не станет жалеть сил. Значит, будем стоять — до полного уничтожения противника.

Роту я распихал по этажам и подвалам двух домов, стыки прикрыл пулемётами, наблюдателей посадил повыше. Отделение Кольки поставил на первый этаж углового, на самое острие: я нарочно сунул их туда, где сержант будет рядом, потому что для его салаг это был первый настоящий бой, а первый бой в городе ломает быстрее всего. Колька всё понял, ничего не сказал, только зыркнул и повёл своих вниз, коротко бросая по дороге, куда встать, откуда бить, где держать гранаты под рукой.

Немец ударил утром. Сначала отработала арта — долго и тяжело, она крошила верхние этажи, на нас сыпались кирпич, штукатурка и битое стекло. Я вжался в угол подвала и пережидал, чувствуя, как дом над головой ходит ходуном. Потом огонь ушёл вглубь квартала, и в наступившей звенящей паузе я услышал то, чего ждал: короткие свистки, чужие команды, топот. Пошли штурмовые группы.

— К бою! — я рванул наверх, на первый этаж.

Они шли короткими бросками через улицу, от воронки к воронке, прикрывая друг друга огнём. Первую группу мы встретили почти в упор из окон и проломов, положили половину на мостовую, но остальные дотянули до нашего дома и ввалились в него с торца. Бой сразу распался на десяток отдельных схваток по комнатам.

Немец лез с этажа на этаж, мы выбивали его обратно. Всё смешалось в тот самый слоёный пирог: на первом этаже сидели мы, на втором закреплялся немец, над ним, на третьем, снова были наши, и каждый лестничный пролёт простреливался так, что сунуться в открытую значило поймать очередь.

Один этаж соседнего дома мы за утро потеряли и отбили трижды. В последний раз я пошёл туда сам, с группой: мы поднялись по внешней стене через выбитые окна, минуя простреливаемую лестницу, ввалились немцу в спину и вычистили его из двух комнат прежде, чем он сообразил, откуда мы взялись.

В одной из комнат немец схитрил: оставил бойца лежать среди своих мёртвых, и тот, когда мы прошли мимо, приподнялся с автоматом нам в спину. Гурьев успел раньше — развернулся и срезал его от бедра, не раздумывая. После этого мы каждого лежачего на всякий случай трогали стволом и при малейших подозрениях делали контрольный. Лев, идя впереди, дважды находил на проходах растяжки — немец успевал минировать даже в этой тесноте — и оба раза снимал их, матеря того, кто их ставил, на двух языках сразу.

На одном из этажей мы с немцем стояли через пол: он на нижнем, мы — на верхнем, и оба знали, что другой прямо рядом, за перекрытием. Пошла игра в гранаты — он кидал в дыру нам, мы швыряли ему в ответ. Я приноровился ловить момент и бросать сразу после его броска, чтобы наша легла, пока он не отскочил. Кто-то из наших отскочить не успел сам — рвануло близко, посекло осколками двоих. Дыру эту мы в конце концов заткнули, положив на неё толстый платяной шкаф и накидав битого кирпича.

В самом угловом доме немец захватил второй этаж и поставил там пулемёт — в комнате над лестницей, так, что простреливал и пролёт, и вход в подвал, и половину первого этажа через дыру в полу. Сунуться к нему по лестнице значило лечь на ступенях, закидать снизу гранатами не выходило — он сидел за перекрытием, в мёртвой зоне. Пулемёт держал нас намертво и запирал единственный ход наверх.

— Лев! — крикнул я и показал на потолок.

Сапер подполз, посмотрел, кивнул и принялся устанавливать заряды.

— Щас, Гансик, щас все будет… — шептал он себе под нос.

Лев приладил и размотал шнур, мы отошли, вжались в стены, и сапер поджег. Рвануло глухо и коротко. Потолок над нами вспучился и рухнул вместе с перекрытием, с балками, с пулемётом и с теми, кто за ним сидел. Немцев сбросило вниз, в облаке пыли, кирпича и щепы. Мы добавили радости огнем в упор. Когда пыль осела, из-под завала торчал только искорёженный ствол и ничего живого.

— Готово, — Лев отряхнул колени и невозмутимо смотал остаток шнура. — Путь наверх свободен.

— Красиво, — оценил я.

Наверх пошли сразу, пока немец не опомнился. Гацоев повёл группу через освободившийся пролёт, и на третьем этаже снова закипело — комната за комнатой, гранатами и в упор. Немец огрызался из дальней квартиры, но мы зашли к нему и в дверь, и через пролом в стене разом, и через несколько минут этаж был чист. Дом снова стал наш весь, сверху донизу, — до следующего немецкого наката.

Накат не заставил себя ждать. Немец полез отбивать дом, и на этот раз вперед пустил огнемётчика. Я увидел его из окна — приземистую фигуру с баллонами за спиной — и по спине пробежал холодок. Горелым в эту войну пахло не раз, но огнемёт в тесноте, где не разбежишься, это отдельный вид смерти. Он плюнул струёй в нижнее окно соседней комнаты, оттуда ударило жаром и гулом, заорал кто-то из наших. Я вскинул ППШ и высадил в огнемётчика половину диска, баллоны за его спиной сдетонировали, и немца охватило его же пламенем, разом, целиком. Он катался по мостовой живым факелом, а мы не стреляли. Комнату, куда он успел плюнуть огнём, затянуло чёрным дымом, и того, кто там кричал, мы вытащить не успели.

Через улицу, из окна дома напротив, бил немецкий пулемёт — грамотно, не давая высунуться, держал под огнём весь наш фасад. Я приказал Хасанову заняться им. Равиль ушёл на верхний этаж с винтовкой Журавлёва, устроился в глубине комнаты, в тени, и повёл свою тихую охоту — терпеливо, по вспышкам и по шевелению в чужих окнах. Пулемёт он к полудню заставил замолчать, но окна напротив были не одни, и кто-то оттуда продолжал бить по нам — редко, метко, наверняка. Хороший стрелок сидел в одном из тех проломов. Я это отметил и до поры забыл: забот хватало и без него.

Хуже стрелка была немецкая арта: она била по нам слишком точно, а значит, кто-то её корректировал. Корректировщика я нашёл глазами не сразу — он сидел на чердаке крайнего дома в «немецкой» части застройки, у слухового окна, и оттуда наш квартал был ему виден как на ладони. Достать его через улицу мы не могли, а пока он сидел там, каждый накопленный для контратаки взвод накрывало прежде, чем он успевал подняться.

— Гацоев, — позвал я. — Сними мне эти глаза.

Гацоев взял троих и ушёл низом — через подвалы и проломы, в обход, туда, где застройка смыкалась вплотную и можно было перебраться на их сторону, не выходя на улицу. Мы ждали, злились и надеялись. Гацоев вернулся через полчаса, оцарапанный и довольный, вытирая нож.

— Не будет больше глядеть, — только и сказал он.

Арта бить не перестала, но эффекта от нее для немцев стало меньше.

Еще одной проблемой была связь — она рвалась каждые полчаса. Тюрин, наш связист, ползал под огнём вдоль провода, искал обрыв, сращивал концы окоченевшими пальцами.

Без него мы оставались глухонемыми — ни доложить штабу, ни вызвать миномёты — и связист это понимал, поэтому лез туда, куда человек по своей воле не полез бы. Один раз это решило всё: когда немец начал копиться за домами для нового броска, я по восстановленной Тюриным линии дал Цораеву ориентир, и мины легли точно в накапливавшуюся пехоту, разметали её прежде, чем она поднялась. Самого Тюрина тогда зацепило осколком в руку, но провод он дотянул. Верещагин, наш санинструктор, увёл его в тыл — злого и матерящегося на то, что «недоделал».

Верещагин весь день ползал по этажам с сумкой, вытаскивал раненых из-под огня, перетягивал, тащил в подвал. Работа у него была без оружия и другая, зато под теми же пулями, что у всех. Я не раз видел, как он перебегает простреливаемый пролёт с чужим телом на спине, пригнувшись, будто это могло его спасти. Кого-то он дотащить успевал, кого-то нет, но все бойцы как один желали ему в спину удачи, а кто постарше молились. Один раз при мне снаряд обрушил простенок и завалил бойца по грудь битым кирпичом. Верещагин полез к нему прямо под огнём, разгреб завал руками, вытянул. Боец был жив — помятый, оглохший, но жив. Санинструктор выволок его в подвал и тут же пополз обратно, за следующим.

Отделение Кольки держалось, и я, забежав к ним в середине боя, увидел то, ради чего мужиков гоняли в хвост и гриву. Салаги били не суетясь, подпускали, не частили, работали парами — как Колька и учил. Один, правда, сломался: молодой, безусый, в первый же час вжался в угол и не мог поднять головы. Колька не стал тратить на него злость, просто перекрыл его сектор сам и рявкнул соседу подстраховать. Другого срезало в окне — высунулся на полкорпуса дольше, чем надо, и очередь отбросила его вглубь комнаты. Выучка спасала не всех, но тех, кого спасала, было больше, чем в любом необученном пополнении.

К полудню из-за домов напротив выползли две самоходки и стали бить прямой наводкой по нашим этажам. Сидеть в доме под таким огнем удовольствие на любителя — снаряд входит в стену, и целый угол комнаты складывается внутрь, погребая тех, кто не успел отскочить. Первый же выстрел обрушил простенок на втором этаже и завалил пулемётный расчёт, который мы судорожно откапывали под новыми разрывами. Одну самоходку достал из окна расчёт с противотанковым ружьём — в борт, под рубку, она задымила и встала. Вторая тут же всадила снаряд в это окно, и расчёта не стало. Под прикрытием брони пехота лезла злее, и следующий час мы почти не могли поднять головы.

Одна самоходка обнаглела — подползла вплотную к стене, чтобы бить в упор, и встала под самыми окнами, задрав рубку. Зря встала. Со второго этажа Гурьев уронил ей на моторную решётку связку гранат, точно, как гирю в колодец. Рвануло, потянуло дымом, машина дёрнулась и заглохла под стеной, а экипаж, полезший из люков, мы посекли сверху, не дав отбежать.

Патроны кончались по всей линии, а подтащить их можно было только через простреливаемый коридор первого этажа. Бросили жребий, честь выпала салажатам.

— Не добежите — все поляжем, — вдохновил я их на подвиг.

Пацаны посмотрели на коридор, на ящики, побелели — и рванули со всех ног. Немцы этого ждали, начали бить длинными, пули высекали крошку у самых ног, но пацаны смогли проскочить — свалились к нам с ящиками, живые и трясущиеся.

— Герои! — выставил я им оценку.

Следующий немецкий бросок оказался хитрее. Через улицу вдруг потянуло белым: они поставил дымы, чтобы перейти открытое место. Дым забил окна, застлал мостовую, и мы перестали видеть дальше двух шагов. Стрелять пришлось наугад, по звуку, по топоту в белой мути, и мы поняли, что немцы дошли только когда они полезли в окна прямо из дыма, в упор. Началась свалка вслепую, в дыму и грохоте, и несколько долгих минут никто не понимал, кто держит комнату. Дым осел — немца в доме уже не было, откатился, а на полу вперемешку остались и наши, и чужие.

В короткое затишье, когда немец откатился перевести дух, рыжий Пашка, зелёный балагур из соседнего взвода, весёлый конопатый парень, высунулся из-за стены, снял с мертвого немца флягу, вернулся, понюхал.

— Шнапс! — объявил он. — Раз шнапс пошел, значит почти победа!

Мужики засмеялись, кто-то потянулся к фляге. Через минуту, когда Пашка перебегал к соседнему окну, его достала пуля из пролома напротив — тот самый хороший стрелок — и парень упал, не выпустив фляги, и больше не встал. Смех оборвался.

Один из немецких бросков через улицу принял на себя Колька. Он засел с пулемётом в окне на своём остром краю — вспомнил, видно, что до сержантских лычек был вторым номером, а потом и первым — и, когда немец пошёл через открытое, положил его длинными, меткими очередями, не давая подняться. Салаги подавали ему диски, а он бил и бил, стиснув зубы, и уложил перед своим окном едва ли не взвод. Тот край, за который я боялся больше всего, он держал как влитой.

На главной лестнице углового дома немец в какой-то момент попёр сверху вниз разом, целой группой — решил сбросить нас с первого этажа и закрепить за собой весь дом. На узком пролёте, где не развернуться и не отскочить, началась настоящая рукопашная: прикладами, ножами, кулаками, всем, что под руку. Я оказался в этой каше плечом к плечу с Пантелеем и Гурьевым. Гурьев бил ножом снизу вверх, коротко и страшно, Пантелей орудовал прикладом карабина, как дубиной, без всякой стариковской немощи, я вцепился в чьё-то горло, повалил, добил чужим же штык-ножом.

Кризис пришёл к трём часам. Немец продавил стык между нашими домами, вбил клин в подвал соседнего и стал растекаться оттуда по этажам, заходя нам за спину. Ещё немного — и он рассёк бы оборону надвое, и тогда оба дома посыпались бы один за другим.

— За мной! — я собрал всех, кто был под рукой: десяток бойцов, Гурьева, Пантелея — и повёл вниз, в подвал соседнего дома, выбивать немца обратно.

В подвале было темно, тесно и страшно. Мы дрались в чёрных коридорах на ощупь, по вспышкам, гранатами и ножами, в дыму и забивавшей глотку кирпичной пыли. Я разрядил диск, дальше бил прикладом и штыком. Кто-то навалился в темноте — я успел рвануть его на себя и под нож, и только по запаху чужого табака понял, что немец, а не свой. Гурьев работал рядом, Пантелей держался вплотную, и спокойствие старика в чёрной мясорубке помогало нам всем. Мы выдавили немца из подвала, законопатили пролом, восстановили стык. Двоих наших там оставили — одного я в темноте так и не разглядел, второго вытаскивали уже мёртвым. Считать было некогда.

Дзагоев объявился в подвале сам, в разгар свалки, с последним, что у него было — горсткой бойцов из ротного резерва. Майор не отсиживался в тылу: пришёл туда, где рвалось, и привёл подмогу лично.

— Держишь, капитан? — крикнул он, вжимаясь в стену рядом со мной.

— Держу, товарищ майор! Стык законопатили!

— То-то, — он сразу развернул своих на самый опасный проход. — Гуров велел стоять. Значит, стоим.

Аман нашёл меня наверху, когда я выбрался из подвала и переводил дух у окна, заново собирая в голове картину боя. Он поймал меня за рукав, как ловил всегда, и ткнул пальцем через улицу, влево, за разбитую водокачку.

— Командир, там! За водокачкой немец копится. Опять в обход целит, на левый дом.

Я посмотрел, куда он показывал — и правда, в мёртвой зоне за водокачкой собиралось серое, готовилось к новому броску на наш левый фланг. Аман засёк первым, как всегда, раньше всех.

— Молодец, — я уже разворачивался крикнуть на левый фланг, чтобы успели встретить. — Сейчас мы их…

Аман осел рядом со мной у окна. Просто осел, без звука, будто у него разом отказали ноги. Пуля прошла его грудь навылет — тот же пролом напротив, тот же стрелок, что снял Пашку. Я подхватил его, крикнул Верещагина, но по тому, как казах обмяк у меня на руках, понял, что звать поздно.

Времени не было. Немец за водокачкой уже поднимался в атаку, и, если бы я застыл над Аманом хоть на минуту, он вышел бы нам во фланг и снёс весь левый дом. Я опустил Амана на пол, к стене, и побежал на левый фланг — кричать, расставлять, встречать.

Обход мы встретили. В угловом окне левого дома сидел Абрек, молчаливый горец из соседнего взвода, стрелок от бога, и клал немца одного за другим ещё на подходе. С ним, с двух окон, мы срезали обход прежде, чем немцы успели развернуться в цепь.

Того стрелка из пролома напротив снял Хасанов. Я не приказывал — Равиль сам вычислил окно, из которого прилетело в Амана и до того в Пашку, и караулил его, пока немец не выдал себя вспышкой. Один выстрел. Хасанов вернулся, ничего не сказал, лёг обратно к своей бойнице.

Немец выдохся к вечеру. Он бросал на квартал волну за волной весь день, эти волны разбивались о нас, и откатился в свою часть застройки, оставив заваленные телами улицы и воронки. Мы удержали оба дома, но это была не победа, а конец долгого-предолгого дня: по тому, как немец старался не отходить далеко, окапывался и укреплялся, я видел, что завтра он придет снова — больше идти им было некуда.

Ночью на позиции стало тихо, если не считать редких выстрелов и осветительных ракет над кварталом. Живые сидели по подвалам чёрные, оглохшие, вымотанные до предела. Санитары уносили раненых, мёртвых складывали в дальней комнате первого этажа, и Амана отнесли туда же, вместе со всеми. Салаги Кольки почти все уцелели — его наука в первом же городском бою окупилась, и он ходил теперь между ними тише обычного, пересчитывая своих глазами и не веря, как много их осталось.

Калюжный подсел ко мне в темноте, протянул кисет:

— Амана жалко. Хороший был. Глазастый.

— Хороший.

Пантелей опустился рядом со мной на битый кирпич, положил карабин на колени, помолчал, глядя в темноту за окном.

— Тяжёлый денёк, — сказал он наконец. — А завтра, чую, ещё тяжельше будет.

— Будет, — согласился я.

Говорить было больше не о чем. Мы сидели в темноте разбитого дома, слушали, как за стеной перекликаются немцы, и ждали утра, которое обещало быть хуже сегодняшнего.

Всю имевшуюся на этом участке фронта мощь Вермахта немец обрушил на нас ранним утром. Я понял это по первому же валу арты — сплошному, неумолкающему, на полную — экономить снаряды немцам здесь теперь не за чем. Вчера они давили, чтобы взять, а теперь — чтобы прорваться любой ценой в последнем, отчаянном усилии.

Арта била долго. Я сидел в подвале, обхватив голову руками, слушал, как над нами оседает очередной этаж, как сыплется в пролёты кирпич, и считал про себя — как всегда. Стены дрожали, с потолка текла кирпичная пыль, и где-то в этом грохоте уже гибли люди.

Мы сидели в тех же двух домах, в том же каменном квартале. Ночью привезли патроны, гранаты и сухпай, но на этом всё — подкреплений не будет, каждый штык сейчас на счету. Дзагоев в то утро был с нами. Он прошёл по подвалу, пошевелил бровями на сыплющуюся с сотрясаемого гулом потолка, и ничего обещать не стал:

— Или фашисты сегодня продавят, или устоим.

Немцы полезли сразу за артой. На этот раз впереди шли танки, и один попер прямо на угловой дом. Бахнув из пушки, он проломил стену первого этажа, вмял ее внутрь, и нам на секунду показалось, что весь дом сейчас сложится. Устоял, а танк застрял в проломе, зарывшись в битый кирпич. Пока он ворочался, выбираясь, сверху ему на моторную решётку полетели бутылки и связки, и он загорелся прямо проломе стены. Экипаж, полезший из люков внутрь дома, встретили в упор. За первым танком шёл второй, но этот до дома не дошёл: его подловил на подходе противотанковый расчёт полка, засадил в борт, и танк завертелся на перебитой гусенице, подставив корму. Его добили. Пехота, оставшись без брони, залегла на открытом месте под нашим огнём, и накат на время сбился.

Дальше пошла та же работа, что и вчера, только плотнее и ожесточеннее. Немец лез в дома с трёх сторон разом, и каждый этаж, каждый подвал приходилось отстаивать заново. Хасанов работал из своего угла, ровно и незаметно, снимал тех, кто высовывался командовать — без него немецкие броски были бы куда напористее. В разгар одного из них он снял офицера, поднимавшего цепь в атаку, и цепь на минуту залегла, потеряв того, кто её вёл. Лев нашёл ещё один занятый немцем этаж и повторил вчерашний приём: заложил заряд в перекрытие снизу и обрушил его вместе с засевшими, и снова из-под завала торчало только железо.

Верещагин делал то же, что и всегда — полез за раненым под огонь, на простреливаемый пролёт первого этажа. Санинструктор добрался до бойца, взвалил на спину, начал оттаскивать — и очередь из пролома напротив прошла по обоим разом. Верещагин упал под тем, кого нёс, больше не поднялся, и раненый под ним затих тоже. Я видел это из соседнего окна и не успел даже крикнуть.

Верещагин не убил за всю войну, наверное, ни одного немца, зато вытащил из-под огня не один десяток наших, и теперь, когда его не стало, мужикам будет хуже. Медиков у нас не осталось, поэтому назначили пару добровольцев — жгут затянуть и в подвал оттащить смогут, в такой ситуации и это — много.

Немец попробовал обойти левый дом и отрезать его от нашего — просочился дворами в тыл. Я услышал стрельбу там, где её быть не должно, и понял: окружают.

— Гацоев, влево, отрезают! — крикнул я.

Гацоев с группой метнулся наперехват, в узкие дворы между домами, и там, в тесноте сараев и заборов, вышиб немца обратно, не дав замкнуть кольцо. Левый дом устоял, но к нам Гацоев вернулся злой, весь в крови, со свежей повязкой на бедре и один.

На крышу немец тоже полез — по пожарной лестнице соседнего дома, чтобы забраться выше нас и кидать гранаты вниз, в наши окна. Я послал наверх Абрека с парой бойцов. На чердаке и на крыше, среди печных труб и битой черепицы, вышла своя короткая свалка, и немца оттуда сбросили — вниз, на мостовую, в прямом смысле. Абреку повезло больше — они вернулись с крыши вдвоем.

Цораев бил из-за домов по площадям, куда я показывал — по перекрёстку, по пустырю, по всему, что немец пытался перебежать. Мины не давали ему сосредоточиться в открытую, и он всё чаще лез не улицей, а сквозь дома, проламывая стены, как крот — и там, в стенах, мы его и встречали.

Колька держал свой край с пулемётом. Я забежал к нему в разгар очередного броска: он бил короткими очередями, стиснув зубы, а двое его салаг судорожно набивали диски остатками цинка постреливали из-за простенка.

— Держишь? — крикнул я.

— Держу, командир! — не оборачиваясь, отозвался он. — Пусть лезут, пока патроны есть!

Патроны были не везде. На верхних этажах уже дрались тем, что подбирали с убитых, и всё чаще шли в ход гранаты и приклады. Гурьев с несколькими бойцами затыкал самые горячие проломы — возникал там, где немец продавливал, и вышибал его ножом и в упор, молча и страшно.

Соседний дом мы потеряли к середине дня: немец выбил нас со всех этажей, и целый час радовался победе. Отдавать было нельзя — оттуда простреливался наш тыл. Я собрал, кого мог, и повёл обратно: через двор под огнём, в подвал и снизу вверх, этаж за этажом, вычищая немца тем же способом, каким он выбил нас. До дома добралась половина, а к вечеру, когда немцы в нем закончились, нас осталось меньше пяти.

Молодых в тот день выбило много. Те, кого Колька две недели гонял, держались лучше необученных, но выучка не спасала ни от прямого попадания, ни от снаряда в стену. Кто-то из его салаг лёг в том доме, что мы отбивали, кто-то в подвале, кто-то на лестнице. Колька, когда выпадала секунда, обводил своих глазами, считал, кого недостаёт, и лицо у него каменело ещё больше.

Я мотался от очага к очагу, стрелял, менял диски, дрался прикладом, подхватывал чужое оружие, и весь этот день слился в один нескончаемый грохочущий поток, у которого не было ни середины, ни конца — одно лишь утреннее начало.

Пантелей всё это время был неподалёку. Он бил из своего трофейного карабина размеренно, спокойно, будто вокруг не мясорубка, а стрельбище, и это его стариковское хладнокровие держало зелень крепче любого приказа. Молодые тянулись к нему, вставали рядом, потому что рядом с невозмутимым дедом и самим было не так страшно. Он что-то ворчал себе под нос, как обычно — то ли на немца, то ли на власть, то ли на обоих сразу — и бил, и бил, не частя, наверняка, брезгливо отмахиваясь от трофейного оружия и снисходительно принимая родные патроны у тех, кто перешел на немецкие.

К полудню немец на время выдохся, откатился перегруппироваться, и в наступившем относительном затишье мы успели растащить патроны, оттащить в подвал тех раненых, до кого могли дотянуться, и просто отдышаться. Ненадолго. Я прошёл по линии, начав считать потери, но быстро бросил — потом, потому что день еще не кончился, и такие цифры ему не помогут.

Последний накат немец отправил после полудня, и он был страшнее всех, что я видел. Немец шёл ва-банк — без брони, которую всю пожёг и потерял, без хитрости, без дымов, почти в полный рост, толпой, как не ходил с самого начала этой войны. Это было не наступление, а отчаяние, вставшее в атаку: он бросал в нас последнее, что имел, зная, что другого раза не будет. Мы встретили его огнём из всего, что стреляло, клали ряд за рядом, а он всё шёл и шёл, перелезал через своих же мёртвых и лез дальше, и на какой-то момент мне показалось, что он нас всё-таки задавит одним мясом.

— Не отходить! — орал я, срывая голос и мечась по линии. — Некуда отходить, за нами город! Бей, пока бьётся!

Патроны кончались везде. Цораев выкладывал последние мины в накатывающую толпу, они рвались в самой гуще, вырывая куски из наступающих цепей, но на месте выбитых поднимались новые. Пулемёты плевались остатками из дисков. Опустел мой ППШ — я схватил чужой автомат, расстрелял и его, смог найти почти полный подсумок на фашистском трупе. Немец подошёл вплотную, полез в окна, и в проломах, на брустверах, на первых этажах снова закипела рукопашная — последняя, отчаянная с обеих сторон, потому что отступать было некуда ни ему, ни нам.

Меня самого в той свалке едва не достали. Немец возник передо мной из дыма вплотную, я вскинул автомат — осечка, мать ее, где хваленый орднунг и немецкое качество⁈ — и не успел бы уже ничего, если бы не Калюжный. Он свалил немца прикладом сбоку, коротко, и тут же исчез в мешанине, даже не оглянувшись. Я выбросил от греха подальше несчастливый автомат, подобрал новый и тут же проверил — этот сработал нормально.

Пантелей стоял у пролома рядом со мной, бил по накатывающим и ворчал своё, привычное — не мне, а так, в пространство:

— Ишь, попёрли, антихристы! В ту войну так не перли, как в эту! Медом намазано⁈

Он бил и бил, спокойно передергивая затвор и перезаряжая так, словно вокруг не тряслась и не грохотала сама земля, и после очередного выстрела дед ткнулся лбом в камень бруствера и тихо сполз вниз. Я мазнул по нему взглядом, понял, что всё, и снова вскинул МП на лезущего в окно немца, потому что бой со смертью деда не кончился.

Накат мы отбили. Фашисты разбились о нас последней своей волной, откатились, и отличия от вчерашней перегруппировки стали видны сразу. Вчера немцы окапывались и укреплялись, копили силы, а сегодня позиции бросали как есть, уходя вглубь подконтрольной оккупантам застройки.

Немцы уходили.

Дзагоев встал рядом со мной в проломе и мы долго, молча смотрели.

— Сломали хребет, — наконец озвучил он и ушел.

Улица перед нашими домами была завалена немцами — столько, сколько я не видел за всю оборону. Они лежали грудами там, где их положил последний накат, вперемешку с горелым железом. За два дня немец оставил здесь целый полк, а мы — тех, кого теперь относили на пустырь, в общую могилу.

Мы выстояли. Я стоял в проломе, чёрный, оглохший, смотрел, как немец уходит из квартала, и не чувствовал ничего похожего на радость — только огромную, до дрожи в коленях, усталость и глухую пустоту там, где полагалось быть торжеству. Мы удержали Орджоникидзе. Южный поход немца выдохся здесь, на этих камнях, окончательно. Но между сегодняшним днем и победой стояло еще много, очень много тяжелого и опасного труда.

Хоронили на другой день, в затишье, когда немец окончательно ушёл и на квартал опустилась непривычная, звенящая тишина. Полночи копали общую могилу на пустыре за домами, долбя и разогревая кострами мёрзлую землю. Она поддавалась плохо, и работа шла медленно. Относили туда своих — тех, кого за два дня набралось столько, что общая могила вышла очень длинной. Пантелея положили вместе со всеми.

— Антисоветчик, а мужик был что надо, — заявил Гурьев.

— Та шо там «советчик» — «не советчик», на зависть молодым воевал, — согласился Калюжный.

— Прикладом машет, — ухмыльнулся Хасанов. — А треск от локтей аж до Урала!

Уважительно посмеялись — крепок был дед, реально на зависть многим. Я взял горсть холодной земли, бросил в могилу:

— Прощайте, мужики.

Другие сделали так же. В конце подошел Боровой. Я стоял чуть в стороне и видел, как политрук подошёл к краю, постоял над телом деда, а потом молча, ни на кого не глядя, достал из планшета и положил Пантелею на грудь, вниз, на комья земли, не шибко толстую пачку бумаг. Я краем глаза выхватил обрывки строчек на верхнем листе: «…ведёт антисоветские разговоры…», «…монархист, открыто жалеет о царе…», «…сомневается в командовании, разлагает молодых…», и ещё, и ещё, разными почерками, за разными подписями.

Доносы, которым Боровой не дал хода. Может и дал бы, но — потом, когда заметать дедов характер под ковер под предлогом необходимости держать Орджоникидзе стало бы дальше невозможно. Но — не дал, и теперь они уходят в земля вместе с сильно ностальгирующим по своей молодости Пантелеем.

Боровой выпрямился, отряхнул руки, встретился со мной взглядом на одно короткое мгновение и пошёл прочь, ровный, застёгнутый на все пуговицы. Я смотрел ему вслед и думал о том, что в масштабах фронта не знаю, но лично мне с политруками с самого начала везло.

Могилу засыпали. Кто-то воткнул в изголовье дощечку. Орджоникидзе выстоял. Немец покатился назад, а нам предстояло идти за ним.

Немцы уходили, фронт на нашем участке замер, и роту отвели в ближний тыл — в такое же разбитое село, как десяток тех, через которые мы прошли, только теперь было по-настоящему тихо. Настолько, что можно выдохнуть, встать в полный рост, развести огонь и не прислушиваться в ожидании свиста снарядов.

Рота поредела так, что я старался не смотреть на строй целиком — смотрел на людей поодиночке. Как и всегда. Как привык еще там.

Первые дни ушли на то, без чего человек на войне перестаёт быть человеком: помылись, отоспались, отъелись горячим из полнехоньких, жирных котлов, зашили и залатали, что могли. Пополнение пришло на второй день — им с нами придется гнать немца до победного конца. Колька принял часть из них в свой взвод, оглядел так, будто прикидывал, скольких сумеет провести через первый бой живыми, тряхнул головой и молча повёл показывать, где что.

Один из новеньких отличался — пока остальные жались друг к дружке и таращились на нацепленные старожилами и мной награды, этот стоял спокойно, лениво и цепко сканируя окружающее пространство с предельно независимой, но в рамках устава, рожей. Мелкий, жилистый, руки узкие, пальцы длинные и чуткие — не крестьянские и не рабочие, а какие-то отдельно живущие.

Минут через десять Антонов из третьего взвода бросил клич — пропал кисет. Ухмыльнувшись, длиннопальцевый вразвалочку подошел к нему и протянул пропажу:

— Вон там нашел, — кивнул куда-то за спину. — Твой?

— Мой, — подозрительно посмотрел на него Антонов.

— Не теряй больше, — щербато улыбнулся подозрительный новенький.

Все встало на свои места, я подошел к нему:

— Вор?

— Честный бродяга, товарищ командир, — шаркнул тот ножкой.

— У своих только крысы воруют, так? — посмотрел я ему в глаза.

Озарив деревню улыбкой, он кивнул:

— Совершенно верно, товарищ командир! Если бы не опомнился — подкинул бы обратно в карман тихонько. Так, от скуки.

— Зовут как?

— Филька Сивый в миру. Но лучше — Лунарь.

— При луне? — догадался я.

— При луне, товарищ командир. Форточник я. По окошкам, по этажам, где повыше да потемнее. С пяти лет при деле, как воры на вокзале сироту подобрали, так и пошло.

Не рисуется и не стыдится — просто излагает специфическое портфолио.

— Значит, ты бывший штрафник и есть, — вспомнил я документы.

— Кровью искупил, товарищ командир, — почти без иронии козырнул он. — Разрешите собирать честно добытые в бою трофеи?

— Куда без этого. Только поглядывай, чтобы никто ничего не терял — народ порой рассеянный бывает, — выдал я ему напутствие.

Жизнь понемногу возвращалась в свою колею — в ту нехитрую колею, что складывается у солдата в затишье. По вечерам в самой большой хате резались в карты и в домино, спорили, травили байки, и байки эти с каждым пересказом обрастали такими подробностями, что за неделю оборона бугра превратилась в эпос, а сам рассказчик — в былинного героя. Кто-то чинил у печки сапоги, свои и чужие, и брал за работу табаком. Кто-то писал письма, слюнявя карандаш и мучаясь над каждым словом. Кто-то просто спал по пятнадцать часов кряду, отсыпаясь за все бессонные ночи разом. Мелочь, ерунда — а из этой ерунды и складывается то, ради чего человек хочет жить дальше.

На третий день привезли почту.

— Месяц не было, мать их, совсем мышей не ловят! — бурчали истосковавшиеся по родным и близким мужики и вскрывали полученные от Борового конверты прямо сразу, дрожащими от нетерпения руками.

Все как один напряженно пробегали текст глазами по диагонали, а потом, в зависимости от увиденного, светлели и каменели лицами. Дальше — долгое, вдумчивое чтение, от которого часть лиц менялась. Пришло письмо и мне, и я сделал так же — пробежался, улыбнулся рисункам и старательному почерку, и присел на крылечко, под почти теплое солнышко, немного сочувствуя тем, кто уныло расходился с пустыми руками — в этот раз ничего.

Ребята писали всей оравой, по очереди, разными руками. Спрашивали, как я воюю и много ли перебил фашистов. Рассказывали свои новости — кто заболел, кто выздоровел, кому сшили новые валенки. А в конце шло то, от чего у меня перехватило горло.

«Дядя Вася, — писал кто-то из старших, старательно нажимая на перо. — В газетах пишут, что война скоро кончится, и наши уже гонят немца. Мы очень рады. Мы уже потихоньку готовимся вас встречать. Мы нарисовали украшения и бережём их, а девочки шьют скатерть. Мы украсим весь наш дом к вашему приезду. Приезжайте живой, дядя Вася, мы вас очень ждём».

«К нам приезжали фронтовики. Сказали, что вас не знают. Мы все удивились, думали вас все знают — вы же Герой!».

«В начале зимы у нас почти кончился уголь, и мы ходили в лес за дровами. Не забывайте греться, дядя Вася, а то простудитесь».

Я сидел с этим листком в руках и улыбался. Дети ждут, дети гордятся. Жаль, что «скорый» конец войны — это не завтра. Перед победой еще годы, которые предстоит пережить фронту и тылу, целые страны, которые нам придется пройти пешком и с боями, и страшное количество людских жизней. Но обо всем этом, конечно, я никогда и ни за что не напишу — не надо отнимать у детей веру в то, что все будет хорошо.

Я взял карандаш и написал им, что да, немца мы гоним, и гнать будем до самого его логова. Что украшения пусть берегут, а скатерть шьют — пригодится. Что приеду обязательно, дайте только с этим делом разобраться. Про «скоро» я обошёл стороной, а про «живой» пообещал так твёрдо, как только мог. Пусть ждут. Тем, кто ждёт, легче, а мне, если честно, легче оттого, что кто-то ждёт.

Калюжный с сияющей рожей подсел ко мне и протянул фотокарточку:

— Гляди, Васько. Маруся. Свежую прислала.

С маленькой, обрезанной по краям карточки на меня смотрела круглолицая молодая женщина в платке, чуть напряжённая, как все, кого снимают редко и по случаю. Ничего особенного — обычное лицо, каких тысячи, — но Петро глядел на неё так, будто держал в руках всё, ради чего стоило возвращаться.

— Красивая, — сказал я, и это была правда, потому что человек красив ровно настолько, насколько его любят, а Марусю, судя по лицу Калюжного, любили крепко.

— Ждёт, — он забрал карточку бережно, обеими руками, и спрятал у сердца, во внутренний карман. — Пишет, всё хорошо у ней. Врёт, конечно, чтоб не тревожить — какое там хорошо в тылу? Но ждёт. Это главное.

Я не стал спорить. У человека, которого ждут, война другая, чем у того, кого не ждёт никто, и я это знал по себе, потому что меня не ждал дома никто — и в этом была своя горькая свобода.

Вечером мы нашли пианино. Точнее, нашел Федька — в разбитом доме на краю села, где не было половины стены и крыши, но чудом уцелевшее, покрытое слоем снега и штукатурки, пианино, работало. Федька прибежал, позвал, и полроты потянулось смотреть на диковину, как на слона.

Кто-то смахнул рукавом штукатурку, ткнул пальцем в клавишу — пианино отозвалось, чуть расстроенное, но живое. Мужики загалдели, стали тыкать по очереди, вразнобой, кто во что горазд, и над разбитым домом поплыла нестройная какофония.

— Кто тут инструмент мучает⁈ — на третьей минуте веселья раздался снаружи голос Кольки, а следом вошел он сам.

Что-то в голосе молодого сержанта заставило бойцов испуганно отпрянуть от пианино.

— И так настройки требует, а вы последние жилы рвете, — укоризненно вздохнул Колька.

Он подошел, ногой подвинул старенький, растрескавшийся табурет и сел, закатывая рукава:

— Каждый раз, когда кто-то не умеючи и без дела тренькает, где-то плачет один настройщик пианино, — важно заявил он.

Поняв, что сейчас будет музыка, а Колька бурчит чисто ради удовольствия, народ оживился, потер руки и принялся занимать места — на камнях в проломе стены, на скамеечке, прямо на полу. По рукам пошли кисеты и газета.

Колька тем временем подышал на руки, размял пальцы и медленно, аккуратно вжал клавиши. Прикрыв глаза, он улыбнулся звуку как давно забытому другу, и заявил:

— Пулемет, конечно, тоже инструмент, но больше ритмический.

Смех прервался толком не начавшись — Колька заиграл тихую, пронзительную, тягучую мелодию. Я такой не знал, но, когда он начал петь, не узнать классический романс стало невозможно:

— Гори, гори, моя звезда…

Полсотни мужиков, чёрных от усталости, только что вышедших из мясорубки, стояли и сидели вокруг, и каждый в этой музыке был не здесь — каждый был дома, там, где его ждали или где уже некому было ждать. Я видел, как у кого-то заблестели глаза, и человек отвернулся, чтобы не показывать. Гурьев, который час назад как обычно кого-то стебал, сидел теперь неподвижно, уставившись в одну точку. Гацоев прикрыл глаза. Кто-то из новых салаг, совсем ещё пацан, беззвучно плакал, не стыдясь и не скрывая, и никто над ним не смеялся: у каждого было своё, о чём поплакать под эту музыку. Калюжный сидел, прикрыв ладонью карман с Марусиной карточкой. Я думал о детях, которые шьют скатерть к концу войны, и о том, доживу ли я до их скатерти.

А потом Колька поднял голову, обвёл нас взглядом — и вдруг усмехнулся своей прежней, щербатой усмешкой, и ударил по клавишам сильнее. Полилась совсем другая, смывшая грусть, бодрая мелодия, от которой ноги сами захотели пуститься в пляс.

— Эх яблочко, да сбоку зелено! Колчаку за Урал ходить не велено!

Рота грянула. Разом, во всю глотку, вразнобой и не в лад, но так, что задрожали остатки стёкол в рамах. Пели все — и старики, и салаги, и я вместе со всеми, потому что не петь было нельзя. Кто-то пустился в пляс на утоптанном поверх половиц снегу, кто-то отбивал ритм ладонями по коленям, кто-то просто орал слова, счастливый и живой.

Первым в круг, к моему удивлению, вылетел сам Дзагоев — майор, горец, солидный человек в годах — и пошёл вприсядку так, что чертям стало жарко, гикая и притопывая, а рота взвыла от восторга и захлопала в такт.

— Гуляй, рота! — орал кто-то. — Живы покуда!

— Живы! — отозвался десяток глоток.

— Куда лезешь, сухопутный! — принял вызов Калюжный, подлетел к Дзагоеву, на ходу рванув шинель и показав старую, латаную-перелатанную, одним лишь мичманским упорством пронесенную через всю войну теньняшку.

Впервые за долгие недели рота была громкой, шумной, живой, и в этом разбитом доме с выбитой стеной, над которым висело зимнее небо, было столько жизни, сколько не бывало и в целых городах.

Я смотрел на Кольку — как он играет, запрокинув голову, забыв на минуту и про мёртвое своё отделение, и про сержантские лычки, и про войну, и думал, что этот парень с такими руками мог бы стать музыкантом. Война забрала у него отделение, забрала друзей, забрала мальчишку в нём — но музыку не отняла, не смогла.

После третьего прогона «яблочка» — сильно мужики просили — когда все все выдохлись, Колька сыграл несколько мелодий. Я не узнал, но интеллигентный Лев подсказал — Чайковский и Мусоргский. Рота слушала. Колька доиграл, снял руки с клавиш, посидел секунду, глядя на них, словно сам не верил, что они ещё это помнят, а потом аккуратно опустил крышку, поднялся — и снова стал сержантом.

— Всё, — сказал он буднично. — Концерт окончен. Завтра в бой.

Тепло погасло так же тихо, как вспыхнуло — мужики расходились по хатам, ещё мыча под нос обрывки, ещё улыбаясь, но уже остывая, уже возвращаясь в себя.

Я вышел последним. Небо расчистилось, высыпали звёзды, и было тихо — той особенной тишиной, что бывает только в затишье между боями, когда знаешь, что оно ненадолго. Отдых не навсегда. Немец покатился, но не сдался, и впереди нас ждала уже не оборона — впереди ждало наступление, долгое, тяжёлое, через всю ту землю, что он занял. Но это было завтра. А сегодня в разбитом доме ещё пахло музыкой, и этого пока хватало.

Затишье кончилось приказом. Немца погнали по всему фронту, и нашу роту вместе со всеми двинули вперёд — преследовать, давить сапогами на пятки, щекотать нервы и спину пулями, не дать зацепиться и закрепиться.

Мужикам оно почти непривычно — тактически-то в наступления ходили, и не раз, но в стратегическом такого уровня участвуем впервые. Немцы, собаки страшные, уходили грамотно, складно, злобно огрызаясь на каждом рубеже, активно засыпая дороги за собой минами и оставляя заслоны для прикрытия.

Наша разведрота осторожно шла перед полком, проверяя каждый хутор, каждую рощу, каждый мост — все места, откуда могло неожиданно прилететь. Лев нынче командует парочкой молодых саперов, которых нам прислали в усиление. Фугасов сняли уже немало — все легло в арсеналы, и, может быть, однажды применится.

Первый после Орджоникидзе нормальный бой был коротким и несерьезным — надо было выбить из деревушки немецкий заслон. Пока бойцы отвлекали немцев и подавляли огнем, мы с Лунарем и Хасановым подобрались в ночи к дому с пулеметом. Решив проверить, я указал форточнику на узкое окошко над глухим торцом дома, и тот бесшумно и быстро скользнул в него. Через тридцать секунд замолчал пулемет, внутри дома грохнула граната, а потом на крылечко вальяжно выбрался улыбающийся Лунарь:

— Входите, гости дорогие — чем богаты, тем и рады!

— Годится, — одобрил я.

— Дык дело знакомое, — он пожал плечами. — В окно влезть — это мы завсегда.

На другом хуторе нас чуть не подловили: немец подпустил разведку вплотную и ударил из трёх пулемётов разом, и если бы не Лунарь, снова ушедший огородами дому в тыл, нам бы пришлось пытаться уползать, и совсем не бескровно. А дорогу за хутором немец засеял минами так густо, что Лев провозился полдня, ползая по мёрзлой пахоте и выковыривая взрыватели. Он ругался, что немец на отходе стал аккуратен, как никогда: злобу мы ему повыбили, но хренов орднунг никуда не делся.

Пополнение потихоньку осваивалось, немножко обстреливалось, училось часами сидеть неподвижно с биноклями и блокнотами в руках, ползать по промерзшей земле и стараться не подставляться. Первое время — почти в полигонных условиях, но когда мы получили возможность и приказ осесть на новых позициях, убило Гришку из второго взвода — он ходил по нужде и от общего спокойствия сделал это неправильно, в полный рост. Дырка над бровью появилась будто сама собой, а приглушенный звук с запада пришел в момент, когда тело упало на землю.

Снайпер. Пришлось двигаться очень аккуратно и не высовываясь. Второй салага, мой тезка-Василий, неосторожно высунулся к полудню. Один выстрел, одна голова. К вечеру простреленных голов стало четыре. Люди перестали высовываться вовсе, ходили по окопам согнувшись в три погибели, перебегали открытые места рывками, и всё равно кто-нибудь то и дело ловил пулю — стоило замешкаться на лишнюю секунду, стоило забыться. Позиция замерла, вжалась в землю. Невидимый стрелок на том берегу вымуштровал нас за один день лучше любого старшины: мы разучились стоять в рост.

Рота узнала эту манеру раньше, чем я успел сказать вслух. По окопам пополз шёпот, и в этом шёпоте было имя, которое мы не произносили с самого перевала.

— Это тот самый… — шептались те, кто помнил. — Грубер. Который на перевале наших клал.

— Всё, поляжем тут все, — бубнил кто-то за бруствером, вжавшись в землю. — От него не спрячешься, он через всё видит.

— Крестись, не крестись, а придёт твой черёд…

Я слушал этот скулёж, смотрел на трясущиеся губы мужиков, которые не стеснялись бегать на пулеметы и гранаты, видел как салаги сжимаются в перепуганные, ни на что не годные комки, и зверел — нельзя давать одному мудаку с оптикой так закошмарить целую роту.

— Грубер, — подтвердил Хасанов рядом со мной, не спрашивая, а утверждая.

Он лежал за бруствером с винтовкой Журавлёва и недобро смотрел на тот берег:

— Его работа. Почерк его.

— Ну Грубер, и че⁈ — громко, чтобы все слышали, ответил я. — Кончайте вы из него чёрта лепить. Это не нечистая сила, это мужик с оптикой. Через стену он не видит, сквозь бруствер не бьёт и по воздуху не летает. Он бьёт только по тем, кто высунул башку. Не высовывайтесь, мать вашу, и хрен он че сделает!

Бойцы притихли, но по лицам я видел: не убедил. Миф уже сидел в них крепче любого приказа, и это бесило больше всего — пока они трясутся, немец выиграл, не отстреляв руками одного снайпера и пары обойм.

Подтверждение пришло вечером. Мужики из четвертого взвода во главе с Гацоевым притащили с ничейной полосы убитого немецкого наблюдателя, и в его сумке нашёлся складной ножик с наборной ручкой, а на прикладе его карабина — мелкие насечки, зарубки. Много. Такие мы видели и раньше, на других немцах из его команды: считают убитых, гордятся. За месяцы, сами того не желая, мы собрали из Грубера и его отряда целую легенду — по крохам, по вещам с убитых. Для бойцов из этих обрывков сложился не человек, а тень, ходившая за нами с самого прибытия на Кавказ. Для меня — обычный немецкий стрелок, хороший, опытный, но человек, а не тень. И вот эта разница между тем, как видел его я и как видели его они, сейчас сильно портила боевой дух и боеспособность роты. Он был здесь.

— Он за нами пришел, — прошептал Гурьев.

— Ты-то куда, бычара тупорогий⁈ — взорвался я. — Эти, молодые, хер с ними, они в штаны сраться не отучились, но ты-то, мать твою, с пулеметом по горам крымским скакал!

Гурьев вжал голову в плечи и как пацан начал заливаться краской.

— Прорывались, мать твою! — продолжил орать я. — Через кольцо, сука, без патронов, с голодухи!

Кто-то из бойцов взял тот ножик, повертел, стал считать зарубки вслух, и над окопом снова пополз этот тоскливый, обречённый шёпоток: сколько же он наших положил, да разве такого достанешь, да мы для него как в тире… Молодой салажонок рядом побледнел и мелко крестился, уставившись на нож, как на гадюку.

Вот тут меня и переклинило.

— А ну дай сюда! — я выдернул ножик, швырнул его в снег.

Повернувшись к тому, кто громче всех ныл про «в тире» — здоровому лбу, который пришел к нам в декабре — я от всей души втащил ему кулаком в рожу. Он сел в снег, хлопая глазами. Я сдёрнул с его плеча винтовку, поднял над головой, ткнул пальцем в приклад.

— Гляньте сюда все! — заорал я на весь окоп. — Тут зарубок два десятка! Это чьи? Это его, вот этого героя, что сейчас сопли пускал! Так он что, тоже колдун⁈ Тоже через стены видит⁈

Я прошёлся вдоль окопа, раздавая оплеухи самым жалким, хватая винтовки у бойцов, показывая приклады — и почти на каждом были зарубки, у кого пять, у кого десять, у кого больше.

— И у тебя! И у тебя! На круг тут пара сотен наберётся, если сложить! Так вы что же, все двести немцев наколдовали⁈ Или всё-таки настреляли, руками, глазами, как люди⁈ Вы че, ягнята беспомощные, чтоб одного стрелка бояться⁈ Вы — воины, мля!!! Ишь ты, сука, «за нами прише-е-ел…», — передразнил. — С запада шмаляет, бараны вы тупорылые! Какой нахер «пришел», если он роняя кал со своим херовым Вермахтом от нас сваливает⁈ Ну-ка яйца в кулак собрали!!!

Устыдившаяся позиция молчала. Здоровый лоб утёр кровь с губы и полез поднимать из снега свою винтовку. Ни черта я, конечно, этим ором мифа из них до конца не выбил — страх такая штука, кулаком не вышибешь — но панику сбил, и то дело: люди подобрались, перестали трястись, начали хотя бы огрызаться в ответ. Уже не стадо.

Хасанов всё это время молчал в стороне, а потом подобрал из снега тот брошенный ножик, повертел.

— Свиделись, — проговорил он тихо, не мне, а самому себе. — Ну, здравствуй.

Вот у него с немцем был не миф — у него был счёт. И с этого часа началась их дуэль. Хасанов принял вызов молча, всем существом. Он перестал спать нормально, перестал есть с нами у котла — он теперь жил на позиции, с винтовкой, изучая тот берег час за часом, запоминая каждое окно, каждый пролом, каждую тень. Контрснайперская работа — это не стрельба, это терпение и голова: не подставиться, обмануть, вычислить, где враг устроит лёжку сегодня, и оказаться там, где он не ждёт. Хасанов знал это ремесло, а теперь пытался применить на практике.

Он выкладывал на бруствере каску на палке, чуть двигал её, будто высунулся человек — и ждал, не клюнет ли немец, не выдаст ли себя выстрелом. Он менял позицию по десять раз на дню, никогда не бил дважды из одного окна, уходил в тень, стрелял из глубины комнаты, чтобы вспышку не было видно. Он думал за двоих — за себя и за немца — пытаясь влезть тому в голову, угадать, где немец ляжет завтра, куда переберётся, какую приманку сочтёт настоящей.

Я был рядом, помогал чем мог — второй парой глаз, приманкой, разговором — но понимал ясно: это не моя дуэль. Это дуэль Равиля. За Журавлёва, чью винтовку он держал в руках. За Амана, которого снял такой же дальний выстрел. За всех, кого выбил из нас пролом напротив там, в городе. Я мог быть при нём, но выйти за него не мог — в этом деле каждый за себя.

Первый ход Хасанов выиграл терпением. Он двое суток караулил одно окно на том берегу, из которого, по его расчёту, немцу удобнее всего было следить за нашим левым флангом. Двое суток — почти не шевелясь, пропуская еду и сон. На третьи в том окне мелькнула тень: немецкий наблюдатель, что работал на Грубера, его глаза, высунулся на секунду сменить место. Хасанову хватило этой секунды. Один выстрел — и на том берегу стало на одного корректировщика меньше. Но самого Грубера Хасанов не достал: тот не подставился ни на миг, а под вечер, будто в насмешку, положил у нас ещё одного — показал, что жив, что рядом, что игра только началась.

А на следующий день немец ударил ближе. Хасанов лежал на позиции, а рядом, в двух шагах, устроился боец из его прикрытия — подавал воду, следил за соседним сектором. Выстрел с того берега снял этого бойца наповал, в голову, в двух шагах от Равиля. Грубер мог взять самого Хасанова — тот был открыт — но выбрал соседа. Это было послание, и Хасанов его понял: я вижу тебя, я могу тебя достать, но пока не хочу.

— Он со мной играет, — процедил Хасанов сквозь зубы, белый от злости. — Дразнит. Ну ничего. Кто злее, тот и переиграет.

Вот этого я и боялся — что он в злости полезет на риск, подставится, начнёт бить не по расчёту, а по обиде. Но говорить было бесполезно.

Один раз немец едва не достал и его самого. Хасанов сменил позицию, приподнялся на новом месте — и пуля выбила щепу из рамы в ладони от виска, так близко, что его осыпало крошкой. Он рухнул обратно, замер и потом долго лежал не шевелясь, а когда сполз с позиции, руки у него чуть подрагивали — не от страха, а от того злого охотничьего азарта, который хуже страха.

— Хитрый, гад, — Хасанов сполз с позиции затемно, злой, вымотанный. — Он меня чувствует. Знает, что я на него вышел, и играет. Ничего. Кто кого перетерпит.

Я хотел сказать ему, чтоб не зарывался, чтоб не лез на рожон в азарте — но не сказал. Он и сам всё знал, а под руку такое говорить бесполезно.

Дзагоев вел себя неправильно — такой у майора был характер, пулям не кланяться. Что в обороне, что в атаке — он стоял почти в полный рост, лениво прикрываясь укрытиями. Я давно забил на предупреждения — майор старше телом и званием, поэтому советы и просьбы последовательно игнорировал. Поутру он поднялся на наблюдательный пункт — посмотреть на новый рубеж, подумать — и встал у пролома в полный рост, как привык.

Выстрел пришел не сразу, словно Грубер не сразу поверил в настолько легкую и жирную цель. Пуля вошла высоко, в грудь, и к моменту, когда майора стащили вниз, к нам, его уже было не спасти. Старый горец понимал это и сам:

— Не суетись, капитан, — выговорил он чужим, слабеющим, угасающим голосом. — Отвоевался Дзагоев.

Напрасно санитар пытался затыкать дырку в груди — Дзагоев смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его, как ни дико, не было ни страха, ни тоски. Он улыбался.

— Чего лыбишься? — не выдержал я. — Силы береги.

— Беречь уже незачем, — он даже усмехнулся этому. — Ты слушай, раз время есть… Я, капитан, свои горы отстоял. Немца сюда пустил — и назад выгнал. Родную землю ему не отдал, — он тяжело вздохнул. — Мужик прожил жизнь не зря, если родную землю отстоял. Значит, и помирать не страшно. Совсем не страшно, слышишь? Лягу вот в эту землю, в свою, как дед тот… как звали-то… Пантелей. В свою лягу. По совести.

У меня в горле встал ком, и я не знал, что сказать человеку, который умирает довольным — такого не утешают, такому можно только пообещать. И я пообещал единственное, что имело для него цену.

— Отомстим, Асхар, — наклонившись, пообещал я. — Кровь за кровь.

Что-то дрогнуло у него в лице — это было то самое, что ему нужно было услышать напоследок. Горцу нельзя уходить с открытым счётом, ему нужно знать, что за него отомстят, что кровь не останется неотплаченной — и я дал ему это знание, потому что больше дать было нечего.

— Верю, — выдохнул Дзагоев. — Тебе — верю…

Он умер спокойно, с этой своей улыбкой, глядя куда-то мимо меня, в сторону родных гор. Я опустил его на землю и посидел рядом, пока меня не окликнули — потому что война не давала времени даже на то, чтобы проститься.

Гибель казавшегося бессмертным и незыблемым как сам Кавказ майора окончательно выбила из роты вяло шевелившийся после моих кулаков и ора боевой дух. Дзагоев был из тех командиров, за которыми идут не за страх, а за совесть — грубоватый, надёжный, свой, знавший эти горы как двор родного дома. Без него рота осиротела, и я чувствовал вокруг это молчание — тяжёлое, растерянное, какое бывает, когда из дома уходит хозяин.

Я принял командование, а к вечеру получил подтверждение — Гуров прислал коротко: капитан Сидорин временно принимает командование ротой. Ничего неожиданного — я и так тащил её половину боёв, и все давно смотрели на меня как на второго после майора. Но одно дело тащить, а другое — отвечать за всё. Не привыкать.

Мужики смотрели на меня, и в их взглядах не было ни удивления, ни сомнения — только ожидание. Они ждали, что теперь скажу я, куда поведу, как решу.

Первым своим приказом ротного я запретил высовываться на том участке вовсе — перевёл наблюдение на перископы и на Лунаря, который умел смотреть, не подставляясь. Пусть немец на том берегу ждёт наши головы сколько влезет. Вечером я нашёл Хасанова на его позиции. Он чистил винтовку Журавлёва в темноте, на ощупь, и не обернулся, когда я сел рядом.

— Слыхал про майора, — поделился он.

Не вопрос.

— Характер широкий был, — развел я руками. — Хер спрячешь.

— Пообещал?

— Пообещал, — кивнул я. — Так и так эту проблему решать придется, че бы не пообещать.

Хасанов помолчал, потом сказал, глядя в темноту на тот берег:

— Только чур мой выстрел первый, командир. За Тимофея я его начал — мне и кончать. А не выйдет у меня — тогда твой черёд.

Я не стал спорить. У каждого был свой счёт к человеку на том берегу, а очередь мы поделим потом. Главное, чтобы этот счёт вообще удалось предъявить.

Дуэль не кончилась. Грубер был жив, Хасанов был жив, и теперь между нами и тем берегом висела натянутая струна, которую кто-то должен был порвать. У Хасанова с немцем был свой счёт, у меня — теперь свой, за Дзагоева и за страх моих бойцов.

В штаб батальона меня вызвали на третий день после того, как я принял роту. Он размещался в уцелевшем доме в поселке, и, когда я вошёл, над картой уже стояло начальство и ротные Ильюшин, Шеин и Васильев — коллеги теперь.

— Опять теряемся, Сидорин? — подколол меня комбат, едва я вошел.

— Виноват, командир, — козырнул я.

Почти и не опоздал.

— Об умениях товарища капитана заставлять командный состав ждать рапортовали еще в августе 41-го, — заметил Боровой.

Я вспомнил старшину, в груди потеплело. Подошел, поздоровались за руку, и комбат поставил задачу. Суть — готовим общий полковой удар по всему участку, а нам придется разведать окрестности.

Одинцов водил карандашом по карте, рассказывал о соседях, разграничительных линиях, приданных средствах. Меня больше интересовали цели моей роты, но я терпеливо слушал и старался запомнить на всякий случай — вот так бои видят сверху, а я как-то привык лицом в грязь. Комбат закончил и отпустил «стрелков», после чего поставил задачи мне, снабдив картой, на которую надо нанести разведанное и дав указания по языку:

— Нужен не первый попавшийся фриц, нужен офицер или писарь при штабе, с документами. Тут, — он ткнул в карту, в хутор за немецкой передовой. — По данным, стоит штаб их батальона. Далеко, за передним краем, влезть тяжело. Но твоя рота, капитан, по этому делу первая в дивизии. Вопросы?

— Никак нет, командир.

— Теперь второе. Пособие твоё по крепости, что я тогда заказывал, я передал. Толковое. По нему теперь других штурмовать учат. Так что ты, капитан, вроде как уже преподаёшь, сам того не зная.

— Спасибо, Андрей Евгеньевич, — поблагодарил я.

— Роту ты тянешь, — продолжил он. — И тянул давно, ещё при Дзагоеве, земля ему пухом. Наверху тебя заметили. Герой, командир от бога, людей бережёшь и дело делаешь. Есть мнение двинуть тебя выше — на батальон или в штаб, но придется поучиться. Сейчас, когда самое трудное позади, так и быть, отпущу тебя, — улыбнулся.

Боровой покивал — мнение разделяет.

— Разрешите отказаться, товарищ комбат.

Одинцов поднял бровь.

— От майора? От штаба? Ты подумай, не руби сплеча. Не каждому такое предлагают.

— Понимаю, Андрей Евгеньевич. Разрешите отказаться?

Комбат нахмурился:

— На каком основании?

— Пехотной гордости? — подозрительно прищурился Боровой.

— Никак нет, товарищ политрук, — улыбнулся я. — Просто война в поле дает мне иллюзию контроля над собственной жизнью там, где может прилететь в любой момент.

Глаза комбата округлились, карандаш со стуком упал на стол.

— И я — Чапаевец, возле моря воевал. Почти морпех. Это — важная часть моей идентичности, и это позволяет мне прыгать в узкий проход на МГ-42.

Боровой играл морщинами на лбу, удивление комбата росло.

— Штабная работа важная и нужная, и я уважаю тех, кто ей занимается, но лучше всего на свете я умею другое, Андрей Евгеньевич, — подытожил я.

Одинцов долго молчал, глядя на меня, а потом усмехнулся в усы:

— Шуруй тогда в снегу лежать, морпех.

— Есть! — козырнул я и покинул штаб строевым шагом.

Каждому свое.

Полдня я просидел над картой и над тем, что принесла дневная разведка. Расклад вышел простой и поганый: в лоб к хутору не подойти — голое поле, простреливается насквозь. Значит, работаем по классике: ночь, малая группа, стык между немецкими позициями, где наблюдение пожиже.

Вечером собрал группу — ту же, с которой хожу не первый месяц и в которой уверен, как в себе.

— Культурная программа вечера, — объявил я над картой. — Хутор. В хуторе штаб немецкого батальона. Берем документы и, если повезет, фрица пограмотнее. Гацоев ведет. Гурьев наточит ножик…

— Всегда наточен, командир.

— … Хасанов прикрывает отход. Лунарь работает по основной специальности.

— Дык завсегда, — шаркнул ножкой форточник. — А что за фатера?

— Фатера богатая. С сейфом.

У Лунаря загорелись глаза — как у Кольки при виде пианино.

Через передний край просочились по стыку. Немецкое боевое охранение прошли так близко, что слышали, как часовой напевает под нос и притопывает, греясь. Гацоев провел нас в шаге от него — никто не хрустнул, не звякнул, не дохнул. Один раз над передовой взмыла осветительная ракета, и мы вжались в мерзлую пашню, пережидая ее мертвенный свет. Пронесло.

К хутору подобрались за полночь. Штаб — крепкая хата в центре: часовые, во дворе штабная машина, окна занавешены. Все как доктор прописал. Мы залегли в бурьяне и долго смотрели: считали часовых, засекали маршруты и смены. Поспешим сейчас — потом придется пробиваться с боем и сомнительными шансами. Посмотрели, посчитали, запомнили, придумали простой, но рабочий план и взялись за дело.

Гацоев с Гурьевым сняли двух часовых во дворе. Тихо — даже знавший чего ждать я ничего не услышал. Дальше я радушно указал вору на дом, и Лунарь с шутливым поклоном влез в окно. В доме спали немцы — за время лежания мы насчитали человек восемь, которые вошли и не вышли — поэтому малейшая ошибка Лунаря грозила провалом. Мы сидели, растворившись в тенях, глазели по сторонам и старались не нервничать.

Через пару минут изнутри тихо звякнула отодвинутая щеколда.

— Заходите, гости дорогие, — шепотом пригласил нас лыбящийся Лунарь.

Мы вошли. Нос защекотали знакомые, неприятные нотки.

— Перебил? — спросил я.

— Умаялись, пусть отдыхают, — скромно потупился он.

Гурьев одобрительно хмыкнул, и Лунарь с хозяйским видом повел нас вглубь дома.

— Ах, какой сейф, командир! — вздыхал он по пути. — Такой взрывай, сверли, пили — быстро не сдастся. Такой лучше всего с собой увозить для интимного общения.

Сейв и впрямь внушал — немецкий, здоровый, неубиваемый даже на вид. Лунарь присел на корточки, попросил тишины, прижал ухо и пальцы к дверце, тронул колесико.

Я стоял у окна и смотрел, как он колдует. Колесико шло по толике миллиметра. За стеной, в двух шагах, спали мертвые немцы, снаружи, вдалеке, спали и патрулировали немцы живые. До проверки постов время еще есть, но какой-нибудь беспокойный фриц в любой момент может захотеть проверить.

Замок щелкнул. Лунарь выгреб из нутра пачки бумаг, карты, книжки в коленкоровых обложках и ссыпал добычу в мешок с той же безмятежной ухмылкой, с какой возвращал кисет в первый день.

— Без ухаживаний и предварительных ласк, — укоризненно покачал он головой. — Нехорошо.

Мы с документами выбрались из дома, не забыв поставить парочку растяжек в глубине, и тихонько направились к штабу, где вторая группа караулила подходящего языка. Почти сразу как мы подошли, повезло — язык нарисовался сам. Штабной писарь вышел из хаты до ветру — сонный, в накинутой шинели, ни о чем не подозревающий. Гурьев вырос перед ним из темноты, зажал рот и показал нож. Писарь обмяк, сходил до ветру прямо в штаны, и нам пришлось брезгливо его тащить.

Едва мы оказались за забором крайней хаты, хутор за спиной вспыхнул тревогой — взревели моторы, покатились команды, в небо взмыли ракеты, и в их дрожащем свете мы были как на ладони: группа с мешком и с телом поперек плеч. Немец кинулся всерьез — не пугнуть, а догнать и положить. Он понимал: мы уносим вещи подороже десятка его солдат.

Отходили огрызаясь, перебежками и перекатами: половина залегает и бьет, отсекая погоню, половина тащит, потом меняются. Гурьев волок обмякшего писаря, я с двумя бойцами держал хвост.

Первого нашего срезало почти сразу. Молодой, из недавнего пополнения, я его и по имени толком запомнить не успел. Ткнулся в снег и остался лежать, а немец бил по этому месту в три ствола, и подобрать его было никак.

У самого переднего края немец выкатил наперерез пулемет — засел сбоку от нашей тропы и начал поливать длинными, отрезая от своих. Мы вжались за мерзлую складку. Расклад нарисовался хуже некуда: впереди пулемет, сзади погоня, в руках добыча, ради которой все затевалось.

— Я мигом, командир, — Лунарь тронул меня за плечо и ушел в темноту ужом, как уходил в чужие окна всю свою жизнь.

Я потерял его из виду через два шага. Через минуту на пулеметной точке разорвалась граната, и дорога стала открыта.

— Проход чистый! — долетело из темноты. — Пошли, пока не очухались!

Мы рванули через проход. Гурьев на бегу швырнул последнюю гранату за спину, в самую гущу — рвануло, заорали, погоня сбилась, и этого хватило: проскочили стык и вывалились на нейтралку, к своим.

Хасанов прикрывал отход, и у самого стыка ошибся. Вместо того чтобы отсекать погоню, он замер на позиции, приник к оптике и повел стволом по тому берегу. Уже не прикрывал — охотился и чуть не доохотился: из тумана пришел выстрел, один, сбил с Равиля шапку и прошел в волоске от виска.

— Назад, мать твою! — заорал я.

Он отполз. Уже на нашей стороне я взял его за грудки:

— Тебе что было приказано? Отход прикрывать! А ты токовать уселся, глухарь! Тебя только что на палец не располовинило!

— Не располовинило же, — Равиль крутил в руках шапку с аккуратной дыркой.

— Сдай назад. Остынь. Это приказ.

Он промолчал. Так промолчал, что яснее любого ответа: не остынет. И злой был не на себя — на то, что немец опять оказался быстрее. Не испугался, а раззадорился. Вот это было хуже всего. А что сделаешь? На другой участок переводить? Ладно, попробую еще немного повразумлять.

Писаря разговорил Лев — вежливо, по-немецки, с извинениями за грамматику. От такой вежливости писарь поплыл окончательно и выложил все, что знал, и еще немного сверху. Выходило, что стоять насмерть на нашем участке немец не собирался: тянул время заслонами и готовил отход на новый рубеж. Для наступления — лучше не придумаешь.

Документы ушли наверх в тот же день. Одинцов, говорят, остался доволен: взяли ровно то, что нужно, и ровно перед тем, как понадобилось. Вечером я чистил автомат и косился на Хасанова. Он сидел в стороне со своей пробитой шапкой и мерил дырку пальцем. Снова и снова. Прикидывал миллиметры.

В наступление пошли через два дня. Добытые нами бумаги легли куда надо: полк ударил там, где немец не успел закрепиться, продавил его с рубежа и погнал. Мы шли вперед, и это было непривычно и хорошо — не отбиваться, а гнать.

Легко при этом не было. Немец бросал заслоны на каждом удобном рубеже — мосты, высотки, деревни — и каждый приходилось выковыривать, теряя людей. Рота работала как привыкла: Гацоев искал обходы, Лунарь лез в окна, Гурьев резал часовых, Цораев отправлял мины куда покажу, а я вел и командовал.

Один заслон запомнился — немец засел в каменной мельнице над речкой и запер переправу, нервно огрызаясь длинными очередями на все, что шевелилось на берегу. В лоб — полроты положить, в обход мешает ледяная вода в реке, которая за пару минут высосет всё тепло, а с ним и жизнь.

— Ну его нахер, мужики, — принял я разумное командирское решение.

На следующий день мы с комфортом разместились на холме и в бинокли и оптику полюбовались, как мельницу превращает в пыль наша артиллерия.

— Всегда б так, — удовлетворенно крякнул Гурьев.

— Ломать — не строить, — взгрустнул Лев.

— Мельницу построить проще, чем человека вырастить, — поспорил Колька.

— Все равно устаревающая технология, — заметил я. — Щас элеваторы и заводы мукомольные в моде будут.

— Ты ж городской, — прищурился на меня Калюжный.

— Потому и говорит, — хохотнул Гурьев. — Завод еще когда будет, а хлеб молоть сейчас надо.

Мужики погоготали.

Немец откатывался не бегом — огрызаясь, и главный его «огрызок» сидел где-то впереди и держал наш участок под прицелом. Связного сняло на перегоне одним дальним выстрелом: аккуратная дырка над бровью, почерк знакомый. Грубер прикрывал отход. Висел на нас, выбивал тех, кто высунется, и заставлял ползти там, где хотелось бежать. Рота на этот раз не шепталась про нечистую силу — рота злилась.

Хасанов становился хуже с каждым часом. Вечером пришел Федька и рассказал мне о небывалом: котелок Равиля второй день остается почти нетронутым. Сам татарин ходит дерганый, спит урывками, днюет и ночует на позиции. Мне уже почти хотелось принудительно снять его оттуда и от греха подальше сослать в тыл остыть, но… Но разве не имеет права попробовать? Право людей рисковать своей башкой я уважаю, и сделаю только одно — позабочусь о том, чтобы за потенциальную ошибку Равиля не платили другие. И поговорю!

— Равиль, — подсел я к нему. — Остынь. Ты его чувствовать перестал — ты его убить хочешь. Это разные вещи. Кто в вашем деле торопится, тот и ложится — сам знаешь.

— Я его сделаю, командир, — от оптики он не оторвался, желваки ходили под скулами. — Он мой. За Тимофея. Сделаю.

— Головой делай, не злостью. Злость тебя и подведет.

— Сам знаю.

Огрызнулся точь-в-точь как Колька в свое время. Человек, закусивший удила, слушает только себя. Я отошел, собрал стариков.

— Плохо Равилю, — поделился я с ними. — Ущемился. Самооценка страдает, хочет отыграться. Приказом снять не могу — сломается и наисполняет. Давайте дружно, как и положено коммунистам, его уговаривать.

Мужики ходили на позицию по очереди, с гостинцами и кисетами. Разговаривали, вспоминали былое, просили успокоиться, и все, как один, возвращались с хмурыми лицами — ни в какую. Посмотрев и послушав, я расстроился и таки решил попробовать надавить.

— Все, Равиль. Снимаю тебя с дуэли. Отдыхай.

Он поднял на меня глаза, и ответ я прочитал раньше слов. После Журавлёва и всех остальных у него осталось одно это.

— Не снимай, — глухо попросил он.

Я мог дожать приказом. Мог — и не дожал. Объяснил себе просто: другого такого стрелка у меня нет, а Грубера убирать надо, иначе он перещелкает нас поодиночке хоть до весны. Объяснение было честное, рабочее и очень удобное.

— Работай, — разрешил я.

Дуэль шла третий день, и стрельбы в ней было меньше всего. Хасанов выкладывал на бруствере каску на палке, шевелил ею — так, как шевелится меняющий позицию человек — и ждал.

— Не клюет, зараза, — сплевывал он к вечеру.

Грубер не клевал. Грубер подсовывал такие же обманки со своего берега, и оба читали чужие хитрости, как открытую книгу: одного поля ягоды, только немец постарше и поопытнее. По очереди они снимали чужих наблюдателей и чужих неосторожных. Равиль оставил аса без двух пар глаз — ас в ответ положил у нас связного и бойца, зазевавшегося на открытом. Обменивались смертями почти вежливо, как раскланиваются противники, признавшие друг в друге ровню. От этой их вежливости всей роте было тошно.

Я подтаскивал Равилю все, что мог: людей для отвлечения, свежие засечки — откуда немец бил, под каким углом, при каком солнце. Каждый выстрел мы разбирали вдвоем, и по этим крохам Хасанов лепил портрет: где тот любит ложиться, когда осторожен, когда позволяет себе поработать подольше. Он изучал Грубера, как зверя перед охотой. Немец на своем берегу, я уверен, занимался тем же с не меньшим прилежанием.

Один раз они сошлись почти в лоб. Оба вычислили одно и то же окно как лучшую позицию, оба полезли туда почти одновременно — и разошлись, каждый почуяв чужого за миг до выстрела. Хасанов сполз с той лежки белый.

— Он там был, командир. Я его дыхание почти слышал. И он мое. Оба не выстрелили: оба поняли, что второй тоже готов.

А потом Равиль выполз на новую лежку средь бела дня. На голое место, куда нормальный стрелок не сунется и под трибуналом — решил, что оттуда достанет наверняка. Я лежал в укрытии, смотрел, как он ползет по открытому, и считал секунды до дальнего выстрела. Не дождался: то ли немец его не заметил, то ли пожалел выстрел на ползущего, приберегая для дела покрупнее. Равиль пролежал там весь день, не высмотрел ничего и ночью приполз пустой.

Встречал я его лично.

— Ты у меня без всякого немца дырку в башке заработаешь! — орал я шепотом, а орать шепотом — отдельное командирское искусство. — Средь бела дня! На голое! Ты стрелок или тюлень на лежбище⁈ Немец на тебя сутки любуется и облизывается, а ты к нему сам на блюде выехал!

Он выслушал молча, глядя мимо. Назавтра полез снова. Не на голое — но полез. Двое суток Равиль сопоставлял углы, время и тени — и вычислил лежку, которую немец считал безупречной. Дождался, пока тот устроится, и всадил пулю точно в темный зев пролома. Я лежал рядом и видел, как он дернулся от отдачи и замер.

— Есть, — выдохнул он. — Зацепил. Ушел в пролом и не отвечает.

Мы ждали. Выстрел без ответа в такой дуэли значит одно из двух: или ты попал, или тебя переиграли и ответ уже летит. Тот берег молчал. Молчал час, молчал вечер, молчал ночь. Сутки молчал.

По роте пополз слух: Хасанов срезал аса. Бойцы, неделю назад шептавшиеся про непобедимого Грубера, теперь тем же шепотом его хоронили — повеселели, распрямились, начали снова стоять в рост. Одного такого гоголя я лично снял с бруствера пинком:

— Рано празднуешь! Тело мне покажи — потом гуляй!

Свербело у меня не просто так. Этого немца уже цепляли: Журавлёв, еще на перевале, вскользь, в плечо. Он тогда тоже замолчал, залег — и вернулся. Живучий. Хасанову я так и сказал: не празднуй, пока не увидишь тело.

Он не праздновал. Но и не остыл. Наоборот: уверился, что немец ранен, что аса можно дожать — и полез вперед, на новые лежки, все ближе к тому берегу.

На третьи сутки в одном из окон того берега мелькнула фигура. Неосторожно, открыто — так меняет позицию раненый, не рассчитавший сил человек. Хасанов подобрался для выстрела весь, до последней жилы.

Мне что-то не понравилось. То ли немец подставился слишком удобно, то ли лицо Равиля — жадное, голодное. Я открыл рот.

Не успел.

Выстрел пришел с той стороны. Один, дальний. Хасанов ткнулся лицом в приклад винтовки Журавлёва и больше не поднял головы.

Я подхватил его, перевернул, хотя видел, что незачем. Пуля вошла в голову чисто, как входила у этого немца всегда. Равиль не мучился и, наверное, ничего не понял. Только что был: злой, живой, в шаге от победы, как ему казалось. И все.

Потом, по горячему, я разобрал, как немец это сделал, и разбор вышел короткий. Фигура в окне была подсадной: раненого аса сыграли для Равиля, как играют живца. Грубер никуда не уходил и ни от чего не отлеживался — он лежал в другом месте, давно и терпеливо, и ждал того, что уверенный в победе охотник сделает обязательно: высунется, замрет, откроется. Он переиграл Равиля не стрельбой. Он переиграл его знанием: за эти дни немец выучил Хасанова насквозь — его горячку, его торопливость, его веру в подранка. И разыграл все, как по нотам.

Мужики подходили молча, стягивали шапки. Хасанова любили: за тихий нрав, за то, что не хвастал, за то, что тащил самое страшное ремесло роты и не жаловался. Гурьев сжал челюсти и отвернулся. Колька смотрел с тем же каменным лицом, с каким хоронил свое отделение. У него теперь на все смерти было одно лицо.

Роту я построил вечером.

— Хасанова больше нет. Его убил тот немец, которого вы неделю хороните в курилке. Так вот: немец жив. Немец хитер. И немец не черт — он просто лучше всех нас в своем ремесле. Бояться его — значит ему помогать. Помогать ему мы больше не будем. Мы его кончим. Не потому, что мы заговоренные, а потому, что нас много, а он один.

Говорил зло и трезво, без красивостей. По лицам видел: на этот раз доходит.

Потом я вернулся к Равилю, посидел над ним и разжал его пальцы на винтовке.

Журавлев из нее стрелял и первым зацепил этого немца. Равиль ее принял и донес досюда. За Дзагоева я поклялся кровью. Три счета сошлись в одном стволе, и все три вели к человеку на том берегу.

Я приложился, повел прицелом по тому берегу. Винтовка была чужая: в плечо не легла, как ложилась Журавлеву и Равилю. Я умею обращаться с оптикой, но не настолько. Хороший инструмент, но у меня есть свой. И не полезу в дуэль — в ней у меня шансов нет.

Он снайпер-одиночка. А я разведчик, и у меня рота. Он привык, что охотятся на него такие же, как он: вежливо, по правилам его цеха: прицел против прицела, терпение против терпения. Плевать я хотел на правила его цеха. Против волка-одиночки испокон веку работает не другой волк. Против волка работает группа охотников с флажками.

Как именно — я пока не знал. Знал направление: не выцеливать сутками, не играть в гляделки, где он сильнее. Подобраться. Выманить. Обложить. Заставить его самого высунуться туда, где достанет не одна винтовка, а вся моя братия.

Хасанова похоронили в тот же вечер, у дороги, по которой наступали. Потом я сел за письмо в далекий татарский колхоз. Писал, как всегда, с трудом: слова для похоронки не стоят ничего, а других не выдали. Написал, что их Равиль был лучшим стрелком роты и погиб в бою лицом к врагу. Написал, что Равиль был моим другом с такого далекого августа 41-го года. В конце приписал от себя: мы за него отомстим. Цензор, может, и вычеркнет. А может, и нет. Цензор тоже человек.

Наутро я позвал Гацоева и Лунаря, и мы сели над картой того берега. Я думал вслух: где немец любит ложиться, чем его выманить, как зайти не в лоб, а сбоку, тихо, по-воровски. Лунарь слушал, щурился, и в глазах у него разгоралось знакомое: задача была по его ремеслу — подобраться к тому, кто считает себя недосягаемым.

— Дай срок, командир, — пообещал он. — Влезем мы и в его окошко.

Гацоев молча кивнул.

Плана еще не было. Были люди, была злость — холодная, рабочая, правильная — и было время: немец с того берега уходить не собирался. Он ждал нас.

Ну, значит, дождется.

План я вынашивал два дня, и все это время Грубер работал по нам как работал всегда: выбивал по одному, держал участок под прицелом, не давал двигаться. Каждый его выстрел был напоминанием: я тут, я жду, приходи. Я и собирался прийти. Только не с той стороны, с которой он ждал.

Замысел был простой до неприличия. Груберу нужна достойная мишень — не рядовой, что зазевался, а кто-то, кого приятно снять. Кто-то весомый. Такая мишень у меня имелась: я сам.

— Рискованно, командир, — Гацоев выслушал план и покачал головой. — А ну как он тебя раньше достанет.

— Не достанет, если вы не проспите. Мое дело — подставиться и держать его внимание. Ваше — зайти ему за спину, пока он смотрит на меня. А смотреть он будет: мстительный командир с винтовкой убитого стрелка полез сводить счеты. Слюной изойдется.

— Обложим, — у Лунаря заблестели глаза. — Ты его только придержи, командир, а мы с Темболом зайдем с той стороны, откуда он гостей не принимает.

Еще два дня готовились. Я гонял наблюдателей: засекать каждый выстрел — откуда, когда, по кому. По засечкам понемногу сложилось расписание: где ас любит устраиваться, как часто меняет лежку, в какие часы работает, в какие отдыхает. Осторожный, но человек: спал, ел, уставал, привыкал к удобным местам. Лунарь разглядывал схему засечек, как разглядывают план чужой квартиры перед делом, и выводил пальцем маршрут — не через передовую, куда смотрят немцы, а кругом, через тылы, через ту сторону, которую Грубер считал безопасной. Оттуда к нему могли подойти только свои. Ну или простой советский форточник.

Наутро я вышел на позицию с винтовкой Журавлёва — демонстративно, чтобы на том берегу заметили и опознали. Лежку выбрал нарочно: удобную с виду, с одним изъяном, который стрелок его класса непременно вычислит и сочтет моей ошибкой. Пусть считает меня самонадеянным дураком. Дураков бьют охотнее.

И началась игра. Я выцеливал тот берег, менял позицию, подставлялся — ровно настолько, чтобы он видел: я тут, я ищу, я азартен и неосторожен, как был неосторожен Хасанов. Я играл Хасанова. Играл жертву. И Грубер повелся: клюнул на знакомую приманку и стянул ко мне все свое внимание. Один раз он даже ответил — пуля выбила щепу у самого локтя. Близко. Прощупывал, дразнил. Играл со мной, как играл с Равилем, а мужики тем временем подкрадывались.

Работать приманкой и подставляться до тоненькой грани удовольствие так себе. Я обливался холодным потом на морозе. Каждый раз, высовываясь, я не знал, уйду ли за укрытие или останусь, как остался Хасанов.

Как это было, мне рассказали потом. Ночью Лунарь с Гацоевым переправились через балку выше по течению, где немца уже не было, и с утра шли кругом: огородами, развалинами, лощинами. Ползли, замирая на каждом шорохе: один неверный звук — и чуткий, как зверь, ас обернулся бы и снял обоих раньше, чем они его. Но Лунарь двигался, как двигался всю жизнь по чужим квартирам, беззвучной тенью, а Гацоев шел за ним шаг в шаг. Развалины, завал, пустой немецкий окоп — и глухая стена дома, за которой лежал Грубер. Он лежал у окна, весь обратившись в прицел, в меня — и не услышал, как сзади, из глубины дома, подошли. Гацоев взял его в ножи, но не насмерть: придавил, обезоружил, и гроза перевалов забился под коленом осетина, как всякий придавленный человек. Потому что человеком он и был. Всегда был, что бы там ни сочиняла про него моя рота.

Я увидел в оптику, как из окна выбросили красную тряпку и выдохнул — справились. Следом в окне появилась сияющая рожа Лунаря, который помахал мне рукой. Дальше в «кадр» вошел Гацоев, держащий нож у горла сухощавого бритоголового немца, который с вызовом смотрел прямо мне в глаза.

Такие бояться давно разучились.

Его приволокли. Лет тридцати, блеклые внимательные глаза, спокойное лицо человека, который свою смерть много раз видел в чужом прицеле и давно с ней сжился. Умелый мужик с оптикой — чего еще было ожидать?

— Такой вот, — представил роте гостя форточник. — А шуму-то было! Обычный фраер, только меткий.

Гацоев не говорил ничего. Смотрел тяжело, в упор, и я знал, о ком он думает. Осетин ждал только моего слова.

— Ну-ка давай посмотрим, попадали мужики или нет, — кивнул я немца.

Гацоев вспорол куртку, рванул — в плече снайпера нашелся старый рубец.

— Попал Тимоха по осени, — улыбнулся я.

Народ одобрительно покивал и погудел.

А на боку Грубера нашлась свежая, чистая повязка. Сорвали, немец впервые показал, что не каменный — зашипел и поежился.

— Попал и Равиль, — оценил я.

— Земля пухом, — вздохнул Калюжный.

Мужики поддержали. Я достал нож, шагнул вперед:

— Подсоби, — указал Гацоеву.

Он подсек немцу колени, я зашел за спину. Волос не было, пришлось хватать сверху, за глазницы. Рота потянулась вперед, из артерии на снег хлынула парящая кровь, тело сипело и билось.

Ребята притихли. Кто-то, кажется, окликнул: командир, мол, не надо. Я не слышал. Во мне не осталось ничего, кроме холодной тяжелой злости, что копилась с самого перевала, и она вела руку сама.

Тело упало, я наклонился. Голова не хотела покидать привычное место и сопротивлялась: плоть, жилы, которые не хотели поддаваться. Нож шел тяжело, сквозь хрящи, сквозь жесткие сухожилия шеи, Я пилил, налегая, и чувствовал ладонью, как под лезвием что-то поддается с тугим влажным треском, а что-то держит. Снег вокруг украсился всеми оттенками радуги. Потом дошло до позвонков, и они заскрипели под сталью — глухо, костяно — и пришлось надавить всем весом и провернуть, чтобы разошлось. Хрустнуло. Еще раз. Голова оказалась неожиданно тяжелой, чужой в руке, и я поднялся с ней, весь в чужой крови, дыша, как после боя.

Рота молчала. Видавшие все мужики стояли тихо. Гацоев отвел глаза. Лунарь — урка и тот присвистнул сквозь зубы.

— Руны на петлицах врага говорят нам о том, что они считают себя наследниками викингов. Нордический воинственный дух, как-то так. У викингов верховное божество — Один. У него был советник, Мимир. Поругались, Один отрезал голову Мимира, высушил и оживил, чтобы советоваться. Вот так, полагаю, с собой носил.

Я поднес голову к поясу сзади-слева. Подумал.

— Неудобно будет, — вздохнув, бросил голову Гацоево. — Отнеси, покажи Асхару.

Тембол поймал голову обеими руками и охотно. Что-то тихо рассказывая голове на своем языке, он пошел к могиле Дзагоева.

Вечером, когда я сдал Федьке испачканную асом форму и получил новую, комбат личным решением распорядился нанизать голову на кол и поставить на плацу. Прибили дощечку: «Прославленный снайпер Грубер». Пусть стоит. Пусть все ходят мимо и смотрят.

Ночью я спал так крепко, как не спал уже давно, р наутро вышел на плац и остановился: рота за ночь поработала над трофеем. В зубах у мертвого немца торчал окурок — лихо, набок, как у блатного. Сверху к голове были приделаны корявые деревянные рога. Кто-то пририсовал немцу углем монокль и закрученные усы. Кто-то повесил на кол снятую с него награду — вверх ногами. Молодой салажонок, вчера бледневший при одном имени Грубера, стоял у кола гоголем и пересказывал новичкам, как «наш капитан этого фрица чуть не голыми руками», умудряясь переврать вообще всё. Новички слушали, разинув рты, и не боялись. Бояться клоуна с окурком в зубах невозможно.

А на дощечке, ниже официального «Прославленный снайпер Грубер», теснились надписи, сделанные за ночь разными руками, вкривь и вкось.

«Сквозь стены не вижу — подтверждено», — выведено первым, крупно.

«141-й не засчитан», — приписал кто-то знающий, помнивший про его зарубки.

«Эдельвейс завял».

«Досмотрелся, ас».

И еще, помельче, у самого низа: «Продам Груберовский прицел. Дорого. Спросить Лунаря».

Я стоял, смотрел на это художество, и что-то внутри отпускало. Вокруг кола толпились бойцы и ржали. Тыкали пальцами, зачитывали надписи вслух, добавляли новые, гоготали над рогами и прикидывали, что в понимании Лунаря «дорого». Того ужаса, что месяцами гнул их к земле, не осталось и следа. Миф умер не от моего ножа. Ножом я убил человека. А жупел добили насмешкой — вот тут, на плацу, под хохот роты.

Гацоев подошел, встал рядом.

— Отпустило? — спросил тихо.

— Отпустило. Все, Тембол. Кончился Грубер.

— Кончился, — согласился он, помолчал и добавил. — Ахсар одобрил.

Я кивнул — им, горцам, виднее кто чего одобрил.

Через три дня голова снайпера превратилась в привычный элемент ландшафта, и его закопали в общей могиле с другими немцами, которых успели набить за эти дни. Боевой дух роты был прекрасен, ребята стояли вокруг и смеялись. Живые.

Через день полк снова двинулся вперед, за откатывающимся немцем, и мы пошли со всеми — поредевшие, уставшие, с винтовкой Журавлева. Над колонной снова зазвучали беззлобные подначки — смех, который умолк было на все те дни, пока над нами висел невидимый стрелок. Мужики шли и зубоскалили.

Дышалось легче.

После Грубера наступило затишье. Полк, пройдя с боями свой кусок, закреплялся: подтягивали тылы, ровняли линию, ждали, пока подравняются соседи. Нам выпало несколько дней покоя, и я, раздав распоряжения, впервые за долгое время позволил себе побыть не командиром, а человеком. Человеку, правда, было слегка не по себе от того, что командир недавно творил, но этой мысли я хода не дал.

Рота поредела, но многие остались. Калюжный с карточкой Маруси у сердца. Колька, повзрослевший за осень лет на десять. Федька с котлом. Лев с саперной сумкой. Гурьев, Гацоев, Цораев. Лунарь, ставший своим. На этом ядре рота и держалась.

К могилам я сходил один раз. Постоял. Дощечки, звездочки, где фамилия, где просто «неизвестный боец». Постоял, помолчал и пошел к живым: живым я был нужнее, а мертвым от меня ничего не требовалось, кроме памяти. Память была при мне.

Дни потекли по нехитрому распорядку затишья. Баня, стирка, штопка, сон. Я сидел над бумагами: представления, похоронки, привычная мука над словами для чужих семей. Федька развернулся вовсю — раздобыл где-то левой муки, и по хатам запахло настоящим хлебом, от которого мужики шалели, как от праздника. Лунарь притащил полмешка немецких консервов: «Нашел, командир. Честно нашел, ничье было». Я сделал вид, что поверил. Консервы были кстати, а откуда взялись нормальный командир не спрашивает — точно не у своих, и ладно.

Колька, Гацоев и Гурьев вбивали в пополнение то, что старая рота оплатила кровью: как ходить, как не подставляться, как остаться живым. Колька орал на новичков так, что стекла звенели. Я в его годы орал точно так же, но мат был поинтересней.

По вечерам я чистил винтовку Журавлёва. Стрелками нас доукомплектовали, но у них свой инвентарь есть. Свою старую «Мосинку» я сдал в арсеналы, а эту решил оставить себе — прошлая оптика регулярно пригождалась в совсем не снайперских условиях, значит и этой занятие найдется.

А на третий день затишья случилась история с гармошкой.

Один боец из пополнения разжился трофейной губной гармошкой и очень ею дорожил: наловчился выводить нехитрые мелодии, и по вечерам у печки его гармошка стала привычным звуком. И вдруг хватился — нет гармошки. Перерыл все — нет. И, не подумав, первым делом зыркнул на Лунаря.

И все зыркнули. Разом, не сговариваясь, вся хата повернула головы к форточнику — автоматически, как поворачиваются к тому, у кого прошлое написано на лбу. Вор. Кто ж еще.

Лунарь эти взгляды поймал. Он сидел в углу, чинил что-то, и по лицу было видно: он понял все — и понял давно, еще до того, как это случилось, что рано или поздно случится. Гармошку он не брал, это я знал наверняка: правило «у своих не тащи» форточник усвоил намертво. Только вот доказать, что не брал, нельзя. На воре виснет любая пропажа, и чем горячее оправдываешься, тем виноватее выглядишь.

Он и не стал оправдываться. Скривился — не обиженно, а устало, как кривятся на знакомую до оскомины несправедливость — отложил шитье, поднялся и молча пошел искать вместе со всеми. Других способов доказать невиновность у вора нет: найдется пропажа — снимется подозрение.

Гармошка нашлась быстро. И нашел ее сам растяпа — в собственном вещмешке, на дне, под запасными портянками. Сам сунул накануне, чтоб не потерять, и забыл. Вытащил, покраснел и стоял с ней дурак дураком.

Извиняться на фронте не особо принято, и никто не извинился. Но неловкость повисла густая. Лунарь молча вернулся в угол к шитью с таким видом, будто ничего не было.

Вот тут я и вмешался. Без морали — спокойно, но на всю хату:

— Значит, так. Чтоб в роте больше никто ничего не терял. Нехорошо это — барахло свое по вещмешкам рассовывать, а потом честного, исправившегося товарища Лунаря подставлять. Товарищ Лунарь свой долг перед Родиной кровью искупил, медаль имеет, и в нашей роте он не вор, а боец, каких поискать. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан, — вразнобой отозвались бойцы, и кое-кто из зыркавших отвел глаза.

— То-то же.

С того дня его перестали сторониться. Стали звать в общий круг у печки, делиться махоркой, просить рассказать что-нибудь из прошлой жизни. И Лунарь, польщенный, рассказывал — про побеги, про гастроли, про сейфы — привирая ровно настолько, насколько положено артисту. А когда его спросили, чего он-то хочет после войны, пожал плечами: человек его ремесла наперед не загадывает, привычка. Потом подумал и обронил негромко, будто сам себе не веря: может, и завяжет. Раз уж кровью все смыл и в роте его человеком считают — глядишь, и на гражданке выйдет по-людски, впервые в жизни. Все сделали вид, что не расслышали. Чтоб не спугнуть.

Прицел Грубера гулял по роте и соседям. Точнее, гулял Лунарь, а прицел красиво висел у него на шее. Реклама. Трофей лично заработанный, поэтому я вору развлекаться не мешал.

Рота моя в целом живет богато. Не салаги, конечно, но любой с двумя-тремя вылазками за плечами как правило в вещмешке чего-то имеет. Торговля идет в масштабах полка, подозрительно позвякивающие мужики ходят друг к дружке в гости, многое просаживается в азартные игры — в том числе Лунарю, с которым у нас простой рабоче-крестьянский люд играть не сядет, поэтому он охотится на соседей.

Вот и сегодня к нам пришел купец из далеких земель. Забогатевший и скучающий Лунарь на сегодняшний день успел плотно обрасти имуществом, которое аккуратно записывает в журнал, а торгует с «витрины», которую с попустительства начальства соорудил на вежливом удалении от плаца.

Витрину я смотрел, и на правах единственного здесь человека, успевшего пожить в развитом капитализме, счел интересной. В ящичках, местами под аккуратно порезанным стеклом, лежали часы наручные и карманные, зажигалки на любой вкус, бритвы одиночками и в составе бритвенных комплектов с помазками и зеркалами, портсигары из стали и серебра, шесть губных гармошек — одну Лунарь оценил как «концертную», а Колька это подтвердил — фонари, фляжки, ножи, бляхи и даже аккордеон, на котором у нас пока никто играть не умеет, поэтому вор держит его «для солидности заведения».

Прицел Грубера на почетном месте витрины появляется только в моменты, когда Лунарь на «рабочем месте». Завернут в бархатку и хранится в украшенной тонкой резьбой шкатулке конца XVIII века. За прицелом ефрейтор Пыжов из соседнего батальона и явился. Ефрейтора на нашем участке фронта знают — мужик зажиточный, торгует не столько своим, сколько взятым в реализацию, в карты и прочее не играет принципиально. Говорят, что в его хозяйстве можно найти все — от подков до патефона, а его прибытие было предсказано древними сказаниями — Филька из стрелковой роты вчера рассказал, что ефрейтор собирается «прицел торговать идти».

Пыжов пришел с солидных размеров сидоров, и с порога выложил на стол шмат сала в холстине.

Лунарь недоуменно пошевелил бровями на сало:

— Ты, служивый, часом дверью не ошибся? — спросил он ласково. — Тут тебе не барахолка. Тут витрина.

— Ты кажи товар-то, — невозмутимо ответил Пыжов и подвинул сало ближе.

Лунарь тихо, интеллигентно вздохнул и развернул бархотку. Прицел лег на стол, тускло блеснув линзой. Хата подтянулась поближе: спектакль обещал быть знатным.

— Смотри, — разрешил Лунарь. — Руками не трогай. Это, милый, не стекляшка. Это Цейс. Личная оптика прославленного немецкого аса, сто сорок человек через нее в последний раз на белый свет глядели. Вещь с историей. Через двадцать лет за нее музеи драться будут, попомни мое слово.

— Сала мало? — деловито уточнил Пыжов.

Мужики кусали губы, давя смех. Лунарь прикрыл глаза:

— Сала мало.

На стол легла фляга спирта. Лунарь зевнул. Рядом с флягой встали часы на ремешке. Лунарь молча выдвинул из-под нар ящик, где рядком, как шпроты, лежали одиннадцать штук таких же и лучше. Пыжов крякнул, но не дрогнул: из сидора явились хромовые сапоги, за ними банка меда, за медом — бритва в футляре.

— Своих три, — скучающе отозвался Лунарь. — Золинген. Ты мед-то не убирай, мед пусть лежит.

Хата болела, как на футболе. Кто-то шепотом принимал ставки. Пыжов потел, снова нырял в сидор, и на столе прибывало: банка тушенки, зажигалка, моток телефонного провода непонятного назначения, варежки собачьей шерсти. Наконец обозник выдохнул и махнул рукой:

— И патефон. Дома, в обозе. С пластинками. Все, ирод, больше нету!

Над столом повисла тишина. Лунарь оглядел выложенное богатство, поцокал языком с искренним уважением.

— Хорошо даешь, — признал он. — Душевно даешь. Уважаю, — и завернул прицел обратно в бархотку. — Только вещь не продается. Ротная она.

Пыжов задохнулся:

— Так чего ж ты, аспид, полчаса из меня жилы тянул⁈

— А чтоб цену знать, — Лунарь любовно разгладил бархотку. — Вещь без цены — барахло. А теперь она — ценность. Патефон, кстати, если продаешь — заходи, поговорим.

Пыжов сгребал свое добро в сидор, ругаясь так, что салаги конспектировали. Мед Лунарь все-таки выторговал — за какую-то зажигалку, в порядке, как он объяснил, компенсации морального ущерба. Чьего именно ущерба, уточнять никто не рискнул.

— И не жалко? — спросил я его вечером. — Цена-то была конская.

— Жалко, — честно признал форточник. — Аж сердце заходилось. Только есть вещи, командир, которые не продаются. Я таких раньше не знал. А теперь, вишь, завел.

Позже, когда разговоры у печки стихли и мужики стали укладываться, ко мне подсел Калюжный — молча, как подсаживался часто, просто побыть рядом. Достал карточку Маруси, посмотрел, спрятал.

— Доживем, Васько? — спросил он тихо, не глядя. — До конца-то — доживем?

Я мог бы честно сказать, что до конца еще очень далеко и что ляжет еще столько, что загадывать — только зря. Но я посмотрел на его лицо и сказал другое:

— Доживем, Петро. Ты — доживешь. Тебя Маруся ждет, а того, кого ждут, так просто не убивают. Примета такая есть.

Примета есть, но работает не у всех. Калюжный кивнул, успокоенный, и стыдно мне не было ни капли.

А еще в те дни по роте пополз слух. Не то Боровой обмолвился, не то из штаба принесли: будто под Сталинградом случилось большое, решающее сражение. Будто немца там взяли в кольцо и дожимают. Слух был непроверенный, и я ему до поры не верил вслух — а про себя считал дни, потому что в отличие от остальных знал расписание. Бойцы передавали слух друг другу с загоревшимися глазами, и в затишье от него стало теплее.

Слух подтвердился через неделю. Нас построили утром — всю роту, стариков и салаг — и вышел Боровой. Сводки он читал нам всегда, но в это утро что-то в нем было не то: листок в руке подрагивал, а за толстыми стеклами очков блестело такое, чего я у нашего сдержанного политрука не видел ни разу. Он оглядел строй, помолчал, собираясь с духом.

— Товарищи. Слушайте, что передает Совинформбюро. Под Сталинградом наши войска завершили окружение и разгром немецкой группировки. Шестая армия противника, та самая, что рвалась к Волге, уничтожена и пленена. Сотни тысяч пленных. Фельдмаршал Паулюс со своим штабом сдался в плен.

Он читал еще — цифры, названия — но цифр я уже не слушал. Я смотрел на строй.

По строю прошло не «ура». Я ждал крика, а вышло другое, тише и сильнее: глубокий, из нутра, выдох людей, которые полтора года ждали этих слов и почти отвыкли надеяться. Кто-то обнял соседа. Кто-то стоял, запрокинув голову, и по черному обветренному лицу текло, а он не вытирал. Кто-то смеялся — тихо, будто боялся спугнуть. Старики, прошедшие сорок первый, стояли оглушенные: для них это был не разгром одной армии, а перелом всей войны — той, в которой они отступали, отступали и хоронили. И вот она повернула.

Еще зимой, под Орджоникидзе, Боровой говорил нам, что немец покатился и скоро погоним до Берлина. Но тогда это было авансом, скорее вера, чем факт. А теперь был факт. Огромный, неоспоримый. Целую армию взяли в плен вместе с фельдмаршалом. После такого не оправляются.

— Теперь, товарищи, — Боровой спрятал листок, и голос его окреп. — Теперь только вперед. До самого их логова.

Радость была настоящая, но с горьким привкусом. За околицей, в мерзлой земле, лежали те, кто до этого утра не дожил самой малости. Я стоял в общем ликовании, чувствовал эту занозу — и отложил ее туда же, в стопку, на потом. Сегодня можно было просто радоваться.

Вечером, само собой, гуляли — тепло, шумно, от души. Набились в самую большую хату, топили жарко, гармошка играла без умолку, и разговоры пошли те, что тлели в роте давно, а теперь вспыхнули в полный голос. О том, что будет после. Теперь об этом говорили не вполголоса, а взахлеб, наперебой: после Сталинграда «после войны» перестало быть сказкой и стало делом времени. Каждый выкладывал свое, заветное.

— Я, мужики, в консерваторию, — Колька аж светился. — Вот честно. Выучусь как следует, по-настоящему. И сыграю однажды в большом зале, на хорошем рояле, чтоб полный зал народу. Дайте только до Вены дойти — говорят, там залы такие, что ахнешь.

— В Вену мы тебя доведем, — хмыкнули с нар. — Ты только рояль по дороге не потеряй, как тот гармошку.

Хата грохнула, растяпа с гармошкой покраснел в третий раз за неделю.

— Я к Марусе, — Калюжный даже зажмурился. — К Марусе, в хату, и никуда больше. Детей заведем, хозяйство. Корову. Буду землю пахать, вечером на крыльце сидеть, и чтоб тихо, и чтоб она рядом.

Гурьев тянул про тайгу, заимку и кедрачи — так, что слушали, разинув рты, мужики, тайги отродясь не видевшие. Федька мечтал открыть столовую, чтоб кормить людей от пуза, «а то навоевался на пустой желудок». Лунарь, посмеиваясь, обещал завязать и зажить честно, «раз уж вы меня, черти, в люди вывели». Кто-то собирался учиться, кто-то — вернуться в свою деревню и больше из нее не уезжать никогда.

А потом кто-то повернулся ко мне.

— А ты, командир? — Гурьев отложил свою тайгу. — Ты-то чего после войны? Все нас слушаешь, а сам молчишь. Давай, выкладывай.

— Да чего я, — отмахнулся я привычно. — Победим, а там видно будет.

— Не-е, ты не юли! — подхватили с нескольких сторон, развеселившись. — Все сказали, и ты говори. Герой Советского Союза, а от вопроса бегает!

— Ну ладно, ладно, — я поднял руки, сдаваясь. — Раз пристали. Значит, так. В армии останусь — куда я денусь, дело знакомое, ничего другого толком не умею. Дослужусь потихоньку, звезд на погоны накидаю. Оклад у командира приличный, паек, уважение — чем плохо? Сейчас наваляем нацистам, и больше такой войны как сейчас не будет очень долго. В штабе буду заседать, чаи гонять.

— Скучно, — фыркнул кто-то.

— Это тебе скучно, а мне в самый раз, — хохотнул я. — Вы прикиньте, мужики. Я кто? Герой Советского Союза. Не покалеченный: руки-ноги на месте, голова варит. Молодой. А главное… — я ухмыльнулся. — Главное, вы подумайте, какой из меня после войны жених! Герой, при звезде, при должности, целый и невредимый. Да за меня дамы все космы друг дружке выдерут!

Хата грохнула. Мужики заржали, заулюлюкали, кто-то крикнул: «Ну все, пропали девки!», кто-то: «Командир, на свадьбу-то позови!»

— Позову, куда деться, — смеялся я вместе с ними. — Всех позову. Отгуляем как следует. Заживем, мужики.

И тут я осекся.

Осекся посреди своего же трепа, потому что услышал себя со стороны. Я ведь не сочинял это на ходу, чтоб отвязались. Я рассказывал складно, по пунктам, без запинки — армию, чины, жениха, «заживем» — как рассказывают давно решенное. План у меня, оказывается, был. Готовый, продуманный, лежал где-то на задворках головы — я его туда не клал и в глаза не видел, а он лежал. Пока я в открытую думал, как дожить до завтра, кто-то там, в глубине, без моего ведома все за меня распланировал.

Мужики заметили паузу и решили, что я расчувствовался.

— Ты чего завис, командир?

— Да так, — я мотнул головой. — Сам удивился. Никогда всерьез не думал — а оно, оказывается, все давно придумано. Само как-то сложилось. Чудно.

— Это хорошо, — серьезно произнес вдруг Калюжный. — Это правильно, Васько. Значит, жить собрался. А кто жить собрался, тот и доживет — это тебе от меня другая примета.

Гуляли допоздна. Гармошка играла, мужики пели и планировали послевоенную жизнь в теплой прокуренной хате, а за окном стояла морозная ночь, и где-то далеко на западе догорал сталинградский котел.

А наутро полк снялся и двинулся дальше, на запад, за отступающим немцем. Дорога лежала длинная — через все те необъятные дали, что он занял, через новые реки, города и высоты. Но это была дорога вперед, и шагалось по ней иначе.

Колька щурился на закатную сторону:

— Командир, а до Вены сколько?

Я прикинул — по карте, которую помнил из двух жизней сразу.

— Километров под две тыщи.

— Дойдем, — решил Колька таким тоном, каким сообщают, что до соседней деревни час ходу.

И мы шли.

Выступили через два дня после сталинградской вести, на рассвете. Полк снимался с позиций весь, разом, и наша рота со всеми. Впервые за полтора года — не отход, не переброска, не затыкание дыры. Наступление.

Рассвет был морозный, ясный, розовый над горами. Пар от дыхания сотен людей и лошадей вставал над дорогой облаком, выхлопы движков подкрашивали его темным. Скрипел снег — под ногами, под колесами, под гусеницами. Я шел и ловил себя на том, что смотреть вперед, на запад, не страшно. Там теперь была не смерть. Там была дорога.

Федька гремел кухней и ругался с ездовыми. Лунарь шел налегке, посмеиваясь: свои пожитки он пристроил куда-то в обоз — куда именно, оставалось интендантской тайной. Колька вел своих салаг и что-то втолковывал им на ходу. Салаги таращились по сторонам, еще не веря, что идем вперед, а не назад. Бывалые шли молча, привычно поправляя лямки, но шли непривычно, с высоко поднятыми головами, а не неся на плечах тяжесть отступления.

Мы прошли мимо своих старых окопов, мимо каменного квартала, где стояли насмерть, мимо голого поля, на котором жгли немецкие танки. Каждый бугор тут был полит нашей кровью — и у каждого бугра был голос.

У кривой сосны на повороте догнал Журавлёв — усмешка в усы, глаз у прицела: «Не суетись, командир. Пуля суеты не любит». Несу твою винтовку, Тимох. Не суечусь. Равиль вот суетился зачем-то, ты ему там расскажи, что не надо так.

За второй линией окопов — Аман, рука на моем рукаве: «Стой, командир. Смотри». Смотрю, Аман. Теперь всегда смотрю первым.

У высотки — Дзагоев: «Мужик прожил жизнь не зря, если родную землю отстоял». Отстояли, майор. Твою — отстояли, а теперь и нашу общую освобождать идем.

Из-за балки — Хасанов, не отрываясь от оптики: «Я его сделаю, командир». Прости, Равиль — не стану рассказывать, что ты ошибся чуть ли не единственный раз за войну, и сразу — навсегда.

С бруствера — дед Пантелей, карабин поперек колен: «Земля, сынок. Она и царя пережила, и этих переживет». Переживает уже, дед. Прямо сейчас.

С крепостной стены — Гнатюк, со стягом в руках: «Пусть с полка видят!» Видели, Тарас. До сих пор видят.

И совсем тихо, из мелкого окопчика — Сенька-салажонок: «Товарищ капитан, а страшно потом не будет?». Будет, Сенька. Я тебе тогда соврал, а теперь не совру: будет. Но мы дойдем.

Голоса догоняли и отставали, как провожающие на перроне. Я их не гнал и не держал. Мертвых нельзя тащить с собой в наступление — но помахать им напоследок можно.

А вот Гацоев оглядывался долго.

Мы уходили с гор, которые он защищал всю осень и зиму, и в которых остался лежать его майор. Для нас Кавказ был еще одним этапом этой долгой и трудной войны. Для него — домом.

— Отстояли, Тембол, — поравнялся я с ним. — Не пустили немца дальше. Твои горы за тобой остались.

— Остались, — он еще раз оглянулся на синеющие вдали вершины. — И Ахсар в них остался. И другие наши. Хорошая земля, командир. Она их примет — они за нее легли. — Он помолчал и решительно отвернулся от гор. — Ну все. Насмотрелся. Пошли немца бить дальше. За горы я теперь спокоен. Их уже не отдадим.

Больше он назад не смотрел.

Дорога на запад была забита войсками. Куда ни глянь — колонны, машины, орудия, все катилось в одну сторону, на закат, широкой рекой. Я помнил, как осенью меня оглушил масштаб армейской движухи после тесных горных троп. Теперь масштаб был другой: не стянутый в кулак для обороны, а разлившийся вширь, наступающий. Под такой мощью немцу было не устоять — это чувствовалось кожей.

На развилке два потока сцепились — наша пехота и артиллерийские тягачи — и порядок наводила регулировщица с флажками: девчонка лет двадцати построила всех, включая какого-то полковника в эмке, и полковник подчинился как миленький. Рота проводила ее взглядами с уважением.

— Вот это командир, — оценил Лунарь. — Нам бы в роту.

Я понял и не обиделся.

Потом нас обгоняла танковая колонна — тридцатьчетверки шли, лязгая, обдавая жаром и соляркой, и с брони весело орали:

— Пехота! Подвезти?

— Куда вам, — махнул рукавицей Лунарь. — Нам до Вены. У вас гусениц не хватит.

— Чего-о⁈ — не расслышали с брони, но колонна уже прогремела мимо, а рота ржала еще с полверсты.

Колька шел и улыбался во весь рот: раньше Вена была чем-то почти недостижимым, но теперь превратилась в конкретную точку, к которой мы идем.

На обочинах чернели следы чужого разгрома: подбитая техника, брошенные пушки, тягачи, присыпанные снегом тела в чужих шинелях, которые никто не спешил убирать. Мужики оживленно тыкали пальцами: «гляди, как драпал, гляди, сколько побросал».

К полудню вошли в первое освобожденное село.

Немец держал его до последнего, потом бросил, и теперь по улицам, еще вчера чужим, шли мы. И навстречу из хат, из погребов, из щелей полезли люди — те, кто пережил и дождался.

Раньше мы уходили, оставляя людей немцу, и смотреть им в глаза было стыдно. Теперь мы шли обратно. Старики стягивали шапки и кланялись. Бабы плакали в голос, хватали за рукава, совали кто что — краюху, кринку молока — или просто цеплялись и не отпускали, будто боялись, что снова уйдем. Ребятишки, чумазые и худые, бежали за колонной с горящими глазами.

Одна старуха, вся в черном, подошла ко мне — признала командира — взяла мою руку в сухие ладони и поцеловала, прежде чем я успел отдернуть.

— Не надо, мать, — я смутился и отнял руку. — Не надо этого. Мы солдаты, наше дело такое.

— Дождались, сынок, — только и повторяла она, глядя снизу вверх мокрыми глазами. — Полтора года ждали. Дождались вас, родненьких.

Я не знал, что ответить. Стоял и комкал шапку, как салага перед генералом. Все умные слова, которые я знал про цену войны, стоили меньше одного этого «дождались».

Старик с палкой долго тряс мне руку и рассказывал, как немец лютовал перед уходом: забирал последнее, жег, кое-кого постреляли за связь с партизанами. Рассказывал буднично, как о погоде, и от будничности было хуже, чем от слез. Рота слушала, мрачнея, и я видел, как у мужиков сжимаются кулаки. Полено в костер. Этот костер теперь горел у каждого, и гнал он вперед не хуже приказа.

А ребятишки не отставали до самой околицы. Канючили не жратву — звездочки, пуговицы, гильзы, все то солдатское богатство, которое для пацана чудо. Мужики отдавали, у кого что было, и лица у них делались мягкие, домашние — у каждого второго дома такие же. Один боец снял с шеи трофейный компас и отдал мальчишке, и тот унесся, сияя, будто ему полмира подарили. Я смотрел ему вслед и думал про своих детдомовцев со скатертью. Теперь у них появился шанс дождаться — не меня даже, а вообще: конца, мира, жизни. Уже кое-что.

Заночевали в том селе, наутро двинулись дальше.

Рота на марше была уже не та, что пришла на Кавказ осенью. Из стариков — горстка: Калюжный, Колька, Федька, Лев, Гурьев, Гацоев, Цораев. Вокруг — новая рота: пополнения, вчерашние салаги, Лунарь. Старую почти всю перемолол этот поход. Но конвейер работал, я видел его на каждом привале: Гурьев показывает молодому, куда прятать гранаты, чтоб зимой не смерзлись; Колька гоняет своих за небрежную портянку так, что стекла звенят; Гацоев на пальцах учит читать местность. Старики передавали то, что оплачено кровью, молодые впитывали — и через месяц-другой их будет не отличить от бывалых. Рота жила.

Изменился и я. Тот, кто пришел на Кавказ осенью, еще удивлялся и учился. Тот я, что шел на запад, стал спокойнее на одну отрезанную вражескую голову. Хорошо это или плохо, я не знал, и разбираться было некогда. В стопку. Знал одно: такой я доведу своих до победы вернее, чем прежний, а значит, так тому и быть.

Мужики на марше оживали. Колька шагал и мурлыкал под нос что-то свое, музыкальное. На привале я спросил, что он все гоняет.

— Повторяю, — смутился он. — Что до войны играл. Боюсь забыть, командир. Руки-то помнят, а в голове стирается помаленьку. Вот и гоняю про себя. Чтоб было с чем в консерваторию прийти.

Я кивнул и ничего не ответил. У Кольки была музыка, у Калюжного — Маруся, у Гурьева — тайга. Каждый нес свое, и свое несло каждого.

— Слышь, командир, — окликнул на марше Калюжный. — А до Берлина-то дойдем, как думаешь? Раз погнали.

— А хер его знает, Петро, — ответил я. — Фронт большой, а Берлина на всех не хватит. А так, — пожал плечами. — Года два еще, если стратегический потенциал врага оценивать.

— Через два… — он присвистнул. — Долго. Ну ничего. Маруся подождет, она у меня терпеливая.

— Подождет. Ей же на крылечке сидеть, не в окопе.

— Во-во, — серьезно согласился Калюжный, не поняв шутки.

Бывают люди, для которых родное крыльцо почти свято.

Лунарь, приноровившись к моему шагу, вполголоса рассуждал о своем: если и правда завязывать, надо после войны как-то легализоваться. Справка, то-се, анкета. А с его биографией на нормальную работу не возьмут.

— Возьмут, — пообещал я. — Я словечко замолвлю. Герой Советского Союза ходатайствует за проверенного бойца — это, брат, документ посильнее твоей анкеты.

Он глянул искоса, недоверчиво. Потом кивнул:

— Спасибо, командир.

И отвернулся. Не привык, чтоб за него вот так, по-людски. Ничего. Привыкнет.

На привале Федька раздобыл кипятку и заварил чай — настоящий, трофейный, не морковный. Сидели у дороги, грелись, передавали кружки по кругу. Лев чинил кому-то из молодых порванный ремень — руки у сапера золотые, что мину снять, что ремень залатать. Гурьев, разморенный, травил байку про тайгу, и молодые слушали, как сказку. Мимо шла и шла на запад могучая армейская река, а от кружки пахло миром.

К вечеру в колонне сама собой завелась песня — вполголоса, без команды, из середины строя. Ее не глушили.

А я нес свою мечту — ту, что обнаружилась во мне готовой, вылежавшейся: остаться в армии, дослужиться, жить. В плане, как выяснилось, была заложена и отдельная графа — под ту, которой я еще не встретил. Смешно: столько лет думал, как дожить до завтра, а теперь шагаю и мечтаю, как пацан. Ну и пусть. После Сталинграда можно.

И чем дальше мы уходили от Кавказа, тем легче становилось — не потому, что забывали, а потому, что впервые за войну шли не хоронить и держаться, а вперед. Мертвые оставались за спиной, в земле, которая одинаково ласково принимает и своих, и чужих. Мы шли к живым.

Горы стаивали за спиной в дымку, пока не стали просто краем неба. Позади остались Одесса, Севастополь, перевалы, крепость, Орджоникидзе, Грубер — целая война. Впереди лежала другая: наступление, освобождение, длинная дорога через полмира. Мы шли по ней живые, злые и привыкшие.

Мы шли на запад.