Зима 1919 года вступила в свои права рано и свирепо. Ещё в середине ноября ударили морозы, и теперь Москва лежала под толстым слоем снега, который не думал уже таять. По улицам с трудом пробирались редкие извозчики, трамваи ползли медленно, с потрескиванием, и пассажиры, набившиеся в теплушки, дышали паром в воротники шинелей и пальто, пытаясь отогреть промёрзшие пальцы.

Иван Павлович шёл по Тверской, кутаясь в поднятый воротник, и чувствовал, как морозный воздух щиплет щёки и нос. Рядом, чуть прихрамывая (старая рана, ещё с гражданской), шагал Николай Александрович Семашко — народный комиссар здравоохранения, его начальник и, в какой-то степени, друг.

— Ты, Иван Павлович, — произнес Семашко, выпуская клубы белого пара, — прямо скажем, удивил меня. Не ожидал я такого поворота.

— Какого? — улыбнулся Петров.

— А такого. Приехал в Спасск-на-Волге разобраться с загадочными смертями, а в результате раскрыл целую серию убийств, поймал опасную преступницу, а по пути ещё и на пароходе отравителя вычислил. — Семашко покачал головой. — Я, когда тебя отправлял, думал: ну, эпидемия какая или отравление. А ты — вон куда. И ведь жив остался. Детектив настоящий случился!

— Почти, — усмехнулся Петров. — Только я вот немного по другому вопросу специализируюсь. В сыщики не думал наниматься.

— Вот-вот, — Семашко остановился, достал портсигар, закурил. — И я теперь думаю: а куда тебя дальше посылать?

— Не надо меня никуда посылать! — улыбнулся Иван Павлович. — Наездился… Отдохнуть бы…

— Некогда отдыхать, — строго ответил Семашко. Но задумался. — Ладно, отправлять никуда не буду, в самом деле сил бы тебе набраться, вон как исхудал, черные круги под глазами. Дрожишь весь.

— Так это от мороза!

— И в самом деле холодно. Пошли, нечего тут стоять.

Они двинули дальше. Тверская была малолюдной, снег скрипел под ногами. Изредка попадались патрули — молодые парни в шинелях и будёновках с красными звёздами. Прохожие, запахнувшись в потрёпанные пальто и тулупы, торопились по своим делам, кто в учреждения, кто в очереди за хлебом.

— Понимаешь, Иван Павлович, — продолжал Семашко, — ты мне и в самом деле нужен здесь. В Москве. Дел по горло. Ты видел, что творится? Эпидемии. Тиф, холера, испанка. Госпитали переполнены. Аптеки пусты. А в наркомате — кадровый голод.

— Но, Николай Александрович, на это есть заместители. К тому же по всем этим вопросам уже разработаны планы действий и мы… — начал было Петров, но комиссар перебил его.

— Знаю, что ты хочешь сказать. И прав. Действуем. В том числе по твоим наработкам. Много ты пользы принес государству. Честно, если бы не ты… ох, даже не знаю куда мы сейчас приплыли.

Иван Павлович едва заметно улыбнулся.

— А так… тиф лечим, да еще как! Испанке тоже кулак показали, — Семашко сделал паузу, задумался. — Но появился другой враг…

— Это какой же?

— Давай не тут, холодно. Разговор у нас не на ходу. Я и сам мерзнуть что-то начал. А холод, Иван Павлович, наш самый главный с тобой враг. Годки уже не позволяют вот так просто гулять, здоровье не то. Беречь себя надо. Ты, может, еще и молодой, а мне уже, извини меня, не двадцать лет. Пошли, вон в «Арктику» зайдем, в кафе. Там обмозгуем все, — Семашко крякнул в кулак. — Надо же, назвали то как — «Арктика»! Ничего лучше не придумали!

— Давайте зайдём, — согласился Иван Павлович.

Вошли внутрь. Кафе оказалось небольшим, с низким потолком, покрашенным в бледно-голубой цвет, и стенами, обитыми тёмными деревянными панелями. За столиками сидели несколько человек — командировочные в кожанках, судя по виду, и одна пожилая дама в шляпке с вуалью, которая пила чай с сухарём.

Они сели за угловой столик у окна. Подошёл официант — худой, бледный, в белом фартуке поверх поношенного пиджака, с блокнотом и карандашом в руках.

— Что желаете, товарищи?

— Давай посмотрим, — Семашко взял меню — тонкую картонку, замусоленную по краям.

Он пробежал глазами по строчкам.

— Вот, — сказал он, поднимая взгляд на официанта, — нам… суп из сборных овощей да мясцом. Говядинка?

— Извиняюсь, товарищ, — официант покачал головой. — Сегодня не можем предложить суп. Выберите что-то другое.

— Как нет? — удивился Семашко. — Вот дела!

— Можем кашу предложить, пшённую, — вздохнул официант.

Семашко поморщился.

— Каша! Не настолько я стар, чтобы каши есть. Зубы имеются. И хотят они мяса пожевать. Тогда давай… вот, котлеты пожарские.

— Тоже нет, — официант даже не заглянул в блокнот. — Нет мяса. Со второй недели.

— А что есть? — Семашко отложил меню.

— Я же говорю, каша пшённая, гречневая. Овощное рагу. Суп грибной. Хлеб — чёрный. Чай. Сахар — по карточкам, но если без сахара, то можем.

— Чай, — сказал Семашко. — Два чая. И хлеба, сколько дадите.

Официант кивнул и отошёл. Через минуту он вернулся с двумя стаканами мутной, тёмно-коричневой жидкости и двумя маленькими ломтиками хлеба на блюдце.

— Приятного аппетита, — сказал он и ушёл.

Семашко взял стакан, подул на чай, отхлебнул. Поморщился — чай был горьковатым, пахло чем-то травяным, не то чабрецом, не то зверобоем.

— Понимаешь теперь, Иван Павлович? — спросил он, глядя на Петрова поверх стакана.

— Что именно? — не понял Петров.

— К чему весь этот разговор. — Семашко поставил стакан на стол, отломил кусочек хлеба, положил в рот, жуя медленно, с какой-то усталой обречённостью. — Нехватка еды, Иван Павлович. Вот что у нас в стране намечается.

— Знаю, — тихо сказал Петров.

— Знаешь, — кивнул Семашко. — Но не представляешь масштаба. А я представляю. Мне отчеты приходят. Я вижу сводки из губерний. Голод, Иван Павлович. Настоящий голод. Поволжье уже пухнет. Урал — тоже. Сибирь — еле держится. А тут ещё неурожай, эпидемии, разруха… Да ладно бы просто разруха, с не справимся. Активизировались антисоветские силы, сорвали хлебозаготовки, плюс диверсии на транспорте, спровоцировали голод, которой казалось бы победили, но, вот… Да ты и сам знаешь, рассказывал про свой случай на пароходе, Ланского этого и негодяев, на которых он работал. В закромах страны — пусто.

— Но я бы не сказал…

— Иван Павлович, ты просто не видел. Понимаешь? Волна еще не дошла. То, что ты вчера или там позавчера обедал яичницей и котлету жевал — так это еще ничего не говорит. То остатки, понимаешь? А вот скоро туго будет.

Он помолчал, вытер губы салфеткой.

Иван Павлович отхлебнул чаю — тот оказался не вкусным, кисловатым.

— Николай Александрович, я всё понимаю про голод и про нехватку. Но при чём здесь я? Я — врач. Моё дело — лечить людей. Организовывать госпитали, бороться с эпидемиями, спасать раненых и больных. А то, о чём вы говорите… это же экономика. Снабжение. Сельское хозяйство. К чему здесь моя компетенция?

Семашко глянул на собеседника, в глазах его, усталых, с красными прожилками, мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли понимание.

— Твоя компетенция, Иван Павлович, — сказал он, негромко, — здесь ни при чём. И моя тоже. Мы оба врачи. Я — санитарный, ты — хирург. Но, как видишь, и я, и ты уже не просто врачи, — он улыбнулся. — Ты вон преступления раскрываешь! Я тоже много чем занимаюсь, что к врачебной теме совсем никак не относится.

Он достал портсигар, закурил. Руки его слегка дрожали.

— Понимаешь, — продолжал он, выпуская струю дыма, — сейчас уже никто не может быть просто врачом. Врач, инженер, учитель — все мы теперь ещё и… как бы это сказать… организаторы. Администраторы. А часто — и просто спасатели.

— Все равно не понимаю, — не отступал Петров. — Есть же специалисты. Есть Наркомпрод, ВСНХ, наконец…

— Есть, — перебил Семашко. — И они уже не справляются. А вернее — не справлялись. Потому что задачу спустили сверху, а с кем её решать — не знают. Поэтому обратились к нам.

— К нам? — Петров поднял бровь.

— Ко мне, — поправил Семашко. — К наркому здравоохранения. Потому что голод — это не только пустые желудки. Это эпидемии, Иван Павлович. Тиф, холера, цинга, пеллагра, сам знаешь. Это смертность среди детей и стариков. Это дистрофия, от которой люди пухнут и умирают. Это… — он махнул рукой, — это гуманитарная катастрофа. А за гуманитарную катастрофу отвечаю уже я. Теперь понимаешь? Общая беда и общий вопрос.

Он замолчал, докурил, притушил окурок о ботинок.

— Задача, которую спустили мне, — продолжил он тише, — не имеет решения в моём ведомстве. Но я должен её решить. Потому что руководство ждёт. Потому что люди будут умирать. Потому что если я скажу «не могу», то завтра на моём месте будет кто-то другой. А мне не всё равно.

Петров молчал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — не на Семашко, на ситуацию.

— И что я должен делать? — спросил он. — Ехать в Поволжье и раздавать хлеб? У меня его нет.

— Не раздавать. — Семашко посмотрел на него в упор. — Да и раздавать нечего — было бы что уже давно раздали бы. Думать нужно. Организовывать. Предлагать идеи. А уж по части идей, иван павлович, ты конечно извини, но кроме тебя никого такого уникума нету. Мыслишь ты нестандартно.

— Это другое, — сказал Петров.

— Это всё одно, — отрезал Семашко. — Значит так, Иван Павлович. Ты давай не спорь. Задача поставлена. Я иду тебе на встречу, никуда тебя не отправляю. Будь в Москве, хочет, так отгул возьми на пару дней, с женой сходите куда-нибудь. Тут, говорят, театр пьесу дает. Уж какую не скажу, не помню. Но все интересно, сходите, развейтесь. Авось мысль какая и придет. А в среду мы с тобой опять встретимся и все обсудим более плотно. Договорились?

— Договорились, — буркнул Иван Павлович, отодвигая невкусный чай в сторону.

Пьеса называлась «На дне» Максима Горького и давали ее в Москвоском Художественном театре.

Публика собралась разная — военные в гимнастёрках, кожаные куртки ответственных работников, дамы в тёмных платьях и старых шляпках — рассаживалась по местам, шуршали программками, перешёптывались. Керосиновые лампы в люстрах горели вполнакала — экономили, но света было достаточно, чтобы разглядеть сцену с её тяжёлым занавесом, ещё дореволюционным, с вышитыми золотом гербами.

Иван Павлович вёл жену под руку, осторожно, будто она была хрупким фарфором. Анна Львовна тяжело опиралась на его руку, другой придерживая огромный живот. Срок был уже большой — последний месяц, и доктор до последнего отговаривал её от похода в театр. Но Анна Львовна настояла. Да и признаться самому хотелось наконец куда-нибудь выйти в свет, просто отдохнуть.

— Я устала сидеть в четырёх стенах, — сказала Анна Львовна твёрдо. — Я хочу на людей посмотреть. И «На дне» — я никогда его не видела. Говорят, Горький гениально написал.

— Гениально, — согласился Иван Павлович. — Но тяжело. А тебе сейчас нельзя волноваться.

— Я не буду волноваться, честное слово! — пообещала Анна Львовна и, как оказалось, соврала, потому что уже через десять минут после начала спектакля вытирала глаза кружевным платочком.

Они сидели в четвёртом ряду, на мягких, продавленных креслах, из которых лез конский волос. Впереди них сидел какой-то военный с нашивками комдива, рядом — две пожилые дамы в старомодных шляпках с перьями. В воздухе крепко пахло «Шипром».

Сцена жила своей, страшной жизнью. В полумраке подвала, среди наров, столов и грязных тряпок, бродили обитатели ночлежки — жалкие, злые, потерянные. Актриса, игравшая Анну, кашляла так натурально, что зал замирал, а Иван Павлович невольно прислушался — уж не туберкулез ли у актрисы? Бубнов, картузник, сидел у наковальни и бормотал: «А нитки-то гнилые…». Сатин, красивый, с пронзительным взглядом, произносил свой монолог о человеке, и в голосе его звучала такая горькая надежда, что у Петрова сжалось сердце.

— «Че-ло-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо!» — Сатин ударил кулаком по столу, и зал замер.

Анна Львовна всхлипнула. Иван Павлович сжал её руку.

— Надо уважать человека, — продолжал Сатин. — Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!

— Какой текст, — прошептала одна из дам в шляпках. — Какой текст! А раньше не разрешали… При царе-то…

— И правильно не разрешали, — буркнул военный впереди, не оборачиваясь. — Разлагающая пропаганда. Человека уважать — это да. А вот этим… — он кивнул на сцену, где двое босяков сцепились в драке, — этому учить не надо.

— Товарищ комдив, — миролюбиво сказал его сосед, — это же Горький. Наш, советский.

— Горький советским стал недавно, — отрезал военный. — А пьесу написал при царе. Вот и думай.

Иван Павлович не вслушивался в перешёптывания. Он смотрел на сцену, но думал о своём. Слова Семашко все же засели в голове. Голод… А ведь и в самом деле был он. И голод страшный. Но как помочь? Лекарства изобрести, которые голод притупляют? Смешно. Это в том времени, в котором он жил раньше, такое бы было популярно. А сейчас… сейчас нужно что-то другое.

«Чертовы мысли о работе!» — оборвал себя Иван Павлович.

Даже тут, в театре все о работе думы думаются. Ни минуты покоя и расслабления.

«Так и нервный срыв недолго получить!»

— Милый, — Анна Львовна тронула его за рукав. — Ты не смотришь. Что с тобой?

— Смотрю, — он виновато улыбнулся. — Просто задумался.

— О чём?

— Да, так… — он хотел сказать «пустяк», но не смог произнести этого вслух.

Ничего себе, «пустяк»!

— Не переживай, давай смотреть.

Звонок на антракт прозвенел, когда занавес только успел опуститься после первого акта. Зал загудел, зашевелился — публика потянулась в фойе, кто размять ноги, кто покурить, кто обсудить увиденное.

— Ой, как хорошо! — Анна Львовна улыбнулась, опираясь на руку мужа. — Как давно мы не были в театре!

— Давно, — согласился Иван Павлович, осторожно выводя её в проход. — Ещё до беременности, кажется.

— Вот именно. А ребёнок, наверное, удивился: что это за шум, что за крики? — она погладила живот. — Зато теперь будет знать, что такое настоящий театр. Нужно приобщать к высокому искусству еще с младенчества.

Они вышли в фойе — просторное, с высокими колоннами и лепниной на потолке, которая местами облупилась.

— Я читала, что ребенок все слышит уже сейчас и…

Анна Львовна вдруг остановилась, принюхалась.

— А чем это пахнет? — спросила она. — Съедобным?

— Буфет, наверное, — ответил Петров. — Внизу, в фойе. Пойдём?

— Пойдём, — она оживилась. — А то у меня уже живот к спине прилип. Ребенок крепенький растет, кушает будь здоров! Я порой по две порции ем!

Они спустились по широкой лестнице.

Буфет находился в маленькой комнатке за колоннадой. Раньше, до революции, здесь, наверное, торговали пирожными и бутербродами с икрой. Теперь…

Иван Павлович заглянул внутрь и остановился.

Буфет был закрыт.

Окно, затянутое марлей, было заперто на деревянный засов. На двери висел замок, сбоку торчала бумажка, на которой каллиграфическим почерком было написано: «Буфет закрыт».

Анна Львовна тоже увидела и вздохнула.

— Эх, — сказала она тихо. — А я так хотела чего-нибудь… ну, булочку там, или пирожок. Ребёнок есть просит, что поделаешь.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Потерпи, — сказал Петров, обнимая её за плечи. — Дома будет ужин.

Решили погулять в фойе. Пока прохаживались у закрытого буфета быстро собралась небольшая очередь. Подходили люди — кто из любопытства, кто в надежде перехватить хоть что-то в антракте. Первыми подошли двое военных — невысокий капитан с нашивками на рукаве и его спутник, молодой лейтенант с рыжими усами. За ними — пожилая дама в шляпке с вуалью, та самая, что сидела впереди Петровых, и её спутник, сухой старичок в сюртуке, какие уже никто не носил.

— Что ж, закрыто, — констатировал капитан, постучав костяшками пальцев по деревянной двери. — Как в прошлый раз.

— А когда не закрыто было? — усмехнулся лейтенант. — Я уж и забыл, когда в театре буфет работал.

— В прошлый раз был открыт, кажется, — меланхолично сказал старичок. — Давали «Вишнёвый сад». Я тогда ещё пирожное ел. С кремом. Точно помню. А сейчас вот…

— Врёте, — сказала дама. — Не было никакого пирожного. Был компот и хлеб с маслом. Я сама видела.

— Компот был, — согласился старичок. — И пироженое тоже было!

— Не было!

— Было!

Все невесело усмехнулись.

— Голод — не тётка, — сказал капитан, доставая кисет и закручивая папиросу. — И не скоро, видать, кончится. Вон, в газетах пишут — неурожай, Поволжье пухнет.

— А что пишут? — спросил лейтенант. — Я газет не читаю, некогда.

— Пишут, что если не принять мер — зимой и весной смертность вырастет в разы.

— Ужас, — сказала дама. — А что же наше правительство?

— Правительство, — сказал капитан, прикуривая, — принимает меры. Только от мер не сытно.

— Может, американцы помогут? — спросил старичок.

— Как же, помогут! — усмехнулся капитан.

Иван Павлович слушал, не вмешиваясь. Он стоял чуть поодаль с женой, держа её под руку, и смотрел на этих людей — усталых и голодных. Они обсуждали голод, как обсуждают погоду, — без надрыва, почти буднично.

Анна Львовна взяла мужа за руку.

— Ваня, — шепнула она, — а что, правда что ли? Ну что голод? Ты поэтому такой задумчивый был весь первый акт?

Иван Павлович не ответил, но жена поняла все и без слов.

— А что же будет с нашим ребёнком? Если голод? — одними губами прошептала Анна Львовна.

— С нашим ребёнком всё будет хорошо, — ответил Иван Павлович твёрдо. — Я обещаю.

— Ты не можешь обещать то, что от тебя не зависит.

— Могу, — он посмотрел ей в глаза. — Потому что я сделаю всё, чтобы так и было.

Анна Львовна улыбнулась, прижалась к нему.

— Пойдём, — сказала она. — А то продолжение пропустим.

Иван Павлович кивнул и побрел в зал еще более хмурый — поразмыслить было о чем, и второго акта пьесы едва ли хватило бы на эти невеселые думы.

Не спалось.

Иван Павлович лежал на спине, глядя в потолок. Потом повернулся на правый бок — так обычно спал, свернувшись калачиком, но сегодня поза не приносила облегчения. Ребра давили на лёгкие, стало трудно дышать. Он снова перевернулся — на левый бок. Сердце забилось чаще, и он почувствовал, как кровь стучит в висках.

— Тьфу, — прошептал он, вновь перевернувшись на правый бок.

Ночь не кончалась. Она висела за окном тяжёлым, чёрным пологом, и, казалось, не было ей ни конца, ни края. В комнате было холодно — печь прогорела ещё в полночь, и теперь воздух выстыл, дышалось трудно, и одеяло, несмотря на все усилия, не грело.

Жена заворочалась рядом, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Живот её — большой, круглый — мерно вздымался под одеялом, и Петров с минуту смотрел на него, слушая, как там, внутри, иногда шевелится будущая жизнь.

«Хоть бы не разбудить, — подумал он. — Хоть бы кто-то из нас спал».

Он лёг на спину, раскинув руки. Одеяло сбилось, пришлось его поправлять, подтыкать со всех сторон, чтобы не дуло. Но дуло всё равно — из щелей в окне, из-под двери, из темноты, которая заполняла комнату.

«Не спится, — констатировал он. — Совсем не спится».

Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Подушка была старой, перовой, и он утонул в ней почти с головой. В такой позе обычно засыпал быстро, но сегодня — нет. Мысли лезли, как тараканы из щелей, и не было от них спасения.

— Чёрт, — прошептал он, снова садясь.

Он провёл рукой по лицу, потёр глаза, потом — переносицу, потом — лоб.

«Голова не болит. И не кружится. А спать не могу. Просто не могу».

Он откинул одеяло, сел на край кровати. Ноги коснулись холодного пола, и он поёжился. Посидел так с минуту, глядя в темноту. Ничего не изменилось — мысли не уходили.

— Да что ж такое? — прошептал он с досадой.

Жена заворочалась, открыла глаза.

— Иван Павлович, — сонно спросила она. — Ты чего не спишь?

— Не спится, — ответил он тихо. — Спи, спи. Я тихо.

Она вздохнула, перевернулась на другой бок и через минуту снова засопела.

«Голод, — думал он. — Голод как отсутствие или нехватка продуктов питания. Вроде бы просто. А на самом деле… А что на самом деле? Как можно этот голод победить?»

Чтобы победить голод, нужен источник энергии для организма. Это понятно. Второе. Нужен «ремкомплект» для обновления клеток, ведь они в первую очередь страдают от нехватки элементов. Без энергии человек умрёт быстро. Без аминокислот — медленно, но тоже умрет. И то, и другое страшно.

Иван Павлович тихо подошел к окну. Там было темно, хоть глаз выколи.

«Для решения первой задачи нужна глюкоза. Для второй — набор аминокислот. Двадцать типов, из них восемь — незаменимые. Их организм синтезировать не умеет. Их надо получать извне».

— Извне… — едва слышно повторил Иван Павлович.

Жена вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Он замер, боясь разбудить. Потом продолжил думать.

Но задача получения этих соединений решаема. Вполне решаема. Надо только подумать как.

Он представил себе лабораторию — свою, в Наркомздраве, с колбами, реактивами, спиртовками. Потом — завод, огромные цеха, рабочих в спецовках. Потом — поля, леса, реки.

«Есть природные полимеры глюкозы растительного происхождения. Тот же крахмал. А что, почему бы и нет? И — самое распространённое — целлюлоза. Крахмал — это картофель, зерно. А целлюлоза — это деревья. Опилки, щепа, солома. Всё, что не едят, но что растёт повсеместно».

Иван Павлович с трудом подавил в себе желание начать ходить по комнате — старая привычка, когда мыслительный процесс запускался на полную.

«По крахмалу, г-м… — Иван Павлович задумался. — Какой самый распространённый его источник может быть? Нужен тот, который не идёт в пищу. Который не съели голодные люди».

Иван Павлович подошел к чайнику, попил прямо из носика.

Крахмал добывают из зерна, из картошки. Да только где взять эту картошку и зерно? Всё съели, всё вывезли. Что осталось?

— Хоть из тины болотной делай! — в сердцах буркнул доктор.

И вдруг задумался.

Не из тины, но из корней водных растений вполне можно! Рогоз. Камыш. Их полно в реках, озёрах, на болотах. Растут сами, не требуют ухода. В них достаточный процент содержания крахмала! Надо добывать эти корни, рубить их мелко, промывать холодной водой. Тогда получим взвесь крахмала. А крахмал температурой можно разложить до глюкозы. Простая химия. Доступная каждому.

Он представил себе мужиков с лопатами, баб с корзинами, детей, собирающих корни по берегам. Потом — чаны с водой, мешалки, печи. Да, необычно выглядит, и это еще мягко сказано.

«Да и кустарщина все это. Для массового производства нужен другой путь. Но для пробной партии сойдет и так. Главное наладить технологию».

Теперь целлюлоза. Её больше и с ней по легче будет. Её можно получить из тех же опилок, соломы, стружек, даже из старых газет. С помощью соляной кислоты высокой концентрации — тридцать девять — сорок один процент — целлюлозу можно разложить до глюкозы. Получится глюкозный сироп. Вполне питательный и дешёвый. А главное — доступный.

«И что же итоге получится? — вдруг подумал Иван Павлович. — Ну добуду я крахмал и глюкозу. Сиропы делать? Какие-то питательные концентраты? Или…»

Иван Павлович аж защелкал пальцами от внезапного озарения. Анна Львовна вновь зашевелилась.

«На смеси глюкозы и целлюлозы можно выращивать… грибы! Лучше всего — шампиньоны. Они растут быстро, не требуют света, дают много белка. И содержат полный набор аминокислот — всех двадцати, включая незаменимые. Грибы — это мясо без костей. Это „ремкомплект“ для миллионов!»

Дерзко? Дерзко! Но ведь вполне может сработать!

Иван Павлович представил подвалы, заставленные стеллажами с ящиками, в которых белеют шляпки грибов. Рабочих в белых халатах, собирающих урожай. Баб на рынках, продающих шампиньоны. А почему нет?

«Крахмал из рогоза. Глюкоза из опилок. Белок из грибов. Всё есть. Всё можно сделать. Вопрос — в организации».

Это первое, что можно сделать для борьбы с голодом. Не дожидаясь урожая, не надеясь на американскую помощь. Своими руками. Из того, что есть под ногами.

Иван Павлович дождался, пока жена заснет крепче, подошел к столу, взял карандаш и принялся накидывать план действий, который собирался показать уже завтра.

«А если точнее, то уже сегодня», — подумал Иван Павлович, глядя на часы, которые показывали полвторого ночи.

Не спалось.

Иван Павлович лежал на спине, глядя в потолок. Потом повернулся на правый бок — так обычно спал, свернувшись калачиком, но сегодня поза не приносила облегчения. Ребра давили на лёгкие, стало трудно дышать. Он снова перевернулся — на левый бок. Сердце забилось чаще, и он почувствовал, как кровь стучит в висках.

— Тьфу, — прошептал он, вновь перевернувшись на правый бок.

Ночь не кончалась. Она висела за окном тяжёлым, чёрным пологом, и, казалось, не было ей ни конца, ни края. В комнате было холодно — печь прогорела ещё в полночь, и теперь воздух выстыл, дышалось трудно, и одеяло, несмотря на все усилия, не грело.

Жена заворочалась рядом, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Живот её — большой, круглый — мерно вздымался под одеялом, и Петров с минуту смотрел на него, слушая, как там, внутри, иногда шевелится будущая жизнь.

«Хоть бы не разбудить, — подумал он. — Хоть бы кто-то из нас спал».

Он лёг на спину, раскинув руки. Одеяло сбилось, пришлось его поправлять, подтыкать со всех сторон, чтобы не дуло. Но дуло всё равно — из щелей в окне, из-под двери, из темноты, которая заполняла комнату.

«Не спится, — констатировал он. — Совсем не спится».

Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Подушка была старой, перовой, и он утонул в ней почти с головой. В такой позе обычно засыпал быстро, но сегодня — нет. Мысли лезли, как тараканы из щелей, и не было от них спасения.

— Чёрт, — прошептал он, снова садясь.

Он провёл рукой по лицу, потёр глаза, потом — переносицу, потом — лоб.

«Голова не болит. И не кружится. А спать не могу. Просто не могу».

Он откинул одеяло, сел на край кровати. Ноги коснулись холодного пола, и он поёжился. Посидел так с минуту, глядя в темноту. Ничего не изменилось — мысли не уходили.

— Да что ж такое? — прошептал он с досадой.

Жена заворочалась, открыла глаза.

— Иван Павлович, — сонно спросила она. — Ты чего не спишь?

— Не спится, — ответил он тихо. — Спи, спи. Я тихо.

Она вздохнула, перевернулась на другой бок и через минуту снова засопела.

«Голод, — думал он. — Голод как отсутствие или нехватка продуктов питания. Вроде бы просто. А на самом деле… А что на самом деле? Как можно этот голод победить?»

Чтобы победить голод, нужен источник энергии для организма. Это понятно. Второе. Нужен «ремкомплект» для обновления клеток, ведь они в первую очередь страдают от нехватки элементов. Без энергии человек умрёт быстро. Без аминокислот — медленно, но тоже умрет. И то, и другое страшно.

Иван Павлович тихо подошел к окну. Там было темно, хоть глаз выколи.

«Для решения первой задачи нужна глюкоза. Для второй — набор аминокислот. Двадцать типов, из них восемь — незаменимые. Их организм синтезировать не умеет. Их надо получать извне».

— Извне… — едва слышно повторил Иван Павлович.

Жена вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Он замер, боясь разбудить. Потом продолжил думать.

Но задача получения этих соединений решаема. Вполне решаема. Надо только подумать как.

Он представил себе лабораторию — свою, в Наркомздраве, с колбами, реактивами, спиртовками. Потом — завод, огромные цеха, рабочих в спецовках. Потом — поля, леса, реки.

«Есть природные полимеры глюкозы растительного происхождения. Тот же крахмал. А что, почему бы и нет? И — самое распространённое — целлюлоза. Крахмал — это картофель, зерно. А целлюлоза — это деревья. Опилки, щепа, солома. Всё, что не едят, но что растёт повсеместно».

Иван Павлович с трудом подавил в себе желание начать ходить по комнате — старая привычка, когда мыслительный процесс запускался на полную.

«По крахмалу, г-м… — Иван Павлович задумался. — Какой самый распространённый его источник может быть? Нужен тот, который не идёт в пищу. Который не съели голодные люди».

Иван Павлович подошел к чайнику, попил прямо из носика.

Крахмал добывают из зерна, из картошки. Да только где взять эту картошку и зерно? Всё съели, всё вывезли. Что осталось?

— Хоть из тины болотной делай! — в сердцах буркнул доктор.

И вдруг задумался.

Не из тины, но из корней водных растений вполне можно! Тот же рогоз. Или камыш. Их полно в реках, озёрах, на болотах. Растут сами, не требуют ухода. В них достаточный процент содержания крахмала! Надо добывать эти корни, рубить их мелко, промывать холодной водой. Тогда получим взвесь крахмала. А крахмал температурой можно разложить до глюкозы. Простая химия. Доступная каждому.

Он представил себе мужиков с лопатами, баб с корзинами, детей, собирающих корни по берегам. Потом — чаны с водой, мешалки, печи. Да, необычно выглядит, и это еще мягко сказано.

«Да и кустарщина все это. Для массового производства нужен другой путь. Но для пробной партии сойдет и так. Главное наладить технологию».

Теперь целлюлоза. Её больше и с ней по легче будет. Её можно получить из тех же опилок, соломы, стружек, даже из старых газет. С помощью соляной кислоты высокой концентрации — тридцать девять — сорок один процент — целлюлозу можно разложить до глюкозы. Получится глюкозный сироп. Вполне питательный и дешёвый. А главное — доступный.

«И что же итоге получится? — вдруг подумал Иван Павлович. — Ну добуду я крахмал и глюкозу. Сиропы делать? Какие-то питательные концентраты? Или…»

Иван Павлович аж защелкал пальцами от внезапного озарения. Анна Львовна вновь зашевелилась.

«На смеси глюкозы и целлюлозы можно выращивать… грибы! Лучше всего — шампиньоны. Они растут быстро, не требуют света, дают много белка. И содержат полный набор аминокислот — всех двадцати, включая незаменимые. Грибы — это мясо без костей. Это „ремкомплект“ для миллионов!»

Дерзко? Дерзко! Но ведь вполне может сработать!

Иван Павлович представил подвалы, заставленные стеллажами с ящиками, в которых белеют шляпки грибов. Рабочих в белых халатах, собирающих урожай. Баб на рынках, продающих шампиньоны. А почему нет?

«Крахмал из рогоза. Глюкоза из опилок. Белок из грибов. Всё есть. Всё можно сделать. Вопрос — в организации».

Это первое, что можно сделать для борьбы с голодом. Не дожидаясь урожая, не надеясь на американскую помощь. Своими руками. Из того, что есть под ногами.

Иван Павлович дождался, пока жена заснет крепче, подошел к столу, взял карандаш и принялся накидывать план действий, который собирался показать уже завтра.

«А если точнее, то уже сегодня», — подумал Иван Павлович, глядя на часы, которые показывали полвторого ночи.

Утром Иван Павлович поднялся рано. Жена ещё спала, свернувшись калачиком, и он стараясь не греметь, быстро собрался. Умылся ледяной водой, наскоро выпил стакан чаю с чёрным хлебом — больше в доме ничего не было. Оделся, набросил пальто, проверил портфель. В портфеле лежали вчерашние заметки — исписанные мелким, торопливым почерком листы, где были расчёты, схемы, рецепты.

Он почти бегом пересёк Тверскую, свернул на Столешников переулок, вышел на Сретенский бульвар. У входа в особняк страхового общества «Россия» толпились посетители. Петров кивнул вахтёру, поднялся на второй этаж.

Секретарша сидела за столом и что-то строчила. Увидев Петрова, она отложила перо.

— Иван Павлович? Вы к Николаю Александровичу?

— Да. Он у себя?

— Нет, уехал. В командировку, на Урал. Сегодня ночью, срочно собрался.

Петров растерянно помолчал. Он готовился к разговору, а тут вдруг — и уехал.

— Надолго?

— Да кто же его знает? Может на неделю, а может и на месяц. Сами знаете как бывает. Ночью позвонили, сказали ехать. Вот он и того — упорхнул.

— А кто его замещает? — спросил Иван Павлович.

— Зиновий Петрович Соловьев, — ответила секретарша. — В кабинете принимает. Можете зайти.

— Соловьев? — переспросил Петров.

Он знал эту фамилию. Зиновий Петрович Соловьев — соратник Семашко, один из организаторов советского здравоохранения, член партии с 1898 года, санитарный врач, земец, редактор журнала «Общественный врач». Сейчас он ещё и начальник Главного военно-санитарного управления, кажется. Петров несколько раз видел его на совещаниях — невысокий, плотный, с умными, быстрыми глазами и жёстким, цепким взглядом. Говорили, что Соловьев человек дела, крутой, даже жёсткий, но справедливый.

Петров постучал в дверь. Голос из-за неё рявкнул:

— Войдите!

Соловьев сидел за столом — плотный, в военной гимнастёрке, с портупеей через плечо. Увидев Ивана Павловича, он нахмурился, отложил бумагу.

— Петров? Что случилось? Говорите коротко, у меня заседание через полчаса.

— Зиновий Петрович, — начал Петров, присаживаясь на стул, — Николай Александрович дал мне поручение перед отъездом. Просил подумать, как можно помочь с продовольственной проблемой.

— С продовольственной? — Соловьев поднял бровь. — А вы, кажется, врач? Или я ошибаюсь?

— Врач, — ответил Иван Павлович, понимая куда сейчас может пойти разговор. — Но Семашко сказал, что решать вопрос надо, и в том числе по нашему направлению.

Соловьев усмехнулся, покачал головой.

— Голод — это не моя епархия, Иван Павлович. Я — военный санитар. Моё дело — госпитали, эпидемии, санитарные поезда. А хлебом пусть Наркомпрод занимается.

— Я понимаю, — сказал Петров. — Но у меня появилась мысль. Не как у чиновника, а как у врача. Как у человека, который понимает, что такое голод и как он убивает.

Соловьев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Нехотя вздохнул.

— Ну, давайте. Что за мысль? Только коротко.

Петров начал. Рассказал про глюкозу, строительный материал клеток, крахмал, целлюлозу… Соловьев слушал, но по его лицу было видно, что он не вникает. Он вертел в руках карандаш, поглядывал на часы, иногда кивал, но без интереса.

— Иван Павлович, — перебил он наконец, — я, честно скажу, ничего в этом не понимаю. Не химик я, не биолог, и не технолог. Я — врач. И очень занятой человек.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.

— Сегодня ближе к вечеру будет общий совет по продовольственной проблеме. Съедутся из разных ведомств — из Наркомпрода, из ВСНХ, из Академии наук, из земельных отделов. Выступать будут большие люди, с большими планами. А вы… вы приходите и рассказываете всё, что мне сейчас наговорили. Только коротко и по делу.

— Выступать? — переспросил Петров.

— Да. У вас есть что сказать — говорите. Нет — не ходите. — Соловьев вернулся к столу, сел. — Но предупреждаю: народ там серьёзный, вопросы будут задавать жёсткие. И если ваши идеи не выдержат критики — не обижайтесь.

— А Семашко? — спросил Петров. — Он вернётся?

— Вернется. Недели через две.

Он поднял глаза, посмотрел на Петрова.

— Что-то еще?

— Нет.

— Тогда идите. Готовьтесь. Вечером — в Малом зале. Начало в семь.

Вечером Малый зал Наркомздрава был забит до отказа. Длинный стол, покрытый зелёным сукном, вместил человек двадцать — представители Наркомпрода, ВСНХ, Академии наук, Земельного отдела, каких-то ещё учреждений, названия которых Иван Павлович не запомнил. Вдоль стен — скамьи для приглашённых, тоже полные. Над столом — керосиновая люстра, которую зажгли в честь такого важного заседания, но света всё равно было мало, и лица сидящих казались серыми, усталыми, напряжёнными.

Соловьев сидел во главе стола. Он был хмур, курил папиросу за папиросой, и пепельница перед ним быстро наполнилась. Когда Петров вошёл, заместитель наркома кивнул ему на свободное место ближе к концу стола.

— Начинаем, — сказал Соловьев, оглядывая присутствующих. — Вопрос у нас один, сами знаете какой. Что делать? Есть предложения? Прошу.

Поднялся человек в кожанке, с нашивками наркомпрода. Говорил долго, убедительно — о закупках зерна в Сибири, о нормировании, о новых посевных площадях. Ему отвечал представитель ВСНХ — о нехватке топлива, о транспорте, о том, что зерно везти нечем. Потом выступал академик — высокий, сутулый, в старом сюртуке, с седой бородой. Он говорил о климате, о почвах, о необходимости мелиорации.

Иван Павлович слушал и чувствовал, как в груди нарастает глухое раздражение. Всё это было правильно. Всё это было нужно. Но всё это было на завтра, на послезавтра, на следующий год. А люди умирали сейчас.

— Слово товарищу Петрову, — объявил Соловьев, когда ораторы иссякли.

Иван Павлович поднялся. Взял свои бумаги, вышел к трибуне. Обвёл взглядом зал — одни смотрели с любопытством, другие — скептически, третьи — откровенно враждебно.

— Товарищи, — начал он. — Я — врач. Не экономист, не агроном, не химик. Но я вижу, что происходит, и не могу молчать.

Иван Павлович говорил быстро, чётко, стараясь не упустить деталей, но и не углубляться в дебри теории. Нужно было, чтобы все поняли суть. Даже показал расчёты.

Но не успел закончить, как в зале начался шум.

— Разрешите вопрос! — поднялся представитель Наркомпрода. — Вы сказали — корни водных растений, в частности, рогоз, камыш. А как их добывать? Руками? Кто этим будет заниматься?

— Крестьяне, — ответил Петров. — Те, кто живёт у рек и озёр. Они могут собирать корни зимой, когда водоёмы замёрзнут. Это не сложнее, чем собирать грибы или ягоды.

— Не сложнее? — усмехнулся представитель ВСНХ. — А вы пробовали? Я — нет. Но знаю, что добыть корни из-подо льда — это физически тяжело. А мы говорим о миллионах тонн. Где взять столько рабочих рук?

— Руки есть, — ответил Петров. — Голодные руки. Они готовы работать за кусок хлеба.

— За какой хлеб? — спросил кто-то с краю. — Из рогоза и камыша?

В зале засмеялись. Недобро, зло.

— Дальше! — крикнул другой голос. — Вы говорите — целлюлоза. Для работы с ней понадобится, как я понимаю, соляная кислота. А где её брать? У нас заводы стоят, производство развалено. Химической промышленности практически нет. Откуда кислота появится?

— Есть запасы, — ответил Петров, чувствуя, как краснеет лицо. — После войны остались. На складах, в лабораториях. Можно использовать.

— На складах? — переспросил кто-то. — А вы проверяли эти склады? Там пусто. Всё растащили, разворовали, разбили. Нет у нас кислоты.

— Тогда можно синтезировать. Технология известная.

— Из чего синтезировать? У нас сырья нет! Из серы? Из селитры?

— Из серы только серную кислоту можно сделать, — заметил Иван Павлович.

— Да какая разница? Где сырье? На Урале? А вывезти — чем? Лошадьми? Мы даже хлеб вывезти не можем, а вы — серу!

Иван Павлович замолчал. Он чувствовал, как атмосфера накаляется, как вопросы становятся всё злее, всё агрессивнее.

— Извините, товарищи, — поднялся худощавый мужчина в очках, представитель Земельного отдела, — я, может, чего-то не понимаю. Но то, что предлагает товарищ Петров, — это, простите, лапша на ушах. Кормить людей рогозом! Камышом! Опилками! Это не еда, товарищи. Это насмешка над голодающими.

— Насмешка? — переспросил Иван Павлович, и голос его дрогнул. — Я не насмехаюсь. Я предлагаю реальный выход. Не ждать урожая, не надеяться на помощь. Делать самим, из того, что под ногами.

— Из того, что под ногами, — язвительно повторил мужчина в очках. — Значит, будем есть грязь? Или снег?

— Я не предлагаю есть грязь, — твёрдо сказал Петров. — Не переиначивайте мои слова. Я предлагаю технологию. Это наука…

— Наука? — усмехнулся представитель ВСНХ. — А где вы видели науку в рогозе? Это пропаганда, товарищи. Чистой воды пропаганда. Нас за такое на вилы, извините меня…

В зале загудели, зашумели. Иван Павлович смотрел на эти лица — злые, усталые, не желающие ничего слушать. И понимал, что проиграл.

— Товарищи! — крикнул Соловьев, стуча карандашом по столу. — Товарищи! Прошу тишины!

Замолчали не сразу.

— Иван Павлович, — сказал заместитель наркома, — спасибо за доклад. Ваши предложения приняты к сведению. Перейдём к следующему вопросу.

Иван Павлович сел. Совещание продолжалось. Говорили о нормах, о запасах, о транспорте. Горячились, спорили, доказывали. Иван Павлович не слушал.

Он сидел, сжимая в руках свои заметки, и думал лишь о том, что потерпел сейчас полный провал.

Совещание закончилось ближе к десяти. Из зала выходили усталые, раздражённые, переговаривались вполголоса, курили на ходу. Иван Павлович шёл последним, опустив голову, сжимая в руке портфель с заметками, которые хотелось швырнуть куда подальше. Да, конечно же поспешил, не нужно было лезть в это совещание, тем более без поддержки Семашко. Вот его и «съели».

«Вот гуси какие важные! И никто толком слушать не стал, сразу же клевать принялись! Эх, разогнать бы вас, индюков важных…»

Иван Павлович уже взялся за перила, собираясь спускаться, когда из-за угла вынырнула секретарша, та самая, что сидела у Семашко.

— Иван Павлович! — окликнула она. — Иван Павлович, постойте!

Он обернулся.

— Вас ищут. Звонили уже три раза. Говорят, срочно.

— Кто? — спросил Петров, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

— Главный врач больницы, кажется. Не расслышала фамилию. Велели, чтобы вы немедленно связались.

Она указала на дверь комнаты телефонисток — маленькую, заставленную аппаратами, с красным флагом на стене.

Петров вошёл. Телефонистка — молоденькая девушка в наушниках — уже ждала, протягивая трубку.

— Соединяю, — сказала она.

В трубке раздались гудки, потом щелчки, потом знакомый, хрипловатый голос главного врача городской больницы Николая Рудольфовича.

— Иван Павлович! Слава богу. Срочно нужны вы.

— Что случилось? — спросил Петров.

— Тут такое дело… Час назад привезли тяжелораненого. Железнодорожная катастрофа. Сдавило грудную клетку, разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Наши хирурги не справятся — слишком сложный случай. А вы… я помню, как вы оперировали. Мы вас ищем. Только вы сможете…

— Везите в операционную, — сказал Петров, не раздумывая. — Я буду через полчаса.

— Спасибо, — главный врач помолчал, потом добавил тише: — Только поторопитесь, Иван Павлович. Пульс слабый, давление падает. Ждать долго не сможет.

Петров положил трубку, повернулся к телефонистке.

— Соедините меня с извозчиком.

Через пять минут он уже сидел в пролётке, трясясь по замёрзшим мостовым, кутаясь в воротник пальто. Пока ехал, предвкушал — вот зайдет в операционную, возьмет инструменты… Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что настроение его поднялось. Вот его дело, настоящее. А не это… Он с отвращением посмотрел на папку со своими заметками. Грибы какие-то, целлюлоза, крахмал… Тьфу!

Санитары уже приготовили операционную, на столах лежали инструменты, горели керосиновые лампы — пять штук, как на фронте.

— Иван Павлович! — главный врач встретил его у входа. Коротко пожал руку. — Раздевайтесь, мойтесь. Всё готово.

— Что с пациентом? — спросил Петров, уже снимая пальто и пиджак.

— Кровотечение не останавливается. Мы ввели камфору, кофеин — не помогает.

— Рентген?

— Нет. Ждём вас.

Иван Павлович быстро вымыл руки, натянул перчатки — старые, много раз стиранные, но ещё крепкие.

Операционная городской больницы была похожа на боевой лагерь — тесная, заставленная столами и шкафами, с выцветшими плакатами на стенах и запахом карболки, который въелся намертво. Керосиновые лампы — пять штук, кто-то принёс ещё две — горели в полную силу, но света всё равно было мало, и хирургам приходилось работать почти вслепую, полагаясь на пальцы и опыт.

Иван Павлович, как подрагивают пальцы. Кураж! Самый настоящий кураж, аж адреналин взыграл! Вошёл. Главный врач — старый земец с седой щетиной — кивнул на стол.

— Вот он. Железнодорожник. Сдавило вагоном.

Пациент лежал на спине, бледный до синевы, с закрытыми глазами. Грудная клетка неестественно впала справа, живот вздут. Рот приоткрыт, дыхание поверхностное, частое. Сестра уже ввела камфору, но пульс оставался слабым, нитевидным.

— Давление? — спросил Петров, надевая маску.

— Семьдесят на сорок, — ответил кто-то из угла. — Падает.

Иван Павлович едва слышно выругался. Он бы уже мог дать прогноз этой операции, но не стал думал о плохом. Кто знает, порой и чудо случается. Может быть сейчас именно такое время?

— Вливайте физраствор. И приготовьте переливание.

— Крови нет, — сказала сестра. — Запасы кончились вчера.

Иван Павлович вновь выругался.

— Тогда камфору. И грелки к ногам. Всё, что есть.

Он взял скальпель.

— Начинаем. Николай Рудольфович, вы ассистируете.

— Я здесь, — отозвались из-за спины.

Петров провёл пальцами по животу пациента — мышцы напряжены словно ремни, живот твёрдый, как доска. Кровь внутри — много крови. Селезёнка разорвана, тут Николай Рудольфович не соврал.

— Срединный разрез, — сказал он, не оборачиваясь. — От мечевидного отростка до лобка.

— Это ж большой, — заметил кто-то из санитаров.

— Большое кровотечение требует большого доступа, — жёстко ответил Иван Павлович. Хотел сказать кое-что другое, да сдержался.

Скальпель вошёл в кожу. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная. Николай Рудольфович вовремя подал салфетку, потом зажим, потом крючки. Петров работал быстро, но без суеты — каждое движение выверено, каждый разрез точен.

— Рассекаю фасцию, — пробормотал он, уходя в глубину. — Мышцы развожу.

— Хорошо-хорошо… — совсем тихо произнес Николай Рудольфович.

«Ничего хорошего», — хмуро подумал Иван Павлович, но вслух спросил:

— Давление?

— Всё так же.

— Камфору.

— Ввели.

Он добрался до брюшины. Сделал надрез, и из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь — старая, свёрнутая, перемешанная со сгустками.

— Николай Рудольфович, отсасывайте. Быстрее.

Николай Рудольфович наклонился с резиновой грушей, выкачивая кровь. Петров ввёл руку в рану, нащупал селезёнку — она была разорвана пополам, из нижнего полюса торчал осколок ребра. Черт, плохи дела. Совсем плохи.

— Вижу, — сказал он. — Селезёнку удаляем. Ножницы.

Он пережал сосуды зажимами, отсёк брыжейку, вывел селезёнку в рану. Потом — коротким, точным движением — отрезал её у ворот. Николай Рудольфович вовремя подал тазик.

— Игла. Шовный материал. Зашиваю ложе.

Он работал молча, Николай Рудольфович подавал инструменты, сестра вытирала пот со лба. В операционной было тихо, только слышно было, как скрипят перчатки, да где-то за стеной кашлял больной.

— Кровотечение остановлено, — сказал Петров через полчаса. — Промываю брюшную полость.

— Давление? — спросил он снова.

— Девяносто на шестьдесят.

— Лучше.

Он осмотрел рану — чисто, кровь не сочится. Зашил послойно — сначала брюшину, потом мышцы, потом кожу. Шил старательно, так, как на третьем курсе при экзамене не шил. Эта сосредоточенность на швах — стежок за стежком, — давали ему успокоиться после нервного совещания.

— Готово, — сказал Иван Павлович, откладывая иглодержатель. — В палату. И наблюдать круглосуточно. Если поднимется температура — антибиотики. Нет — жаропонижающее.

Он снял перчатки, вымыл руки, вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза.

— Спасли, — сказал главный врач, подходя. — Спасибо, Иван Павлович.

— Благодарить еще рано, — ответил он. — Первые два дня самые критические, сами знаете.

— Знаю, — кивнул Николай Рудольфович. — Но как вы все сделали — хоть в учебник записывай! Я думаю, все у него будет хорошо. А уж мы проследим.

Иван Павлович постоял ещё минуту, потом посмотрел на часы — половина первого ночи. Жена, наверное, уже не спит, волнуется. Надо возвращаться.

Николай Рудольфович, поняв все без слов, спросил:

— Вас подбросить до дома? У нас машина служебная есть…

— Если не затруднит, — чуть смущённо ответил Иван Павлович — использовать служебную машину в личных целях было неловко.

Проснулся Иван Павлович на следующее утро поздно. Открыл глаза, прислушался. За окном позванивали трамваи на рельсах, где-то внизу хлопала дверь подъезда. Какой-то старик, кажется, дворник, громко выругался, поминая чью-то матушку. Иван Павлович слушал эти звуки, а сам лежал на спине, укрытый одеялом, и чувствовал, как всё тело наливается свинцовой тяжестью. Голова гудела, горло саднило, каждое движение давалось с трудом.

Он попытался сесть — и тут же откинулся обратно на подушку. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги.

— Иван Павлович? — Анна Львовна уже не спала, стояла у кровати в тёплом халате, накинутом на ночную рубашку. Она посмотрела на него строго, приложила ладонь ко лбу. — Господи, да у тебя жар!

— Нормально, — прохрипел Петров, и от собственного голоса поморщился. Голос был чужим — сиплым, низким, будто не его. — Просто горло…

— Просто горло? — она наклонилась, достала из тумбочки градусник, сунула ему под мышку. — Лежи. И не спорь.

Он и не спорил. Сил не было. Иван Павлович посмотрел на потолок, где утром играли солнечные зайчики, и подумал о том, что сегодня он должен бы пойти в наркомат. Надобно поговорить с кем-то ещё, убедить, доказать. А вместо этого лежит, как бревно, и даже встать не может.

— Тридцать семь и восемь, — объявила Анна Львовна, вынимая градусник. — Это утром. К вечеру будет больше.

— Не будет, — сказал Петров, но сам не поверил.

— Будет, — отрезала жена. — Я тебя знаю. Ты вчера выскочил из театра разгорячённый, потом на этом совещании… в пальто, в мороз — и без шапки! Я видела, ты без шапки пошёл.

— Шапка была, — соврал он, но Анна Львовна только рукой махнула.

— Была — не была. А теперь лежи. Я малинового чая заварю, горчичники поставлю.

— Не надо горчичников, — простонал Петров.

— Надо, — сказала жена твёрдо. — И не спорь. Еще и в больницу потом, в пальто? Шарф почему не надел? И носки теплые? Время то уже какое — зима полноценная!

— Да я…

— Ладно уж, — махнула рукой Анна Львовна. — Поздно уже оправдываться, лечиться будем.

Она ушла на кухню. Иван Павлович закрыл глаза. В голове шумело, горло болело так, что глотать было больно. Он подумал о том, что в больнице лежит железнодорожник, которого он оперировал. Сейчас надо бы проверить, как он там, не началось ли заражение, не поднялась ли температура. А он лежит, и ничего не может сделать.

— Лучше бы я не ходил на это совещание, — прошептал он.

Анна Львовна вернулась с кружкой горячего чая, с мёдом и малиной. Поставила на тумбочку, помогла ему приподняться, подложила под спину подушку.

— Пей, — сказала она. — И не разговаривай.

Он выпил все маленькими глотками, морщась от боли в горле.

— Лучше?

— Лучше, — кивнул он.

— Иван Павлович, — спросила она негромко, — что вчера на совещании? Ты пришёл расстроенный.

— Ничего, — ответил он. — Высмеяли меня.

— За что?

— За то, что предложил кормить людей камышом.

Анна Львовна помолчала, потом вздохнула.

— А ты правда думаешь, что камышом можно?

— Да не камышом!

— Ну не серчай!

— Да я не серчаю, — немного успокоившись, ответил Иван Павлович. — Я же ведь… Там в другом хитрость. Там сложная технология добычи, но ведь результат, понимаешь? — результат будет! И затраты копеечные. А они… — он махнул рукой. — Слушать даже не стали.

— Слушать сейчас не стали, так потом выслушают, — она поставила кружку на стол. — У нас всегда так, разве не знаешь? Сначала высмеют, потом примут за своё.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

— Ты права, наверное.

— Я всегда права, — она улыбнулась, погладила его по голове. — А теперь спи. Никакой работы сегодня не будет. Будешь лежать и лечиться.

— Так ведь…

— Я письмо напишу Семашко.

— Нету его, в командировке он.

— Тем более! Лежи.

Он хотел возразить, но сил не было. Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон, в котором всё те же лица — чиновники, учёные, военные — задавали всё те же вопросы, и он не мог на них ответить.

Ему снилась Волга. Та самая, что он видел с парохода, когда возвращался со Спасск-на-Волге, но река была не осенней, а летней. Жаркая, прогретая вода, по берегу стелется камыш выше человеческого роста. Мошкара слепит, влажно, душно.

Иван Павлович стоял на берегу и смотрел, как в воде копошатся люди. Присмотрелся — а это все те же заседатели, что были на совещании. Вон Соловьев кряхтит, тянет из тины корни — тяжёлые, склизкие, опутанные водорослями. Вон сухонький старичок, представитель ВСНХ, пытается вытянуть стебель, руки старика скользят, корни рвутся, старик ругается и чертыхается.

— Тяни! — кричит кто-то с берега. — Тяни, не рви!

Но корни не поддаются. Они уходят глубоко в ил, цепляются за камни, опутывают коряги. Люди выбиваются из сил, а добыча мизерная — несколько коряжек на десяток рук.

Иван Павлович хотел помочь, но ноги прилипли к земле. Он стоял и смотрел, как в воде, рядом с мужиками, появляются странные существа — рыбы-не рыбы, какие-то чуды-юды, с огромными костистыми антеннами, торчащими из воды.

Старичок, тот самый представитель ВСНХ, устав от бесполезного труда, схватил вдруг одну такую антенну, оторвал ее и давай ковырять ей корень. Получилось, вытащил.

— Вот так! — радостно крикнул он остальным. — Как граблями их! Подцепляй и тащи!

Все принялись ловить рыб, ломать у них антенны. Из них делать грабли. Потом ими начали тащить с берега камыш, как бурлаки — впрягшись в верёвки, налегая грудью, надсаживаясь. Корни с чавканьем выползали из воды — огромные, тяжёлые, путаные. Их начали грузить на телеги, везти к заводам.

— Трактор! — крикнул кто-то.

Иван Павлович увидел, как по берегу едет трактор — старый, колёсный, с дымящей трубой. Он тащил грабли, а за ним, на верёвках, шли люди — направляли, помогали, подталкивали. Корни выползали из воды быстрее, их грузили, везли, складывали в горы.

— Автомобиль, — поправил его кто-то сбоку.

Петров обернулся. Рядом стоял Семашко — молодой, в белом халате, с трубкой в зубах.

— Автомобиль, — повторил он. — Грузовик. Сцепка. И люди. Люди нужны.

— Откуда люди? — спросил Иван Павлович.

— А вот откуда, — Семашко махнул рукой.

Петров посмотрел туда и увидел людей — тысячи людей. Они шли по берегу, цеплялись за верёвки, тащили грабли. Они были худыми, измождёнными, но они шли. Потому что знали: если не они, то никто. И если не сейчас, то никогда.

— Эх, — вздохнул Семашко. — Простого решения нет. И не будет.

Он повернулся и ушёл в туман. А Иван Павлович остался стоять на берегу, глядя, как люди и машины вытаскивают из воды корни. И вдруг он понял.

Грабли. Длинные грабли. И сила. Механическая сила. Трактор, автомобиль, лошадь — но лучше машина. Потому что руками — не натаскаешь. Руками — только себя извести.

Он открыл глаза.

В комнате было темно. За окном — вечер, наверное, или уже ночь. Анна Львовна еще не вернулась с работы. Где-то на кухне капала вода, и слышно было, как за стеной ходит сосед.

«Надо записать, — подумал Иван Павлович, скидывая мокрое от пота одеяло. — Надо записать, пока не забыл. Придумать что-то вроде металлических грабель или крючков, которыми поддевать корни и тащить. Все же ведь просто!»

Он осторожно освободил руку, приподнялся на локте. Голова закружилась, горло заныло, но он перетерпел. Опустил ноги на пол, посидел минуту, привыкая к слабости. Потом встал и, держась за стену, пошёл к столу.

Папки на месте не было.

Он пошарил рукой — пусто. Зажёг спичку — на столе лежали только старые газеты, пустой стакан, забытая вилка. Папки не было.

Он зажёг керосиновую лампу — тускло, но видно. Обыскал стол, потом стул, потом подоконник. Нигде.

Обыскал комнату — под кроватью, в шкафу, в тумбочке. Папка исчезла.

— Да как же это…

Иван Павлович сел на край кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мысли путались — сон, грабли, корни, папка. Кто мог взять? Зачем? Когда?

«Может, Анна куда прибрала?» — подумал Иван Павлович, но вдруг с ужасом сообразил — вернулся он домой вовсе без папки, с голыми руками. Все его наработки, мысли и чертежи — все сгинуло в небытие…

За окном уже давно стемнело, и только редкие фонари освещали снежный двор. Анна Львовна вернулась с работы поздно — усталая, раскрасневшаяся с мороза, но всё равно бодрая. В руках она держала небольшой свёрток — видно, принесла что-то съестное с работы, последние крохи пайка.

Иван Павлович сидел в кресле, укутанный пледом, с кружкой остывшего чая в руках. Он уже успел обшарить всю комнату, заглянуть под кровать, в шкаф, на антресоли. Папки нигде не было. Мысли метались и он ждал жену, чтобы спросить её — может, она видела? Может, убрала куда-то, чтобы не валялась? На Анну Львовну и была последняя надежда.

— Анна, — сказал он, как только она переступила порог. — Ты не видела мою папку? Ту, с заметками, в коричневом переплёте?

Анна Львовна сняла пальто, повесила на вешалку, поставила свёрток на кухонный стол. Потом подошла к нему, приложила ладонь ко лбу — рука была холодная, и он вздрогнул.

— Иван Павлович, — сказала она, — какая папка? Ты вообще без папки пришёл вчера с совещания. Я помню. Ты вернулся и рухнул в кровать. И никакой папки у тебя не было.

— Не было? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Не может быть. Я же брал её с собой. Я показывал её Соловьеву. Я держал её в руках, когда выходил из зала…

— Иван Павлович, — жена посмотрела на него с такой тревогой, что он сразу замолчал. — У тебя температура тридцать девять. Ты бредил всю ночь. Говорил что-то про грабли, про тракторы, про корни. И про какую-то папку. Я тогда подумала — это от жара.

— Но она была, — упрямо повторил он, хотя голос его уже не звучал уверенно. — Я точно помню. Толстая такая, в коричневом переплёте. С расчётами.

Анна Львовна вздохнула, села на край кресла, погладила его по руке.

— Ваня, — сказала она мягко, — ты никуда не ходил сегодня. Ты лежал в постели, я ставила тебе градусник, поила чаем. Ты даже встать не мог. Как же ты мог потерять папку?

— Но я же был на совещании, — он попытался возразить, но голос его сломался.

— Был, — кивнула она. — И вернулся без папки. Я сразу это заметила. Ты был расстроенный, злой. Сказал, что тебя высмеяли. Потом разделся и лёг. И всё. Никакой папки у тебя не было.

Иван Павлович замолчал. Он провёл рукой по лицу. Может быть, она права? Может, он просто бредил? Может, папка действительно осталась в наркомате? Или он её потерял?

— Я схожу завтра в наркомат, — сказал он.

— Никуда ты завтра не пойдёшь, — жёстко сказала Анна Львовна. — Будешь лежать и лечиться. А папка… если она есть, найдётся. Не волнуйся.

Она встала, пошла на кухню, греться.

А Иван Павлович остался сидеть в кресле, глядя в одну точку. Мысли путались, и он уже не был уверен, была ли та папка на самом деле. Может, он её и не брал? Может, всё это — плод больного воображения? Такое ведь бывает…

Вернулась с кухни Анна Львовна, принесла горячего чая, поставила перед ним.

— Пей, — сказала она. — И не думай о папке. Отдохни. К тому скоро спать.

Иван Павлович проснулся с ощущением, что горло болит уже не так сильно, голова кружится меньше, и вообще — жить можно. Он осторожно приподнялся на локте, прислушался к себе. Температура, кажется, спала. Или почти спала. Во всяком случае, сил было достаточно, чтобы встать и дойти до кухни.

Было утро и Анна Львовна уже ушла на работу — на столе стоял остывший чайник, лежала горбушка чёрного хлеба и маленькая баночка с мёдом. Иван Павлович выпил чаю, съел хлеб, почувствовал, как силы понемногу возвращаются. Он посмотрел в окно — за ним лежал снег, и солнце, редкое для московской зимы, пыталось пробиться сквозь тучи.

— Надо пройтись, — сказал он вслух. — Проветриться. И в больницу зайти — лекарства нужны. И проведать того железнодорожника.

Он оделся тепло, накинул шарф, надел шапку (на этот раз тёплую, как велела жена) и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и он глубоко вдохнул — с наслаждением, с чувством, что снова живёт.

Прогулялся. Как же давно он не гулял, вот так вот, не спеша, размеренно, не боясь куда-то опоздать! Даже сил прибавилось.

В больнице была привычная суета. Главный врач уже был на месте, хмурый, озабоченный.

— Иван Павлович! — увидев гостя, обрадовался он. — А мы вас ждали. Вы как? Вид конечно у вас не важный. Не выспались?

— Простыл, — ответил Петров. — Но уже лучше.

— Тогда зайдем ко мне, — главный врач протянул ему конверт. — Вам телеграмма. Пришла сегодня утром.

Иван Павлович взял конверт, вскрыл. Внутри лежал листок с казённой бумажной лентой, на которой чётким, лаконичным стилем было напечатано:

«ИЗВИНЯЮСЬ ПОСПЕШНЫЙ ОТЪЕЗД КОМАНДИРОВКА ВАЖНЫЕ ДЕЛА ПРОДОЛЖАЙТЕ ИЗУЧАТЬ ПОРУЧЕННЫЙ ВОПРОС. СЕМАШКО».

Иван Павлович перечитал телеграмму дважды, потом грустно усмехнулся, сложил листок и убрал в карман.

— Хорошие новости? — спросил главный врач.

Иван Павлович неопределённо пожал плечами. Начальство желает, чтобы поставленным вопросом продолжали заниматься. А как заниматься, если на совещании даже слова не дают сказать? Разносят в пух и прах… да ещё и папку с наработками кто-то утащил. Словно сама судьба насмехается.

Главный врач сочувственно покачал головой.

— Работой надо заниматься, — ответил Иван Павлович. — Да разве дадут?

— Эх, Иван Павлович… Бюрократия. Она и при царе была, и при Советской власти, видно, не перевелась. Вы не отчаивайтесь. Вы человек талантливый. Если у вас есть идея — вы её добьётесь. Рано или поздно.

— Спасибо, — ответил Петров. — Я, пожалуй, проведаю того железнодорожника, которого мы оперировали.

— Идите, идите. Он в палате номер семь, уже пришёл в себя. Сегодня утром первый раз заговорил.

Иван Павлович прошёл по длинному, полуосвещённому коридору. Остановился у двери палаты номер семь, приоткрыл её.

Здесь было тихо, не реанимация в ее привычном смысле, но близко к этому. Тут лежали тяжелые — кто после операции, кто отходил от наркоза, кто и вовсе балансировал на грани жизни и смерти. Сегодня, слава богу, пациентов было совсем мало. На койке у окна лежал мужчина — пожилой, но ещё крепкий, с широкими плечами и большими, мозолистыми руками, которые покоились поверх одеяла. Лицо у него было обветренное, изрезанное морщинами, седые волосы коротко стрижены. Глаза — светло-серые, с хитринкой — смотрели на вошедшего с любопытством и благодарностью.

Иван Павлович не сразу узнал в нем своего пациента — во время операции некогда было изучать лицо. Но увидев характерные бинты, признал.

— Здравствуйте, — сказал Петров, присаживаясь на стул у койки. — Как вы себя чувствуете?

— Жив, — голос у пациента был низкий, с хрипотцой, но уже бодрый. — Спасибо вам, доктор. Вы меня с того света вытащили.

— Не я, — улыбнулся Петров. — Вы сами. Организм сильный. Как вас зовут?

— Федор Кузьмич Лебедев, — представился железнодорожник. — Механик я. Тридцать лет на железной дороге.

— Тридцать лет? Опыта много.

— Много, — кивнул Федор Кузьмич.

— Тогда как же это так случилось? Я думал с опытными людьми такого не бывает.

— Всякое бывает, — буркнул мужчина.

— Расскажите, если не трудно, что случилось.

Лебедев помолчал, собираясь с мыслями:

— Да все как всегда вроде в тот день было. Товарный состав разгружали. Вагон старый, ещё дореволюционный. У него замок сцепки отказал. Я полез проверять, а он — раз — и сорвался. Меня и придавило. Хорошо, ребята рядом были, оттащили. А то бы и не говорил сейчас с вами.

— Тяжёлая работа, — сказал Петров.

— А кто ж её делать будет? — усмехнулся Лебедев. — Мы, старые, и делаем. Молодые нынче больше в конторы норовят, бумаги писать. А механику нужны руки и глаза. И голова, конечно.

Он замолчал, потом вдруг завозился, пытаясь приподняться. Петров хотел его остановить, но механик уже протянул руку куда-то под подушку и достал… папку. Коричневую, знакомую, в переплёте. Тут самую!

— Ваша? — сказал Лебедев, протягивая её Петрову.

— Моя…

— Ваша. С записями.

Иван Павлович опешил. Он смотрел на папку и не верил своим глазам. Та самая, которую он потерял. Коричневая, с заметками, расчётами, схемами. Она была здесь. В руках у пациента. Как?

— Откуда?.. — только и смог выдавить он.

— Когда меня привезли, вы, наверное, её на столе и оставили, — пояснил Лебедев, улыбнувшись в седые усы. — Я очнулся — она лежит, аккуратно сложенная. А в палате никого. Я подумал, может это мне полагается — рецепты поди там, может, записи какие по болезни моей. Я то не ведаю, первый раз так вот угораздило…

Иван Павлович взял папку, быстро просмотрел. Все было на месте — все листы, все расчёты, все заметки. Он перевёл дух, чувствуя, как внутри отпускает тяжёлый, липкий страх.

— Спасибо, — сказал он искренне. — Я думал, потерял навсегда. Вчера вечером обыскал всю квартиру… жена уже думала, что я брежу. А она вот где.

— Вы уж извините, доктор, — сконфуженно произнес Федор Кузьмич. — Я невольно ваши записи посмотрел. Ну, когда очнулся. Говорю же, думал мои рецепты, или рекомендации что делать. Да и скучно тут, хоть что-то почитать. Извиняйте, если без спросу.

— Ничего, — махнул рукой Петров. — Там нет ничего секретного. Просто идеи.

— Идеи, говорите, — Лебедев хитро прищурился. — Знаете, что скажу?

— Что? — Петров насторожился.

— Много дельных вещей, — сказал механик. — Хорошо придумано. Чувствуется — наука! Но есть что подправить.

Иван Павлович удивлённо поднял бровь.

— Как… А вы разве разбираетесь?

— Я тридцать лет с машинами работаю, — ответил Лебедев. — И с механизмами. И с тем, что движется, крутится, тянет. Опыт какой-никакой имеется, особенно в части механики. Вот, например, вот здесь, — он ткнул пальцем в один из листов, — у вас ошибка.

— Где?

— А вот тут, — Лебедев перелистнул папку, нашёл нужную страницу. — Вы пишите про измельчение корней. Без конкретики. Просто измельчить. А как измельчать-то будете?

— Ну… — протянул Иван Павлович. Этот вопрос застал его врасплох. — Рубить…

— Просто рубить? — переспросил Федор Кузьмич. — А как рубить? Вручную? Топорами, сечками, ножами?

— Да.

— Ну так это ж работа на неделю! — Лебедев даже крякнул от возмущения. — Корни, они волокнистые, твёрдые, вручную и за день килограмм не нашинкуешь. А надо тонны, как вы пишите. Тут нужна машина.

— Какая?

— А вот какая, — Лебедев оживился, руками стал чертить в воздухе. — Я у себя в деревне такую штуку видел, на старой лесопилке. Вал, на нём ножи, пропеллером. Вращается, рубит всё, что в него попадёт. Как в мясорубке, только крупнее. Такой штукой сучки со ствола срезают. Если этот вал поставить в большой чан, засыпать туда корни и залить водой, то он их изрубит в кашу, в жидкую массу.

— Г-м-м… — только и смог выдохнуть Иван Павлович.

Как же просто и элегантно! И почему сам не додумался?

— А крахмал вымоется в воду, — начал вслух рассуждать Петров. — Получится взвесь. Её по трубам можно будет сливать в отстойник. Там крахмал осядет на дно, а воду можно снова пускать в оборот. По кругу. Экономия получится.

— Ну, — кивнул Федор Кузьмич.

— А вращать вал чем?

— Да чем угодно! — Лебедев махнул рукой. — У нас в депо есть старые двигатели. От тракторов, от автомобилей, от паровозов. Снимите с колеса шину, наденьте ремень — и крутите. Обычная ременная передача.

— А двигатель? Бензин? — спросил Петров. — У нас с горючим тоже плохо.

— Или, если совсем просто, лошадей можно впрячь. И бензина на них не надо! А кормить… да теми же отходам корней! Они ведь тоже питательные.

— Голова! — только и смог воскликнуть Иван Павлович.

Федор Кузьмич откинулся на подушку, перевёл дух. Видно было, что разговор отнял много сил, но глаза его всё ещё горели.

— Нас, Иван Павлович, механиков, учили: не ломай, а переделывай. Усовершенствуй. Так что если помог — и то хорошо, хоть как-то вас отблагодарил за свое спасение.

— Благодарность принимается, — улыбнулся Иван Павлович. — Только вот что… Разрешите, я к вам еще загляну как-нибудь? Поделиться идеями.

— Так я только рад буду! Говорю же — скучно тут!

Иван Павлович вышел из больницы, крепко прижимая к груди спасённую папку. Морозный воздух ударил в лицо, и доктор глубоко вдохнул, чувствуя, как холод прочищает лёгкие, а заодно и голову. Мысли, до этого путавшиеся, начали выстраиваться в ясную, чёткую линию.

Он остановился у крыльца. Несколько санитаров прошли мимо с носилками.

«Они не поверят на слово, — подумал Иван Павлович. — Той комиссии из руководства, что так яростно меня критиковала, нужны факты. И результат. Не бумажки, не расчёты, а нечто осязаемое. Конкретная вещь. Концентрат или сироп глюкозы, полученный из корней, то, что они сами смогут попробовать. Тут уже возразить им будет нечего».

Надо сделать пробную партию. Маленькую, но наглядную.

Иван Павлович представил, как это могло бы выглядеть.

Конечно же самое главное — добыть зимой корни рогоза. Их нужно где-то накопать, намыть, нарезать. Где взять рогоз? В Москве-то его особо нет. Надо выезжать за город. Подыскать достаточно большое озеро, которое можно будет использовать и в дальнейшем. Или организовать по лету посев рогоза? Надо подумать.

Потом та самая машина для рубки, которую предложил Федор Кузьмич. Идея отличная, и в приложении к нашим реалиям вполне реальна. Но где взять такую машину? Её нужно либо найти, либо сделать самому. Лебедев говорил про старые двигатели, про валы. Для пробной партии сгодится и такой вариант. С этим можно поработать.

«Если я смогу сделать это сам, — подумал он, — если смогу показать результат, тогда у меня будут аргументы. Тогда меня послушают».

Иван Павлович вздохнул и направился по Большой Серпуховской, вдоль старых купеческих особняков, превращённых теперь в коммуналки и учреждения. Снег искрился под ногами, редкие прохожие кутались в воротники, извозчики покрикивали на лошадей. Всё было как всегда — серая, морозная, голодная Москва.

Но ничего, скоро и эту напасть победим!

Его размышления о опытной установке прервало странное состояние. Головокружение?

Иван Павлович списал это на усталость — вчерашняя операция, бессонная ночь, разговор с Лебедевым. Но через минуту слабость накатила второй волной, и ему пришлось остановиться, прислонившись к забору. Он постоял так, пережидая, но волна не отступала, а нарастала.

«Температура, — понял он с тоской. — Опять. Та самая, которая была утром. Я же думал, что прошло…»

Он перевёл дыхание, оттолкнулся от забора и пошёл дальше. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с трудом. Перед глазами начало темнеть. Картинка поплыла, и ему показалось, что улица качнулась, как палуба корабля.

Он остановился, пытаясь взять себя в руки. Голова кружилась невыносимо, к горлу подступила тошнота.

«Только не здесь, — подумал он. — Только не посреди улицы… надо дойти… дойти до…»

Он посмотрел по сторонам. Впереди, метрах в тридцати, он увидел знакомую вывеску — аптека. Старая, дореволюционная, с золочёными буквами, которые уже облупились, но всё ещё читались: «Аптека А. И. Корнца». До неё нужно было дойти. Там тепло, там есть стул, там можно присесть, попросить помощи…

Он сделал шаг. Второй. Ноги почти не слушались. Перед глазами всё плыло, улица наклонялась, и он шёл, как по палубе в шторм. Ещё шаг. Ещё.

Он почти дошёл до крыльца, когда ноги подкосились. Он успел ухватиться за перила, но пальцы не слушались. Мир накренился, качнулся и исчез. Он почувствовал, как падает в темноту, как холодный снег касается щеки, как кто-то кричит, но звуки доходили уже издалека, будто сквозь толщу воды.

Потом сознание ушло.

— Гражданин! — строго произнес кто-то над ним. — Гражданин, очнитесь!

Но он уже не слышал.

Голова была словно набита ватой. Мягкой, тягучей, мешающей соображать. Иван Павлович попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, непослушными. С трудом разлепив глаза, он увидел белый потолок. Побелка местами облупилась и пошла трещинами. Где-то слева, за ширмой, кашляли, справа — тихо постанывали. Привычно пахло карболкой и йодом.

«Больница…» — немного успокоившись, подумал он.

Значит не умер, не сгинул где-нибудь в подворотне. Только вот Анна Львовна будет волноваться — предупредил ли ее кто-нибудь что он здесь? Вряд ли…

Иван Павлович попытался приподняться, но тело не слушалось. Голова закружилась, и он снова откинулся на подушку.

— Лежите, лежите, — услышал он знакомый голос. — И не дёргайтесь.

Над ним склонился Николай Рудольфович, главный врач больницы. Лицо его было озабоченным, даже встревоженным. Он держал в руках градусник, который только что вынул из-под мышки Петрова, и хмуро смотрел на показания.

— Тридцать девять и семь, — сказал он. — М-да… Это не шутите, Иван Павлович. Вы себя угробите так.

— Что случилось? Как я тут… — прохрипел Петров.

— Вас принесли. Вы упали у аптеки. Удачно, надо сказать, упали. Хорошо, люди заметили, не дали замёрзнуть. — Николай Рудольфович сел на стул у койки. — Правильное место выбрали — аптеку. Аптекарь первый и выбежал. Если бы в другом месте сознание потеряли, могли бы и того… Подумали бы прохожие, что человек напился и притомился. На дня уже был такой случай, дворник самогону напился да упал, прямо в кусты. Неприметно упал, хватились только на следующий день…

Николай Рудольфович выдержал многозначительную паузу.

— Я конечно понимаю, что вы человек ответственный, что у вас дела, и что ситуация совсем другая. Но ходить по улице в таком ослабленном состоянии все же не стоит. Вы болеете и сейчас должны лежать. Строгий постельный режим, понятно? Никаких разговоров о работе. Никаких бумаг. Никаких вылазок. Если не хотите схлопотать воспаление лёгких — слушайтесь. Да что я вам это говорю? Вы и сами все прекрасно знаете.

Иван Павлович хотел возразить, но сил не было. Он только слабо кивнул. Внутри он понимал: Николай Рудольфович прав. Организм выдохся. Болезнь брала своё.

— Спасибо, — прошептал он. — Я… я понял.

— Вот и хорошо, — голос главврача смягчился. — Отдыхайте. Я распорядился, чтобы вам приносили чай, бульон. Пейте, лежите, набирайтесь сил. А работа — она никуда не денется.

Он ушёл, и Иван Павлович остался один. Тишина, нарушаемая только кашлем за ширмой, казалась почти благословенной. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу, утяжеляя каждую клетку. Спать. Надо спать.

Иван Павлович не знал, сколько прошло времени — час, два, может, больше. Сквозь дремоту он услышал шаги. Кто-то вошёл в палату, остановился у его койки. Шаги были уверенными, тяжёлыми — не сестринские.

Иван Павлович открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти, плотный, в хорошем драповом пальто, с портфелем в руке. Лицо незнакомца было гладко выбритым, с мягкими, сытыми чертами, которые плохо вязались с голодным временем. На голове — фуражка, которую он снял, войдя, обнажив аккуратную залысину. Глаза гостя блестели, чуть прищуренные, с любопытством оглядывающие палату и, наконец, остановившиеся на Петрове.

— Иван Павлович? — голос был бархатным, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — А вы плохо выглядите. Совсем плохо. Извините конечно за прямоту, но привык говорить только правду.

Петров нахмурился, пытаясь вспомнить лицо.

— Вы… мы встречались?

— Встречались, — кивнул мужчина, присаживаясь на стул без приглашения. — На совещании у Соловьева. Я сидел в конце стола, внимательно слушал ваш доклад. Очень внимательно.

Он поставил портфель на колени, раскрыл его, достал толстую папку и, не спрашивая разрешения, положил на тумбочку.

— Я — Евлампий Сергеевич Коробейников, — представился он, протягивая руку. — Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения Наркомпрода.

— Чем обязан? — Иван Павлович осторожно пожал его руку — ладонь была тёплой, сухой, с аккуратными пальцами.

— Решил вот проведать вас. Сначала к вам на работу пришел. Там говорят вас нет. Домой явился — тоже нет. Пришлось задействовать людей, чтобы нашли вас. А вы оказывается в больнице!

— Приболел, — ответил Иван Павлович. — И все-таки, чем обязан?

— Меня очень заинтересовали ваши идеи.

— Идеи, — повторил Петров, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. — Вы о чём?

— О вашем докладе, о чём же ещё! — Коробейников улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — О корнях рогоза, о грибах, о целлюлозе. Вы же сами рассказывали. Очень, очень интересно. Я, знаете ли, много лет занимаюсь продовольственными вопросами. И ваша идея — она может быть… — он сделал паузу, подбирая слово, — интересной.

Он вдруг наклонился и, не спрашивая разрешения, взял с тумбочки папку Петрова. Ту самую, коричневую, которую Иван Павлович едва не потерял. Коробейников с профессиональной бесцеремонностью раскрыл её, начал перелистывать, комментируя:

— Вот здесь у вас расчёты по крахмалу, как я понимаю… Интересно. А вот здесь — технология выращивания грибов. Очень смело. — Он поднял глаза на Петрова. — Идеи интересные, но на совещании такой гам начался и договорить вам не дали.

— Не дали, — кивнул Иван Павлович.

— Но вы, как я вижу, мысли свои не забросили?

Иван Павлович вопросительно глянул на гостя.

— Даже сейчас, находясь в палате, вы занимаетесь своей идеей?

— Занимаюсь.

— Вот ведь неспокойная душа! — рассмеялся Коробейников. И тут же, резко изменившись в лице, очень серьёзно добавил: — Я бы хотел обсудить с вами это все.

— Обсудить? В прошлый раз меня и слушать не стали!

— Слушать не стали, потому что были недочеты, и весьма существенные. Они и сейчас есть, — гость пристально посмотрел на Ивана Павловича.

— Не совсем понимаю. Вы хотите обсудить со мной проект, но сами говорите, что он все же плохой.

— Нет, нет, вы не подумайте, — Коробейников поднял руки в примирительном жесте, словно защищаясь от невысказанного обвинения. Его голос стал мягче, почти доверительным. — Я не хочу сказать, что ваша идея совсем уж плоха. Она… блестящая. С научной точки зрения. Я сам, когда слушал ваш доклад, все думал: «Вот это да! Вот это прорыв!»

Он откинулся на спинку стула, заложил ногу за ногу, и его лицо приняло выражение человека, который собирается сообщить неприятную, но необходимую правду.

— Но, Иван Павлович, позвольте вам задать один вопрос. Всего один.

Петров насторожился, но кивнул.

— Кто, по-вашему, кормит страну сейчас? Не в теории, не на бумаге — а в реальности?

— Крестьяне, — ответил Петров. — Земледельцы.

— Именно, — Коробейников подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. — Миллионы крестьян, их семьи и их дети. Они пашут, сеют, убирают. Они живут этим. Они знают только это. Это их жизнь, их смысл, их хлеб — и в прямом, и в переносном смысле.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— А теперь представьте, — продолжал он, — что мы внедряем вашу прорывную технологию. Повсеместно. И в московской области, и где-нибудь на дальней востоке. И вместо того, чтобы выращивать зерно, люди начинают собирать рогоз. Поля уже не обрабатывают. Вместо этого крестьяне устанавливают чаны с кислотой. Вместо того чтобы пахать, крутят валы, дробят корни, фильтруют сиропы.

— И получают достаточно большой объем продукта при гораздо меньшем затрате сил, — не сдержался добавил Иван Павлович.

Коробейников злобно зыркнул на лежащего, но тут же отмяк, сладко улыбнулся.

— Что будет с миллионами крестьян, Иван Павлович? Они останутся без работы — ведь пахать и сеять уже не надо. А нет работы — нет и зарплаты. А значит нет и еды. Парадоксально, но именно так. Ваша технология в конечном итоге будет заменять и вытеснять людей. А когда вытесняют миллионы людей, они… — он развёл руками, — бунтуют.

Петров почувствовал, как внутри все закипает. Он хотел возразить, но Коробейников перебил его, не повышая голоса.

— Вы говорите: «Мы спасём страну от голода». А я говорю: мы спасём страну от голода, но уничтожим её экономику. Сельское хозяйство — это ткань, на которой держится государство, ее опора. Это люди, которые связаны с землёй. Это традиции, уклад, вера. Вы предлагаете заменить всё это… химией.

Он выдержал паузу, глядя на Петрова с почти отеческой снисходительностью.

— Вы знаете, сколько людей работает в сельском хозяйстве сейчас? Только вдумайтесь — десятки миллионов. И каждый из них — это семья, которая ест благодаря своему труду. Каждый — это звено огромной цепи. А ваша технология… она разрывает эту цепь. Она делает ненужными пахарей, сеятелей, жнецов. Она превращает крестьян в… — он поискал слово, — в собирателей кореньев. Как в каменном веке.

Иван Павлович хотел возразить, но гость жестом остановил его.

— Выслушайте до конца.

Он достал папиросу, но, вспомнив, что в палате нельзя курить, сунул её обратно в портсигар.

— Я не против науки, — сказал он мягче. — Я не против прогресса. Но я за то, чтобы прогресс не убивал то, что уже есть. Пока есть миллионы людей, которые привыкли работать на земле, мы не можем предложить им технологию, которая делает их труд ненужным. Это не спасение. Это революция внутри революции.

Он помолчал, давая Петрову переварить сказанное.

Иван Павлович почувствовал, как слабость разливается по телу. Он приподнялся на локте, игнорируя головокружение, и посмотрел на Коробейникова с вызовом. Тот вновь не дал ему сказать, опередив:

— Понимаете, Иван Павлович, у меня есть одна мысль, которая не даёт мне покоя. Я всё думал: почему люди так часто хотят скачка? Резкого, быстрого, немедленного. Почему им кажется, что прогресс — это всегда взрыв, всегда революция? Но это не так.

Он помолчал, глядя куда-то в стену, будто видел там нечто важное.

— Прогресс, Иван Павлович, — это эволюция. Медленная, постепенная, осторожная. Это когда каждый шаг проверен, каждый поворот обдуман. Это когда ты не бежишь, а идёшь, ощупывая дорогу ногой. Потому что если побежишь — упадёшь. И ушибешься. Или разобьёшься насмерть.

Он перевёл взгляд на Петрова.

— Вот вы предлагаете свою технологию. Удивительную, я не спорю. Блестящую. Но вы предлагаете её сразу, целиком, всей стране. Сейчас, когда люди едва научились читать. Когда большинство крестьян живут в избах без электричества. Когда они только-только привыкли к новой власти, к новым порядкам. И вы хотите дать им… — он развёл руками, — Вот эту вот химию, которая для них как магия?

Он покачал головой, и на его лице появилось выражение грустной, почти отеческой снисходительности.

— Вы понимаете, что вы делаете? Вы пытаетесь дать обезьяне микроскоп.

Иван Павлович замер. Слова повисли в воздухе, и наступила тишина — неловкая, тягучая, колючая.

— Что? — переспросил Петров, и голос его дрогнул. — Что вы сказали?

Коробейников не смутился. Он продолжал смотреть на Петрова с той же снисходительностью, будто не сказал ничего особенного.

— Я говорю, что нельзя давать сложные инструменты тем, кто к ним не готов. Вы же умный человек. Вы должны понимать. Крестьяне — они простые люди. Привыкли к земле, к сохе, к серпу. А вы им… Это для них всё равно что микроскоп для обезьяны. Она его либо разобьёт, либо не поймёт, зачем он нужен, либо… — он усмехнулся, — либо попытается съесть.

Иван Павлович почувствовал, как в груди закипает горячая, колючая волна. Он приподнялся на локте, и голос его, до этого тихий, стал твёрдым, почти резким.

— Вы сравниваете крестьян с обезьянами?

Коробейников поморщился, будто Петров сказал что-то неудобное.

— Я не сравниваю, Иван Павлович. Я образно говорю. Метафора. Понимаете? Чтобы вы поняли суть.

— Нет, — сказал Петров, и голос его звенел. — Я не понимаю. Вы говорите о миллионах людей, которые пашут, сеют, растят хлеб. Они кормят страну. А вы называете их обезьянами.

Коробейников поднял руку, будто защищаясь.

— Я же не оскорбляю их, Иван Павлович. Я говорю о реалиях. О том, как устроен мир. Есть люди, которые создают технологии. И есть люди, которые их используют. И между ними — пропасть. Вы пытаетесь прыгнуть через неё. Но вы упадёте. И утянете за собой других.

Он поднялся, взял свою папку.

— Я не враг вам, Иван Павлович. Я хочу, чтобы вы поняли: мир сложнее, чем кажется. И если вы продолжите идти своим путём, вы наживёте себе врагов. Сильных врагов. Которые не будут церемониться.

— Евлампий Сергеевич, — голос Ивана Павловича звучал хрипло. — Вы забываете об одном.

— О чём же? — Коробейников наклонил голову, изображая искреннее любопытство.

— О том, что люди умирают прямо сейчас. Сегодня. Не через год, не через два. Сейчас. — Петров говорил медленно, отмеряя каждое слово. — Вы говорите о миллионах крестьян, которые останутся без работы. А я говорю о миллионах детей, которые уже пухнут от голода в Поволжье. Вы говорите об экономике. А я говорю о могилах.

Он перевёл дыхание, чувствуя, как в груди колотится сердце.

— Если мы не сделаем ничего сейчас и будем ждать, пока уклад сохранится, пока пахари вспашут, пока вырастет зерно… то к тому времени есть будет некому. Потому что они умрут. Вместе с тем самым укладом, который вы так бережёте.

Коробейников слушал, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы предлагаете мне выбрать между плохим и очень плохим, — продолжал Петров. — Но я вижу третий путь. Мы не должны заменять сельское хозяйство — мы должны его дополнить. На время. Как временную меру. Как палку-выручалку, пока не восстановятся посевы. Мы даём людям новый инструмент. Новый источник дохода. Понимаете?

Он помолчал, глядя на Коробейникова. Тот не ответил.

— Если мы будем ждать, пока всё само наладится, — тихо сказал он, — то боюсь, что уже не дождёмся. Надо действовать сейчас. Иначе через год будет некому пахать. Потому что все умрут от голода. И ваша экономика, ваш уклад, ваши миллионы крестьян — всё это станет историей.

Коробейников медленно кивнул, будто размышляя над услышанным.

— Иван Павлович, — сказал он тихо, — я понимаю ваш пыл. Я понимаю ваше желание спасти людей. Но послушайте меня, как старшего товарища.

Он помолчал, подбирая слова.

— Вы молоды. Вы полны энергии. Вы верите в науку. И это прекрасно. Но мир, Иван Павлович, устроен сложнее, чем лабораторная пробирка. Есть вещи, которые нельзя ломать. Даже ради спасения. Потому что, сломав их, вы не сможете построить новые. Никогда.

Он сделал паузу, глядя Петрову прямо в глаза.

— Я вам скажу как на духу. Ваш проект — он опасен. Не для людей, которые умирают от голода, а для тех, кто будет жить завтра. Для системы. Для государства, — на последнем слове он сделал акцент, — Для того, что мы строим. Если вы пойдёте по этому пути, вы наживёте себе врагов. Могущественных. Тех, кто не любит, когда кто-то пытается менять правила игры.

Он поднялся, поправил пальто.

— Я не хочу, чтобы вы пострадали, Иван Павлович. Поэтому я даю вам совет. Дружеский совет. — Он наклонился немного ближе. — Остановитесь. Займитесь своей медициной. Своими операциями, пациентами. Это ваше призвание. Вы хороший врач. А продовольственные вопросы — оставьте тем, кто в этом разбирается. Тем, у кого есть опыт и связи.

Он замолчал, и на его лице появилась та же сладкая, фальшивая улыбка, что и в начале разговора.

— Я не враг вам, Иван Павлович. Я хочу вам добра. Поймите это. И не идите против системы. Она вас раздавит. А я не хочу видеть, как талантливый врач становится жертвой собственного благородства.

Он протянул руку, и Петров на мгновение заколебался, но всё же пожал её — холодную, сухую ладонь, которая сжала его пальцы чуть дольше, чем следовало.

— Выздоравливайте, — сказал Коробейников. — Отдыхайте. И думайте. Думайте о том, что я вам сказал.

Он вышел из палаты, и дверь за ним закрылась с тихим, почти церемонным щелчком.

Анна Львовна вошла в палату, когда за окном уже серело, и в коридоре зажгли керосиновые лампы. Она была в своём старом пальто, с узелком в руке, и с порога окинула мужа взглядом, который не предвещал ничего хорошего.

— Иван Павлович, — сказала она, присаживаясь на стул, — и что ты скажешь в свое оправдание? Я тебе что сказала? Лежать дома? А ты где лежишь?

Анна Львовна оглядела палату. Ответила на собственный вопрос:

— Ты в больнице.

— В больнице, — слабо улыбнулся Петров, пряча исписанный лист под подушку. — Как видишь.

— Я вижу, как ты пишешь, — она перехватила его движение, и глаза её сузились. — Ты работаешь, да? Когда тебе нужен строгий постельный режим? Когда у тебя температура?

— Анна…

— Ты обещал, — она наклонилась, заглядывая ему в глаза. — Помнишь? Ты обещал, что будешь отдыхать. А ты…

— Я не могу отдыхать, — тихо сказал Петров. — Я пытался. Но не смог…

Она помолчала, глядя на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула и опустила плечи.

— Понимаю, — сказала она тихо. — Я всегда понимала. Ты — как поезд. Как только разогнался — тебя не остановить.

Она поставила узелок на тумбочку, развязала. Там была краюха хлеба, пара картофелин в мундире и маленькая баночка с мёдом.

— Я принесла поесть, — сказала она. — Но вижу, что тебе сейчас не до еды.

— Это верно, — улыбнулся Иван Павлович. — Аппетита пока нет.

— Тогда может что-то другое принести? Может, яблок?

— Анна, — он взял её за руку и улыбнулся, — принеси мне лучше учебник. По химии.

Неделя в больнице прошла как один долгий, напряжённый день. Иван Павлович почти не замечал времени — он спал, ел, пил лекарства, и всё это было фоном для главного: он работал. Анна Львовна приносила учебники по химии, технологические справочники, старые записи. Санитары привыкли видеть его с карандашом в руке, а Николай Рудольфович, заглядывая в палату, только качал головой:

— Иван Павлович, вы же себя угробите.

— Не угроблю, — отвечал Петров, не отрываясь от бумаг. — Я выздоравливаю. И работаю.

И он действительно выздоравливал. Температура спала на третий день, кашель утих к пятому, а к концу недели он уже мог вставать и ходить по палате без головокружения. Николай Рудольфович осмотрел его, послушал, постучал, помычал и вынес вердикт:

— Вы здоровы. Насколько это возможно в вашем состоянии. Можете выписываться. Но я предупреждаю: если вы снова сляжете — я вас в этот раз не вытащу.

— Не слягу, — пообещал Петров. — У меня теперь другая задача.

— В щадящем режиме, Иван Павлович. В щадящем…

— Как получится!

— Ох, доведется вы меня, Иван Павлович! Никаких нервов с вами не хватит!

— Все будет хорошо!

Ива Павлович вышел из больницы в ясный, морозный день. Снег скрипел под ногами, солнце слепило глаза, но он чувствовал себя почти счастливым. В руках покоилась папка — теперь уже толстая, плотно набитая расчётами, схемами, чертежами. За неделю он довёл свою разработку до ума: от механической части до химических процессов. Всё было продумано, просчитано, проверено дважды.

Теперь оставалось главное — провести эксперимент. Сделать пробную партию продукции. Настоящую, из реального сырья, на реальном оборудовании, чтобы показать результат. И он знал, где это можно сделать.

Недалеко от Москвы, в подмосковных Люберцах, находился завод, которым он когда-то управлял. Там, на базе бывшего спиртового производства, он организовал выпуск лекарств — в частности, тех самых препаратов, которые помогали бороться с инфекциями. Завод был маленький, полукустарный, но там были старые чаны, мешалки, трубопроводы, движки, пар. И, главное, там работали люди, которые знали его, уважали его и готовы были помочь.

Иван Павлович поехал в Люберцы на следующий день. Взял с собой папку, термос с чаем и бутерброды, которые собрала Анна Львовна. На заводе его встретили с удивлением и радостью — он не появлялся здесь уже больше полугода.

— Иван Павлович! — главный инженер, Пётр Ильич, старый, седой, в промасленной спецовке, пожал ему руку. — Вы живы! Слава богу. Слышали, вы в Москве теперь, важные дела. А у нас тут всё по-старому.

— По-старому — хорошо, — ответил Петров. — Мне нужно кое-что сделать. Маленький эксперимент. Мне нужен ваш цех. И ваша помощь.

Пётр Ильич нахмурился, но кивнул.

— Всё, что скажете. У нас есть свободный цех — тот, где раньше спирт гнали. Стоит без дела. Если надо — освободим, приведём в порядок.

— Отлично, — Петров раскрыл папку. — Я сейчас покажу, что мне нужно. Это будет небольшая установка. Чан для гидролиза, вал с ножами, отстойники, насосы. И электролизёр — для получения кислоты. У вас есть старые двигатели?

— Есть, — кивнул Пётр Ильич. — От тракторов, от генераторов. Некоторые работают. Если нет — переделаем.

— Тогда начнём.

Они пошли в цех. Было холодно, пахло машинным маслом и железом, но Иван Павлович не замечал этого. Он видел перед собой установку — ту самую, которую он так долго вынашивал в голове и на бумаге. Теперь она должна была стать реальностью.

Он знал, что это будет маленькая модель — смешная по масштабам, не сравнимая с настоящим заводом. Но для доказательства — достаточно. Он собирался получить немного глюкозного сиропа и кристаллической глюкозы. Он собирался показать это комиссии. Они увидят, попробуют, и тогда он скажет: «Вот она, технология. Мы можем производить это в любых объёмах. Нужны только ресурсы». И никакой Коробейников не помешает ему. Факты — вещь упрямая.

— Иван Павлович, а что же делать будем? — осторожно спросил Петр Ильич. — Новые лекарства?

— Не совсем лекарства. Хотя в какой-то мере и так. Будем от голода народ спасать. Взгляни.

Иван Павлович разложил чертежи на старом деревянном столе в цехе. Пётр Ильич встал рядом, нахмурившись, принялся вглядываться в линии и цифры, которые Петров выводил на бумаге.

— Итак, Пётр Ильич, — начал Иван Павлович, обводя рукой схему, — смотрите, что у нас получается. Весь процесс я разделил на три этапа. Первый — подготовка сырья. Второй — гидролиз целлюлозы. Третий — выделение глюкозы.

Он перевернул лист, показывая первый чертёж.

— Этап первый. Корни рогоза, камыша или другое целлюлозосодержащее сырьё нужно измельчить. Для этого будем использовать рубящий пропеллер. Это вал с ножами, которые вращаются и рубят сырьё прямо в воде. Вал будет приводиться в движение от двигателя — у вас есть старый автомобильный двигатель, который мы поставим на фундамент. Через ременную передачу от колеса со снятой шиной мы передадим вращение на вал.

— Понятно, — кивнул Пётр Ильич. — Вроде как мясорубка, только крупнее.

— Именно. Рубить будем прямо в чане с водой. Получится взвесь — вода с частицами сырья и крахмалом. Эту взвесь по трубам мы сливаем в отстойник. Там крахмал оседает на дно, а воду можно снова пускать в оборот. Получается замкнутый цикл — экономия воды, понятно?

— Понятно.

Иван Павлович перевернул лист. На втором чертеже была изображена сложная система чанов, труб и электродов.

— Этап второй. Из отстоявшегося крахмала мы будем получать глюкозу. Но сразу предупреждаю: это не самый простой процесс. Для гидролиза целлюлозы, которая входит в состав корней и опилок, нужна соляная кислота высокой концентрации. Почему соляная, а не серная? Серная кислота техническая почти всегда содержит примесь мышьяка. Это яд, чистить её трудно и дорого. А нам нужно пищевое сырьё. Поэтому — только соляная.

Пётр Ильич нахмурился.

— А где мы возьмём столько соляной кислоты? Это ж химия, Иван Павлович. У нас такой нет.

— А мы её сделаем, — Петров улыбнулся. — Прямо на месте. У вас есть электролизёр?

— Чего?

— Процесс такой… Не важно. В общем, сделаем. Диафрагменный.

— Это значит с диафрагмой?

— А вы догадливый, Петр Ильич! — рассмеялся доктор.

Главный инженер сарказма не понял и лишь важно покивал головой

Всё, что нам нужно — это раствор поваренной соли в воде, электричество и два электрода, — продолжил рассказывать Иван Павлович. — В результате электролиза получаем три вещества: хлор, водород и едкий натр. И все они нам пригодятся.

Он провёл пальцем по схеме.

— Хлор и водород мы направляем в пресную воду. Они соединяются, и получается соляная кислота. Наша задача — получить концентрацию ровно сорок один процент. Здесь важно не ошибиться с расчётами, иначе гидролиз пойдёт медленнее. Для контроля концентрации нам понадобится ареометр.

— Ареометр есть, — кивнул Пётр Ильич. — У нас в лаборатории старый, ещё с довоенных времён.

— Отлично. Как только кислота получена, мы заливаем её в чан и погружаем туда наше целлюлозосодержащее сырьё. Опилки, части камыша и рогоза. Целлюлоза сразу растворяется в кислоте и начинается процесс гидролиза. По времени — примерно полчаса. Всё, что не растворилось, идёт в отходы.

Пётр Ильич задумался.

— Полчаса — это быстро. А что потом?

— Потом у нас получается раствор глюкозы и соляной кислоты. Кислота не расходуется — она работает как катализатор. Поэтому её нужно осадить.

— Осадить? Как?

— Вот здесь начинается третий этап. Мы добавляем в раствор тот самый едкий натр, который получили при электролизе. В результате получается двойное соединение: глюкоза плюс хлорид натрия. Всё это делается в холоде — если подогреть, реакция пойдёт не так.

Он перевернул лист, показывая финальную схему.

— Теперь главный фокус. Этот раствор нужно подогреть, но до температуры ниже двадцати девяти градусов Цельсия. При этой температуре глюкоза выпадает в осадок в виде кристаллов. Хлорид натрия остаётся в растворе — его можно снова отправить на электролиз. Замыкаем цикл.

Пётр Ильич долго смотрел на чертежи. Потом перевёл взгляд на Петрова.

— Иван Павлович, — сказал он, — это же гениально. Просто и безотходно. Правда, признаться честно, я ни черта не понял! Но я уверен, вы все рассчитали правильно!

Иван Павлович улыбнулся.

— Откуда такая уверенность во мне?

— Вы никогда не ошибаетесь. Как скажете, так и сделаем. Наша задача, как я понял, сделать так, чтобы через неделю эта установка заработала. У меня есть ребята, которые смогут собрать всё за три дня, если материалы будут под рукой. А электролизёр… Думаю, с этим тоже справимся — у вас очень подробные чертежи.

— Тогда начинаем завтра, — сказал Петров. — С утра.

Они собрали первый этап установки за три дня. Чан, вал с ножами, ременная передача от двигателя — всё было готово к пробному запуску. Иван Павлович почти не уходил с завода, ночевал в подсобке, правил чертежи на ходу. Ох, как же ругалась Анна Львовна! Но все было напрасно — Иван Павлович был непоколебим.

Пётр Ильич оказался хорошим организатором, и ребята-механики работали с азартом.

Но когда пришло время первого запуска, начались проблемы.

Двигатель чихал, ремень соскальзывал, вал крутился с перебоями. Ножи то застревали в волокнистой массе корней, то, наоборот, крутились вхолостую, не захватывая корни, которые загружали рабочие. Иван Павлович стоял у чана, сжимая в руках чертежи, и чувствовал, как внутри закипает злость — не на рабочих, на себя. Потому что он видел, что резалка хоть и работает, но работает не правильно.

— Иван Павлович, — сказал Пётр Ильич, вытирая руки ветошью, — я пробовал и так, и этак. Ремень слабил, натягивал, болты подтягивал. Всё равно не идёт. То слабо крутит, то слишком быстро, то ножи захлёбываются.

— Почему? — спросил Петров, понимая, что вопрос звучит глупо. Он не механик, а врач и вряд ли поймет мудреные объяснения.

— Тут много причин, — Пётр Ильич вздохнул. — И вроде двигатель не такой старый, и ремень не сильно изношенный, вал не кривой. А всё вместе все равно даёт сбой. Как говорится, дьявол в мелочах.

Иван Павлович сжал кулаки. Он стоял перед установкой, которую создал на бумаге, но не мог заставить её работать. Химия — его стихия, и она готова была ждать своего часа. Но механика… она требовала рук опытного механика, а не хирурга, привыкшего к тонким инструментам и операционному столу.

— Ладно, — сказал он, пряча чертежи. — Завтра придумаем что-нибудь.

Он ушёл в подсобку и сел на старый диван. Кто мог ему помочь в том, чего он не знал? В то, чему не мог научиться за день…

«Есть один кандидат…» — Иван Павлович вдруг улыбнулся.

— Не работает, Фёдор Кузьмич, — с порога сказал Иван Павлович, входя в палату. — Совсем не работает.

Он присел на стул у койки, положил на тумбочку свою потрёпанную папку. В цехе было холодно, и пальцы всё ещё не согрелись, он тёр их, пытаясь согреть. Лебедев лежал, опираясь на подушки, и смотрел на него с любопытством. Он успел соскучиться по гостям, по разговорам. Больница — дело скучное, особенно когда ты привык к движению, к работе и к живому делу.

— Рассказывайте, — деловито сказал он, откладывая книгу. — Не работает — это как? Мы же с вами чертили, считали, всё должно было работать.

Иван Павлович вздохнул, открыл папку, показал чертежи.

— Мы сделали всё, как вы говорили. Вал с ножами, ременная передача от двигателя. Но когда запустили — ремень соскальзывает, вал крутится с перебоями. Ножи то застревают, то крутятся вхолостую. Корни не рубятся, а просто болтаются в воде.

Он закрыл папку и посмотрел на механика.

— Я не понимаю, Фёдор Кузьмич. Я врач. Я могу описать химический процесс, могу сказать, что надо делать с кислотой и крахмалом. Но механика… — он развёл руками, — это не моё. Я смотрю на этот вал и не понимаю, почему он не крутится так, как надо.

Лебедев помолчал, обдумывая услышанное. Потом поднял руку, нахмурился.

— Иван Павлович, — сказал он, — вы же умный человек. Понимаете — я могу говорить что угодно. Я могу предполагать: ремень слаб, вал кривой, ножи тупые. Но пока я не увижу это своими глазами, пока я не потрогаю, не пощупаю — я ничего не скажу наверняка. В механике, Иван Павлович, главное — руками, — он постучал костяшками пальцев по койке. — Глаза и руки. Без них никак.

— Вы не можете, — покачал головой Иван Павлович. — Вы же после операции, ещё слабы, вам нужен покой.

— А вы думаете, я не знаю? — усмехнулся Лебедев. — Я знаю, что слаб. Но если мы ничего не сделаем, ваша установка так и останется стоять, как мёртвый мотор. И что тогда?

Иван Павлович опустил голову. Он понимал, что Лебедев прав. И что другого выхода у него нет.

— Хорошо, я попрошу главного врача, — сказал он медленно, — разрешить вам выезд. На один день.

— А если не разрешит?

— Тогда я сделаю всё, чтобы он разрешил.

Лебедев усмехнулся, покачал головой.

— Эх, Иван Павлович. Вы хороший человек. И врач хороший. Только упрямый, как баран. Я к вам привык, а вы, смотрю, меня уже втянули в свои авантюры.

— Без вас не справлюсь, — признался Петров.

— Ну, коли так, — Лебедев откинулся на подушку, — договаривайтесь. Я готов. Посмотрю на ваш вал своими глазами. Пощупаю. Скажу, что делать.

— Спасибо, — сказал Петров, поднимаясь.

— Не надо меня благодарить, — ответил Лебедев. — Вы меня спасли. Теперь я вас спасаю. Так что — квиты.

Иван Павлович стоял в кабинете Николая Рудольфовича, чувствуя себя нашкодившим гимназистом. Главный врач сидел за столом, хмуро глядя на него поверх очков.

— Вы хотите вывезти моего пациента с тяжелой послеоперационной раной, которая ещё не зажила до конца, на завод? — переспросил Николай Рудольфович, поправив съехавшие на кончик носа очки. — Иван Павлович, да вы с ума сошли? У вас опять поднялась температура? Я просто не знаю как еще объяснить то, что вы сейчас предлагаете!

— Я все понимаю, — сказал Петров. — Но это единственный человек, который может помочь мне по одному очень важному государственному делу. Без него установка не работает. А она нужна, чтобы спасать людей от голода.

— Иван Павлович, я всё понимаю, — вздохнул Николай Рудольфович. — Но у нас есть правила. И я за них отвечаю.

— Правила созданы для людей, — сказал Петров. — Я не прошу вас нарушать всё, что можно. Просто разрешите ему выехать на один день. Я обеспечу тепло, удобство, перевязку. Я сам врач, я отвечаю за его состояние. Под мою ответственность.

— Иван Павлович, миленький! — взмолился главврач. — Да вы же его сами оперировали и сами знаете что там и как. Вы его, считай, с того света вытащили. Душа на ниточке держится. А сейчас хотите куда-то увезти. Да у него на первой же кочке все швы разойдутся!

— Не разойдутся, уж в этом я уверен. А насчет кочек… будем везти медленно, и только по ровным дорогам.

— Ох, Иван Павлович… — тяжло вздохнул главврач.

— Николай Рудольфович, дело и в самом деле государственной важности!

Николай Рудольфович молчал, глядя на него. В глазах главного врача была усталость и раздражение, но что-то ещё — понимание, которое заставляло его медлить.

— Ладно, черт с вами! Два часа, — сказал он наконец. — Не больше. И вы лично привезёте его обратно. Если у него поднимется температура, если рана откроется, если что-то пойдёт не так — я вам этого не прощу.

— Договорились, — кивнул Петров. — Я лично всё контролирую.

Николай Рудольфович махнул рукой.

— Идите уже. У меня и так дел по горло.

Когда Иван Павлович вышел из кабинета, он почувствовал, что внутри разливается облегчение, смешанное с тревогой. Он сделал то, что должен был. Теперь оставалось только надеяться, что Лебедев сможет помочь. И что эта авантюра не закончится ещё одной бедой.

Люберецкий завод встретил их почетным караулом. Петр Ильич, предупрежденный насчет необычного гостя, лично вышел на улицу вместе с несколькими ребятами, чтобы помочь доктору. Иван Павлович привёз Лебедева в заводской «фордике», кутаясь в тулуп. Фёдор Кузьмич сидел сзади, опираясь на костыль, и хмуро поглядывал на заводские закопчённые корпуса.

— На наше депо похоже, — сказал он, выбираясь из машины.

Петр Ильич подвёл Лебедева к цеху.

— А это, — представил Петров, — Фёдор Кузьмич Лебедев. Механик железнодорожного депо, опытный специалист. Он нам поможет.

Лебедев молча пожал руку, пошёл к установке. Некоторое время он её рассматривал, потом достал из кармана старый, видавший виды фонарик и осветил им механизм. Заглянул под вал, тронул руками ремень, провёл пальцем по лезвию ножа, проворчал себе под нос что-то неразборчивое.

— Мотор старый, — сказал он наконец, — но живой. А вот ремень — нет. Он растянут, Иван Павлович. Поэтому и проскальзывает. Его надо заменить или подрезать, сделать короче.

— Сделаем, — кивнул Пётр Ильич, разворачивая новый ремень, который по его просьбе срочно привезли со склада. — А вал? Как вы думаете, он кривой? Может дело в нем?

— Не кривой. Вал ровный, это я сразу увидел. Просто он забит грязью и ржавчиной. Надо его прочистить и смазать — и будет вертеться как надо.

— Займёмся, — сказал Пётр Ильич.

— А ножи, — продолжал Лебедев, — у них заточка острая, но угол не тот. Сами точили?

— Сами, — кивнул Петр Ильич.

— Ну вот. Заточили как обычные ножи. Слишком прямой угол. А надо подточить их иначе — тогда они не будут застревать, а будут рубить, как надо. Под углом. Сейчас сделаем. Камень есть? Или оселок? Сейчас подравняем.

Пока несли оселок, Лебедев молчал. Было видно, что ему тяжело, но он терпеливо ждал, лишь изредка прикусывал губу, пережидая приступ боли.

— Пётр Ильич, — сказал он, указывая костылём на вал, — вот тут подтяните левый болт. На пол-оборота. Но не перетяните, а то перекос пойдёт.

— Сделаем, — кивнул инженер, берясь за ключ.

— Я бы и сам, да силы пока нет в руках…

— Федор Кузьмич, да вы что! Вы только говорите, что сделать, а я уж сам.

— И ремень вот этот осмотрите. Он новый, хороший, но натяжение слабое. Надо добавить ещё полсантиметра, тогда передача будет точной, без проскальзывания. Вот так хорошо.

— Фёдор Кузьмич, — сказал Петров тихо, — вам бы присесть.

— Успеется, — отмахнулся Лебедев, его рука незаметно потянулась к боку, проверяя, не разошлась ли повязка. — Я сяду, когда всё заработает.

Три часа они перебирали установку, слушая Лебедева. Он давал советы, показывал, объяснял. Пётр Ильич и его механики слушали, переглядываясь, но не спорили. Потому что тот говорил дело. И когда всё было готово, они снова загрузили корни в чан, запустили двигатель, и ремень, новый, туго натянутый, пошёл легко, без перебоев.

— Загружайте больше. Так… Еще. Ага, есть, пошло, — тихо сказал Лебедев.

Рабочие бросили в чан корни. Вал закрутился ровно, шумно, без рывков и задержек, и корни начали исчезать в нём, разлетаясь в мелкую кашицу.

— Работает, — сказал Пётр Ильич, вытирая пот. — Работает, Иван Павлович! Вот ведь чудо!

Иван Павлович стоял рядом, смотрел, как установка рубит и мелет, и не верил своим глазам. Всё было просто и правильно, как когда-то говорил Лебедев.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Фёдор Кузьмич, спасибо вам. Я… я не знаю, как благодарить. Выручили!

Лебедев усмехнулся, опираясь на костыль.

— Не надо, Иван Павлович, никакой благодарности. Говорю же, что я сам вам должен — с того света меня вытащили. А в механизме ничего сложно не было, просто тонкая настройка. На самом деле не сложно. Это, как я понимаю, опытный образец?

Иван Павлович кивнул.

— Как промышленную резалку будете сооружать тоже зовите настроить. Жив буду — помогу!

Вечером, когда установка работала уже на полную мощность, и чаны наполнились взвесью крахмала, Пётр Ильич принёс чай.

— Ну что ж, — сказал он. — Чай пить будем? Правда, без сахара.

— Будет и сахар, — улыбнулся Петров. — С завтрашнего дня у нас будет сахар. Настоящий, из опилок и корней.

— Из опилок? — удивился Лебедев. — Хотелось бы попробовать!

— Обязательно и вас угощу, Федор Кузьмич.

— Вот за это спасибо! Внукам буду говорить, что искусственный сахар пробовал! Не поверят…

Федор Кузьмич не договорил, сморщился. На его рубашки выступило тёмное пятно. Кровь. Повязка разошлась, и по боку начало мокреть.

— Фёдор Кузьмич! — крикнул Петров, бросаясь к нему. — Вы ранены!

— Ерунда, — отмахнулся Лебедев, но голос его дрогнул. — Разошлась малявина. Бывает.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и он вдруг побледнел ещё сильнее, схватился за костыль.

— Садитесь, — сказал Петров, подхватывая его под руку. — Сейчас я перевяжу.

— Не надо, — Лебедев попытался отстраниться, но сил уже не было. — Я сам. Просто прижмите…

Он осел на ящик, стоящий рядом, и прижал руку к боку. Пётр Ильич уже бежал за аптечкой. Иван Павлович, не обращая внимания на холод, аккуратно снял рубашку Лебедева, увидел разошедшуюся повязку и рану, которая начинала кровить.

— Вот ведь черт! Это я виноват! Не нужно было тащить вас сюда! Держитесь, — сказал он. — Я сейчас всё сделаю.

— Да вы не переживайте так, — ответил Федор Кузьмич. — Не вините себя. Я ведь только рад помочь. Правда. Что толку просто в больнице валятся? Так лучше людям помочь. А это, — он кивнул на рану, — бог даст — не помру.

Иван Павлович работал быстро, профессионально — промыл рану, наложил новую повязку, забинтовал. Лебедев сидел тихо, закрыв глаза, изредка вздрагивая, когда Петров касался больного места.

— Готово, — сказал врач, завязывая бинт. — Теперь вам нужен покой. И перевязка каждый день.

Лебедев открыл глаза. Он был бледен, но в глазах горел тот же огонь, что и час назад.

— Спасибо, — сказал он. — А теперь скажите: работает машина ваша?

Иван Павлович обернулся к установке. Вал крутился ровно, корни уходили в воду, превращаясь в однородную массу. Всё работало. Всё было готово к следующему этапу.

— Работает, — сказал он. — Спасибо вам, Фёдор Кузьмич. Спасибо.

— Не за что, — Лебедев попытался улыбнуться.

Он попытался встать, но Петров положил руку ему на плечо.

— Никаких движений. Я отвезу вас в больницу сам. И если Николай Рудольфович увидит вас в таком состоянии, он меня убьёт. Но я готов.

— Ещё чего, — усмехнулся Лебедев. — Убьёт он… Ладно, Иван Павлович. Сделал я своё дело. А теперь, если позволите, я всё же присяду. И чаю, если есть, не откажусь. Просто горячего, а то замерз, пока вы меня тут бинтовали.

На следующий день Иван Павлович проснулся затемно. Всю ночь он ворочался на жёстком диване в подсобке, прокручивая в голове последовательность реакций, проверяя цифры, пересчитывая концентрации. Химия была его стихией и в ней он кое-что соображал. Но волнение всё равно не отпускало. Слишком многое зависело от сегодняшнего дня.

В цехе его уже ждали. Пётр Ильич с двумя механиками закончили настройку электролизёра. Чан для гидролиза был чист, трубы проложены, насосы проверены. На столе лежали мешки с крахмалом — тем самым, что получили на первом этапе. Белый, чистый, готовый к превращению.

— Иван Павлович, — сказал Пётр Ильич, — всё готово. Ждём только вас.

— Начинаем, — ответил Петров, чувствуя, как внутри закипает тот самый холодный, сосредоточенный азарт, который всегда приходил перед сложной операцией.

Они залили в электролизёр раствор поваренной соли. Замкнули цепь. Пошли пузырьки — сначала редкие, потом чаще. Запах хлора заполнил цех, но рабочие уже были готовы — на лицах повязки, в руках тряпки. Иван Павлович следил за ареометром, проверяя концентрацию получаемой кислоты. Она росла медленно, но уверенно.

Скажи ему кто, что он будет заниматься такими мудрёными опытами, ни за что бы не поверил. А теперь вон оно как все обернулось.

— Сорок один процент, — сказал он, когда прибор показал нужную цифру. — Отключаем. Кислота готова.

Они перелили кислоту в чан с опилками и остатками от корней. Целлюлоза начала растворяться сразу. На поверхности появились пузыри, пошёл пар. Петров засек время.

— Полчаса, — сказал он. — Ждём.

Время тянулось медленно. Иван Павлович стоял у чана, не отрываясь от него, и смотрел, как темнеет жидкость, как растворяется древесина. Пётр Ильич нервно теребил усы. Рабочие переминались с ноги на ногу. И ни удушающий запах кислоты, ни холод цеха не ослабили их решимости продолжить эксперимент.

И лишь Иван Павлович на мгновение подумал, что если сейчас по какому-то несчастному случаю и жуткому стечению обстоятельству вся эта кислота вдруг выплеснется из чана, то бежать будет некуда… Хоть на потолок прыгай. Впрочем, сразу она едва ли разъест кожу, все-таки не такой сильный раствор. Но ничего хорошего тоже ждать не приходиться. Если на слизистые попадет, то ожог вполне реально получить. Или в глаза капнет…

«На промышленные испытания надо бы мероприятия по технике безопасности продумать», — отметил он.

Слава богу все прошло в штатном режиме.

— Пора, — сказал Петров, когда стрелка часов показала нужное время. — Останавливаем гидролиз.

Петр Ильич отключил рубильник, любопытно глянул на чан.

Иван Павлович зачерпнул пробу, рассмотрел внимательно мутный раствор. Потом очень осторожно попробовал на язык. Сладковатый привкус. Глюкоза появилась!

— Теперь осаждаем кислоту, — сказал он. — Едкий натр — в раствор.

Рабочие добавили едкий натр. Жидкость начала менять цвет, становясь бледно-жёлтой, потом прозрачной. В ней начали появляться первые… кристаллы!

— Есть! — выдохнул кто-то.

— Не торопитесь, — остановил Петров, сам едва сдерживаясь. — Теперь главное — разделение.

Они перелили раствор в третий чан и начали осторожно подогревать. Температура поднялась до двадцати восьми градусов. Глюкоза начала оседать на дно, образуя белый плотный слой. Хлорид натрия остался в растворе.

— Кристаллы? — прошептал Пётр Ильич.

— Кристаллы, — повторил Иван Павлович.

Он зачерпнул немного, попробовал на язык. Сладко. Чисто. Без горечи.

— Готово, — сказал он, чувствуя, как усталость отступает, сменяясь торжеством. — Мы сделали это.

В это с трудом верилось и больше казалось на сон. Но это и в самом деле была победа!

Пётр Ильич молчал, глядя на белый осадок на дне чана. Потом перевёл взгляд на Петрова.

— Это сахар? — спросил он.

— Глюкоза, — поправил Петров. — Но для чая — сойдёт. Ставьте воду.

Петр Ильич закивал, достал закопчённый чайник, залил кипятком, насыпал в кружки немного кристаллов. Процедил сквозь марлю, чтобы отделить самые мелкие частицы, и разлил по кружкам.

— Прошу, — сказал он, протягивая кружку Пётру Ильичу. — Первая проба.

— Петр Ильич, я не отвечаю за качество и чистоту, поэтому есть определенный риск…

Иван Павлович не договорил — инженер взял кружку, подул, отпил. Помолчал, прислушиваясь к ощущениям. Потом лицо его расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Сладко! — сказал он. — Настоящий сладкий чай! Без сахара — а сладко!

Он выпил почти всё, потом поставил кружку на стол и вытер усы.

— Иван Павлович, — сказал он, — вы гений. Из опилок и корней — и самый настоящий сахар. Настоящий сахар! Подумать только!

— Глюкоза, — машинально поправил Петров, но тоже улыбнулся. — И для этого не нужна кукуруза или свёкла. Мы можем делать его везде, где есть вода, соль и электричество.

Он отпил свой чай. Горячий, сладкий, с лёгким привкусом карамели. Вкус победы. Вкус того, что он был прав.

Они стояли у чана, глядя на белый осадок, и молчали. Впервые за долгие дни в голове Петрова было пусто и легко. Никаких расчётов, никаких споров, никаких Коробейниковых. Только чай, который стал сладким без сахара. И вера в то, что теперь всё получится.

— Пётр Ильич, — сказал он, — вы знаете, что это значит? Мы можем делать глюкозу в любых количествах.

— Я знаю, — кивнул инженер. — Я знаю.

Они допили чай. Потом Пётр Ильич собрал кристаллы в мешочек, завязал его и протянул Петрову.

— Берите. Это ваше доказательство. Ваша победа.

Иван Павлович взял мешочек, почувствовал его тяжесть. Небольшой, граммов триста. Но за ним — будущее. Он спрятал мешочек в карман и пошёл к выходу.

— Завтра покажу Соловьёву, — сказал он. — А послезавтра — всей комиссии. Пусть попробуют.

Он вышел на улицу. Ночь была звёздной и холодной. Снег скрипел под ногами, и где-то вдалеке гудел паровоз. Иван Павлович стоял на крыльце, глядя в небо, и чувствовал, как по щеке скатывается слеза — горячая, солёная.

— Получилось, — прошептал он. — Получилось.

Завтра будет новый день. Завтра он докажет всем, что был прав. А сегодня — сегодня он угостит сладким чаем еще и свою жену в благодарность за то, что верила в него.

Иван Павлович едва успел переступить порог квартиры, как Анна Львовна выскочила из кухни, ещё в переднике, с взволнованным, бледным лицом.

— Иван Павлович! Ну наконец-то! Я уже начала волноваться, думала, что-то случилось!

— Всё хорошо, — устало улыбнулся он, снимая пальто. — Всё просто замечательно. Мы сделали это. У нас есть глюкоза. Настоящая, сладкая, из опилок и корней. Анна, Аннушка! Представляешь? Получилось!

Но Анна Львовна, казалось, не слышала его слов. Она подошла ближе, взяла его за рукав, заглянула в глаза.

— Иван Павлович, тебе звонили. Пока тебя не было. Петр Ильич.

— Петр Ильич? — переспросил Петров, чувствуя, как радость в груди начинает меркнуть. — Я же только с завода, минут тридцать назад его видел. Ну может сорок, — и догадался: — Что-то случилось?

— Случилось, — голос жены дрогнул. — Он сказал, что после вашего отъезда… на заводе случился пожар. Там, где была установка. В цехе.

Иван Павлович почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

— Пожар? Как? Установка?

— Он не сказал подробностей, — Анна Львовна покачала головой. — Только что случилось, и что он сейчас занят тушением. Сказал, что перезвонит позже, как только разберётся.

Петров закрыл глаза. Перед ним встала картина — цех, чаны, электролизёр, трубы. И искра. Одна маленькая искра, которая превратила всё это в горючий ад. Кислота, опилки, крахмал — всё горело. И самое страшное — люди.

— Люди? — прошептал он. — Там были люди?

— Он не сказал, — Анна Львовна подошла ближе, взяла его за руку. — Иван ты бледный как мел. Садись.

— Не могу, — он вырвал руку, прошёлся по комнате. — Не могу сидеть, когда там…

Он остановился у окна. За стеклом был морозный вечер, снег падал крупными хлопьями. Где-то далеко, за домами, за заводами, за фабриками, горело. То, что они строили.

— Я должен вернуться, — сказал он.

— Иван Павлович! — Анна Львовна встала перед ним, загородила дорогу. — Ты только что пришёл. Ночь на дворе! И потом — какой от тебя прок? Ты врач, а не пожарный. Тушить будут другие.

— Но там же установка, — сказал он. — Моя установка. Моя идея. И люди, которые её строили.

— Люди уже там, — твёрдо сказала она. — И они делают то, что должны. А ты останешься здесь. Я не пущу тебя обратно в этот ад.

Она взяла его за руку, повела к столу, усадила. Налила чаю, но он не пил. Глядел в одну точку, слышал, как шипит телефон в прихожей, как за окном шумит ветер.

— Позвони, — сказал он через силу. — Позвони ему. Узнай, что там.

Анна Львовна пошла к телефону. Говорила недолго, потом вернулась, села напротив.

— Он сказал, что пожар уже тушат, — Анна надолго замолчала, словно подбирая слова. — Огонь не перекинулся на соседние цеха. Пострадавших нет. Но установка… Иван Павлович, установка сгорела. Восстановлению не подлежит.

Дым… Удушливый, едкий, горький. Особенно горький. Иван Павлович ощущал эту горечь не столько во рту, сколько сердцем. Глядя на ужасающую картину, он то и дело отворачивался, не в силах выдержать этого. Сгорело. Все сгорело…

Петр Ильич стоял у ворот, кутаясь в тулуп, деловито покашливал. Лицо его было серым, глаза красными. Увидев Петрова, снял кепку, провел рукой по седым волосам.

— Иван Павлович, я даже не знаю, как вам сказать. Все сгорело. Все, что мы делали.

— Вижу, — ответил Петров, глядя на обугленный цех. — Рассказывайте, как все случилось.

Петр Ильич вздохнул, закурил дрожащими руками.

— После вашего отъезда я остался. Хотел проверить крепления на валу — показалось, что один болт ослаб. Я зашел в цех, включил лампу, подошел к установке. И вдруг… — он замолчал, сглотнул. — Увидел искру. Маленькую, с электролизера. Она упала в чан с опилками. И через минуту пламя уже охватило все. Опилки горят хорошо, а кислота только ускорила процесс. Я успел выдернуть рубильник, но было поздно.

— Вы вызывали пожарных? — спросил Петров.

— Вызвали, как только смогли. Но пока они доехали, пока развернулись… — Петр Ильич махнул рукой. — Все, что могло гореть, сгорело. Хорошо, что ветер был в другую сторону, а то и соседние цеха бы занялись. Мы сами, своими силами, начали тушить, да толку… пыхнуло как порох.

Петров кивнул и пошел к цеху. Петр Ильич пошел за ним, но через некоторое время остановился:

— Иван Павлович, там все еще в дыму. Я бы не советовал…

— Мне нужно посмотреть, — ответил Петров, переступая порог.

Внутри было черно. Стены закоптились до основания, крыша местами обрушилась, и через дыры пробивался тусклый утренний свет. Все было покрыто пеплом, и над всем висел запах гари, смешанный с кислым, химическим запахом горелой изоляции и металла. На полу — лужи замерзшей воды от тушения.

Иван Павлович медленно обошел место, где стояла установка. От нее ничего не осталось — только обугленный металлический каркас, который покорежило от жара, и груда пепла на месте чанов.

Он остановился у того места, где должен был быть электролизер. Все было черным, ничего не сохранилось.

— Иван Павлович, какое горе! — прошептал Петр Ильич, тяжело вздохнув. — Ведь столько сил потрачено! И все в пустую.

Иван Павлович не ответил. К чему пустые разговоры?

Он принялся осматривать установку. Загорелась? Просто так? Нет, тут явно что-то не то. Есть причина. И ее нужно найти.

Среди пепла, у самой стены, лежал кусок провода. Толстый, медный, в черной, обгоревшей изоляции. Иван Павлович присел, чтобы лучше его разглядеть. Конец провода был странно ровным — не оплавленным, а… перерезанным. Как будто кто-то аккуратно, кусачками, перекусил его, прежде чем замкнуть.

Иван Павлович даже дышать перестал. Перерезан провод? Случайность? Или…

Петров поднялся, вытер руки о пальто. Он ничего не сказал Петру Ильичу, но в его голове уже начинала вырисовываться картина. Кто-то перерезал провод. Кто-то специально устроил короткое замыкание. Это не было случайностью.

«Диверсия», — подумал Иван Павлович, хмуро оглядываясь. Не думал он, что все обернется вот так. Хорошо, что жертв нет.

«Пока нет», — хмуро ответил Иван Павлович.

— Петр Ильич, — сказал он, выходя из цеха, — вы ночью никого не видели около цеха?

Инженер наморщил лоб, задумался.

— Нет, вроде. Но… погодите. Я когда шел к цеху, мне показалось, что у забора кто-то мелькнул. Я подумал — собака или кошка. Но сейчас, когда вы спросили…

— Где именно мелькнул?

— Вон там, — Петр Ильич показал на дальний угол забора. — Около старого склада. У нас тут собаки ходят, так что может и она. Иван Павлович, а вы что, думаете, что…

Он не договорил, пораженный догадкой.

— Пока ничего не могу сказать, — ответил Иван Павлович. — Будут улики — тогда и будут озвучены версии. А пока мне нужно кое-что проверить.

Он пошел к забору. Снег там был еще не утоптан, и он увидел следы. Следы сапог — взрослого человека, которые вели от забора к цеху, а потом обратно. И нигде больше — ни к другим цехам, ни к проходной.

Иван Павлович остановился, присел на корточки, рассматривая следы. Они были свежими — края еще не обтаяли. Кто-то был здесь ночью. Кто-то, кто знал, где находится цех. И наверняка этот кто-то и перерезал провод. Тот, кто хотел уничтожить его работу.

Ждать комиссию и милицию Иван Павлович не стал — нужно работать по горячим следам, и в переносном, и в прямом смысле. Искать следы прямо сейчас. Вместе с Петром Ильичом пошел по цехам, разыскивая рабочих, которые могли быть на заводе в ту ночь. Первым он нашел Василия Борисова — пожилого механика, который курил у ворот, когда все случилось.

Василий стоял у старой бочки, грея руки о кружку с чаем. Увидев Петрова, нахмурился, но не удивился — видно, ждал вопросов.

— Иван Павлович, — кивнул он, — Петр Ильич сказал, вы будете спрашивать.

— Буду, — ответил Петров, присаживаясь на ящик рядом. — Расскажите, что видели.

Василий затянулся, выпустил дым.

— Да что рассказывать? Пыхнуло знатно. Горело так, что жар стоял как в бане. Искры летели — будь здоров!

— Василий, ты давай не про пожар, — остановил его Петр Ильич.

— А про что?

— Ну, может видел что-то?

— Да что видел? Пожар видел — про него и рассказываю.

— Может, людей видел незнакомых? — осторожно произнес Иван Павлович.

Василий задумался. Кивнул:

— Видел. Ну, я тогда, ночью, покурить вышел. Время было — не скажу точно, но уже стемнело. Папиросу, значит достал. Прикурил. Я обычно «Трезвон» покупаю, а тут в лавке «Трезвона» не было, я «Сафо» папиросы взял. Крепкие они, зараза, горло дерет.

— Василий, ты не отвлекайся, суть говори, — с трудом сдерживая терпение, сказал Петр Ильич.

— Угу. Стою, значит, у ворот, курю, смотрю на дорогу. И вдруг вижу — к цеху подходит человек. Не наш, не рабочий. В длинном темном пальто, в шляпе. Лица не разглядел, темно было. Постоял минуту, посмотрел на цех, потом развернулся и ушел.

— Не заходил в цех?

— Не заходил.

— Уверен?

— Конечно. Я ведь стоял, смотрел. «Сафо» крепкие папиросы, их в две тяги не выкуришь, вот и стоял, смолил неспеша. А этот незнакомец постоял немного да ушел.

— В какую сторону ушел?

— Вон туда, — Василий показал на угол забора. — Я подумал, прохожий. Мало ли кто по заводу шастает.

— Он что-то нес в руках? — спросил Петров.

— Не видел. Руки в карманах были. Или под пальто — не разобрал.

Петров поблагодарил, двинулся дальше.

Второй свидетель нашелся в мастерской. Молодой рабочий Степан возился с каким-то двигателем, вытирая руки ветошью. Он был бледен, еще не отошел от ночных событий.

— Степан? — позвал Петров.

— Я, — парень поднял голову. — Вы про пожар расспросить?

— Да. А вы что-нибудь видели?

Степан помялся, опустил глаза.

— Я уже перед самым пожаром заметил, что дверь в цех приоткрыта. Мы же ее закрывали, когда уходили. Я еще подумал — Петр Ильич открыл, проветривает. А потом, когда огонь начался, я понял — не мог он открыть. Он же с нами был, тушил.

— А вы не видели, кто мог открыть дверь?

— Нет, — Степан покачал головой. — Я только дверь увидел, уже открытую.

Иван Павлович глянул на Петра Ильича, тот пожал плечами.

— Все-таки ваша версия оправдывается, — совсем тихо произнес он.

Иван Павлович нахмурился. Не хотелось ему, чтобы версия поджога была реальной. Пусть была бы неисправная проводка, ошибки в расчетах, да что угодно. Но только не диверсия. Потому что это бы означало, что те недоброжелатели, которым его разработки не по нраву, ограничиваются не только пустыми угрозами, но и готовы предпринять кардинальные меры.

Но выходило все именно так, что этот поджог был заранее спланированным.

Кто мог это совершить? Коробейников? Тот неприятный гость, который приходил к нему в больницу и плел какую-то ахинею, пытаясь отговорить его и отказаться от своих разработок.

«Коробейников… — подумал Иван Павлович. — Надо бы подробнее узнать кто он такой».

— Спасибо, Степан, за информацию, ты очень помог.

Петров кивнул и пошел к проходной. Третий свидетель, сторож Пантелей, который дежурил в ту ночь, нашелся не сразу. Его обнаружили в будке дворника, где он спал. Старика пришлось разбудить.

— Пантелей Максимович, — сказал Петр Ильич, останавливаясь у будки, — вы в ту ночь видели кого-нибудь?

— Видел, — старик кивнул, не поднимая головы. — Одного. Вышел оттуда, — он кивнул в сторону сгоревшего цеха. — Через час после того, как вы уехали. Я уж не знаю, как он там оказался, я его не видел, когда он входил. Может, через забор перелез.

— А почему не остановили? Вы же сторож, должны остановить.

— Как же не остановил? Остановил, — кивнул Пантелей Максимович. — И расспросил, как полагается. Работа все-таки моя, знаю, что делать.

— И? Что-то он сказал?

— Сказал, что потерялся, искал туалет. Я показал, где у нас уборная. Он поблагодарил и ушел. Больше я его не видел.

— Ушел? Вы просто так его отпустили?

— А что же мне с ним делать? — улыбнулся Пантелей Максимович. — Ничего он не стащил. Что же мне, просто так его задержать нужно было? Тут знаете сколько порой людей разных ходит? Как дождь пройдет, так на Сосновой улице дорогу лужа огромная перегораживает. Все люди сюда ходят, чтобы лужу ту обойти. Вот и этот, наверное, тоже обойти решил. Хотя, дождя не было. Ну может снегом припорошило? НУ и в туалет хотел он. Не на улице ему же в самом деле.

— Добрый ты, Пантелей Максимович, — вздохнул Иван Павлович. — Ну да ладно, чего уж. Он высоким был, незнакомец тот? В темном пальто?

— Да, пальтишко теплое и темное, но не сказать, что дорогое. И заплатка имелась. А еще в шляпе он был. Хоть и холодно к вечеру было, а он в шляпе.

— Что за шляпа?

— Да обычная, — пожал плечами Пантелей Максимович. — Какая у всех. Лица не запомнил — темно было. Но фигура высокая, сутулая.

— Вот сколько это было?

— Так-с… — Пантелей Максимович задумался. — В восемь было. Уже темно, зимой рано темнеет.

— Уверены, что в восемь?

— Да. Я ведь покурить вышел, на часы взглянул. Ровно восемь и было. А потом, с минут спустя и незнакомец тот нарисовался.

— Значит, в восемь…

Дальнейшие расспросы ни к чем не привели, поэтому Петров поблагодарил старика и отошел. Итак, что имеем? Человек в темном пальто, в шляпе, который прошел к цеху, подождал, пока никого не будет, открыл дверь, перерезал провод и вышел. А потом спокойно вышел через проходную, сказав, что потерялся.

Все было продумано и сделано чисто.

И вновь перед лицом возник образ Коробейникова. Неужели он? Вот ведь подлец. Впрочем, прежде чем обвинять его в чем-то, нужно разобраться, и как можно быстрее.

Иван Павлович не стал откладывать. Прямо с завода, не заезжая домой, он отправился в Наркомпрод. Всю дорогу в пролетке он прокручивал в голове услышанное от рабочих, и холодная, тягучая уверенность крепла: Коробейников все же причастен. Вопрос был только в том, как это доказать.

Здание Наркомпрода на Мясницкой выглядело как все казенные дома той поры: серое, многооконное, наспех побеленное. Иван Павлович поднялся на второй этаж, где размещалась канцелярия, и попросил секретаря — молодую женщину с усталыми глазами.

— Уважаемая, подскажите по одному вопросу. Мне нужно узнать, где был товарищ Коробейников вчера вечером, — сказал он, предъявив удостоверение.

Секретарь, юная девушка, посмотрела на него с легким подозрением.

— А вам, собственно, зачем?

— Вчера к нему товарищ Семашко дозвониться хотел, да так и не смог. Попросил меня узнать — может что случилось?

— Дозвониться? Я не получала никаких звонков. Все вызовы через меня проходят.

— Звонок был напрямую, — как можно таинственнее произнес Иван Павлович. — Вопрос был очень важный, — и кивнув на потолок, еще более таинственно добавил, — оттуда. Понимаете, о чем я говорю?

Секретарь вопросительно глянула на потолок, но спрашивать ничего не решилась, вместо этого, полистала журнал, нашла нужную страницу.

— Евлампий Сергеевич был на совещании с четырех до восьми вечера. Я записывала. Вот, — она развернула журнал, показывая записи. — Присутствовал до конца. После совещания был тут еще до девяти тридцати — бумаг много накопилось, работал с ними. Потом за ним машина приехала, и он уехал домой. Примерно без четверти девять.

— Вы уверены?

— Я сама видела, как он уходил. Забирал пальто у гардеробщицы. Сказал, что устал, хочет домой.

— И когда тут работал видели его?

— Гражданин, к чему такие расспросы?

— Я же говорю, дело государственной важности.

— Да, он был тут, вон в том кабинете, я приносила ему чай.

Петров записал время, поблагодарил и вышел в коридор. Алиби у Коробейникова железное. Он был на совещании, его видели, он ушел поздно. Он не мог быть на заводе.

Вот ведь черт, что-то не складывается.

Но Иван Павлович не мог отбросить эту версию. Слишком многое указывало на Коробейникова: его визит в больницу, его угрозы, его сравнение крестьян с обезьянами, страх потерять контроль над продовольствием. Он был напрямую заинтересован в провале проекта.

И если он не мог быть на заводе сам, то… мог послать кого-то другого. Ему не нужно было делать это лично — он слишком умен для этого. Да, вероятнее всего был какой-то наемник.

Нужно искать другие доказательства. Кто-то, кто мог бы связать Коробейникова с поджогом. Кто-то, кто знал о его планах. Кто-то, кто говорил с ним по телефону, планировал эту ночь. М-да, найти такого человека будет не просто.

Иван Павлович уже взялся за ручку двери, собираясь выйти на улицу, когда дверь кабинета напротив распахнулась, и на пороге появился… Коробейников. Он был в том же безупречном костюме, с тем же портфелем в руке и той же сладкой, фальшивой улыбкой на лице.

— Иван Павлович! — воскликнул он, голос его был мягким, почти радушным. — Какая неожиданная встреча! Вы ко мне?

— Нет, — ответил Иван Павлович. — Не к вам.

Внутри все напряглось и натянулось в струну. Вот ведь черт! Вылез, когда не надо этот Коробейников!

— Я по другому вопросу.

— По какому же? — Коробейников сделал шаг навстречу, загораживая дорогу. — Может быть, я смогу вам помочь? Я здесь, знаете ли, свой человек. Многие вопросы решаются быстрее, если знать, куда идти.

— Спасибо, — холодно сказал Иван Павлович. — Я уже все выяснил. Мне пора.

Коробейников наклонил голову, и его глаза на мгновение стали чуть прищуренными, будто он читал Петрова, как открытую книгу.

— А я ведь слышал о вашем несчастье, Иван Павлович, — сказал он, и голос его стал чуть тише. — Пожар на заводе. Ужасная потеря. Я очень сочувствую вам.

Иван Павлович остановился. Внутри все сжалось.

— Откуда знаете?

— В Москве все знают, Иван Павлович, — улыбнулся Коробейников. — Слухи разносятся быстро. Особенно такие слухи. И, как я понимаю, ваша установка не подлежит восстановлению?

— Пока не знаю, — сухо сказал Петров.

— Я надеюсь, вы не будете восстанавливать ее, — мягко продолжил Коробейников, понизив голос. — Это был знак, Иван Павлович. Знак того, что такие проекты не для нашей страны. Они опасны. И вы, умный человек, должны это понять.

Иван Павлович невольно сжал кулаки. Он хотел сказать ему все, что думает, но вовремя остановился. Это было бы ошибкой.

— Возможно, вы правы, — сказал он, глядя Коробейникову прямо в глаза. — Но я пока не решил.

— Решайте быстрее, Иван Павлович, — Коробейников подошел ближе. — Время не терпит. А такие проекты, как ваш, могут принести много бед. Не только вам, но и тем, кто рядом с вами.

Он улыбнулся, кивнул и прошел мимо Петрова, направляясь к выходу. Иван Павлович остался стоять, глядя ему вслед.

Отпустив пролетку, Иван Павлович поднял воротник пальто и зашагал домой, к себе, на Сретенку. Ветер выл в проводах, бросая в лицо пригоршни снега. Смеркалось. Зажигались редкие фонари. Лампочки, горевшие в полнакала, почти не справлялись с навалившейся декабрьской тьмой. В домах столь же тускло светись окна.

Рядом с парадным стоял большой незнакомый автомобиль — черный лаковый «Паккард» с понятым верхом, некогда солидный, но ныне явно побитый временем и условиями службы. Треснутая левая фара, царапины… Такая дорогая машина — и вот! Странно, но водителя в кабине не было. Хотя, чего тут странного? Верно, заглянул к кому-нибудь на чай… к какой-нибудь веселой подружке.

Открыв дверь, доктор вошел в парадное…

И тут же отпрянул, увидев метнувшуюся с лестницы тень! Прижался к стене, вытащив из кармана браунинг… Предосторожность по тем временам вовсе не лишняя — в столице «шалили» банды, милиция не справлялась.

— Иван Павлович! Вы?

Прозвучавший в полутьме голос показался знакомым.

— Да, я, — не опуская пистолет, негромко отозвался Петров. — А вы кто?

— Да Господи ж, Боже! Я сосед ваш — Березкин!

Уфф… Убрав браунинг, Иван Павлович перевел дух:

— Вечер добрый, Андрей Христофорович! Что-то вас, на ночь-то глядя, на улицу потянуло? Погода-то — жуть.

— Так — дела-с! Никуда не денешься… Иван Павлович! — оглянувшись по сторонам, сосед понизил голос. — Там у вас это… Гости! Думаю, из ЧеКа… или кто похуже! Анну Львовну под руки привели.

— Анну? Под руки⁈ — взволновано ахнул доктор.

— Я бы даже сказал — притащили.

Поправив шляпу, Березкин пригладил щегольские усики. Правду сказать, Андрей Христофорович был тот еще тип! Одевался всегда с иголочки, домой приходит поздно, частенько под хмельком. Остальные соседи — пролетарии — его на дух не переносили, так что общался Березкин лишь с четою Петровых да со старорежимной старушенцией Софией Витольдовной.

Верить такому товарищу? Хм… Однако вот — «Паккард»! Не каждая организация может себе позволить. Разве — ЧК… или вот, бандиты. Как бы то ни было, а Аннушка сейчас у них в руках! В ее-то положении…

— Я так думаю, они засаду устроили! Потому и предупредил. Хороший вы человек, Иван Палыч…

Скривив губы, Андрей Христофорович искоса посмотрел на соседа:

— Может быть, парочку крепких парнишек позвать? Я могу… Если с полчасика подождете.

— Да не, спасибо. Сам разберусь.

— Ну-у, смотрите… Ваши дела! Тогда — бон шанс, мон ами!

— Мерси! — хмыкнув, отозвался доктор.

Простившись, Березкин вышел на улицу.

Чуть постояв, Иван Павлович вновь вытащил пистолет и быстро поднялся по лестнице. Достав ключ, осторожно отпер дверь… Вошел в темный коридор, прислушался.

На кухне шипел примус. Вкусно пахло жареной картошкой и салом! Из комнаты Петровых доносились веселые голоса и смех. Кажется, смеялась Анна Львовна.

Интере-есно, что бы это все значило?

Хмыкнув, Иван Павлович резко толкнул дверь…

— О! Вот и Ваня! — обернулась со стула супруга. — Я же говорила — скоро придет.

— Ну, здорово, Валдис! — Иван Павлович снял шапку и с облегчением рассмеялся. — А я-то думаю, кто тут?

Сидевший за столом на кухонной табуреточке молодой человек лет тридцати — старый приятель доктора, чекист Валдис Иванов, усмехнулся и протянул руку:

— Здравствуй, здравствуй, дружище! Сколько лет, сколько зим! Слыхал, слыхал про твои волжские дела… Лихо! Чего не заходишь? Зазнался совсем?

Иванов выглядел, как всегда, элегантно и строго. Узкое, тщательно выбритое, лицо, безукоризненный пробор, белая, с галстуком, сорочка под чекистской курткой. Вполне приличный юноша из семьи старомосковских обрусевших латышей. Из бывших сыскных, возможно даже — из охранки. В ЧК он был как раз на своем месте, соединяя в одном лице качества опытного оперативника и следователя.

Вот, черт побери, с кем и поговорить! О том же Коробейникове, обо всем… Только не сейчас, не при Анне. Ей волноваться нельзя.

— Ой! — вдруг всполошилась Анна Львовна. — Там же примус, картошка… Валдис принес… Вань, глянь а? Я только что мешала, но… Если готова — неси.

Картошка оказалась вкусная, пусть даже немного и подмороженная, зато — на сале!

— Сало Максу родственник из деревни привез, — нарезая хлеб, скупо пояснил гость. — Вот я у него немного и реквизировал. А картошку пайком выдали… Как раз кстати пришлось!

— Валдис к нам в Наркомпрос заезжал, — вытащив тарелки, пояснила Аннушка. — Ну, и меня встретил… на лестнице…

Она явно подмигнула чекисту, думала, что незаметно, но… Иван Палыч покусал губу — видать, не так уж и проста вышла встреча…

— Да-да, — тут же закивал Валдис. — Встретил и предложил подвезти. У нас как раз новая машина…

— «Паккард»?

— Он! У спекулянта Харитонова реквизировали. Вот я на ней и…

— Стоп! — ахнул доктор. — Ты ж водить не умеешь!

— Теперь — умею, — Иваново самодовольно улыбнулся и потянулся ложкой за картошечкой. — Два месяца уже вожу! Шлоссер научил.

— Шлоссер… Его б самого подучить не худо!

Максим Шлоссер был напарником Иванова в ЧК, брюнет лет двадцати, сухой и костлявый, с глазами-буравчиками и энергией средней величины электростанции. Таких молодых да ранних в ЧК тогда было много. Тот же Яков Блюмкин, начальник иностранного отдела… Себе на уме и тот еще интриган.

— Вообще, как сам? Как Макс?

— Работаем, — гость развел руками, и, подмигнув, вытащил из кармана фляжку. — Под такую картошечку — грех не выпить! Можно, Анна Львовна?

Рассмеявшись, женщина махнула рукой:

— Да пейте! Сейчас стаканы дам…

— Сиди, сиди, милая… — быстро вскочив, Иван Павлович достал из шкафа парочку граненых стаканчиков. — Самогон?

— Обижаешь! — приосанился гость. — Коньяк! Настоящий, шустовский. Ну! За встречу, что ли?

За разговором обсудили все последние новости: организацию Государственной школы кинематографии при Наркомпросе, создание рабфаков, появление Театрально-драматургической мастерской Красной Армии…

— Там у них такой замечательный драматург! — заварив чай, нахваливала Анна Львовна. Что ни пьеса — то откровение! «Красный год», «Кровавое воскресенье»… Как же его? Ммм… Всеволод… Мейерштольц, что ли… Нет! Мейерхольд, точно! Из наших русских немцев…

— Вы имя-то уже придумали? — покосившись на живот Анны Львовны, поинтересовался гость. — Думаете, кто будет? Мальчик, девочка?

— Судя по животу, девочка, — хозяйка ничуть не смутилась, видать, вопрос этот задавали ей очень и очень часто. А имя… Может быть — Дарья? В честь бабушки?

— Эльвира — тоже хорошее имя, — потупился Иван Палыч.

Там, в той своей, прошло-будущей жизни, он именно так хотел бы назвать дочку… если б та появилась. Увы, тогда с детьми не сложилось, не повезло… да и бывшая жена детей не хотела, если честно. Карьера, то, се… Зато здесь…

— Дарья, Эльвира? — Иванов вдруг расхохотался. — Вы, прямо как отсталые люди рассуждаете! Из какого-нибудь там старорежимного Козоедовска. Ребята! Как сказал наш шеф, Феликс Эдмундович — имя должно звучать не только красиво, но и современно! И — политически грамотно. Вот, например — Даздраперма!

— Кто-кто? — округлила глаза Аннушка.

— Даздраперма, — подняв верх указательный палец, чекист покачал головой. — Сокращенное от «Да здравствует Первое мая».

— А-а! Красиво, да… Только как-то… длинновато.

— Есть еще — Коммунэра — «коммунистическая эра», — продолжал гость. — Праздносвета — «праздник советской власти», Реввола — «революционная волна»… Ну, или совсем простенькие — Искра и Люция.

— А вот эти — очень даже! — Анна Львовна оживленно всплеснула руками. — Люция — это ведь от «революции», да?

Еще поговорили о скором приезде в Москву Александра Блока:

— Интересно, где он будет выступать?

— В Петрограде, говорят, в Техноложке было все забито! Яблоку негде упасть.

— Еще бы! Такие стихи не каждый сочинять может. Это вам не какой-нибудь КаЭр!

— А мне еще Северянин нравится… — скромно призналась Аннушка. — И Маяковский… правда, не весь. Ну, вот это… А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?

Часов в десять Иванов взглянул на часы и стал собираться:

— Рад был! Однако, поздновато уже… Пойду!

— Я провожу! — дернулся доктор. — Можно, Аннушка?

— Проводи, чего уж… Я пока посуду…

— Нет уж, милая! Посуда нынче на моей совести. А ты ложись.

Анна Львовна фыркнула и приложила ладонь к виску:

— Слушаюсь и повинуюсь! Как верная жена.

Покинув квартиру, приятели уселись на широком подоконнике лестничной клетки. Поговорить еще нужно было о многом… вовсе не предназначавшимся для женских ушей. Внизу, во дворе, скрипя, раскачивался на ветру тусклый фонарь. Бежали по потолку и стенам желтые блики. Распахнув форточку, Иванов вытащил портсигар и искоса глянул на доктора:

— Что-то хочешь спросить?

— Анна!

— Ну да… — чекист чиркнул спичкой. — Плохо ей в наркомате стало. Сам понимаешь… Не надо бы ее на работу пускать!

— Ее не пустишь, ага!

— Понимаю… И все ж… Вот-вот рожать и…

— Да! — согласно кивнул Иван Палыч. — Завтра заставлю остаться дома. И лично поговорю с Луначарским… Что за папиросы? «Сафо»?

— Хо! «Сафо»! У нас попроще — «Рабоче-крестьянские». Центртабакпром… — закурив, чекист хитровато прищурился. — А ты что это, Иван Палыч? В папиросах разбираться стал? Неужто, курить надумал?

— Не в курении дело… — покачал головой доктор. — Тут… кое-что произошло. Посоветоваться с тобой хочу! Понимаешь, такое дело…

Валдис был из тех, с кем Иван Павлович мог говорить предельно откровенно. Кто имел власть, и у кого можно было попросить не только совета, но и помощи. И быть уверенным, что не получишь отказ.

Не вдаваясь в общую теорию борьбы с голодом, Петров кратно — но, четко и обстоятельно — изложи приятелю все то, что произошло на заводике… а так же упомянул и о Коробейникове — не забыл.

— Пожар, говоришь? — выслушав, Иванов выпустил в форточку дым. — Понимаешь, если б там целый завод сгорел… А то — мелочь… Да не горячись ты! Понимаю, что для тебя-то — не мелочь. Но, увы… официально я тут вряд ли смогу помочь, не наша епархия. Однако, неофициально — другое дело… Та-ак… Давай попробуем рассуждать?

— Давай!

— Итак… — чекист задумчиво посмотрел на заснеженный двор. — О случившемся пожаре пожарные, в соответствии с инструкцией, должны обязательно сообщить… кому?

— Кому? — эхом откликнулся Иван Павлович.

Иванов выпустил дым:

— Раньше — околоточному либо уряднику, нынче же — старшему милиционеру. Ну, главному на участке… Люберцы, говоришь?

— Так.

— Глянем! Теперь — о Коробейникове… — выбросив окурок в стоявшую на подоконнике импровизированную пепельницу из консервной банки, чекист задумчиво покусал губы. — Знакомая, понимаешь, фамилия… Коробейников из Наркомпрода…

— Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения, — дополнил доктор.

— Ага, ага, — Иванов покивал. — А зовут как?

— Евлампий Сергеевич… Такой… лет за сорок, вальяжный…

— Улыбочка такая… противная…

— Вот-вот! Но, откуда ты…

— Проходил он у нас как-то по одному крупному хищению… Свидетелем… — чекист снова вытащил папиросу. — Или — свидетелем его сделали. Ну, подельников своих выдал. Сделали и завербовали. Он по отделу Блюмкина проходил — там с иностранцами связано… Так что, полагаю, нынче он личный агент Блюмкина! Уж Яша свои дела не упустит. И доложить умеет красиво. Шеф его ценит!

— Коробейников — агент?

— Думаю — да! Иначе б нарком, товарищ Цюрупа, его давно бы выгнал! За одни только слухи о причастности к махинациям. Александр Дмитриевич — человек прямой, смелый… Ладно! Проверим и Коробейникова… Поглядим, кто таков. Но, Иван Палыч! Ты меня ни о чем таком не просил.

— Само собою…

— Иван Палыч… — уходя, вдруг оглянулся Валдис. — А ты что сам-то всем этим? У тебя ж Ковалев был, парень дельный…

— Отослали Ковалева в командировку, в Уфу, — Иван Павлович вздохнул и потер переносицу. — С важным делом.

— Понятно, — усмехнулся чекист. — Велика Россия, а умных людей… Вон, даже в Совнарком, кого попало, набрали — сам Владимир Ильич сетовал не единожды!

Как сложно было менять время! Старое «осевое время», если говорить словами философа Карла Ясперса, упорно сопротивлялось всем изменениям! Или как-то примерно так… Вот, вроде бы, еще летом закончили Гражданскую войну, вроде бы, справились с голодом, потихоньку водили НЭП… И — на тебе! Мятеж Врангеля в Новороссии, вылазки атаманов Дутова и Краснова, интриги «белой» эмиграции' в Лиге Наций… Вредительство, провал хлебозаготовок — голод! Опять голод, черт… А ведь думали, что все уже более-менее устаканилось! Однако, увы. Весь мерзкий ужас Гражданской войны и военного коммунизма возвращался снова.

Главный врач Николай Рудольфович встретил доктора неприветливо. Ну, а как еще?

— Снова товарища Лебедева решили навестить? — натянуто-вежливо осведомился врач. — А я вот вас не пущу! Ей-Богу, не пущу, Иван Павлович! И вы сами все прекрасно понимаете…

— Николай Рудольфович, миленький! — взмолился Иван Палыч. — Клянусь, я — только навестить, поддержать. Вот, у меня тут и передачка — бублики. Вот тут и вам, в ординаторской чаю попить…

Бублики подогнал Иванов. Через свою… гм-гм… знакомую булочницу. Кстати — хорошая девушка! И — хорошенькая. Ничего, что болтушка и…

— Ох, Иван Павлович! Хитрый вы, аки змей.

— Символ медицины!

— Вот-вот, я и говорю…

Лебедев лежал на койке в отдельной палате, все еще бледный, но веселый. При виде доктора он довольно улыбнулся и даже попытался привстать.

— Лежите, лежите, Федор Кузьмич! — Иван Павлович одернул наброшенный на плечи белый халат и присел на стул, рядом. — Ну, что же… Как вы тут? Как кормят?

— Как у нас в деревне частушки пели… — поморгал Лебедев. — Кашу манную варЯт, девок трогать не велят!

Шутит… Значит, и впрямь — на поправку. Ну, и слава Богу…

Доктор не знал, как заговорить о сгоревшей машине, однако, пациент начал первым:

— Слыхал и я о пожаре, Иван Палыч… Что? Все плохо там?

— Да уж, ничего хорошего, — скупо кивнул Петров.

— Ничего! — успокоил механик. — Машина — не человек. Починим! Или новую сладим.

Доктор спрятал усмешку: вот уж, поистине — гвозди бы делать из этих людей!

— Я вот еще что думаю, — между тем, продолжал механик. — Нам ведь таких машин много надобно, так?

— Так!

— Там надо, как у Форда — кон-вей-эр! — новое слово Федор Кузьмич выговорил с трудом, и — по слогам. Но, судя по всему, хорошо понимал, что это такое.

— Конвейер, да, — охотно поддакнул Иван Павлович.

— О-от! Хоть и капиталист этот Форд, а мужик толковый! — Лебедев качнул головой. — А допрежь того, надо бы определить, кто тут, на Москве, чего по этой части может! И ДеПо нам тронуть не дадут, потому как — важнейший транспорт!

— Согласен, — потер переносицу доктор. — А что тогда?

Механик хитровато прищурился:

— А на чем у нас люди ездят? Извозчики — да… и?

— Автомобили! Таксомотор!

— Вот! Авто нынче много… их всех где-то ремонтировать надо! — выпалил Федор Кузьмич. — Спору нет, «Рено» — машина хорошая. Однако же, ведь и ей ремонт дай! В таксомоторах-то они сколько бегают?

Высказанная старым механиком идея выглядела отлично. Как и все, что на бумаге или в уме. А потом ведь могут появиться и овраги…

Все авторемонтные мастерские Петров решил проверить лично, сам. Тем более, что не так уж и много их пока что было.

Нужные адреса Иван Павлович установил довольно быстро, через старого своего знакомца, владельца конторы «Новый таксомотор» Отто Францевича Розенфельда, обрусевшего немца. Просто взял и позвонил — телефонный аппарат в конторе имелся.

— Иван Павлович? Как же, как же, помню! Как сами, как дела? А мне тут намедни Николай Александрович Романов телефонировал, бывший царь… У него такой же таксопарк в Евпатории. Так хочет еще прикупить «Ситроены»… Еле отговорил. Все-таки — новая марка. Лучше уж проверенные — «Рено» или даже «Форд»… Что-что? Ремонтные конторы? Ну, конечно знаю! Одна — на Пречистенке…

Вытащив блокнот, доктор добросовестно записал адреса.

— И вот что я вам скажу, уважаемый Иван Павлович, — уже прощаясь, доверительно произнес в трубку Отто Францевич. — Лучше, чем «Товарищество на паях автомобильного московского общества» вы ничего не найдете! У них там не просто ремонтные мастерские — целый завод! Все могут, все сделают. Раньше, при царе еще, итальянские грузовики собирались выпускать, ФИАТ- пятнадцать. Да что-то вот пока так и не собрались… Так я вам их очень рекомендую, ага!

Домой доктор вернулся на пролетке — с бензином для казенных машин пока что было не ахти, и верная «Минерва» стояла на вынужденном приколе в Совнаркомовском гараже.

В воздухе уже фиолетился вечер. Шел мелкий снег, было не очень холодно и как-то совсем по-рождественскому уютно, хотя, до Рождества еще оставалось недели три.

Парадное было заперто, видимо, дворником, и Иван Палыч прошел под арку во двор. Стряхнул с воротника снег, поднял голову, глянув на знакомые окна…

Что-то вдруг показалось ему странным — что? Вроде бы, все, как всегда… Электричество в столице все-таки было, и в окнах тускло светились электролампочки…

Не во всех окнах… Почему-то — только на кухне!

Что же они все на кухне-то собрались? Ну, Анна Львовна, верно, прилегла отдохнуть — ей свет не нужен. А вот Софья Витольдовна или тот же Березкин всегда общими сборищами брезговали! Что же они, без света сидят? Ладно, поглядим…

Отворив дверь, доктор повесил пальто…

И вздрогнул, услыхав донесшийся с кухни выстрел!

Выстрел? На кухне! Что там могло произойти? Не из-за супа же стрелялись?

Не думая, Иван Павлович выхватил верный браунинг и бросился на кухню… Выкрикнул:

— А ну — руки!

И замер, недоуменно моргнув.

На коммунальной кухне, за составленными вместе столами с нехитрым угощением, собралась вся честная компания, все соседи. Железнодорожники Сундуковы, Игорь и Лена, с двумя детьми подростками, Юлей и Витей, недавние молодожены Мельниковы, Березкин (!), и даже старики! Вредная старорежимная бабуся София Витольдовна и безобиднейший Владимир Серафимович о чем-то благостно переговаривались в конце стола, видать, вспоминали прежнюю жизнь. Анна Львовна тоже присутствовала — держала в руках стакан с морсом! Остальные же пили…

Черт! В руках Березкина исходило пеной настоящее дореволюционное шампанское «Абрау-Дюрсо» с черным имперским орлом на этикетке! Видно, бутылку только что открыли… Вот вам и выстрел!

— Ничего себе, вы гуляете! — доктор смущенно убрал браунинг в карман.

— А, Иван Павлович! Ну, наконец-то! — поднялся с табуретки Игорь Сундуков, мастер из депо «Москва — Сортировочная», атлетического вида мужчина лет сорока с черными пушистыми усами. — Ждем, ждем… Садись, сосед, не стесняйся! Вон, рядом с супругой и размещайся, ага… А вы наливайте уже, Андрей Христофорович! И… спасибо вам за шампанское. Вот уж не думал, что хоть когда-нибудь придется испить!

— Да не за что… — Березкин пожал плечами и скромно улыбнулся. — Передавайте стаканы, товарищи!

— Ну, проходи, проходи, Иван… — махнула рукою Анна. — Ой! Пальто-то сними…

— Ага… — Иван Павлович еще больше смутился. — Сейчас… Извините, что на напугал! Думал, стреляли…

— Ой, да не очень-то мы и испугались, — замахала руками мощная блондинка Лена Сундукова. — А у нас, Иван Палыч, праздник! Нам две комнаты дают в новом доме, на Четвертой Вятской. Далековато, да зато — большие! Уже и ордер подписан, так что завтра переселяемся. Ну, а пока — вот… Прошу не побрезговать.

— Так я мигом! То-то я и смотрю, вы…

Хмыкнув, доктор рассмеялся и вышел. Ну да, ну да, мог бы сразу заметить — Сундуков-то был в пиджаке и светлой сорочке, а его жена — в синем, с белым горошком, платье из креп-жоржета! Приоделись ради праздника-то. Ну, раз такое дело…

— Что ж… Поздравляю!

— Берите, Иван Палыч салат! Да не стесняйтесь, накладывайте. Давайте, я сама вам положу… Ага! Кушайте!

Салат, правда, состоял из картошки и репчатого лука, зато был заправлен настоящим подсолнечным маслом! Так что, не просто картошка, а и в самом деле — салат. Еще имелась просто вареная картошка — исходила вкуснейшим паром в котелке, видать, только что сняли с огня! Буханка ржаного хлебушка порезана тонкими ломтиками… и — чудо-чудесное — сало!

— Картошку по карточкам отоварили. Два мешка! — топорща усы, горделиво пояснил Сундуков. — Мы ж — железная дорога все-таки. А сало — так, с оказией… Закусывайте, не стесняйтесь! Сейчас и самогоночки! Что эту ворвань пить? Ой, Андрей Христофорыч, извините! Не хотел обидеть.

— Ничего. Празднуем! Ну… С новосельем!

— С новосельем семью Сундуковых!

— Ура-а-а!

Выпив, принялись неспешно закусывать… пошли разговоры. Все больше не про политику, про жизнь.

— Андрей Христофорович, — София Витольдовна доверительно склонилась к соседу. — Вы как думаете, кому освободившиеся метражи дадут? У меня, между прочим, в нашей квартире — самая маленькая комната! Практически — чулан.

— Гм-гм, не знаю, — потеребил бородку Березкин. — Это, верно, жилтоварищество будет решать.

— А каким основаниями товарищество будет руководствоваться?

— Честно сказать, София Витольдовна — Бог весть…

— Что? — перегнувшись через стол, Сундуков хитровато посмотрел на обоих. — Гадаете, кому комната наша достанется?

Седенький старичок Владимир Серафимович философски развел руками:

— Так ведь вопрос, господа, насущный! Ой… Товарищи!

— Зря гадаете, — железнодорожник усмехнулся в усы. — Все уже давно решили! В райкомхозе нашу комнату Наркомпроду отдают. Так что поселится здесь какой-нибудь товаровед или завскладом! Полезное, кстати, выйдет соседство.

— У-у-у, — покачал головой Андрей Христофорович. — С Наркомпродом никто спорить не будет! У кого хлеб — у того и власть.

Верные слова — про себя заметил доктор. Вот именно так, лучше не скажешь! Борьба с голодом в нынешних условиях — есть борьба за власть. Накормит советская власть голодных — останется и сама, даже еще более укрепится! Не накормит — увы… Какая-нибудь другая власть будет. Та, которая накормит. Неужто, в Совнаркоме этого не понимают? Там же умные люди… тоже есть.

Кстати — самогон, шампанское… А что если — дешевая государственная водка, своя, советская? Качественная, хорошей очистки… Это ж какие деньги в бюджет! И — на борьбу с голодом. Всего-то и надо, полностью отменить «сухой закон», еще при царе принятый. Все равно закон этот и раньше-то не особенно соблюдали, а уж сейчас и подавно…

А что, водка — это мысль! Это деньги! Главное, вложения-то — минимальные. Надо будет подкинуть этот вопрос товарищу Семашко… А лучше, какому-нибудь прожженному практику из Совнаркома… например — Сталину. Да-да, именно так… Он, правда, хозяйством напрямую не занимается, но… партия ведь может ему этот момент поручить! Если большинство «за» проголосует. Ничего не поделаешь — демократический централизм.

София Витольдовна притащила из своей комнаты граммофон и заигранные довоенные пластинки. Березкин завел пружину… Мария Эмская томно запела про «белой акации грозди душистыя».

— Прошу, товарищи, танцевать! — привстав, галантно поклонился Сундуков. — Ну, конечно, кроме вас, Анна Львовна.

— Да-да, мы, пожалуй, пойдем…

Сундуковы переехали уже на следующий день. Тогда же появился и новый сосед, звали его Евгении Фролыч Коклюшкин, и представился он по фамилии. Вечером случайно встретился с Иваном Павловичем на кухне, протянул руку:

— Коклюшкин. Агент по снабжению. Ваш новый жилец.

Улыбнулся, но так, без особой приязни.

Довольно молодой — лет тридцати — блондин. Длинный, сутулый, с бледным вытянутым лицом и маленькими бесцветными глазками, обрамленными белесыми, как у поросенка, ресницами. Заметная лысина с тщательно начесанной на нее прядью. Одет в серую толстовку и галифе, еще — домашние тапки на босу ногу.

— Иван Павлович? Доктор? Очень приятно. Может, быть, обращусь к вам… В вашей квартире кто-нибудь домашние обеды дает, не знаете? Нет? Жаль, жаль… А во всем доме? Впрочем, я у председателя жилтоварищества уточню… В шашки играете? А в домино? Карты? Вы чего не подумайте — так, от домашней скуки в «дурачка». В подкидного.

— Не нравиться мне что-то наш новый сосед, — присев на край кровати, Иван Павлович нежно погладил жену по руке. — Ну, как ты?

— Все хорошо, — Анна Львовна улыбнулась одними губами. — Но, чувствую — скоро. Скорей бы уже!

— Ничего! Твое от тебя не убежит, — невольно рассмеялся доктор.

По всем его прикидкам, беременность проходила нормально, без каких-либо осложнений. Правда, с периодом зачатия слегка просчитались — поначалу ждали ребенка в конце ноября, но, Иван Палыч все же пересчитал заново, и вышло — декабрь. Теперь уж и впрямь — скоро. Буквально — вот-вот!

— А чего тебе не нравится-то? Что-то конкретное? — Аннушка вскинула глаза.

— Да не знаю, — пожал плечами Иван Павлович. — Скорое, общее впечатление. Какой-то он… скользкий, что ли. Как налим! Вот, вроде бы, шутит, а глаза серьезные, цепкие!

— Ох, Ваня… ты и с Сундуковыми-то не шибко дружил…

— Так некогда же!

— Вот! И я говорю — некогда… Ой… сейчас ребенок… пеленки пойдут, крики…

— Ничего! Стены здесь толстые. Пушкой не пробьешь… Слушай, милая! — доктор вдруг озадаченно посмотрел на супругу. — Может, нам нянечку какую нанять. Ну, тебе в помощь! Ты ведь на работу бросишься месяца через два…

— Нянечку? — растерянно переспросила Анна Львовна. — Я как-то не думала… Но, вообще-то, идея неплохая. Нашего с тобой жалованья вполне хватит! Только ведь… Там у них профсоюз, и надо какие-то договоры…

— Разберемся, милая! И затягивать с этим вопросом не будем.

С Лениным удалось поговорить сразу же после заседания Совнаркома. Помог Сталин, придержал Владимира Ильича в дверях:

— ТАварищ Ленин… С вами тут… хАтят…

— А, Иван Павлович! — обернувшись, живо улыбнулся Ильич. — Помню, помню, батенька! Ну, как у вас дела? Что-то хотели? Только, прошу, поскорее — терпеть не могу резину тянуть!

Ленин слегка картавил, но вовсе не так сильно, как потом изображали в кино. И — да, был крайне собран и деловит. Что и понятно — времена-то тянулись сложные.

— Ну, я пойду тогда, — Иосиф Виссарионович усмехнулся в усы. — Дел в Наркомате много… Иван Палыч, супруга не родила еще?

— Скоро ждем!

— Ну, поклон ей… До свиданья, Владимир Ильич!

— Увидимся…

Председатель Совнаркома перевел взгляд на Петрова и заговорщически подмигнул:

— Славный товарищ — Коба! Чудесный грузин… Ну, а мы с вами, во-он, за портьеру, пойдем. Иначе ходоки поговорить не дадут…

Так, за портьерой и укрылись — вылитые заговорщики! Впрочем, Владимир Ильич подобные ситуации вполне себе жаловал, да и вообще, как любой по-настоящему умный и деловой человек, был весьма склонен к шуткам. Несмотря на всю серьезность ситуации.

Волнуясь, Петров кратко изложил председателю суть ситуации, напирая на необходимость производства специальных машин, не забыл и про водку… Правда, Ленин не дал договорить:

— Знаю, знаю все ваши предложения, знаю. Нарком, товарищ Цюрупа, мне все подробно докладывал. Только вот, увы, денег пока в казне… Все нынче на продукты уходит! На зерно, хлеб… Золота не жалеем! Реквизируем, изымаем… Да что греха таить, из музеев все продаем! Народное достояние… А что оно стОит без народа? А, батенька?

— Очень верно заметили, Владимир Ильич, — покивал Иван Павлович. — Без народа — все ничто. Недаром наша, советская власть — народная!

— Вот именно так! — Владимир Ильич пригладил лысину и хитровато прищурился. — А ведь хорошо сказанулось! Нет, право же — хорошо. Так вот, о ваших идеях… Мы их обязательно обсудим на расширенном заседании Совнаркома! Обязательно. Но, не сейчас! Сейчас, сами понимаете — некогда. Хлеб надо покупать! А у вас, я так понимаю, задача на перспективу…

— Очень и очень близкую, Владимир Ильич!

— Подумаем! Обмозгуем. Подключим товарищей… Цюрупу, Дзержинского, Рыкова… А вот насчет водки можно прямо сейчас начать! Нужен ли нам пресловутый «сухой закон», введенный еще при царе? Зачем государству терять деньги? Которые сейчас так нужны! В том числе — и на ваши машины… Я так понимаю, батенька, тут неплохо бы кооперативы привлечь? Дать какие-то льготы…

— Вот это бы хорошо!

— Ну и славненько! Вы начинайте свои дела потихоньку, а мы поддержим. Если что, обращайтесь напрямую к товарищу Цюрупе! Я его лично предупрежу. Удачи, Иван Павлович! Супруге — нижайший поклон.

Кивнув, Владимир Ильич потер руки и выскочил из-за портьеры, тут же попав в объятия ходоков из какой-то дальней губернии. Этих товарищей Ленин лично приказал пропускать в Кремле немедленно. Так сказать — народная демократия в действии. Служба охраны плевалась, но — приказ есть приказ, никуда не денешься.

Доктор тоже выбрался в коридор, оглушительно чихнув от пыли.

— Будьте здоровы, дражайший Иван Павлович! — обернувшись, язвительно пожелал… Коробейников!

Все такой же вальяжный, с портфелем, с гладко выбритым мягким и сытым лицом. Так причастен он к диверсии или нет? Больно уж нагло себя ведет. Скорее всего — причастен. Доктор повел плечом:

— И вам не хворать, Евлампий Сергеевич!

На том и простились.

Что ж, следовало ждать результатов проверки от Иванова. Следовало ждать… Вот уж верно сказано: ждать да догонять — хуже нету! Кто он, это чертов Коробейников, ответственный чиновник Наркомпрода? Скрытый враг? Дурак? Просто самоуверенный и зажравшийся чинуша? Валдис обмолвился, что Коробейников — возможный агент Блюмикна… у которого тоже рыльце в пушку. Тем не менее, Дзержинский его ценит… хотя и не доверяет. Эх, узнать бы через Бурдакова — тот-то все кремлевские сплетни собирает… Увы — товарищ Бурлаков нынче в отпуске. По болезни. Хм… интересно, по какой? Отправлен куда-то на Валдай, в санаторий…

Что Коробейников делал на заседании Совнаркома? Ведь не первый зам, так себе, седьмая сошка. Хотя, таких-то вполне могли и припахать. По-настоящему болеющие за свое дело люди пустых заседаний страсть как не любят. Вот и товарищ Цюрупа — не исключение.

Интересно, заметил ли Коробейников, как доктор о чем-то говорил с Владимиром Ильичем? Заметил! Наверняка… Да и черт-то с ним, с Коробейниковым! Пусть теперь опасается, ага…

Так… теперь в — больницу, навестить Лебедева. Потом — на завод, посмотреть, как там Петр Ильич справляется… Потом — в московское автомобильное товарищество на паях… Еще у себя в наркомате работы полно — отчеты! Жаль, машина-то на приколе, жаль… Хорошо хоть жалованье пока позволяет на извозчиках… Так, коли так и дальше так пойдет, скоро и извозчики продуктами станут брать!

Как всегда, домой Иван Павлович вернулся поздно. Отпустив пролетку, поднялся домой.

— Милая, я пришел! Милая…

Гулкая тишина в ответ. И кровать — пустая…

Черт возьми… неужели…

Кто-то осторожно поскребся в дверь. Сосед, старичок Владимир Серафимович. Старорежимный, но не вредный. Бывший присяжный поверенный.

— Иван Павлович, а супругу вашу в больницу увезли! Каретой «Скорой помощи», — доверительно сообщил старичок. — Упала Анна Львовна на кухне…

— Господи!

— Хорошо, сосед наш новый там оказался… Он на станцию Скорой помощи и позвонил, от Лыковых, из двадцать пятой. У них аппарат… Лично проводил. Забежал потом, сказал — в Ново-Екатерининскую больницу голубушку вашу рожать повезли. Ну, на углу Петровки и Страстного бульвара. недалеко. Так что все хорошо!

Анна Львовна — в больнице! В Ново-Екатерининской. Рожает…

— Спасибо, Владимир Серафимович!

Нового соседа в комнате не оказалось. Да и не очень-то нужен… Накинув пальто, доктор сбежал по лестнице вниз, на улицу.

Поймать извозчика в столь позднее время — та еще задача, даже на Сретенке! Однако, повезло! Не с извозчиком… Светя фарами, из-за угла вдруг выскочил автомобиль. Ярко-желтый «Рено» со скошенной мордой… Остановился на углу, выпустил пассажиров…

Желтый… и табличка — «Такси»!

— Эй, эй, любезный! — Иван Павлович со всех ног бросился к дверям. — В Ново-Екатерининскую больницу подбросишь? Тут недалеко.

— Знаю! — усатый таксист, повернувшись, распахнул дверцу. — Предупреждаю! Ночью — двойной тариф!

— Сладим!

Рыкнув двигателем, таксомотор ходко покатил по притихшим улицами и бульварам.

Вот и больница. Расплатившись с таксистом, доктор бросился в приемный покой.

— Петрова Анна Львовна? Роженица? — сидевшая за конторским столом дебелая сестрица недовольно поджала губы. — Нету такой! Не поступала.

— Да как же нету-то?

— Сказано — не поступала! Вот, сами смотрите…

Женщина протянула конторскую книгу — журнал приема.

Иванова… Терентьева… Фогельман… — наскоро просмотрел Иван Павлович. Действительно, Петровой не было. Забыли записать?

— Да как забыли-то? — ахнула сестрица. — У нас же больница, а не богадельня какая-нибудь! Нет, значить — нету. И не было. Напутали вы что-то, товарищ! В других больницах справьтесь…

А ведь — мысль!

— Позвольте телефон!

— Не положено! Коли всякий будет по казенному аппарату звонить…

Доктор со вздохом вытащил удостоверение, протянул…

— Нар-ко-мат… здра-во… охраны. охранения… ния… А-а! — женщина захлопала глазами. — Так бы сразу и сказали! Пожалуйста, звоните, дорогой товарищ Петров. Вот вам справочник…

— Благодарю!

Справочник пришелся весьма кстати…

— Девушка, мне бы Старо-Екатерининскую больницу…

Потом были Мясницкая, Яузская, Басманная, Преображенская, Александровская, Павловская, Голицинская…

Анна Львовна Петрова не значилась нигде! Правда, еще оставались частные клиники… Да! Ведь старичок Владимир Христофорович вполне мог что-то напутать! Старость — не радость. Склероз. Да и новый сосед мог уже и вернуться.

До Сретенки Ивана Павловича подбросили на служебном больничном авто — приспособленном для перевозки больных грузовичке ФИАТ-15 с выкрашенным в белый цвет фургоном и водительской кабиной, открытой всем ветрам. Шофер сидел в дубленке и шапке, ну и Иван Палыч — в куцем осеннем пальтеце. Хорошо, не так уж и далеко было ехать.

— Нет, нет, именно та больница… Именно Ново-Екатерининская, не Старо… — оправдывался разбуженный сосед. — Я, дорогой Иван Павлович, на память не жалуюсь. И сейчас еще сопровождаю дела в суде! А товарищ Коклюшкин заскочил потом на минутку, и сразу ушел. Предупредил, что всю ночь на работе будет — конец года, аврал…

Войдя в комнату, доктор устало уселся на кровать… Под подушкою что-то белело.

Конверт!

«Г-ну Петрову И. П.»

Вот так вот — «господину»! Хм…

Дрожащими руками доктор разорвал конверт, выхватив желтоватый листочек:

«Ваша супруга у нас… »

«Ваша супруга у нас. Если хотите, чтобы все было хорошо, встретимся и обговорим условия. Будьте на своем рабочем месте в наркомате с девяти до пяти часов. Мы с вами свяжемся. Органы привлекать не советуем»

Прочитав записку, Иван Павлович вышел на кухню и выпил стакан воды. Словно бы водки бахнул! В глазах все плыло, раздваивалось…

Усталость! Усталость и нервы.

А ну-ка, Иван, соберись! — приказал сам себе доктор. Соберись и подумай, что делать дальше. По крайней мере, пока ясно одно — в ближайшее время ничего плохого с Анной Львовной не случится. Хотелось бы верить… И… ведь ей скоро рожать! Можно сказать — вот-вот…

Интересно, кто это — «мы» и чего они хотят? Подельники Коробейникова… или его хозяева? Устроили диверсию — мало? Хотят весь проект зарубить на корню… руками самого же товарища Петрова! Хитры, ничего не скажешь. Хитрые, самоуверенные, наглые!

Встретиться надо обязательно: интересно, что они попросят? Если велят притормозить проект, то — дело ясное… Не советуют привлекать органы… Ну-ну! И как они узнают?

— Что, Иван Павлович, не спится? — на кухню заглянул сосед, Коклюшкин, в накинутом поверх пижамы халате. По-лошадиному вытянутое лицо его отнюдь не выглядело заспанным, разве что несколько бледным. Так Коклюшкин и всегда был бледным!

— Только что с работы, — разжигая примус, улыбнулся сосед. — Аврал! Сами понимаете — конец года, отчеты… Да все с пометками «Важно! Срочно!». И по срокам — вчера. Думали, до утра не управимся, ан нет… Сладили! Кстати супругу-то навестили уже?

— Почти… — Иван Павлович передернул плечами.

— Как это — почти? — удивленно обернулся Коклюшкин.

— Да вот так, — доктор развел руками. — Приехал я в Ново-Екатерининскую больницу… А там такой нет!

— Как нет? — поставив чайник на примус, вскинул брови сосед. — В карете скорой помощи сказали — именно туда повезут. Ну, туда ж ближе… А! Там, сможет быть, мест не было! Тогда — да, могли и по всей Москве. Вы, Иван Павлович, на станцию скорой помощи звонили?

— Звонил… Не знают.

— Ай-ай-ай! Так, верно, они и сами вам позвонят. Ну, из больницы, где супружница ваша… Вот прямо на работу и позвонят. Так что не переживайте! Может, чайку?

— Да нет, спасибо, не хочется, — отказался доктор. — Пойду, пробую уснуть.

— Ну, покойной ночи тогда!

Иван Павлович забылся тяжелым сном лишь под утро, когда надо уже было вставать. Поднялся, превзмогая усталость, оделся, вышел в коридор…

— Доброе утречко! — пожелал, выйдя из ванной, Коклюшкин. — Уже на работу? Однако, раненько вы!

— Да хочу вот, пройтись. Голову привести в порядок.

Чуть подморозило. Над крышами зданий занималась утренняя заря. В пролетах улиц дул промозглый московский ветер.

Выйдя из дома, доктор немного прошелся по Сретенке, и, завидев извозчика, помахал рукой.

— Куда, дорогой товарищ, изволите?

— На Главпочтамт.

— Ну, это мы быстро! Н-но, милая, н-но!

На Главпочтамте Иван Павлович, на всякий случай покрутился у отдела писем. Проверялся, слонов опытный шпион — нет ли слежки? Не заметив ничего подозрительного, доктор быстренько заплатил на кассе за городской разговор и зашел в телефонную кабинку…

— Девушка, мне Ка три двенадцать двадцать пять… Добавочный тридцать семь!

Это был телефон Валдиса Иванова. Звонить с работы Иван Павлович опасался — телефон вполне мог прослушиваться.

— Пожалуйста, соединяю…

Только бы Валдис оказался на месте! Вообще-то, он рано приходил…

Ага! Есть!

— Валдис, это Петров… Помнишь, мы с тобой насчет бильярда договаривались…

Ни о чем они не договаривались! Доктор произнес эту фразу на всякий случай, перестраховываясь.

— Ва-алдис! Ты спишь, что ли там?

— Ива-ан Павлович! — вместо хрипловатого голоса Иванова в трубке вдруг послышался чей-то вальяжный баритон. — Ну, мы же вас просили!

— Кто вы? — повысил голос Петров. — Что просили?

— Ну, вы же прочли послание. Только не говорите, что нет! — хохотнули в трубке.

— Где моя жена? Что с ней?

— Сегодня узнаете, — невозмутимо пояснил баритон. — Вам же сказано… Вернее, написано. Да! И насчет ЧеКа… На первый раз прощаем! Но, с бильярдом в обществе чекистов покуда настоятельно прошу повременить!

В трубке послышались гудки…

Та-ак, — выйдя на улицу, Иван Павлович потер переносицу. Вот, значит, как! Эти ребята легко прослушивают телефоны ВЧК! Верно, потому, что сами там и работают. У того же Яши Блюмкина в иностранном отделе. Он там много кого пригрел.

И… что же делать? Как попросить помощи? Да легче легкого — кого-нибудь с запиской послать… Или, сначала все же дождаться звонка? Вот еще интересно — а почему они (кто бы это ни был) просто не уберут его, доктора Петрова, со сцены? Ну, пристрелили бы где-нибудь, не говоря худого слова… или наняли бы утырка с ножом… Не-ет! Выстраданные Иваном Павловичем идеи уже пошли в СНК! О них услышали, узнали… Кто-нибудь когда-нибудь все равно возьмется и доведет дело до конца. А потому, именно Петров — сам! — и должен похоронить и дискредитировать все свои задумки!

Задумки… Да что там задумки. Самый настоящий рывок! И кто-то очень хочет, чтобы такого рывка в Советской России не случилось.

Обедать Иван Павлович не пошел. Купил пирожки с ливером у торгующих на улице бабушек. Мука была серая, плохая… Ну, хоть такая пока что есть. Эх…

На столе зазвонил телефон…

Наконец-то!

— Да! Слушаю, Петров.

— Здравствуйте еще раз, Иван Павлович…

Тот же вальяжный баритон!

— Пирожки больше у бабушек не покупайте. Еще отравитесь! — хохотнули в трубке. — Сходите в столовую, у вас же еще семь талонов осталось, нет?

Все знают! Следят. Обложили, как волка… Или просто — давят на нервы!

— Теперь к делу, — голос стал серьезным. — Сейчас — ровно двенадцать. Через два часа будьте на Курском вокзале у кассы номер семь. Секретарю скажете, что поехали с проверкой по госпиталям.

Звонивший резко оборвал разговор. Да и о чем было говорить-то? Все инструкции даны и поучены.

Через два часа… На Курском вокзале…

Иван Павлович был у седьмой кассы без десяти два. Вокруг толпился народ. Кто-то ругался, кто-то пытался пролезть без очереди, кто-то громко орал…

— Мне до Брянска, до Брянска, красавица! Два билета. Два! Согласен на плац-карту… Сколько-сколько⁈ А общие вагоны есть?

— Товарищ! Вы там корову покупаете, что ли?

— Да-да! Очередь не задерживай, ага!

— Иван Павлович?

Двое парней в серых армячках и такими же серыми лицами. Оба в одинаковых смушковых шапках. Один — высокий, усатый — в сапогах, второй — упитанный круглолицый — в валенках с галошами.

— Он самый.

— Идемте.

Круто повернувшись, усатый быстро зашагал к выходу. Напарник его держался сзади, сразу за доктором. Иван Павлович чуть ли не физически чувствовал на себе его буравящий взгляд.

На привокзальной площади все трое уселись в пролетку с поднятым верхом. Снежный покров еще не устоялся, на санях пока что ездили лишь в деревнях. На козлах уже дожидался дюжий диковатый мужик с пегою клочковатою бородою. Иван Павлович уместился между парнями.

Усатый зыркнул глазами:

— Повернитесь-ка!

Ага… Завязали глаза. В шпионов в детстве не наигрались.

— Едем! — повелительно бросил усач.

— Н-но!

Зацокали копыта по мостовой. Закачалась на рессорах коляска. Хорошая коляска, с фонарями, целое ландо! И лошадь откормленная. Однако, никакого номера нет. Значит, не извозчик. Хотя таких вот «бомбил» без всякой лицензии сейчас в Москве — что грязи! Сельскохозяйственный год закончен — мужичкам подработать надо.

Цокали копыта, качалась коляска… Вокруг слышались гудки и рычанье моторов. Какая-то людная улица или бульвар… Вот повернули налево. Моторы стихли… Справа — шум и ребячьи крики. Школьный двор? Снова бульвар… Повернули… Остановились — кто-то открывал ворота…

— Н-но! Тпру-у-у!

— Приехали, Иван Павлович. Прошу!

Приятный трехэтажный особняк с эркерами и каменными львами по обе стороны крыльца. Вычищенный от снега двор занимали несколько пролеток и два автомобиля. Да, на какой-нибудь бандитский притон это ничуть не походило. Да и людей вокруг было довольно много, и никто не обращал на доктора и сопровождавших его парней никакого внимания. Лишь швейцар на входе услужливо придержал дверь…

— Спасибо, милейший.

Поблагодарив, усатый повернулся к Петрову:

— Сейчас налево… Вон, по коридору. К вам подойдут!

Пожав плечами, Иван Павлович снял шляпу и направился в указанную сторону, где располагалось что-то вроде зимнего сада со скамеечками. На скамеечках сидели люди, одни были в уличной одежде, другие — в пижамах и халатах.

Частная клиника! — осенило доктора. Ну, конечно же! Так вот где они спрятали Аннушку!

— Петров Иван Павлович? — подойдя, осведомился важного вида мужчина лет пятидесяти с приятным моложавым лицом с небольшими усиками и с пенсне на кончике породистого, с горбинкою, носа. На пухловатых пальцах блестели золотом обручальное кольцо и перстни. Одет мужчина был в изысканную визитку и тщательно отутюженные брюки.

— Да, я Петров.

— Тогда пойдемте, присядем… Во-он, на ту скамеечку.

— Для начала я бы хотел видеть свою супругу!

— Увидите! — тут же заверил незнакомец. — Пока же — прошу-с…

Черт! Тот самый вальяжный баритон! Так вот кто разговаривал по телефону…

Оба уселись на скамейку, как добрые друзья. Куда делись парни, доктор не видел, но, полагал, что они все же были где-то здесь, рядом.

— Ну, что ж, Иван Павлович… Вот наши условия…

Не тратя времени на представления, мужчина тот час же приступил к главному.

— Вы должны… Нет — просто обязаны! — прекратить все попытки внедрения ваших сомнительных технологий. Крайне несвоевременных для общества и страны! Несвоевременных и вредных.

— Предлагаете людям умереть с голоду? — недобро прищурился Иван Павлович. События развивались примерно так, как он и предполагал.

— Бог с вами, не умрут, — собеседник отозвался довольно жестко. — Американцы помогут… Уже подписан договор о поставках зерна и продуктов.

— Но, пока они еще придут… И не так-то и много будет этой самой помощи! К тому же…

— А вот это вас волновать не должно! — бесцеремонно прервал незнакомец. — Итак, что от вас нужно — вы теперь знаете! И каждый день будете докладывать, что именно сделали. Я лично буду телефонировать, интересоваться. И, заметьте, не только у вас.

— Все же я хотел бы увидеть жену! — привстав, Иван Павлович повысил голос. — Иначе никакого разговора не будет!

Собеседник неожиданно рассмеялся:

— А он уже состоялся, этот важный для вас разговор! Все, что от вас нужно — вы теперь точно знаете. А супругу можете навестить хоть сейчас. Даже забрать домой, если хотите… Второй этаж, восьмая палата…

— Что ж… поглядим… — доктор поднялся на ноги.

— Только помните — в любой момент мы можем сделать с вашей супругой и вами все, что пожелаем, — холодно напомнил незнакомец. — А так же мы видим и знаем каждый ваш шаг! В чем вы, верно, уже имели возможность убедиться.

— Зачем вы устроили пожар? — вдруг спросил Иван Павлович.

— Пожар? — собеседник недоуменно вскинул брови. — Какой еще пожар?

— В Люберцах! Ваши люди сожгли машину!

— Наши люди? Помилуйте-с! Мы такими мелочами не занимаемся, любезнейший товарищ Петров! Коли хотели бы — весь завод бы спалили… Даже не сомневайтесь! Однако же, засим извольте откланяться.

Отрывисто кивнув на прощанье, незнакомец деловито зашагал к выходу…

Пожав плечами, Иван Павлович поднялся по лестнице, придержав по пути девушку в белом халате и шапочке, по всей видимости — медсестру:

— Восьмую палату не подскажете?

— Восьмая? В правом крыле. Товарищ! — сестричка укоризненно покачала головою. — Вы бы пальто сняли! У нас здесь, внизу, гардероб…

— Пальто? Ах, да, да… Конечно…

Оказавшись, наконец, около нужной палаты, доктор осторожно постучал в дверь.

— Войдите! — прозвучал знакомый голос. — Да входите же!

— Анна! — завидев лежавшую на койке супругу, Иван Павлович бросился к ней. — Аннушка! Милая! Как же ты… как…

— Доктор сказал — еще неделя до родов, — привстав, улыбнулась Анна Львовна. — Прописал кое-какие лекарства. И велел — полный покой! Даже на работу ходить запретил… Ой! Как они долго тебя искали! Небось, снова в Люберцах своих торчал?

— Гм… и там — тоже. Гляжу, ты тут одна…

— Так, молодой человек! Почему без халата? — прозвучал позади властный мужской голос.

Иван Павлович резко обернулся, увидев возникшего в дверях щупленького старичка с длинной седой бородой и ехидным взором. Белая сорочка, галстук с золотой булавкой, небрежно накинутый на плечи белый медицинский халат, из кармана которого торчал стетоскоп.

М-да-а… Не очень-то этот старичок похож на сообщника бандитов!

— Ба-а! А я вас, кажется, видел, — неожиданно прищурился старичок. — Ну да, определено — видел. В Наркомздраве, у товарища Семашко. Я как раз к нему заходил.

— Так я же вам говорила, товарищ профессор! — Аннушка встрепенулась. — Муж в Наркомздраве работает… Вот! Это он и есть. За мной пришел.

— Что ж, если хотите, можете супругу свою забрать. Приступ мы купировали. Угрозы для жизни и здоровья матери и плода нет.

— Спасибо, доктор! — искренне поблагодарил Иван Павлович. — А что было-то?

— Показалось, будто воды отошли, — Анна Львовна смущенно потупилась. — Бедный сосед, товарищ Коклюшкин… Но, хорошо, хоть помог…

— И все же, я бы рекомендовал вам, голубушка, денька через три явиться к нам… Или еще в какой госпиталь. Так сказать — на сохранение, да-с! Дом — домом, однако, медицина — надежнее.

— Я, знаете ли, сам врач! — расправил плечи Иван Павлович. — Так что дома надлежащий присмотр имеется.

— Так вы же все время на работе, нет? — профессор рассмеялся. — Хорошо. Если сами врач — смотрите по обстановке. Всего вам доброго! Да, не забудьте оплатить в регистратуре за койку. Мы же — частная клиника-с!

— Конечно-конечно!

— Оттуда же можете вызвать таксомотор. На извозчике — о-очень не советую! Ветер нынче недобрый.

Таксомотор приехал быстро, минут через двадцать.

— Однако, цены! — расплатившись, доктор покачал головой. — А этот профессор…

— Николай Иович Берг! — с гордостью пояснила Анна Львовна. — Светило! Неужто, не узнал?

— О таком слышал… Но, лично незнаком. Так что там дома-то случилось?

— Да ничего. Вышла на кузню — чаю попить. Там сосед, Коклюшкин, возился… Мне стул подставил — какая-то вы бледная, говорит… Я села — и сразу мокро! А сосед кричит — воды отошли! Побежал за медиками… И вот… Сколько хоть взяли-то?

— Полсотни…

— Да уж, многовато!

— Ничего! Не в деньгах счастье, Аннушка!

На следующий день в Наркомздрав поступил звонок из Люберец. Звонивший представился старшим милиционером и хотел бы кое-что уточнить у Ивана Павловича по поводу недавнего пожара.

— Пожарные материал нам переслали, — пояснил представитель милиции. — Хоть и небольшой ущерб, но там ведь поджог выходит. И нам свою проверку провести надо, иначе материал не списать. Товарищ Петров, вы не могли бы…

— Подъехать к вам в Люберцы? Хорошо! Как раз сегодня собирался.

— Вот и отлично! В отделение к нам не надо, вы все же человек занятой. Так я сам лично на завод загляну. После обеда будете уже?

— Да-да, после обеда буду.

«Они», конечно, узнают. Да что там узнавать-то? Хм, Люберцы — тоже мне, секрет Полишинеля! Однако, уважительная причина имеется… Как бы не по своей воле. Да и бандиты — ну а кто еще? — скорее хитры, чем всесильны. Ловко они с клиникой провели! Устроили дело так, будто все там с ними в доле! Показали — мы можем многое, почти все. И все же… Нет, не всемогущи! Да, хитры, жестоки, коварны… Но, обмануть их можно. И нужно! В конце концов — одному тут определенно не сдюжить, помощь нужна.

— Иван Павлович, не слишком заняты? — в кабинет заглянул завгар, Михалыч — осанистый мужчина средних лет в вечно промасленной куртке. — Тут это… талоны на топливо объявились. Сказано, до Нового года использовать! Только это… шофер-то ваш в отгулах… Так я вызову!

— Не надо, Михалыч! Сам за рулем прокачусь в охотку…

— Так я заправлю машину-то?

— Ага!

Машина под боком! Хоть одна хорошая новость. Теперь бы еще Валдису весточку передать… Побыстрее, и незаметно от всех!

Если служебный телефон Иванова в ЧК прослушивается, то…

Взяв карандаш, доктор быстро написал на листке бумаге:

«После обеда срочно в Люберцы! Оч. важно»

Сунув листок в конверт, Иван Павлович накинул пальто и спустился во двор, в гараж. Михалыч уже заправил «Минерву».

Усевшись за руль, доктор запустил двигатель и плавно выкатился на улицу. Большая, похожая на неповоротливую старинную карету, машина отменно слушалась, держала неплохую скорость, но, увы, имела открытую шоферскую кабину — как и многие автомобили в это время. Не очень-то приятно зимой… Зато — собственные колеса! Не надо таксомоторы да пролетки ловить, куда захотел, туда и поехал.

Остановившись у булочной недалеко от Большой Лубянки, доктор вышел из машины и, не торопясь, зашел в магазин. Отстояв небольшую очередь, улыбнулся юной симпатичной продавщице — пассии Иванова:

— Здравствуйте, Машенька! Тортами, смотрю, не торгуете?

— Какие торты, Иван Павлович! — девушка смущенно наморщила носик. — Одни бублики только. Баранки — и те закончились.

— Ну, давайте тогда бублики! Кстати, Валдис просил и ему что-нибудь принести… если не трудно.

— Конечно, нетрудно! — обрадовано встрепенулась Машенька. — Вместе чайку и попьем. Я черным ходом пройду, там меня все знают.

— Ну, вот и славненько! Да… — оглянувшись, доктор быстро сунул продавщице конверт. — Заодно должок от меня передадите. А то когда еще свидимся…

— Не беспокойтесь, Иван Павлович! Обязательно передам. Заходите еще!

— Зайду… Привет Валдису!

Усевшись за руль, доктор заметил стоявший на углу синий «Лорен-Дитрих-Торпедо» — двухместное спортивное купе. Справа, за рулем, сидел усатый мужчина в закрытом автомобильном шлеме с очками-консервами. Тот самый усач?

Немного проехав, Иван Павлович свернул на Ордынку… Синий «Лорен-Дитрих» послушно следовал сзади.

Вывернув на загородное шоссе, Иван Павлович остановил машину у придорожного трактира. Нет, хлебать кислые щи с чаем он вовсе не собирался, просто осмотрелся, чуток подождал…

Синее купе «Лорен-Дитрих-Торпедо» так и не появилось! Отстали? Да нет. Просто решили — зачем? И так ведь знали, куда поехал доктор. В Люберцы, давать показания милиции по недавнему пожару. Ну, а про завод Ивану Павловичу было уже все сказано в клинике профессора Берга.

Шел редкий снег, подмораживало, и доктор все же зашел в трактир, выпив стакан горячего чаю. Малость замерз, несмотря на казенный тулуп. Еще бы, в открытой-то кабине! Кстати, хорошо бы сделать шоферское место закрытым, хотя бы на зиму. Брезент там или еще что… Озадачить завгара!

В трактире обсуждали «шалости» шайки какого-то Васьки Кривого, а так же — недавний пожар. Иван Палыч прислушался…

— Говорят, какую-то важную машину сожгли, не доглядели!

— Так ясно — проводка!

— А может, и поджог! Милиция следствие ведет.

— А машину обязательно восстановят! Мне сам анжинер ихний по секрету сказал!

Хмыкнув, доктор поставил пустой стакан на столик и вмешался в разговор:

— Нет, товарищи! Ответственно вам заявляю — восстанавливать ничего не будут. Тупиковый путь!

— А что ж с заводом тогда? — заморгал белесый парень в полушубке и в очках. — Неужто, закроют?

— Не закроют, — Иван Павлович потер переносицу. — Перепрофилируют. Зарытые кабины станут делать. Ну, для авто. А то зимой-то посиди-ка в открытой. Не очень-то приятно, скажу я вам!

— Да уж, о шоферах-то никто и не думает!

— Так ведь шоферюги — простой народ. Чего о них и думать-то?

На заводе Петрова уже ждали сотрудники.

— Восстанавливаем, Иван Павлович! — сразу же доложил Петр Ильич.

Возившийся с машиной пожилой механик Борисов, оторвавшись от своих дел, поздоровался с доктором за руку:

— Сладим штуковину-то, ничо! Починим!

— И поставим на поток! — поддержал инженер.

— Так, товарищи… Участковый не приходил еще?

— Кто-о?

— Ну… из милиции… Им материал по пожару списать надо.

— А, звонили! — Петр Ильич похлопал себя по карманам тужурки. — Я даже записал… Да забыл, куда сунул. Впрочем, помню и так… Какой-то… то ли Федоркин, то ли Федоткин. Старший милиционер.

— Ага, ага… как явится — пусть сразу же сообщат, — попросил Иван Павлович. — Ну а пока пошлите-ка в подсобку… Потолковать… Стоп! В подсобке, верно, людно. А где бы можно?

— Так прошу в мой кабинет, — инженер радушно развел руками. — Там и стол есть… И чайник найдется.

Войдя в небольшой кабинетик, вся троица уселась за стол под портретом Карла Маркса.

— Разговор, товарищи, будет секретным! — сходу огорошил Петров. — Враг не дремлет! Впрочем, вы сами видели… А потому действовать следует так…

Инженер с механиком слушали внимательно, не перебивая. Даже иногда важно кивали и переглядывались, явно гордясь приобщением к важной государственной тайне. Ведь, кому попало, такой секрет не доверят!

Суть его состояла в том, чтобы ввести вражин в заблуждение: мол, работы признаны бесперспективными и постепенно свертываются, цех же переходит на производство комплектующих для закрытых автомобильных кабин.

— Позвольте, позвольте! — Петр Ильич вдруг встрепенулся и радостно потер руки. — Комплектующие для закрытых кабин? Да там и надо-то всего ничего… Но… Это ж золотое дно, товарищи! Обязательно производить будем!

— Так почему бы и нет? — развел руками доктор. — В Наркомхозе, думаю, утвердят, я посодействую. Что же касается главного нашего агрегата… Восстанавливайте, улучшайте… и готовьте документацию к серийному производству! Да-да, к серийному. Не только на нашем заводе будем производить… Но, не забывайте о тайне!

— Не извольте беспокоиться, товарищ Петров, — механик важно покашлял. — Не забудем! Мы ж не дети какие — люди пожившие. Верно, Петр Ильич?

Кто-то постучал в дверь. Все переглянулись и невольно вздрогнули, словно застигнутые на месте преступления заговорщики.

— Не заперто! — воскликнул инженер.

В дверь заглянул вихрастый парнишка в черной рабочей спецовке:

— Тут вас это… из милиции спрашивают. Вон…

За спиной парня маячила рослая фигура в армейской шинели со споротыми погонами и тремя треугольниками в голубых петлицах на вороте. Петлицы эти начали вводить совсем недавно, в армии и в милиции. Командиров-то надо было как-то от рядовых отличать! А погоны — слишком уж старорежимно.

— Старший милиционер Федоткин! — приложив руку к бараньей шапке с красной эмалевой звездочкой, представился визитер. — Товарищ Петров здесь кто будет?

— Я! — Иван Павлович поднялся со стула.

— Очень хорошо! — милиционер вытащил из плевой сумки блокнот, полистал. — И еще мне будут нужны… Главный инженер цеха…

— Это я…

— А так же — товарищ Борисов, товарищ Конюхов, Пантелей Максимович… и товарищ Бобриков Степан. То есть, все свидетели по делу!

— Но… — боязливо поежился механик. — Мы уже давали показания!

— Пожарному инспектору, — Федоткин хмыкнул. — А теперь и мне то же самое повторите, для протокола. Порядок такой. Служба!

— Ну, раз надо — так надо, — развел руками Василий.

— Та-ак… — Петр Ильич задумчиво покусал губы. — Можете здесь у меня и располагаться… Степана сейчас позовем, а вот Пантелей, сторож, отсыпается после смены. Ничего, разбудим! Пошлю кого-нибудь, он здесь рядом живет… Вы располагайтесь, располагаетесь!

— Спасибо, — усевшись под портрет Маркса, милиционер снял шапку и распахнул шинель. — Я вот что хочу, товарищи… Опрошу вас всех вместе. И так составится общая картина. Хорошо? Ну, вот и договорились. Вы пока мне вот сюда, на листочек, свои данные напишите…

Статный темноглазый брюнет лет двадцати пяти, с лихо закрученными усами, Федоткин чем-то напоминал лихого гусара времен наполеоновских войн. Похоже, он любые дела привык решать быстро, с наскока. Да уж, явно не Иванов и не Гробовский… Ну, что ж — кого дали. Такому бы вместо протоколов острую сабельку в руки…

Вскоре явился и сторож, крепенький дедок лет семидесяти с круглым крестьянским лицом и седоватою бородою.

— Вызывали?

— Пантелей Максимович?

— Он самый.

— Проходите, садитесь… Ну, что же… Начнем!

Окинув собравшихся орлиным взором, Федоткин снова представился, теперь уже — для всех.

— Итак, проверку по материалу веду я, старший милиционер Станислав Федорович Федоткин. Прошу вас по очереди высказаться на тему пожара. Я все подробненько запишу и кое-какие вопросы задам. Давайте начнем с вас, товарищ инженер…

Инженер…

Проверял крепления на валу — показалось, что один болт ослаб. Зашел в цех, включил лампу, подошел к установке. Искра с электролизера. В чан с опилками. И сразу — пожар!

— Рубильник-то я выдернул, да поздно уже…

— Так… Спасибо. Теперь, Иван Павлович, вы…

Звонок… Сообщение о пожаре. Сгоревший цех. Кусок перерезанного провода…

— Именно перерезанного! Знаете, будто кто-то аккуратно кусачками перекусил… А еще я видел следы…

Следу у сапог у забора. Размер — взрослого человека. Вели от забора к цеху, а потом обратно. Ни к другим цехам, ни к проходной.

— То есть, вы считаете, кто-то пробрался вечером, как стемнело, — уточнил милиционер. — Кто-то, кто хорошо знал, где находится цех. Наверняка, он и перерезал провод. Так?

Доктор молча кивнул.

— Хорошо. Теперь вы, товарищ механик!

Механик вышел на улицу, покурить. «Трезвона» не было, курил крепкие — «Сафо». Увидел идущего к цеху человека. Незнакомого. В длинном темном пальто, в шляпе. Тот постоял с минуту, посмотрел на цех, развернулся и ушел. Куда-то к забору…

— Тут у нас путь можно срезать, — пояснил Василий. — Вот некоторые граждане и шастают. Ну, которые знают… Непорядок, конечно, но…

Записав, Федоткин поднял глаза:

— Вот вы сказали — незнакомец… Точно незнакомый, или вы просто не разглядели лицо?

— Так и не разглядел. Темно ж было! Видел только, что в пальто и в шляпе.

— Ясно… Теперь — вы, Степан.

— Я только дверь видел. Открытую… А потом — пожар!

— Что ж… А вы что скажете, Пантелей Максимович?

— Что и говорил, — сторож откашлялся. — Еще раз повторить, что ль?

— Да, да, пожалуйста. За труд не сочтите!

Человек в темном пальто и в шляпе прошел к цеху, подождал, пока никого не будет, открыл дверь, перерезал провод и ушел. Спокойно прошел через проходную, сказав, что потерялся.

— Так и сказал: потерялся, искал туалет. Я показал, где у нас уборная. Он поблагодарил и ушел. Больше я его не видел. Высокий такой, сутулый. лица не видел — темно. А пальтишко дешевое, с заплаткой. И — шляпа. Холодно, а он — в шляпе.

— Смотрю, много у вас чужих по заводской территории шастает! — хмыкнул в усы милиционер. — Прямо скажем — удивлен! Сторожа-то тогда зачем?

— А мы смотрим, чтобы ничего с завода не вынесли! — обиженно отозвался Пантелей Максимович.

Петр Ильич тут же поддакнул:

— Да грех жаловаться — не выносили пока! А территория, сами знаете, большая, запущенная… Попробуй, уследи. По осени еще лужа была — через нас все и обходили. Те, кто знает, конечно.

— То есть, совсем чужой человек тут не смог бы пройти?

— Ну, если только показал кто…

— Понятненько! Давайте, так сказать, подытожим…

Федоткин еще раз прошелся по приметам, особо напирая, что лицо незнакомца никто током не разглядел. Только фигуру. Ну и шляпу, пальто…

— Вот это вот ваше внимание и отвлекло, — неожиданно изрек милиционер. — Пальто! А в особенности — шляпа. На лицо-то вы особо и не смотрели… Тем более — темно. А голос?

— Обычный такой голос, — сторож пожал плечами. — Хрипловатый. Вот, как у вас.

— А вы давно сторожем?

— Дак год уже!

— А вы, Степан, давно в цехе?

— Я — чуть меньше.

— И я не так давно, — улыбнулся Петр Ильич.

— Хорошо… — милиционер посмотрел на Борисова. — А вы, Василий, не узнали голос?

— Да нет. Он как-то через воротник говорил, поднятый… Ну да — хрипловатый. Но, не так, чтобы сильно, ага.

— Что ж… Спасибо, товарищи! Но, покуда прошу не расходиться. Будет еще вопрос.

Немного помолчав, Федоткин обвел всех взглядом и подкрутил усы:

— А вот теперь давайте вместе подумаем, что мы знаем точно? Умышленный поджог был? Несомненно. Кто его совершил? Высокий, чуть сутулый, мужчина с хрипловатым голосом. Можно утверждать наверняка, что он местный — знает завод и окрестности, как свои пять пальцев! Возможно, даже здесь когда-то работал… Потом его уволили — вот и затаил зло! Мотив? Мотив!

— Позвольте не согласиться! — Иван Павлович совсем по-ученически поднял руку. — А что, если мотив — диверсия? И этот человек просто подослан.

— Диверсия? — милиционер недоверчиво покачал головой. — Если и так, то… какая-то хиленькая выходит диверсия, вам не кажется? Можно было бы и куда больше дел натворить! Ну, что там, в этом цеху? Одна экспериментальная установка, которая то ли себя еще покажет, то ли нет — бабушка надвое сказал. Ведь так?

— Ну, в общем-то… — нехотя признал доктор. Рассказывать Федоткину о Коробейникове он почему-то не хотел, лучше уж было сначала встретиться с Ивановым. Получил ли тот записку? Должен бы. Продавщица Машенька — девушка далеко не глупая и пробивная. Значит, чекист обязательно появится в Люберцах. Скорее всего, уже появился… Ну, а этот старший милиционер — тот еще фрукт! Пошел по самому простому пути, по какой-то единственной версии… которую, надо сказать, разложил довольно умело.

— Далее, — между тем, продолжал Федоткин. — Все вы, товарищи, всерьез утверждаете, что человек вам был незнаком. Но, вы же сами хором признаетесь, что толком его не разглядели! В первую очередь, спрошу вас, Василий Петрович… Вы же давно работаете?

— С до войны еще, — солидно отозвался механик. — Когда спиртзавод был. Как раз в этом цеху и был. Где пожар. «Красноголовку» делали… но, сказать по-правде — ловчили, А потом и вовсе сухой закон объявили. Так пытались на табак перейти. Хозяин тот еще был ловчила… Закупил где-то партию табаков, смешал… Кстати, «Сафо» выпускали! Но не крепкие, а тоненькие, где табака-то с гулькин нос! А хозяин…

Борисов вдруг покачал головой и смущенно, по-стариковски, улыбнулся:

— Ох, товарищи… заговорил я вас. К делу-то это…

— А вы бывшего хозяина в последнее время встречали? — прищурился Федоткин. — Ведь встречали?

— Встречал, отрицать не буду… — механик задумчиво покивал. — В табачной лавке и встретились. Гляжу — Окладников, Игорь Иваныч, хозяин наш бывший, в очереди вместе со всеми стоит, собственной персоной. Он увидел, что я его узнал, кивнул… Потом на улице подошел. Угостил папироской… «Сафо», но, плохой, тонкой… И так, в разговоре, попросил узнать, можно ли в цеху снова табачное дело наладить? Ну, на паях, типа товарищество… Я ответил, что не знаю… У начальства путь спрашивает. Так он потом про завод стал вспоминать… Мол — родное! Спросил, кто сейчас остался… из старых… Я сказал, что, окромя меня, почитай, никого из старых и нет

— А знаете, мне по табачному вопросу звонили, спрашивали! — вспомнил вдруг Петр Ильич. — Я отказал. Ну, цех-то занят! Так еще раз звонили… И голос такой был… хрипловатый…

Старший милиционер с истинно кавалерийским шиком подкрутил усы:

— А господин Окладников — высокий, худощавый, сутулый?

— Да, так, — закивал механик. — Только он всегда — с иголочки, барином… И, чтоб такое дрянное пальто надеть…

— Пальто он купил у беспризорников за два рубля, — неожиданно пояснил Федоткин. — У них же — и шляпу. Самую дрянную, но — с широкими полями.

— Окладников? Хозяин? — ахнув, Василий всплеснул руками. — Думаете — он и поджог? Хотите арестовать?

— Уже! — хмыкнул милиционер. — Теперь следственный эксперимент проводить будем. Но, это уже после обеда. Так что вы, товарищ Борисов, и вы, Пантелей Максимович, будьте на месте. Как непосредственные свидетели! Остальные — свободны. Да не сомневайтесь, Окладников — человек невыдержанный, нервный. Расколется враз!

Попрощавшись со всеми, доктор спустился во двор и уселся «Минерву», на открытое всем ветрам водительское сиденье.

— Ну, здравствуй, Иван Палыч! — негромко произнесли позади, из салона. — Наконец-то, поговорим.

— Валдис!

— Тсс! Не кричи и не оборачивайся, — предупредил чекист. — Сам же просил — тайно. Заводи мотор, поехали. Остановишься на пригорке…

Кивнув, доктор запустил двигатель и выехал на шоссе. Проезжая мимо табачной лавки, краем глаза заметил стоявший невдалеке черный чекистский «Паккард».

— Ну, давай, давай, тормози! — нетерпеливо выкрикнул Иванов. — А то так и до самой Москвы доедем.

Затормозив на пригорке, под липами, Иван Павлович заглушил авто и перебрался в салон.

— Ну, здорово еще раз, — протянул руку чекист. — Маша передала… Рассказывай!

Доктор во всех подробностях рассказал об исчезновении Анна Львовны, о парнях, о клинике, о приказании вальяжного типа.

— Постой, постой, не гони! — Иванов тщательно записал приметы. В блокнотик, карандашом «Кох-и-нур».

— Хороший у тебя карандашик! — невольно вспомнив «Амазонку», протянул Иван Павлович.

— Да, неплохой… Так, говоришь, профессор Берг? — Валдис погрыз карандаш. Личность известная. Не думаю, чтоб он с авантюристами связался…

— Согласен. Они его — втемную… — потерев переносицу, доктор щелкнул пальцами. — И вообще, все это мне показалось… ну, наигранным, что ли. Меня напугать. Чтоб знал, что у них длинные руки. И что они все про меня знают… А ведь знают-таки! Ничего не попишешь — знают! А мы не ведаем, даже кто такие «они». Да, что по Коробейникову? Хоть что-то узнал?

— Хитер, острожен, имеет влиятельных покровителей.

— Блюмкин?

— Он. И еще кое-кто в руководстве партии, — Валдис покусал губы и вытащил портсигар. — Сам Коробейников — из бывших правых эсеров. А до того вообще кадетом был! Скользкий, как угорь. Так просто его не взять!

— Да уж, — согласился доктор. — Он ведь никогда не угрожал прямо. И ничего прямо не требовал… Постой, постой! Правые эсеры? Это ж террор!

— Вот именно! Террор. Боюсь, дело принимает плохой оборот… — Иванов вытащил папироску. — И, самое главное. Я никак не могу понять — чего они конкретно хотят? Ну, идеи твои притормозить, вставить палки в борьбу с голодом, помешать техническому и научному прогрессу… Но, почему? Зачем? Чисто из «заботы о российском народе и обществе»? В подобный идеализм, честно говоря, как-то не очень верится! Нет, тут не идеалисты — практики. Которые очень любят деньги! Тот же Коробейников всегда привык жить на широкую ногу… И сейчас так живет! На одно жалованье? Ничего! Мы его подведем под «чистку», посмотрим, как себе поведет?

— Да, да, — оживился доктор. — Хоть что-то сделаем! Хорошо бы еще и парней, и этого, вальяжного, установить.

— Установим! А насчет тебя… Все же правильно профессор посоветовал, — покусав губы, протянул чекист. — Анну Львовну надо из игры выводить! Как он сказал — на сохранение?

— Ну да.

— Устроим. И в самое ближайшее время! — Иванов искоса посмотрел на собеседника и понизил голос. — Слишком уж близко они к тебе подобрались, Иван Палыч! Слишком уж близко. Да! К соседу своему новому осторожненько присмотрись.

— К… Коклюшкину, что ли?

— К нему…

Обедать Иван Павлович приехал домой. По пути, в Люберцах, купил на рынке немного мяса — на бульон, да пирожки с картошкой. Тем и отобедали.

Уложив супругу отдыхать, доктор вышел на кухню — помыть посуду. Туда же вдруг заявился и Березкин, похоже, что только что проснувшийся.

— Утро доброе, Иван Павлович!

Петров повернул голову и улыбнулся:

— Так, Андрей Христофорыч, давно уж день!

— Ну, это кому как… — зачем-то обернувшись, Березкин понизил голос. — Иван Палыч… Что про соседа нашего нового скажете?

— Да ничего не скажу, — пожал плечами доктор. — Сосед, как сосед. Супруге моей вот, помог…

— А я как раз об этом! — Андрей Христофорович подошел ближе. — Понимаете, я ж при том присутствовал. Поначалу… потом ушел. Так вот!

Выдержав трагическую паузу, сосед продолжил почти шепотом:

— Так вот, Иван Палыч. Захожу я на кухню, смотрю — сосед наш… ну этот, Коклюшкин, на стул воду из чайника льет! А стул-то, между прочим, не его! Софии Витольдовны стул! Меня увидал, дернулся… И как-то так фальшиво заулыбался, сказал… вроде как оправдывался — мол, случайно стул-то испачкал, так вот, отмываю…

— Бывает. Мало ли… — доктор аккуратно поставил вымытую посуду на стол.

— Бывает, — хмыкнул Березкин. — Ну, я водички набрал, да к себе… Тут и супруга ваша по пути встретилась — на кухню шла… Я говорю — здравствуйте, она мне тоже… Вдруг слышу, сосед наш заохал! Говорит, бледная вы какая-то, видать, плохо, вам… вот, садитесь, мол, на стульчик. На мокрый! Ну, а дальше я уж не слышал ушел… Все потом София Витольдовна рассказала. Вот я и подумал… Это ж не воды отошли, это стул был специально намочен! Зачем, спрашивается? Может, конечно, и совпадение, но… Странный какой-то этот Коклюшкин! Все про вас расспрашивает, как бы так, невзначай… Вы, Иван Палыч, примите к сведению!

— Спасибо, — вытерев полотенцем руки, рассеянно поблагодарил доктор.

Вернувшись к себе в комнату, Иван Павлович посмотрел на спящую супругу и задумался. Слова Березкина странным образом совпали с предупреждением Валдиса Иванова. Что же, получается, Коклюшкин не так просто вселился, а для наблюдений за Петровым и его женой? Тогда выходит, он — агент Коробейникова… или скорее, того вальяжного типа… Если так, то…

Прав Валдис — осторожнее надо! И жену поскорее увезти. Как и сказано — на сохранение.

По пути в Наркомздрав, располагавшийся в старинном купеческом особняке на Варварке, Иван Павлович сделал небольшой крюк и заехал в наркомат продовольствия. Начальника, товарища Цюрупы, на месте не было, и доктор, мило улыбнувшись секретарше, напомнил про годовой отчет о соблюдении санитарных правил в подведомственных Наркомпроду учреждениях.

— У вас кто отчетами занимается? Товарищ Коробейников? Вот вы ему, пожалуйста, напомните! Времечко-то идет, а отчета все нету! Думаю, уж самого Александра Дмитриевича тревожить не стану, он человек занятой… Сам загляну да напомню, чай не барин! Да и недалеко тут…

— Не, не Коробейников… — секретарша — девчонка лет двадцати в строгом темном платье — вдруг густо покраснела. — Евлампий Сергеевич у нас на других отчетах сидит… А санитарным… Санитарный отчет мне поручили… И я… вот… Товарищ Петров! Если вам срочно, так я прямо сейчас…

— Да нет, нет, не срочно, что вы! — доктор замахал руками. — К началу нового года успеете?

— Да, конечно же! — смущенно улыбнулась девушка.

Как, наверное, все работники наркоматов, она изо всех сил изображала из себя важную солидную даму — и одеждой, и прической — волосы на затылке в пучок. Вот только выражение лица оставалось совершенно детским, да и глаза блестели совсем не по-взрослому. Впрочем, в те времена взрослели быстро — тому же Яше Блюмкину, до сих пор возглавлявшему иностранный отдел ВЧК, не было еще и двадцати. В той, прежней, истории Яков Григорьевич уже год, как подался бы в бега после убийства германского посланника Мирбаха и провала мятежа левых эсеров. Но! Убийство и мятеж Иван Павлович все же предотвратил! Не один, с помощью друзей-чекистов. Удалось, чего там! Чем невольно спас и Блюмкина… и левых эсеров.

А не они ли стоят за всеми наездами на доктора и его идеи? Хм… вряд ли, тогда бы действовали куда как наглее. Скорее, используют связи с Блюмкиным, как прикрытие. Хотя… и с эсерами, с тем же Яшей, разбираться все равно придется! Рано или поздно.

— Так я сделаю, сделаю! Спасибо, что вы…

— А? А-а! Да не спешите… Я просто, чтоб не забыли. Вас, кстати, как зовут?

— Надя… Ой! Надежда Михайловна!

Если точнее — Надежда Михайловна Слойкина. Двадцать лет, комсомолка, не замужем. Работает на своем месте уже около полугода, сменив прежнего секретаря.

О-о! Хитрый Иван Палыч прекрасно знал, кто должен делать санитарный отчет!

— Наденька… у меня вот тут бублики… случайно… Может, чаю попьем? А то, признаться, с морозца…

— Ага… Сейчас, я чайник… А я вас помню! Вы совсем недавно про товарища Коробейникова спрашивали!

Доктор развел руками:

— Ну, вот! Про Коробейникова спрашивал, а про отчет напомнить забыл! У самого голова дырявая, чего уж там.

Уже за чаем доктор осторожно выпросил по соседа, Коклюшкина… Мол, заселился в комнату от Наркомпрода.

— Верно, вы, Наденька, ему направление и оформляли…

— Как-как вы сказали? Коклюшкин? — сделав глоток, секретарша смешно наморщила носик. — Что-то я такого товарища не помню… Фамилия такая, что запомнила бы… А! Верно, это по нему из ЧеКа звонили! Я слышала, как Александр Дмитриевич по телефону разговаривал. Та какой-то маневренный фонд…

— Как, кстати, бублики?

— Вкусные! Спасибо. А про отчет я не забуду, не сомневайтесь!

— Да я, собственно, и не…

Бублики Петров купил в той самой булочной, у Машеньки, через которую держал связь с Ивановым. Маша передала, что Валдис хотел бы встретиться сегодня, в шесть часов вечера, в бильярдной, что неподалеку от Большой Лубянки.

Справедливо рассудив, что разговор может затянуться, Иван Павлович решил после бильярдной отправился сразу домой, а потому, оставив «Минерву» в гараже, взял извозчика:

— Любезный, гони на Сретенку!

И, когда лихач подогнал лошадей, негромко добавил:

— Хотя, нет… Давай-ка к Большой Лубянке!

— Как скажешь, дорогой товарищ! За ваши деньги домчим.

В бильярдной уже набралось достаточно много народу: страховые агенты, студенты ВХУТЕМАСа, газетчики из Дома Народов, театральные актеры. С недавних пор местечко считалось богемным, правда, вот пиво, в виду плачевной ситуации с зерном, нынче бывало с перебоями. Так что заказали чай из сушеного кипрея. Очень даже ароматный!

— Так что вот, — усевшись за столиком в уголку, негромко начал чекист. — Все, что ты просил, я сделал. Завтра же сам нарком Александр Дмитриевич Цюрупа объявит в своем наркомате чистку! К кому присмотреться — ему сказано. Блюмкина, кстати, услали в Петроград, на конгресс милицейских работников. Как представителя. Если не забыл, шеф-то у нас с милицией общий. Так что, посмотрим, как твой Коробейников завертится, к кому за помощью побежит!

— Коробейников-то завертится…

— Да! Насчет остальных… — Валдис хитровато улыбнулся. — По поводу синего авто… Ну, ты говорил. Я справился в ЦУМТе…

— Где-где? — вскинул брови доктор.

— В Центральном управлении местного транспорта! Ну, где регистрируют и выдают номера…

— Черт! — Иван Павлович запоздало ахнул. — Номер-то я и не запомнил. Точнее, не разглядел.

— Да и ладно! — рассмеялся чекист. — «Лорен-Дитрих-Торпеда-Спайдер» двенадцатого года — машинка в Москве редкая! А синего цвета, так и вообще — одна. Принадлежит некой Элле Эмильевне Кацнельвоген, бывшей фрейлины императрицы Марии Федоровны, ныне вдове. Проживает по адресу Первая Дубровская дом двенадцать бис. Аппарат сей вдовушка еще до войны выиграла в карты у министра двора графа Фредерикса. Кстати — тогдашнего председателя Российского автомобильного общества.

— Автомобиль — в карты? Лихо!

— Да что автомобиль? В карты имения проигрывали! — Иванов хмыкнул в рукав. — Так вот. Водить авто гражданка Кацнельвоген не умеет, шофера не держит. А сдает машинку в свободный наем! Кстати, тайком от финансовой инспекции! Так что надавили…

— Ну?

— Клиентура у старушки имеется… Не то, чтобы многочисленная, зато более-менее постоянная. В их числе некий Юрий. Вернее, так он представился, документов вдова не спрашивала. Лет двадцати пяти — тридцати, усатый, крепкий, похож на бывшего офицера.

— Вот-вот! Именно! Что-то такое было… выправка, что ли…

— Я Шлоссера попросил понаблюдать. Ну, за машиной, — покусал губы чекист. — Однако, сам понимаешь, у нас своих дел выше крыши! Так что попрошу тебя малость подмогнуть!

— Так, — согласно кивнул доктор. — И что от меня требуется?

— «Минерва», я так понимаю, на ходу? Так что просто поезди туда-сюда, помотайся по столице-матушке… Даже в свои любимые Люберцы можешь!

— Туда-то бы надо.

— Во-от! Короче, делай все, чтоб им машина понадобилась — за тобой проследить. Ну, а мы — за ними… Да! И Анну Львовну предупреди, чтоб собиралась. Мы ее сегодня же вывезем. Как ты сказал-то — на сохранение?

— А Коклюшкин? — Иван Павлович вскинул глаза. — С ним как?

— Поучи жену щи варить! — внезапно расхохотался Валдис. — Коклюшкину, так, между прочим, скажешь, что жену перевозишь в Хирургический госпиталь, в отделение к приятелю своему, Глушакову. А там народ военный… Пущай проверяют! Ничего-ничего, Иван Палыч! Нынче мы это змеиное гнездо расшевелим. Теперь встретимся послезавтра, в десять часок утра. Вполне легально, на совещании в Совнаркоме. Постарайся быть.

Иван Павлович собирал жену целый вечер. Нарочно ходил взад-вперед по квартире, то на кухню, то в ванную. Переживал! Так ведь, и в самом деле…

— Так! Сменное белье положили?

Даже дверь в свою комнату доктор не закрывал, чтобы все соседи слышали, особенно — Коклюшкин.

— Да, милый! — подыгрывала супруга.

— А плед? У них там, в Хирургическом, своя кочегарка… Но, вдруг да уголь не подвезут?

Тут пристатился и новый сосед, появился на кухне с чайником:

— Что, Иван Павлович, супруге уже рожать?

— Да, пожалуй! Вот, профессор Берг посоветовал на сохранение. Завтра отвезу в Хирургический. Прямо с утра, а уж потом по делам! Ох, Евгений Фролыч, сколько же дел накопилось! Целый день завтра мотаться… Хорошо — авто под рукой.

— Да-а, с автомобилем-то, оно конечно, удобнее.

С утра приехал автомобиль. Белый фургон с красными крестами. Провожаемый любопытными взглядами жильцов, Петров забрался в машину вместе с супругой.

За ночь подморозило. В голубом небе ярко сияло почти позабытое солнце. Потряхиваясь по мостовой, фургон въехал в ворота Хирургического госпиталя… Доктор простился с женой и, поймав пролетку, покатил к себе на Варварку.

Немного погодя, из госпиталя выкатился старенький «Руссо-Балт» с закрытым пассажирским салоном. Выехал за ворота, сразу же повернул и быстро покатил загород, в сторону Шереметьевской больницы.

Конечно, можно было оставить Анну Львовну и в Хирургическом, но чекисты все же решили перестраховаться. Петровы не возражали.

Взяв в гараже «Минерву», Иван Павлович с удовольствием уселся за руль и поехал по Варварке к Страстному бульвару. Навестил все больницы, которые должен был проверить для годового отчета, и даже вспотел — в тулупе-то! Тем более, солнышко-то хоть и декабрьское, однако ж, сверкало и даже казалось — грело!

Синий «Лорен-Дитрих»-купе Петров заметил почти сразу же, на перекрестке Страстного бульвара и Петровки. В автомобиле сидели двое — усатый и его напарник, тот самый круглоголовый парень. Оба в кожаных шлемах и очках, и в одинаковых черных собачьих полушубках. Пока стояли, доктор прекрасно их рассмотрел. Тем более, что на этой модели «Лорен-Дитриха», в силу особенностей конструкции, сложновато было установить поднимающийся верх. Так вот, в «летнем» варианте, и ездили. Впрочем, в то время это было в порядке вещей, о водительском комфорте не очень-то думали.

Чуть позже, сворачивая на Якиманку, Иван Павлович вдруг углядел появившийся сразу за купе покоцаный чекистский «ФИАТ» с деревянными крыльями. Судя по рискованной манере езды, за рулем сидел Шлоссер. Ну да… На очередном перекрестке чекист так лихо подрезал «Лорен-Дитрих», что тот чирканул бампером по крылу «ФИАТа»… Которое тут же и треснуло!

Заливисто засвистел регулировщик. Шлоссер вышел из машины — разбираться. Еще, откуда ни возьмись, взялось несколько милиционеров, так что, если бы водитель и пассажир «Лорен-Дитриха» захотели бы бросить машину и ретироваться, то этот номер у них ни за что не прокатил бы!

— Так он же и виноват, товарищи! Этот вот «фиатец»!

Точно — усатый! Старый знакомый.

— Крутит баранку, как угорелый! Я даже и среагировать не успел! Вон у меня и свидетель — извозчик!

— Какой свидетель? Что он видел-то? — громко завопил Шлоссер. — Да ничего не видел! А крыло-то треснуло! Кто ремонтировать будет?

— Да что там ремонту-то? Старую доску купить?

— Так, товарищи! Попрошу пройти для разбора!

Совещание в Совнаркоме началось ровно в десять часов, как и планировалось. Председатель, товарищ Ленин, не любил попусту тратить время и требовал от всех точности. Сказано — докладчикам по десять минут, значит — по десять, и ни минутой больше! В прениях — не больше двух минут, значит — не больше.

Обсуждали текущую ситуацию. Как экономическую, так и политическую. Нарком продовольствия, товарищ Цюрупа, докладывал о действии вновь введенной продовольственной диктатуры:

— Послали продотряды по деревням, да… Но это, товарищи, крайняя, временная мера!

— Вот именно — временная! — тут же поддержал Владимир Ильич.

Зло свернув глазами, прятавшимися за стеклышками пенсне, наркомвоенмор, товарищ Троцкий, тут же возразил со всей присущей ему резкостью:

— А я считаю, чтоб удержать власть, продовольственная диктатура просто необходима! Мало того, как председатель Реввоенсовета, на ближайшем заседании Совнаркома я поставлю вопрос о создании трудовых армий! Объявим мобилизацию…

— Лев Давыдович! — язвительно перебил Ильич. — У нас тут не фронт! А с экономикой надо тоньше. Вы этих мобилизованных чем кормить собираетесь? А, батенька?

Троцкий презрительно прищурился. В курке из «чертовой кожи», с волевым лицом и метающим молнии взглядом, он являл собой образ истинного демона революции! И за ним была сила.

Впрочем, Владимир Ильич не очень-то высоко его сейчас ставил. И быстро «приземлил»:

— Так чем кормить? И… откуда этих мобилизованных взять? Из народного хозяйства предлагаете? А кто работать будет? Создавать, так сказать, прибавочный продукт? Ваши предложения, уважаемый Лев Давыдович, есть ни что иное, как детская болезнь! Да-да, детская болезнь левизны в коммунизме! Трудовые армии… Х-ха! Вы хотите крестьянские восстания получить? Не уж, батенька! Лучше все продадим, но хлеб купим, и обойдемся без всяких трудовых армий…

Заметив сидящего в зале Ивана Павловича, Владимир Ильич вдруг указал на него пальцем:

— Тем более, товарищи, в Наркомздраве нам обещают в этом вопросе помочь! И очень здорово помочь… Товарищ Петров нам все подробно доложит уже на следующем заседании. Верно, Иван Павлович?

— Верно, Владимир Ильич!

Ах, каким ненавидящим взглядом пронзил доктора Троцкий!

Иван Павлович встретился с Ивановым и Шлоссером в кулуарах, сразу же после собрания.

— Ну и фрукты! — вытаскивая портсигар, покачал головой Шлоссер. — Я про тех, из «Лорен-Дитриха». Жадные какие-то скопидомы!

— Так установили? — доктор обрадовано потер руки.

— Установили, — важно хохотнул Иванов. — Зря, что ли, хлеб жуем?

Усатый — бывший царский офицер, штабс-капитан Юрий Иванович Ратников, сразу после революции перешедший на строну «красных». Круглолицый — Прохор Силантьевич Рогов — из крестьян, прапорщик военной поры, тоже подавшийся в Красную армию. Оба служили при штабе Наркомвоенмора Троцкого. Потом попали под сокращение.

— Нынче подвизаются в дорожно-строительном кооперативе, — пояснил Шлоссер. — На работе появляются редко. На само же деле — оба секретные струнники ВЧК! Личные агенты Блюмкина… По крайней мер, Яша именно так и думает.

— А тот, вальяжный? У кого баритон? — вскинулся доктор. — Не установили?

Шлоссер прищурился:

— Пока нет! Но, дай, Иван Палыч, срок! Установим, никуда он от нас не денется.

— Так! — Иванов перехватил инициативу. — Теперь — о Коробейникове! Едва Александр Дмитриевич объявил в своем наркомате чистку, как Евлампий Сергеевич тут же бросился телефонировать… И поначалу был крайне расстроен! Ну, так Блюмкин-то в Петрограде! Однако, вскоре в Наркомат позвонили. И настойчиво попросили за Коробейникова.

— И откуда же был звонок? — вскинув голову, доктор потер переносицу.

— Из аппарата наркомвоенмора Льва ДавыдовичаТроцкого! — огорошил чекист.

Рассвет в Люберцах занимался медленно, нехотя. Небо на востоке светлело, но солнце еще не показалось из-за горизонта, и заводские корпуса стояли серые, припорошенные ночным снегом. Мороз был крепким — градусов пятнадцать, не меньше. Иван Павлович вышел из пролетки, зябко передернул плечами и быстро зашагал к проходной.

Была причина явиться сюда — от Петра Ильича пришло секретное послание. Да, да, именно секретное, словно из шпионского детектива. Но при нынешней ситуации иначе было нельзя, нужны определённые меры безопасности. Силы вокруг всего этого проекта вьются не слабые и если узнают, что проект жив…

Сообщение было довольно скудным на информацию («Птенец вылупился»), но Иван Павлович все понял и уже через полчаса с тревожным чувством собирался на завод.

Пётр Ильич ждал его у ворот цеха. Лицо инженера было красным от холода и возбуждения. В руках он держал керосиновую лампу, которая отбрасывала на снег неровный, колеблющийся круг света.

— Иван Павлович! — воскликнул Пётр Ильич, едва завидев доктора. — Ждали вас! Всё готово. Всё, до последнего болта. И уже даже пробно пустили, уж не ругайтесь. Но все хорошо, вы не волнуйтесь. Вал крутится ровно, новый ремень поставили, электролизёр пересобрали, чаны промыты. Можно запускать уже основательно.

— Тогда начнём, — сказал Иван Павлович.

Вошли в цех. Внутри было почти так же холодно, как снаружи, но пахло здесь иначе — машинным маслом.

«Надо бы подумать насчет санитарии, — подумал Иван Павлович, оглядываясь. — Не допустимо, чтобы в пищевую продукцию пропитывался этот запах».

Кое-где на стенах ещё виднелись следы копоти — память о недавнем пожаре. Но оборудование стояло новое, вычищенное до блеска.

Иван Павлович невольно улыбнулся.

Пётр Ильич подвёл его к рубящему валу.

— Сначала сырьё, — сказал он. — Корни. Мы их промыли, отобрали крупные. Попробуем?

— Попробуем, — кивнул Петров.

По его команде двое рабочих начали загружать корни рогоза в приёмный бункер. Раздался гул — это заработал старый автомобильный двигатель, переделанный под привод. Ремень натянулся, вал крутанулся, и в воздухе разнёсся характерный чавкающий звук. Корни уходили в ножи, разлетались в мелкую кашицу, падали в чан с водой.

— Как идет! — довольный видом затаскиваемых валом корней, произнес Петр Ильич.

Иван Павлович стоял рядом, не отрывая взгляда от механизма. Сердце билось чаще обычного. Да, и в самом деле приятно смотреть. Неужели получится?

— Работает, как часы, — сказал Пётр Ильич, вытирая лицо ветошью. — Ровно, без рывков. Лебедев был прав — ножи под нужным углом заточили и все тут же пошло как по маслу.

— Сливайте в отстойник, — скомандовал Петров. — Посмотрим, что осядет.

По трубам побежала мутная, беловатая жидкость — вода с частичками корней и крахмалом. В отстойнике она постепенно разделялась: сверху оставалась почти прозрачная вода, на дне оседал плотный белый слой. Крахмал.

Пётр Ильич зачерпнул немного, растёр между пальцами.

— Хороший, — сказал он. — Чистый, без песка.

— Теперь гидролиз, — сказал Петров. — Кислота готова?

— Готова. Сорок один процент, как вы велели. Мы, кстати, предусмотрели небольшую систему безопасности — чтобы не повторился тот случай… — Петр Ильич на мгновение смутился. — Пожар… В общем, увеличили сечение проводов, и сделали еще дублирующий, если вдруг перегорит этот. Так что все напряжение сразу же на резерв пойдет.

Они перелили крахмальную взвесь в гидролизный чан. Потом — аккуратно, в респираторах и резиновых перчатках — добавили соляную кислоту. Жидкость пошла пузырями, нагрелась, пошёл пар. Иван Павлович не отрывал глаз от термометра и секундомера.

— Температура держится, — доложил лаборант, паренёк лет восемнадцати в заляпанном халате.

— Через двадцать минут — нейтрализация, — ответил Иван Павлович, чувствуя азарт. — Только не торопитесь.

Время тянулось медленно, как на операции. Иван Павлович стоял у чана, смотрел, как изменяется цвет жидкости — от мутно-белого до янтарного, почти прозрачного. Пахло кисло, резко, но с каждым разом всё слабее.

— Время, — сказал наконец Петров. — Добавляйте едкий натр. Медленно, не спеша.

Рабочие начали добавлять щелочь. Жидкость зашипела, пошла пеной, но постепенно успокоилась. Нейтрализация прошла успешно.

— Теперь — кристаллизация, — произнёс Иван Павлович. — Охлаждаем.

Чан начали остужать. Температура падала медленно, градус за градусом. И когда стрелка термометра пересекла отметку двадцать восемь градусов, на дне и стенках начали появляться первые кристаллы.

Они были мелкими, прозрачными, с едва заметным желтоватым оттенком.

— Есть! — выдохнул кто-то из рабочих.

— Не торопитесь, — сказал Иван Павлович, но сам едва сдерживал волнение. — Сливаем маточный раствор. Кристаллы — в отдельный чан.

Когда процедура была завершена, Иван Павлович зачерпнул щепотку свежих кристаллов. Они были влажными, тускло поблёскивали в свете керосиновой лампы. Доктор поднес их к лицу — запах был сладким, но с примесью чего-то постороннего. Химического, чуть резковатого.

— Так, — сказал он и, чуть помедлив, лизнул кристалл.

На языке разлилась сладость. Но почти сразу пришёл второй привкус — горьковатый, терпкий, неприятный.

Иван Павлович нахмурился.

— Ещё раз, — сказал он и снова взял кристалл. — Только чистый, с краю.

Тот же результат. Сладко, но с горечью.

— Что за черт? — Пётр Ильич подошёл ближе, тоже попробовал. — И правда горчит. Жёлтые какие-то…

Петров молчал. Он повертел кристалл в пальцах, глядя на него на свет.

— Примеси, — сказал он наконец. — Лигнин, дубильные вещества. Они остались в сырье, несмотря на промывку. И фурфурол — продукт разложения целлюлозы при гидролизе. Придаёт горечь и жёлтый цвет.

— И что делать? — Пётр Ильич растерянно посмотрел на него. — Мы столько старались…

— Будем чистить, — твёрдо сказал Иван Павлович, хотя внутри заскребло разочарование. — Это не провал. Просто еще одна задача. Мы получили глюкозу. Она есть. Осталось убрать лишнее.

Он положил несколько кристаллов в пробирку, сунул её в карман и повернулся к рабочим.

— Спасибо всем. Сегодня — всё. Теперь будем думать, как очистить.

Лаборанты разошлись, остался только Петр Ильич.

— Иван Павлович… — мягко произнес он.

— Будет разбираться, — твердо сказал доктор.

Он подошел к столу, достал из ящика чистый лист бумаги, высыпал несколько кристаллов, растёр дном граненного стакана. Рассмотрел. Снова попробовал на язык — тот же привкус, тот же неприятный, химический оттенок.

— Фурфурол, — пробормотал он. — Это он.

Иван Павлович знал о фурфуроле. Это вещество образуется при кислотном гидролизе пентозанов — компонентов древесины и растительных тканей. В небольших количествах оно не смертельно, но горечь делает продукт непригодным для пищи. Техническая глюкоза — да. Для варенья или хлеба — нет.

— А как убрать? — спросил Петр Ильич. — Может, костяной уголь? Мы так очищали. Даёт наилучшие результаты… Но где его взять сейчас? Где зимой взять столько костей?

— А если… активированный уголь? — предложил Иван Павлович. — Пётр Ильич, вы не знаете, у нас есть активированный уголь? Химический, чистый, для фильтрации?

Инженер нахмурился, почесал затылок.

— Активированный? Да откуда? Нет такого, Иван Павлович. Это ж специально обрабатывают паром. Мы такое не держим. Есть только для кузницы — берёзовый, на растопку.

— Берёзовый, — Петров задумался. — А много?

— Мешок остался. С полсотни килограммов, наверное.

— Давайте попробуем, — сказал Петров. — Не активированный, конечно, но сорбция у древесного угля всё же есть. Вдруг уберёт часть примесей?

— Как хотите, — Пётр Ильич пожал плечами. — Только как вы будете фильтровать-то?

— А мы смастерим, — улыбнулся Петров. — Примитивный фильтр. Из того, что есть.

Они вышли во двор, где за углём кузницы стоял засыпанный снегом деревянный ящик. Пётр Ильич смахнул снег, открыл крышку. Внутри лежал чёрный, ноздреватый уголь — куски разного размера, от крупных до мелкой крошки.

— Берём, — сказал Петров. — И нам нужна бочка. И чистая мешковина.

Через час в углу цеха стояла конструкция: на деревянной раме — большая дубовая бочка с отрезанным дном. Снизу её затянули мешковиной, поверх насыпали крупный гравий, потом слой угля, потом песок, снова уголь. Всё это было пересыпано тонкой марлей, чтобы не смешивалось.

— Похоже на фильтр для воды, — сказал Пётр Ильич, отирая пот со лба.

— Только мы будем фильтровать раствор глюкозы, — ответил Петров. — И горячий.

Они нагрели партию готового раствора до шестидесяти градусов и начали пропускать через фильтр. Жидкость просачивалась медленно, капля за каплей. Сначала шла тёмная, почти коричневая — это вымывались первые загрязнения. Потом — светлее. И наконец — почти прозрачная.

— Вроде бы чистая, — сказал Пётр Ильич, подставляя кружку. — Смотрите, как потекла.

Иван Павлович осторожно взял кружку, посмотрел на свет. Желтизна ушла. Раствор был чистым, как вода.

— Проба, — сказал он и отпил немного.

На мгновение на языке вспыхнула сладость. Иван Павлович зажмурился от удовольствия. Но почти сразу горечь вернулась, чуть слабее, чем была, но всё равно ощутимая. Он дожёвывал, прислушиваясь к ощущениям. Горечь оставалась.

— Фурфурол, — сказал он с досадой. — Уголь с ним не справляется.

Он отставил кружку, провёл рукой по лицу.

— Вот ведь собака какая! — выругался инженер. — Что же тогда?

— Более тонкая очистка, — сказал Петров. — Или другой способ гидролиза. Более мягкий. С меньшей концентрацией кислоты и более коротким временем.

Он замолчал, уставившись в одну точку. Мысли бегали, как испуганные мыши.

— Но если мы снизим концентрацию, — сказал он наконец, — гидролиз пойдёт медленнее. Выход упадёт. Мы потеряем в объёме.

— А если не снижать, а подобрать другую кислоту? — спросил Пётр Ильич. — Серную, например?

— Серная даёт мышьяк, — покачал головой Петров. — Или примеси. Для пищевых целей не подходит.

— Тогда что?

Иван Павлович долго молчал. Потом подошёл к столу, взял карандаш, раскрыл свежий лист бумаги.

— Давайте подумаем, — сказал он. — Что делает фурфурол? Он образуется из пентозанов, которые есть в корнях и опилках. Если мы удалим пентозаны до гидролиза, фурфурол почти не появится.

— А как их удалить?

— Гидролизом, — улыбнулся Петров. — Только мягким. Сначала обработаем сырьё слабой кислотой при низкой температуре — уберём пентозаны. А потом — основная реакция. Это называется двухстадийный гидролиз.

Он поднял глаза на Петра Ильича. Тот молчал, явно не понимая о чем вообще идет речь.

— Потери будут, — улыбнувшись, произнес Иван Павлович. — Но продукт будет чистым. А чистый продукт можно будет есть.

Пётр Ильич молчал, переваривая услышанное. Его лицо выражало смесь сомнения и уважения — он не понимал химической сути, но доверял Петрову. Наконец он почесал затылок и спросил:

— А слабая кислота — это сколько? И как долго держать?

— Если совсем грубо, — Петров взял карандаш и начал чертить на листе схему, — сначала замачиваем сырьё в однопроцентном растворе соляной кислоты при температуре около сорока градусов. Час-два, не больше. Пентозаны уходят в раствор. Потом сливаем, промываем и уже основное сырьё отправляем на основной гидролиз, как мы делали сегодня. Фурфурола будет в разы меньше.

— А пентозаны жалко? — спросил инженер. — Может, их тоже куда-то?

— Можно, — Петров задумался. — Из них можно получить ксилит. Заменитель сахара для диабетиков. Но это уже следующий этап. Сейчас наша задача — чистый продукт для голодающих.

Он отложил карандаш, посмотрел на Петра Ильича.

— Сколько времени займёт перестройка процесса?

Инженер прикинул в уме.

— День-два. Надо ещё один чан подготовить, подвести трубы для слива. И терморегуляцию настроить. А если с температурой переборщить — сырьё сварится, крахмал клейстеризуется. Тогда его уже не извлечь.

— Сделаем, — твёрдо сказал Петров. — Завтра же начнём.

Он взглянул на часы — уже начало восьмого. За окнами темнело, в цехе горели лампы.

— Вот это мы засиделись! — присвистнул он. — Приехал утром, а уже вечер! Вы идите отдыхать, Пётр Ильич. Завтра с утра — я приеду, подготовим всё к пуску.

— А вы? — спросил инженер.

— А я посижу, — Петров кивнул на стол, где лежали его записи. — Мне надо кое-что уточнить в расчётах.

Инженер ушёл, и Иван Павлович остался один. Он ещё раз пересмотрел свои расчёты, набросал план двухстадийного гидролиза, потом аккуратно сложил бумаги. Мысли текли медленно, но ровно.

«Интересно, как там Аннушка? — подумал он. — Уж не волнуется ли? Хотя… знает, что я занят важным делом. Да и Валдис обещал присматривать».

Он вздохнул, погасил лампу и вышел из цеха. Ночь была ясной, звёздной, холодной. Под ногами скрипел снег. Где-то на заводе ухнула сова, и Иван Павлович невольно улыбнулся этому тихому, почти домашнему звуку среди грохота машин и металла.

Утром он приехал раньше всех. Пётр Ильич уже ждал его у входа вместе с механиком Борисовым. На лицах обоих было напряжение — они явно не спали, готовя цех к новому эксперименту.

— Всё готово, Иван Павлович! — бодро отрапортовал инженер. — Чан подготовили, трубы подвели.

— Когда успели? — удивился доктор.

— Да поутру, пораньше встали, приехали. Вот все и установили. Да тут не хитрое дело. Сейчас зальём сырьё слабой кислотой, подогреем до сорока градусов, и будем ждать два часа.

— Отлично, — Иван Павлович снял тулуп, надел лабораторный халат. — Тогда давайте запускать.

Процесс пошёл. Сырьё залили кислотой, начали медленно подогревать. Пар валил густой, белый, воздух наполнился лёгким кисловатым запахом.

Иван Павлович стоял у термометра, не отрывая взгляда от показаний.

— Как думаете, поможет? — спросил Борисов, стоя рядом.

— Должно, — ответил Петров. — В теории — точно. На практике… — он пожал плечами, — посмотрим.

Два часа прошли в напряжённом молчании. Слили раствор. Промыли сырьё. Запустили основной гидролиз. Потом — нейтрализация, фильтрация, кристаллизация.

И когда на дне чана снова появились кристаллы, Иван Павлович зачерпнул их с дрожащей рукой. Они были белыми. Без желтизны. Прозрачными, как стекло. Хороший знак. Эх, не сглазить бы!

Он поднёс их к лицу, понюхал — запах был чистым, без химического оттенка.

— Проба, — сказал он и отправил кристалл в рот.

Сладость разлилась по языку. Настоящая, чистая… без горечи.

— Получилось! — выдохнул он, чувствуя, как в груди отпускает напряжение. — Получилось, Пётр Ильич! Чистая глюкоза!

Инженер смотрел на него, не веря своим глазам. Потом тоже попробовал, и лицо его расплылось в улыбке.

— Сладко! — сказал он. — Как настоящий сахар! Даже лучше! И без горечи!

Они стояли у чана, глядя на белые кристаллы, и молчали. Впервые за долгое время Иван Павлович почувствовал, что всё получается. Технология работает. Продукт есть.

— Теперь главное, — сказал он, — масштабировать. И показать результат комиссии.

Он снова взял пробирку, наполнил её кристаллами, спрятал в карман.

— Я поеду в Москву, — сказал он. — Завтра утром покажу комиссии. А вы — продолжайте работу. Нарабатывайте партию.

— Есть! — Пётр Ильич вытянулся, как солдат.

— Хотя, нет… — Иван Павлович задумался.

Нет, спешить нельзя с этим делом. Просто показать кристаллы комиссии одно дело. А вот если уже готовую продукцию… Что им, кабинетным лбам, какая-то опытная партия? Наглядный продукт — вот что важно. Например, какие-нибудь «глюкозные леденцы» или «питательный сироп». Вот с этим будет весомее.

— Не будем спешить? — догадался Петр Ильич, глядя на доктора.

— Не будем, — ответил Иван Павлович.

Спешить и в самом деле не стоило.

— Мы сделаем продукт, — пояснил Иван Павлович. — То, что можно попробовать, пощупать, взвесить. То, от чего не отмахнутся, как от очередной бумажки с расчётами.

Пётр Ильич почесал затылок, прикидывая.

— А что конкретно? Леденцы? Или сироп?

— И то, и другое, — улыбнулся Петров. — Сироп — для чая, для каш, для больных. А леденцы… Леденцы — это наглядно. Это конфета. Сладкая, настоящая, из опилок и корней. Попробует кто — и сразу поймёт, что мы не шутим.

Он подошёл к столу, взял карандаш и начал быстро набрасывать эскиз.

— Сироп делаем просто: увариваем раствор глюкозы до нужной густоты. Можно добавить лимонную кислоту для вкуса — у нас есть? Или хотя бы яблочный уксус.

— Лимонной нет, — покачал головой инженер. — А вот уксус, кажется, остался. Пара бутылей в подвале. Ещё с дореволюционных времён.

— Отлично. Для леденцов — увариваем до карамельной консистенции, разливаем по формам. Можно даже с ароматизаторами поэкспериментировать. Мятный, например. Или фруктовый.

— Где ж мы фруктовые ароматизаторы зимой возьмём? — усмехнулся Пётр Ильич.

— Найдём, — ответил Петров. — В Москве есть склады бывших парфюмерных фабрик. Там всякого добра — полно. Эссенции, экстракты… Добудем.

Инженер с сомнением покачал головой.

— Бюрократии будет — на месяц.

— А мы не через бюрократию, — хитро прищурился Петров. — У меня есть знакомый чекист. Он поможет изъять для государственных нужд.

Они оба рассмеялись. Впервые за долгие дни — легко, свободно, без напряжения.

— Тогда действуем, — сказал Пётр Ильич. — Завтра же начинаем пробную варку сиропа. А послезавтра — леденцы.

— Отлично, — Петров хлопнул инженера по плечу. — Я завтра приеду с утра. И привезу ещё кое-что.

— Что?

— Сюрприз, — загадочно улыбнулся доктор. — Увидите.

Они вышли из цеха. Ночь была звёздной, морозной. Снег под ногами скрипел громко, отчётливо. Где-то вдали залаяла собака.

— Иван Павлович, — окликнул Петра Ильич, когда доктор уже направился к выходу. — А вы уверены, что нас не прослушивают? Что наши планы — тайна?

Петров остановился, обернулся.

— Уверен, — сказал он. — Но, Пётр Ильич… На всякий случай, запомните: если кто-то спросит, что мы делаем — мы производим техническую глюкозу для лаков и красок. Пищевой продукт — только на бумаге. Вы меня поняли?

— Понял, — серьёзно кивнул инженер. — Для лаков и красок.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Петров. — До завтра.

Он вышел за ворота и зашагал к пролётке, которая ждала его у проходной. Уже садясь в экипаж, он бросил взгляд на заводские корпуса, на трубы, из которых поднимался лёгкий пар, и подумал:

«Скоро здесь будет настоящий завод, который очень сильно сейчас нужен всем — и простым голодающим людям, и иным элементам, которым не выгодно все это».

Он дал знак извозчику, и пролётка тронулась. Москва встречала его огнями редких фонарей и морозной тишиной.

На следующий день Иван Павлович приехал на завод не с пустыми руками. Вместе с ним в пролётке ехал невысокий, сухой старичок с острой бородкой и цепкими, быстрыми глазами. Он был одет в потёртый сюртук и держал на коленях потемневший от времени саквояж.

— Познакомьтесь, — сказал Петров, входя в цех, где уже собрались Пётр Ильич и механик Борисов. — Это Игнатий Андреевич Малинин. Бывший аптекарь. Сейчас работает в лаборатории при Наркомздраве. Специалист по пищевым ароматизаторам и кондитерскому делу.

Старичок церемонно поклонился.

— Очень приятно. Иван Павлович сказал, что у вас тут великое дело затевается. А я, знаете ли, в молодости на кондитерской фабрике работал. При Абрикосовых. Так что кое-что умею.

— Леденцы Абрикосовых? — оживился Пётр Ильич.

— Именно, — старичок улыбнулся.

— Помню такие! На праздник всегда брал.

Игнатий Андреевич поставил саквояж на стол и открыл. Внутри лежали стеклянные флаконы, склянки, пакетики с порошками. — Я принёс с собой кое-что из запасов. Мятная эссенция, лимонная, ванилин. И немного сахарина — для подслащивания. Если ваша глюкоза будет недостаточно сладкой, добавим.

Иван Павлович одобрительно кивнул.

— Отлично. Сегодня будем делать первую партию сиропа. Завтра — леденцы. Всё — под строгим контролем. Игнатий Андреевич, вы отвечаете за вкус. Пётр Ильич — за технологию. Я — за общее руководство и безопасность.

Работа закипела. Первым делом запустили процесс получения чистой глюкозы по новой двухстадийной технологии. Всё шло гладко. Кристаллы выпадали белые, чистые, без горечи. Игнатий Андреевич одобрительно причмокивал, пробуя раствор на каждом этапе.

— Хорошо! — приговаривал он. — Технология чистая, продукт — превосходный. Я такое только на лучших европейских фабриках видел.

Когда партия была готова, приступили к варке сиропа. Пётр Ильич подогрел чан до нужной температуры, Иван Павлович засыпал глюкозу, Игнатий Андреевич добавил уксус и ванилин.

Запах поплыл по цеху — сладкий, тёплый, уютный.

— Пахнет как на кухне у бабушки, — сказал Петр Ильич, принюхиваясь.

— Вот именно, — улыбнулся Петров. — Домашний, знакомый, правильный запах.

Через час сироп был готов. Густой, тёмно-золотистый, он переливался в банках, пах ванилью и чем-то ещё — смутно знакомым, детским.

— Проба, — сказал Игнатий Андреевич и макнул ложку.

Все затаили дыхание.

Старичок поднёс ложку к носу, понюхал. Потом осторожно попробовал. Закрыл глаза. Выдержал паузу.

— Идеально, — сказал он, открывая глаза. — Густота — правильная. Вкус — чистый, сладкий, без горечи. Аромат — отличный. Если добавить лимонной кислоты — будет ещё лучше.

— Есть! — выдохнул Пётр Ильич. — Получилось!

Иван Павлович тоже попробовал. Сладость разлилась по языку. Вкус… да что тут говорить? Такое лакомство да с чаем… к любому празднику подойдет! А цена… цена копеечная получается! Мажь на сухарь или так ложкой ешь — энергетическая составляющая и килокалорий в сиропе много, сил добавит, восстановит после болезни и от голода спасет.

— Это победа, — сказал он тихо. — Маленькая, но победа.

На следующий день делали леденцы. Игнатий Андреевич уваривал сироп до карамельной консистенции, разливал по формам, посыпал сахарной пудрой. Получались прозрачные, янтарные карамельки — такие же, как в детстве у Абрикосовых.

— Чудеса! — восхищался Петр Ильич, смотря на старичка как на волшебника. — Из корней и опилок — и такая красота!

— Научный прогресс, — улыбнулся Петров. — Всё дело в химии.

К вечеру было готово три килограмма леденцов и пять литров сиропа. Продукция лежала в аккуратных банках и коробках, подписанных рукой Игнатия Ильича: «Глюкозный сироп. Пищевой. Опытная партия».

— Теперь — в Москву, — сказал Петров, убирая образцы в свой саквояж. — Завтра утром покажу комиссии. И, если всё пройдёт — получим официальное разрешение на серийное производство.

Он взглянул на Петра Ильича и Игнатия Андреевич. Те они стояли у чанов, уставшие, но довольные.

— Спасибо, товарищи, — сказал он. — Это общая победа.

— Без вас бы не получилось, — ответил инженер. — Это ваша идея, ваш проект.

— И ваши руки, — возразил Петров. — Помните это.

Он вышел из цеха. Над заводом уже зажигались звёзды. Холодный ветер трепал полы пальто, но Иван Павлович почти не чувствовал холода. Внутри горело тепло — то самое, которое появляется, когда понимаешь, что всё получилось.

Он задержался на мгновение у ворот, достал из кармана леденец — янтарный, прозрачный, блестящий. Не сдержался, положил в рот. Довольно, совсем как мартовский кот, прищурился и побрел домой.

Иван Павлович вернулся в Москву уже за полночь. Пролётка остановилась у знакомого подъезда, и доктор, расплатившись, устало поплелся к двери.

В саквояже — банка сиропа и коробка леденцов. Игнатий Андреевич настоял: «Возьмите с собой, Иван Павлович. Пусть у вас всегда будет под рукой. Так надежнее. А то мало ли… Заводским охранникам я бы не доверял».

Иван Павлович улыбнулся этому воспоминанию. Хороший человек старик. Настоящий мастер своего дела.

Он поднялся по лестнице, бесшумно отпер дверь. В коридоре было темно. Из-под двери Коклюшкина пробивалась тонкая полоска света — сосед не спал. Иван Павлович замер на мгновение, прислушался. Тишина. Только где-то за стеной тикали часы.

Он прошел в свою комнату, тихо притворив дверь. Зажег керосиновую лампу — тусклый свет разогнал тьму. Комната была пуста. Анна Львовна оставалась в Шереметьевской больнице, под надёжной охраной, а без нее комната была какой-то покинутой.

Иван Павлович подошел к шкафу, достал с верхней полки старый саквояж. Внутри лежали чистые тряпицы и пустые банки. Он аккуратно упаковал образцы: кристаллы — в бумажный пакет, сироп — в стеклянную бутыль, леденцы — в жестяную коробку из-под чая. Сверху прикрыл чистой тряпицей, чтобы не звенели. Поставил саквояж у двери, чтобы не забыть утром.

Потом сел на кровать и закрыл глаза. Усталость накатила волной, но внутри теплилось радостное возбуждение. Завтра — важный день. Завтра он покажет всё, чего добился.

Утро началось с того, что Иван Павлович проснулся от стука в дверь. Он открыл глаза — в комнате было серо, сквозь замерзшее окно пробивался тусклый свет.

— Иван Павлович! — голос Коклюшкина звучал бодро и навязчиво. — Вы уже встали? Я чайник поставил, присоединяйтесь!

Петров вздохнул, сел на кровати. Надо было ответить, чтобы не вызывать подозрений.

— Иду, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно.

Он быстро умылся, привел себя в порядок, оделся. Саквояж уже стоял у двери — он проверил его ещё раз, убедился, что образцы на месте. Затем вышел в коридор.

На кухне Коклюшкин уже хлопотал у примуса. Рядом стоял старичок Владимир Серафимович — бывший присяжный поверенный, самый безобидный из соседей, неизменно появлявшийся на кухне в одно и то же время. Он сидел за столом с газетой в руках и очками на кончике носа.

— Доброе утро, Иван Павлович! — приветствовал Коклюшкин, оборачиваясь. — Вы поздно вчера вернулись. Я слышал, как вы проходили. Работа? Опять в Люберцах?

Иван Павлович спрятал улыбку. Вот оно, начинается.

— Да, — коротко ответил он, садясь за стол. — В Люберцах.

— Заводские дела? — Коклюшкин не отставал, наливая кипяток в кружки. — Я слышал, там что-то строят. Перепрофилируют цех, говорят. Это правда?

— Правда, — кивнул Петров. — Будем делать комплектующие для закрытых автомобильных кабин. Зимой-то в открытых кто поедет?

Он взял кружку, отхлебнул. Чай был горьковатым, без сахара. Эх, сиропчику бы в него, того самого. Попробовать, как сочетается. Но нельзя.

— А я слышал, — подал голос Владимир Серафимович, откладывая газету, — что на заводе в Люберцах что-то серьезное затевается. Люди говорят — химия какая-то.

Иван Павлович насторожился. Слухи уже ползли. Значит, надо быть осторожнее.

— Химия, Владимир Серафимович? — он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Да нет. Обычная механика. Штамповка, сварка. Скучное дело.

— А вы что, — Коклюшкин присел напротив, — в механике разбираетесь? Вы же врач, я думал.

— Приходится разбираться, — Петров пожал плечами. — Государственное дело. Надо помогать, где могу.

Сосед не отставал. Его белесые глазки буравили Петрова с навязчивым любопытством.

— А супруга ваша как? — спросил он небрежно. — Я слышал, вы её в Хирургический госпиталь положили на сохранение. Как она там? Не навещали?

Иван Павлович внутренне напрягся. Коклюшкин явно пытаялся вызнать любую информацию.

— Навещал, — ответил он спокойно. — Всё хорошо. Пока ждём.

— А когда роды? — вмешался Владимир Серафимович. — Внуков-то хочется, ох как хочется! Я уж и не помню, когда у нас в доме ребенок рождался.

— Со дня на день, — улыбнулся Петров, и улыбка вышла почти настоящей. — Спасибо за беспокойство, Владимир Серафимович.

Из своей комнаты вышла София Витольдовна — строгая дама с седыми волосами, уложенными в причёску, и с вечно недовольным лицом. Она прошла к столу, села, взяла кружку, которую ей подал Коклюшкин.

— Доброе утро, — сухо сказала она. — Иван Павлович, слышала, у вас сегодня важное заседание. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — кивнул Петров, удивившись тому, откуда она это знает. — В Наркомздраве комиссия. Будем обсуждать продовольственные вопросы.

София Витольдовна вздохнула, покачала головой.

— Продовольственные вопросы… — повторила она с горечью. — Когда же это кончится? Я помню времена, когда в Москве можно было купить всё. Любые фрукты зимой. Ананасы даже! А теперь… — она махнула рукой. — Чай без сахара, хлеб чёрный и очереди.

— Ничего, София Витольдовна, — сказал Петров, чувствуя вдруг странную уверенность. — Мы что-нибудь придумаем. Наука не стоит на месте.

Старая дама посмотрела на него с лёгким удивлением, но ничего не ответила.

Коклюшкин поставил на стол тарелку с несколькими сухарями — единственным, что нашлось в доме к завтраку.

— Угощайтесь, — сказал он. — У меня ещё осталось немного.

Иван Павлович взял сухарь, покрошил в чай, чтобы как-то подсластить горечь. Поел быстро, почти не замечая вкуса. Мысли уже были там — в Наркомздраве, перед комиссией.

— Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора.

— Удачи, Иван Павлович! — Коклюшкин улыбнулся фальшивой улыбкой. — Верю, у вас всё получится.

— Спасибо, — ответил Петров, уже направляясь к выходу.

Он взял саквояж, накинул пальто, вышел в коридор. У парадного остановился, перевёл дух. Саквояж оттягивал руку — тяжёлый, полный образцов, надежд и планов.

«Сегодня, — подумал он. — Сегодня всё решится».

Он вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, взбодрил. Пролётка ждала у подъезда — он заранее договорился с извозчиком.

— В Наркомздрав, — сказал он, забираясь в экипаж.

Лошадь тронулась. Дорога была короткой, но Иван Павлович не чувствовал нетерпения — внутри царила странная умиротворенность. Он сделал всё, что мог. Осталось только показать результат.

Но на полпути что-то случилось. Вдоль Садового кольца, у пересечения с Тверской, Иван Павлович заметил знакомую фигуру — секретарь Семашко, молодой парень в очках, стоял у обочины и отчаянно махал руками, пытаясь привлечь его внимание.

— Стой! — крикнул Петров извозчику. — Останови!

Лошадь замерла. Секретарь подбежал, запыхавшийся, красный от холода и бега.

— Иван Павлович! — выпалил он. — Слава богу, я вас нашёл! Я уже и к дому вашему ездил, и в Наркомздрав звонил… Вас срочно ищут!

— Что случилось? — Петров нахмурился, чувствуя, как внутри закрадывается тревога.

— Анна Львовна… — секретарь перевёл дыхание. — Роды начались. Сегодня утром, несколько часов назад. Но… — он запнулся, и лицо его стало серьёзным. — Ей тяжело. Очень тяжело. Врачи сказали, что могут понадобиться вы, если что-то пойдёт не так. Просили, чтобы вы немедленно приехали. Ваше присутствие нужно.

Иван Павлович почувствовал, как земля уходит из-под ног. В висках застучала кровь. Он посмотрел на саквояж, лежащий на коленях. Банки с сиропом, леденцы, пробирка с кристаллами… Сегодня должно было всё решиться. Комиссия ждала его через полчаса. Соловьёв, представители Наркомпрода, ВСНХ — все будут там. Он собирал их неделями, уговаривал, убеждал, доказывал. Всё было готово.

И тут — это.

Петров закрыл глаза. Перед ним встали два пути: свернуть к Наркомздраду, провести презентацию, убедить комиссию, получить финансирование. Или поехать к жене.

В первом случае — он спасет тысячи, может быть, миллионы жизней. Создаст производство, которое накормит страну, остановит голод.

Во втором — он будет рядом с Анной Львовной. С женщиной, которая ждала его ребёнка. С той, ради которой он всё это затеял.

Выбор казался невозможным. Каждое решение уводило в разные стороны, и каждая сторона вела к потере.

Он открыл глаза, посмотрел на секретаря. Тот ждал, застыв в тревожном ожидании.

— Иван Павлович, — тихо сказал он. — Я могу передать в Наркомздрав, что вы задерживаетесь. Но там комиссия… Не уверен, что они будут ждать.

Петров молчал. В голове проносились мысли, одна острее другой. Он судорожно сжал саквояж. Потом медленно, с какой-то обречённостью, разжал пальцы.

— В Шереметьевскую, — сказал он извозчику. — Быстро.

Секретарь удивлённо моргнул.

— А комиссия…

— Скажите им, что я болен, — перебил Петров. — Что у меня температура. Что я не могу сегодня прийти. Перенесите на завтра. Но сегодня — я не могу.

Он взглянул на секретаря.

— Я нужен своей жене. А комиссия — подождёт.

Извозчик тронул поводья, лошадь пошла быстрее. Саквояж с образцами остался лежать на коленях. Петров смотрел на него, и чувствовал, как внутри что-то разрывается.

«Простите меня, — подумал он мысленно обращаясь к тем, кто ждал его в Наркомздраве. — Простите меня, голодные люди. Но сегодня я должен быть рядом с ней».

И пролётка покатила к Шереметьевской больнице, увозя доктора Петрова от одной его войны к другой.

В просторном зале Наркомздрава, где обычно проходили заседания, царило напряжённое ожидание. Длинный стол, накрытый зелёным сукном, был уставлен графинами с водой и стаканами. За ним расположились члены комиссии — представители Наркомпрода, ВСНХ, Академии наук, Земельного отдела. Вдоль стен стояли скамьи для приглашённых, почти все были заняты.

Соловьёв сидел во главе стола, хмурый и сосредоточенный. Заместитель наркома поглядывал на часы с растущим раздражением.

— Который час? — спросил он, не поднимая головы.

— Без десяти одиннадцать, — ответил кто-то из присутствующих.

— А собрались мы в десять, — Соловьёв отложил ручку. — Где товарищ Петров?

— Может быть, задерживается, — неуверенно предположил кто-то. — В Москве нынче пробки, извозчиков не поймаешь.

— Он и должен был не извозчиком, а на своей «Минерве», — возразил Соловьёв. — Я же слышал, её уже заправили.

В зале зашептались. Представитель Наркомпрода, грузный мужчина с цепкими глазами, покрутил в руках карандаш и громко заметил:

— Я, товарищи, не понимаю. Мы собрались по важнейшему вопросу — продовольственное снабжение страны. А товарищ Петров, который, как нам обещали, должен был представить сенсационную технологию, просто не является. Может быть, он решил, что мы здесь для развлечения?

— Он направил письменное приглашение, — напомнил Соловьёв. — Лично подписал. И обещал быть.

— Обещал-то обещал, — вмешался представитель ВСНХ, сухопарый старичок в потёртом сюртуке. — Но где он? Уже час ждём. У меня, между прочим, сегодня совещание в Главке. И я сорвал его ради этого.

— И у меня, — добавил академик с седой бородой. — Я отложил доклад о почвах Черноземья. А тут — пустой стол.

— Пошлю-ка я секретаря, — сказал Соловьёв, вставая. — Пусть разыщет товарища Петрова. Может быть, он всё же в здании, просто задержался по пути.

— Это неслыханно, — начал возмущаться представитель Земельного отдела, худощавый мужчина в очках, тот самый, что на первом совещании назвал идеи Петрова «лапшой на ушах». — Мы собрались по его инициативе! Он обещал нечто грандиозное. А сам не явился. Что за неуважение к государственным учреждениям?

— Может, он болен? — робко предположил кто-то.

— Болен⁈ — воскликнул представитель ВСНХ. — А почему не предупредил? У нас что, телефонов нет?

Наконец вернулся запыхавшийся секретарь. В руках он держал смятый листок бумаги, лицо было растерянным.

— Товарищи… — начал он. — Я звонил и домой товарищу Петрову, и в Люберцы. Мне сказали, что он выехал в Наркомздрав рано утром. Но его нет.

— А где он? — резко спросил Соловьёв.

— Не знают, — секретарь развёл руками. — Соседи говорят, что он ушёл с саквояжем, собирался на заседание. Где он сейчас — никто не знает.

В зале повисла неловкая тишина. А потом взорвалась негодованием.

— Как это «не знают»? — загремел представитель Наркомпрода. — Товарищ Петров собирает комиссию, отрывает людей от работы, обещает чудеса, а потом исчезает? Да это… это…

— Это безответственность! — закончил за него академик. — Мы собрались решать вопрос национального масштаба. А вместо этого сидим и ждём человека, который не соизволил даже сообщить о своей задержке!

— Я ухожу! — объявил представитель ВСНХ, поднимаясь. — У меня нет времени на такие шутки. Если товарищ Петров не способен уважать чужое время, то я не вижу смысла его проекты вообще рассматривать.

— Поддерживаю! — присоединился академик. — Это возмутительно. Меня оторвали от научной работы ради пустого кресла.

— И я ухожу, — добавил представитель Земельного отдела, тоже поднимаясь. — Передайте товарищу Петрову, что его идеи мне кажутся всё более сомнительными. Если человек не может прийти на собственное собрание — на что он вообще способен?

Один за другим члены комиссии поднимались из-за стола. Кто-то гневно собирал бумаги, кто-то раздражённо бросал карандаши. Через пять минут в зале никого не осталось.

А в это время пролётка уже въезжала в ворота Шереметьевской больницы. Иван Павлович сжимал саквояж так сильно, что побелели пальцы. Он смотрел на белое здание за деревьями и думал только об одном:

«Анна, держись. Я еду к тебе. Я буду рядом».

Пролетка остановилась у ворот Шереметьевской больницы, и Иван Павлович, не дожидаясь, пока извозчик спрыгнет с козел, выскочил на мостовую, едва не подвернув ногу. Саквояж с образцами — тяжелый, напоминающий о том, от чего он сегодня отказался, — он все же прихватил, но сейчас, казалось, совсем не замечал его веса.

В приемном покое было шумно и душно. В нос ударил плотный запах карболки — до першения в горле. Еше ощущался какой-то тревожный, больничный запах, который Иван Павлович так и не смог ни к чему отнести. За конторкой сидела полная сестра в накрахмаленном чепце. Давя зевоту, она что-то строчила в журнале, не поднимая головы.

— Петрова Анна Львовна! — выпалил Иван Павлович, опираясь руками о стойку. — Роженица. В каком она отделении? Я к ней.

Сестра подняла глаза, окинула его с ног до головы — взъерошенного, бледного, в пальто, накинутом наспех, и нахмурилась:

— Посещения в родильном отделении запрещены. Санитарный режим. Вы знаете, какое сейчас время? Эпидемии, тиф…

— Я врач, — сказал Петров, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Иван Павлович Петров, Наркомздрав. Мне нужно к жене. Немедленно. Она рожает…

Он полез во внутренний карман пальто, вытащил удостоверение и протянул сестре. Та взяла его с недоверием, повертела в руках, заглянула в фотографию, потом снова на внезапного гостя.

— Товарищ Петров… — протянула она задумчиво. — Ну, если вы врач… то другое дело. Только протокол… В общем, идите, я провожу. Второй этаж, отдельная палата. Но умоляю, руки помойте, халат наденьте, я сейчас дам. И с ботинками что-то сделайте. Не в уличной же обуви… Сейчас, тапки дам, были у меня.

Она встала, тяжело опираясь на стол, и зашагала к шкафу, где висели несколько выцветших белых халатов.

Иван Павлович натянул халат, тщательно вымыл руки, чувствуя, как дрожат пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, и он с трудом заставлял себя дышать ровно. Надел стоптанные тапки.

— Вторая палата, направо по коридору, — сказала сестра, возвращая удостоверение. — Только недолго, товарищ. Роженице нужен покой. Сами понимаете, я протокол нарушаю.

Петров уже не слушал. Он почти бежал по длинному полутемному коридору. Тусклые лампы в керосиновых светильниках давали слабый, неровный свет.

Он толкнул дверь палаты и замер.

Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она казалась маленькой и беззащитной под огромной горой подушек. Лицо было серым, губы сухими, но глаза — ясные, живые — широко распахнулись, когда она увидела мужа.

— Ваня? — голос ее был слабым, удивленным. — Ваня, что ты… Что ты здесь делаешь? У тебя же сегодня совещание! Комиссия, ты говорил… Самое важное…

Она попыталась приподняться, но Петров уже был рядом, опустился на стул, взял ее руку — холодную, тонкую, — и прижал к своим губам.

— Подождет совещание, — сказал он твердо. — Никуда оно не денется.

— Ваня, — Анна Львовна покачала головой, и в глазах ее промелькнула тревога. — Ты же говорил, что если сегодня не пойдешь, они не станут ждать. Что все может сорваться. Ты же столько работал…

— Аннушка, — Петров взял ее руку в свои ладони, наклонился, заглядывая в глаза. — Никакое совещание не стоит того, чтобы я не был рядом с тобой. Слышишь? Ты — самое важное. Ты и наш ребенок. Все остальное подождет. Хоть до завтра, хоть до послезавтра, — он улыбнулся. — Все будет хорошо. Я здесь, я с тобой.

Анна Львовна посмотрела на него. Она сжала его пальцы изо всех сил — слабо, как ребенок, — и прошептала:

— Я боялась. Ваня, я так боялась. Здесь так страшно, и доктора хмурые… А ты…

— Я здесь, — повторил он, гладя ее по руке. — Я не уйду. Ты только держись, хорошо? Дыши глубоко. Я врач, я все знаю. Скоро все закончится, и ты увидишь нашего малыша.

Анна Львовна закрыла глаза, и на лице ее появилось что-то похожее на успокоение. Она кивнула, слабо улыбнулась:

— Ваня… Воды попить можно? Что-то горло совсем пересохло.

— Конечно, — Петров отпустил ее руку, поднялся. — Сейчас, милая. Я мигом.

Он вышел в коридор, направляясь к сестринскому посту, где стоял кувшин с водой. Навстречу ему — быстрой, твердой походкой, без суеты — шел невысокий сухощавый мужчина в белом халате, седой, подстриженный ежиком, с острым, внимательным взглядом.

Петров узнал его: профессор Вартанян, акушер с огромным стажем и, говорят, тонким чутьем. Он вел прием в этой больнице последние двадцать лет, еще с царских времен. С ним довелось встретиться и познакомиться в одно из многочисленный совещаний, которые организовывал Семашко.

Как же удачно! — подумал Иван Павлович, подходя к доктору.

— Иван Павлович? — Вартанян остановился, прищурился. — Я вас помню. Мы виделись на конференции в прошлом году. Вы — Петров, хирург, тот самый, что с Семашко работает.

— Он самый, — Петров кивнул. — Профессор, я к жене. К Анне Львовне Петровой. Мне сказали, что у нее начались роды, и что… может быть, нужна моя помощь. Что с ней? Что на самом деле происходит?

Вартанян оглянулся, убедился, что коридор пуст, и понизил голос:

— Пойдемте, Иван Павлович. Там, в ординаторской, поговорим. Негоже при палате.

Он пропустил Петрова вперед, закрыл за собой дверь ординаторской и указал на стул.

— Садитесь. Чаю? Нет? Тогда слушайте.

Профессор снял очки, протер их платком, снова надел. Лицо его было сухим, собранным, но в глазах мелькнула какая-то тень, которая Петрову очень не понравилась.

— Ситуация, на самом деле, серьезная, Иван Павлович, — сказал Вартанян, садясь напротив. — Прямо скажу: не криминальная, не угрожающая жизни в прямом смысле. Но осложнение есть.

— Какое? — Петров подавил в себе желание вскочить, схватить профессора за плечи. — Говорите прямо.

— Обвитие пуповиной. Ребенок повернут неправильно, и пуповина обвилась вокруг шеи. Мы пытались мягко скорректировать положение плода, но пока безрезультатно. Сердцебиение — в норме, но есть риск, что при потугах пуповина пережмется, и ребенок задохнется.

Петров почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Внутри все похолодело, но голос, когда он заговорил, звучал ровно, почти спокойно:

— Кесарево сечение? Мы сможем сделать кесарево? Я могу ассистировать.

— Кесарево — это крайний случай, — покачал головой Вартанян. — Мы ждем естественного раскрытия. Если до завтра ситуация не изменится, будем рассматривать вариант операции. Но сейчас я хочу, чтобы вы знали: мы делаем все возможное. У меня хорошая команда. Мы справимся.

Он помолчал, глядя на Петрова с пониманием, которое может быть только у врача, смотрящего на другого врача.

— Иван Павлович, — сказал он тише, — я понимаю, что вы хотите быть рядом, и вы будете. Вы врач, вы имеете право. Но сейчас ваша главная задача — держать жену в спокойствии. Чтобы она не волновалась. Потому что ее страх — это напряжение мышц, это лишние проблемы для нас и для ребенка. Вы понимаете?

— Понимаю, — Петров кивнул, чувствуя, как дрожат пальцы. — Я не скажу ей. Она не знает?

— Мы не говорили ей о рисках. Сказали, что роды идут нормально, просто немного задерживаются. — Вартанян вздохнул. — Ваша Анна Львовна — сильная женщина. Но ей не нужно знать лишнего. Ей нужно довериться нам. И вам.

Петров поднялся, одернул халат.

— Я вернусь к ней. Буду держать ее за руку. Буду говорить, что все хорошо. Вы только… профессор…

— Я сделаю все, что могу. Все, что в моих силах. Обещаю.

Петров кивнул, вышел из ординаторской, постоял секунду у двери, прижимая руку к груди, — сердце колотилось, как бешеное. Потом сжал зубы, взял кувшин с водой и направился обратно в палату.

Лицо его было спокойно, когда он открывал дверь.

— Вот, милая, — сказал он, наливая воду в стакан и подавая жене. — Пей понемногу. И не волнуйся. Все будет хорошо. Я здесь, рядом. И доктора здесь хорошие, настоящие профессионалы.

Он присел на стул, взял ее за руку и долго сидел так, глядя на ее бледное лицо, слушая, как она дышит, как иногда вздрагивает от схваток, и думал только об одном: «Боже, как же хочется, чтобы все обошлось».

За окном уже давно стемнело. В палате горела единственная керосиновая лампа — тусклая, дающая желтоватый, неровный свет, который плясал на беленых стенах и заставлял тени казаться живыми, пугливыми.

Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она сжимала руку мужа с перерывами — когда накатывала новая схватка, пальцы ее впивались в его ладонь с неожиданной силой, а потом ослабевали, и она закрывала глаза, тяжело дыша.

— Я здесь, — повторил Петров. — Дыши, милая. Глубоко. Вот так. Молодец.

Он сидел на стуле уже несколько часов, не вставая, не отпуская ее руки. Спина затекла, глаза слипались от усталости, но он не позволял себе даже прикрыть их. Только смотрел на жену, на ее лицо, и молил — про себя, молча, — чтобы все обошлось.

Она держалась. Держалась изо всех сил, хотя Петров видел, как ей тяжело. Каждая схватка выбивала ее из сил, оставляла бледнее и слабее, но она не жаловалась. Только иногда, когда боль становилась совсем невыносимой, она сжимала его руку и шептала:

— Ваня… Ваня, я не могу…

— Можешь, — ответил он. — Ты сильная, Аннушка. Я знаю. Еще немного. Еще чуть-чуть.

Врачи заходили несколько раз — Вартанян, потом молодой ассистент, потом сестра с грелкой. Они что-то проверяли, слушали, перешептывались у двери, но Петров почти не слышал их. Внутри него все сжалось в тугой, холодный комок, и он чувствовал только одно: время тянется, а конца этому испытанию не видно.

Профессор Вартанян в очередной раз вышел из палаты, взглянул на Петрова, и тот прочитал в его глазах то, чего не увидела Анна: тревогу. Но Вартанян ничего не сказал, только коротко кивнул, давая понять — «все под контролем, держитесь».

Петров кивнул в ответ, не разжимая пальцев.

В коридоре послышались быстрые, уверенные шаги.

Дверь палаты приоткрылась, и в проеме показалась знакомая фигура в кожаном пальто и форменной фуражке.

— Валдис? — Петров даже не удивился, хотя внутри что-то кольнуло тревогой. Он встал, отпуская руку Анны, и шагнул к двери. — Что ты здесь делаешь?

Иванов стоял в коридоре, освещенный тусклой лампой. Лицо его было напряженным, глаза внимательными, цепкими. Он задержал взгляд на Петрове, потом заглянул через плечо в палату, увидел Анну Львовну, и голос его стал тише.

— Иван Палыч, можно на пару слов?

Петров оглянулся на жену. Анна смотрела на него с тревогой, но он улыбнулся ей — той улыбкой, которую надевают врачи, когда надо успокоить пациента.

— Я сейчас, Аннушка. Не уходи. — Он попытался пошутить, но голос дрогнул.

— Иди, Ваня, — прошептала она. — Я подожду.

Петров вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Иванов взял его под руку и отвел к окну в конце коридора, где никого не было. За стеклом гулял ветер, бросая в ночное небо пригоршни снега.

— Иван Павлович, как там дела? — он кивнул на палату.

— Терпимо, — сухо ответил доктор.

Валдис кивнул и расспрашивать не стал хотя по глазам было видно, что хотел.

— Ну, рассказывай, — тихо сказал Петров. — Я знал, что ты не просто так приехал.

Валдис вытащил портсигар, но, вспомнив, что в больнице нельзя курить, сунул его обратно.

— Я сразу почуял неладное, когда ты не пришел на комиссию, — сказал он. — Мне рассказал Шлоссер — он был в Наркомздраве, присматривал за обстановкой. Соловьёв ждал тебя, представители, все эти, совещание у тебя назначено было… — он махнул рукой. — Скандал вышел знатный. ВСНХ уже разослал бумагу, что твои проекты — «бесперспективны и не заслуживают внимания».

— Я знал, что так будет, — Петров потер переносицу. — Но я не мог… Сам видишь.

— Я понимаю, — перебил Иванов. — Я поэтому и приехал, хотя, скажу честно, я должен был быть сегодня в другом месте. В общем, предупредить тебя хотел, чтобы ты в курсе был… Кто-то готовит на тебя бумагу.

Иван Павлович нахмурился:

— Какую еще бумагу?

Валдис приблизился, понизил голос до шепота:

— Проверенные люди из моего отдела сообщили. Из Особого отдела ВЧК. Там, внутри, кто-то готовит на тебя «дело». Пишут, будто ты занимаешься антисоветской деятельностью. Мол, твои технологии — это не помощь, а саботаж. Что ты сознательно пытаешься подорвать продовольственную политику государства. Что твои связи с Наркомпродом — это прикрытие для вредительства. И, самое главное, — Иванов сделал паузу, — что ты сбежал с совещания, потому что ты не можешь доказать эффективность своих разработок, потому что их нет. Ты их выдумал. Вот так вот.

Иван Павлович присвистнул.

— Это… это полный бред! — прошептал он. — У нас есть образцы! Мы сделали глюкозу, чистый продукт, я готов показать…

— Знаю-знаю, — Иванов положил руку ему на плечо. — Знаю, Иван Палыч. Но в Особом отделе работают люди, которые не будут разбираться. Для них слово «саботаж» — приговор. И если бумага дойдет до верхов, особенно до тех, кто тебя недолюбливает…

— Троцкий, — выдохнул Петров.

— Троцкий, — подтвердил Иванов. — Он тебя заметил еще давно. Видимо люди нужные доложили ему, фокус внимания его направили на тебя. Ну и сам понимаешь… И твой провал сегодня — это еще один повод для них. Для тех, кто хочет убрать тебя как фигуру. Коробейников — это только вершина айсберга. За ним стоит кто-то выше. И они уже работают.

Он помолчал, глядя в окно на заснеженный двор.

— Я пришел предупредить тебя, Иван Палыч. У тебя есть день-два, может, три, пока эта бумага пройдет все стадии. Потом будет поздно. Тебя вызовут на «беседу», и там уже никто не будет слушать про глюкозу и опилки.

— Что мне делать? — спросил Петров, и голос его звучал глухо, но твердо.

— Единственное, что может спасти, — немедленно доказать, что твои технологии работают, — Иванов сжал его плечо. — Нужен результат. Прямо сейчас. Не завтра, не через неделю. Действовать нужно на опережение. Когда Анна Львовна родит, и ты сможешь выехать — ты должен явиться в Особый отдел с образцами, с документами, с экспертизой. У тебя есть союзники — я, Шлоссер, еще несколько ребят. Мы дадим тебе охрану. Но действовать надо быстро. Иначе…

Он не договорил. Иван Павлович понял и без слов.

— Спасибо, — сказал он. — Что бы я без тебя делал.

— Друзья для того и нужны, — ответил Иванов и вдруг улыбнулся — той простой, теплой улыбкой, которая была так непохожа на его чекистскую строгость. — Как там Анна Львовна?

— Держится, — Петров вздохнул. — Но тяжело. Обвитие. Профессор Вартанян говорит, что все под контролем, но…

— Я видел его внизу, — кивнул Иванов. — Говорят, отличный специалист.

— Лучший в Москве.

— Тогда верь ему. Иди к жене, — Иванов хлопнул Петрова по плечу. — А я буду рядом. Если что — сразу дам знать. Ты только не сдавайся, Иван Палыч. Ты справишься. И с этим, — он кивнул в сторону палаты, — и с тем, что за дверями.

Петров кивнул, но не двинулся с места.

— Спасибо, — повторил он.

— Иди, — мягко повторил Иванов.

Петров повернулся и пошел обратно к палате. У двери он остановился, глубоко вздохнул, расправил плечи и вошел.

Анна лежала неподвижно, глаза ее были закрыты. Но когда он присел на стул и взял ее за руку, она открыла их и посмотрела на него.

— Ваня, — прошептала она. — Это тот твой друг, чекист?

— Да, — ответил он. — Валдис. Приехал проведать.

— Хороший человек, — слабо улыбнулась Анна. — Он тебя не будет зря тревожить. Наверное, что-то случилось?

— Ничего такого, что мы не смогли бы решить, — Петров прижался губами к ее пальцам. — Ты отдыхай. Я здесь. Я с тобой.

Анна вздохнула, снова закрыла глаза, и только пальцы ее остались сжатыми в его ладони.

Иван Павлович незаметно для себя задремал. Усталость, накопившаяся за несколько бессонных суток, взяла своё — несмотря на всё напряжение и тревогу, которая не отпускала его ни на минуту. Он сидел на стуле рядом с кроватью Анны, держа её за руку, и веки его тяжелели, становились свинцовыми. Он пытался бороться со сном, встряхивал головой, тёр глаза, но тело отказывалось подчиняться.

Наконец, он провалился в липкую, тягучую дремоту — не сон, скорее забытье, где всё плыло и смешивалось. Ему снилась Волга, летняя, жаркая, и Анна, стоящая на берегу, смеющаяся, с распущенными волосами. Она махала ему рукой, звала к себе, и он шёл к ней по воде, но вода становилась всё глубже, тяжелее, и он не мог дойти.

А потом — резко, как удар, — что-то изменилось.

Иван Павлович очнулся мгновенно, словно его толкнули. Сердце заколотилось где-то в горле, в голове зашумело. Он не понял сразу, что его разбудило, но что-то было не так. Что-то изменилось в дыхании Анны — оно стало короче, поверхностнее, с каким-то тревожным, прерывистым звуком.

Он вскинул голову, посмотрел на жену. Лицо её было бледным — бледнее, чем раньше, почти серым. Губы побелели, и на висках выступила испарина, мелкая, холодная.

— Анна? — позвал он, сжимая её руку. — Аннушка, ты слышишь меня?

Она не ответила. Только дыхание её стало ещё чаще, ещё поверхностнее.

Петров вскочил, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна паники. Он приложил ладонь к её лбу — холодный, влажный. Потом — к шее, проверяя пульс. Слабый, нитевидный, почти неощутимый.

— Чёрт, — выдохнул он.

Проспал!

Он оглянулся на дверь, и в то же мгновение заметил пятно на простыне. Тёмное, расплывающееся, увеличивающееся на глазах. Кровь.

— Анна! — крикнул он, но она не открыла глаз. — Анна, держись! Я сейчас!

Он выбежал в коридор, почти не помня себя. Голос его сорвался, когда он закричал:

— Врача! Срочно! Врача!

Из сестринской выскочила молодая медсестра, испуганная, с круглыми глазами.

— Что случилось, товарищ Петров?

— Кровотечение! — выдохнул он. — У жены началось кровотечение! Быстро позовите профессора Вартаняна! И ассистента! Живо!

Сестра бросилась бежать, на ходу что-то крича коллегам. Петров вернулся в палату, сел на край кровати, взял жену за руку.

— Анна, милая, слышишь меня? — проговорил он. — Доктор сейчас придёт. Всё будет хорошо. Ты только держись. Пожалуйста, держись.

Но она не отвечала. Дыхание её стало совсем слабым, почти неслышным.

Через две минуты в палату вбежал Вартанян — с засученными рукавами, без халата, видно, его подняли с места. Лицо старого профессора было сосредоточенным, тревожным. Он подошёл к кровати, отодвинул Петрова, быстро проверил пульс, поднял веки Анны, заглянул в глаза, потом откинул простыню.

Пятно крови расплылось уже почти на пол-простыни. Тёмная, густая кровь сочилась из-под одеяла, пропитывая матрас.

— Черт побери! — выругался Вартанян впервые за всё время. — Внутреннее кровотечение.

Он повернулся к сестре, которая вбежала следом:

— Кровь! Готовьте переливание! И вызывайте хирурга! Немедленно!

— Но, профессор, все хирурги в соседнем корпусе, на вызове…

— Тогда звоните! Бегом!

Вартанян снова повернулся к Петрову, который стоял как вкопанный, глядя на кровь на простыне.

— Иван Павлович, вы должны держать себя в руках, — сказал он резко. — Я буду делать операцию. Срочное кесарево сечение. Без промедления. Если она потеряет ещё столько же крови — мы её не спасём. Вы меня понимаете?

— Я понимаю, — перебил Петров. — Я сам хирург. Я понимаю риски. Но я также знаю, что если мы не сделаем операцию сейчас, она умрёт. Ребёнок тоже. Так что…

Он перевёл дыхание, сжал кулаки. И вдруг выпалил:

— Я буду ассистировать.

Вартанян удивлённо поднял бровь. Он посмотрел на Петрова долгим, изучающим взглядом, потом покачал головой:

— Исключено, Иван Павлович. Это ваша жена. Вы не можете оперировать собственную жену. Это против всех правил, против этики, против здравого смысла. Вы будете мешать. Вы потеряете хладнокровие. Да вы все и сами прекрасно знаете, что я вам говорю.

— Я хирург, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Я оперировал сотни людей. На фронте — раненых, в госпиталях — тяжелейшие случаи. Я знаю, что делаю.

— Это другое, — возразил профессор. — Это ваша семья. Ваша жена. Вы не сможете мыслить трезво, когда на столе будет лежать она.

— Смогу, — Петров шагнул вперёд. — Профессор, я понимаю ваши сомнения. Я понимаю, что это нарушение всех норм. Но посмотрите на меня. — Он развёл руки, показывая, что не дрожит. — Я стою перед вами. Я собран. Я знаю, что нужно делать. Я буду помогать.

— А если вдруг нужно будет сделать… выбор? Вы понимаете, о чем я. Вы врач и точно знаете, о чем я говорю.

— Я понимаю, — кивнул доктор.

— Бывает так, что врач должен сделать выбор, очень непростой выбор. А когда на столе собственная жена…

— Я все понимаю, — с нажимом повторил Иван Павлович. — Поверьте, я не буду помехой. Выбор будет сделан с учетом обстановки и наилучшего исхода.

Последние слова, не смотря на свою сухость, дались ему очень тяжело.

Вартанян молчал, глядя на Ивана Павлович. Потом переглянулся с сестрой. Та пожала плечами.

— Вы рискуете, Иван Павлович, — сказал профессор. — Если что-то пойдёт не так — вы будете винить себя до конца жизни. Вы это понимаете?

— Понимаю, — кивнул Петров. — Но если я не пойду, я буду винить себя ещё больше. Потому что я могу помочь. Я знаю, как это делается. Я делал это сотни раз. Разница только в том, кто лежит на столе.

Он шагнул к Вартаняну, заглянул в глаза старому профессору:

— Я не прошу вас отдавать мне скальпель. Я не прошу вас доверить мне всю операцию. Я прошу разрешить мне быть рядом. Держать инструменты, подавать зажимы, держать края раны. Я буду делать то, что вы скажете. Я буду вашими руками. Только дайте мне быть там. Пожалуйста.

Голос его дрогнул на последнем слове, но он сдержался. Не позволил себе заплакать.

Вартанян смотрел на него долгую, тягучую секунду. Потом перевёл взгляд на дверь палаты, за которой лежала Анна Львовна. Помолчал.

— У нас нет времени спорить, — сказал он наконец. — Кровотечение усиливается с каждой минутой. Если мы будем ждать ещё десять минут — будет поздно.

Он помолчал, и лицо его стало жестче.

— Хорошо, Иван Павлович. Вы идёте со мной. Но вы делаете только то, что я говорю. Никакой самодеятельности. Никаких попыток взять управление на себя. Вы — мои руки, и только руки. Вы меня поняли?

— Понял, — выдохнул Петров. — Спасибо, профессор. Спасибо.

Вартанян покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое — уважение, наверное, или понимание.

— Идите переодеваться, — сказал он. — У вас три минуты. И, Иван Павлович…

— Да?

— Если вы почувствуете, что не справляетесь, что руки начинают дрожать, что вы теряете концентрацию — вы немедленно выходите. Без разговоров. Вы меня поняли?

— Понял, — повторил Петров, и в голосе его появилась уверенность. — Но я справлюсь. Я должен.

Он развернулся и почти побежал к раздевалке, на ходу расстёгивая пуговицы пиджака.

А Вартанян остался стоять в коридоре, глядя ему вслед, и тихо сказал себе под нос:

— Да поможет нам Бог. Потому что это будет самая сложная операция в моей жизни.

Операционная… Сколько раз заходил в подобные Иван Павлович? Не счесть. Заходил свободно, без страха, привычно, даже буднично. Но вот сейчас занервничал. Да так, что затряслись руки. Пришлось прятать их, чтобы Вартанян не увидел, а то прогонит еще.

Керосиновые лампы горели ярко, отбрасывая на белые стены желтоватый, живой свет. Инструменты были разложены на стерильных салфетках — скальпели, зажимы, иглодержатели, ножницы. Всё было готово. Всё, кроме одного.

Петров стоял у операционного стола, и сердце его колотилось так сильно, что он слышал удары крови в висках. Под маской лицо горело, ладони вспотели. Он смотрел на жену — бледную, безжизненную, с закрытыми глазами, — и внутри всё сжималось от страха.

Анна Львовна лежала под наркозом. Дыхание её было ровным, но слабым. Сестра уже несколько раз проверила пульс на запястье — нитевидный, почти неощутимый. Рядом с операционным столом стоял допотопный ртутный тонометр, который Вартанян велел притащить из соседнего кабинета. Старшая сестра каждые три минуты накачивала манжету, слушала тоны и громко объявляла цифры.

— Давление? — спросил Вартанян, натягивая перчатки.

— Восемьдесят на пятьдесят, — ответила сестра, снимая фонендоскоп. — Падает.

— Начинаем, — сказал профессор, беря скальпель. — Иван Павлович, вы справа. Держите края раны.

Петров шагнул ближе, принял инструменты. Руки его дрожали, но он сжал зубы, заставил себя успокоиться.

Вартанян взял скальпель, окинул взглядом живот Анны Львовны, прикидывая линию разреза, и уже занёс руку, чтобы сделать вертикальный надрез — длинный, классический, от пупка до лобка, как учили в медицинских учебниках ещё до революции.

— Стоп! — резко сказал Петров, хватая его за запястье. — Профессор, не надо!

Вартанян замер, поднял глаза. Взгляд его был удивлённым, почти возмущённым.

— Что такое, Иван Павлович? Вы мне руку ломаете!

— Простите, — Петров отпустил его руку, но продолжал стоять между профессором и операционным столом. — Но только не вертикальный разрез. Поперечный. По линии живота. Так лучше.

Вартанян посмотрел на него так, будто тот сказал какую-то нелепость. Даже маска не могла скрыть его изумления.

— Поперечный? — переспросил он с такой интонацией, будто услышал что-то несусветное. — Иван Павлович, я понимаю, что вы волнуетесь, но…

— Профессор, — Петров шагнул ближе, заглядывая в глаза старому хирургу, — я знаю, что говорю. Поперечный разрез — чуть выше лобка, по естественной складке кожи. Мышцы расходятся без повреждения, заживление идёт быстрее, швы меньше натянуты. И самое главное — меньше кровопотеря.

— Где… вы такое видели? — нахмурился Вартанян. — Я сорок лет делаю классический разрез. Только так. Все хирурги делают так. Это надёжно, проверено.

— В Европе уже делают поперечный, — соврал иван Павлович. — Я читал работы Пфанненштиля, я знаю эту технику. Вертикальный разрез — это прошлый век, профессор. Он оставляет большой рубец, мышцы травмируются, послеоперационные грыжи — в разы чаще. А здесь, — он указал на живот Анны, — поперечный разрез позволит сохранить мышцы. Заживление будет быстрее. И риск расхождения швов — меньше.

Вартанян молчал, глядя на Петрова. Было видно — переваривает сказанное. В глазах его читалось сомнение, смешанное с любопытством. Он перевёл взгляд на операционное поле, на живот Анны Львовны, потом снова на Петрова.

— Пфанненштиль, говорите? — переспросил он. Задумчиво пробормотал: — Вроде что-то слышал о такой технике. Но никогда её не применял. Это рискованно, Иван Павлович. Мне нужна уверенность, что я вижу всё поле. Вертикальный разрез даёт обзор. А поперечный…

— Даёт доступ не хуже, — перебил Петров. — Я сам делал такие разрезы. Если вы боитесь…

— Я не боюсь, — строго перебил Вартанян. — Я осторожничаю. Это разные вещи.

В операционной повисла тишина. Сестры переглядывались, не решаясь вмешаться. Слышно было только, как керосиновые лампы шипят за стеклом, да как тяжело дышит под наркозом Анна Львовна.

— Профессор, — Петров снова шагнул ближе, — я понимаю ваши сомнения. Но посмотрите на неё. — Он кивнул на жену. — Она потеряла слишком много крови. Каждая лишняя секунда, каждая лишняя капля крови может стоить ей жизни. Поперечный разрез — это меньше травмы, меньше кровопотери. Я прошу вас. Ради неё.

Вартанян посмотрел на него долгую секунду. Потом перевёл взгляд на Анну — бледную, почти серую, с едва заметным дыханием. И что-то дрогнуло в его глазах.

— Вы уверены? — спросил он тихо.

— Уверен, — ответил Петров. — Я сам буду держать края раны. Я помогу вам. Только поверьте мне.

Вартанян помолчал ещё мгновение. Потом кивнул — коротко, решительно.

— Хорошо, — сказал он. — Делаем поперечный.

Вартанян развернулся к операционному столу, взял скальпель по-новому, прикидывая линию разреза.

— Держите края, — сказал он Петрову. — И не дышите мне в затылок.

Он сделал разрез — короткий, поперечный, чуть выше лобка, по естественной складке кожи. Кровь выступила, но не так сильно, как при вертикальном надрезе. Петров, не отрывая глаз, работал рядом, держа края раны крючками, открывая доступ.

— Есть, — сказал Вартанян через минуту. — Мышцы расходятся. И правда — обзор хороший. Лучше, чем я думал.

Он взглянул на Петрова, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Пфанненштиль, говорите?

— Угу, — сухо ответил Иван Павлович.

— Ладно, продолжим. Мышцы, — скомандовал Вартанян. Из задумчивого он в один миг превратился в сосредточенного и хмурого доктора. — Ножницы.

Петров подал, но чуть замешкался, и Вартанян выхватил инструмент из его рук.

— Иван Павлович, сосредоточьтесь! — резко бросил он, не поднимая глаз. — Вы — мои руки, помните? Не больше.

— Я помню, — выдавил Петров, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Но, профессор, если бы вы взяли скальпель чуть левее, мышцы разошлись бы сами, без лишнего разреза.

— Я знаю, что делаю, — отрезал Вартанян. — Я делаю это сорок лет. Вы будете мне указывать?

— Я не указываю, я советую! — Петров повысил голос, но тут же осёкся. Он поймал взгляд Вартаняна — холодный, жёсткий, и внутри него что-то кольнуло.

— Иван Павлович, — сказал профессор, и голос его стал тише, но от того не менее твёрдым. — Мы это обсуждали. Вы обещали. Вы — мои руки. Только руки. Никаких советов. Никаких решений. Я понимаю, что вам тяжело. Я понимаю, что это ваша жена. Но если вы не сможете сдержать себя — выйдите. Я справлюсь без вас.

Петров сжал зубы так, что хрустнула челюсть. Он глубоко вдохнул — медленно, через нос, — и кивнул:

— Я понял. Продолжайте. Я буду молчать.

Вартанян снова взял скальпель. Работа пошла быстрее. Старый профессор работал с той уверенностью, которая даётся только десятилетиями практики. Каждое движение было выверенным, каждое решение — мгновенным.

Петров стоял рядом, подавая инструменты, держа края раны, и молчал. Внутри всё кипело — от бессилия, от страха, от злости на себя, на Вартаняна, на всю эту проклятую ситуацию. Но он держался. А еще невольно отмечал действия врача, словно был строгом преподавателем и принимал экзамен у студента.

«Весьма умелого надо отметить студента».

— Вскрываю матку, — сказал Вартанян. — Вижу плод. Пуповина — тугое обвитие вокруг шеи. Дважды. М-да… Вовремя мы.

Петров почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Он шагнул ближе, заглядывая через плечо профессора.

— Снимайте пуповину, — вырвалось у него. — Немедленно, профессор, если она затянется ещё сильнее, ребенок задохнётся!

— Я знаю, — Вартанян даже не взглянул на него. Он уже работал пальцами — осторожно, с хирургической точностью, ослабляя петлю. — Я делаю это не первый раз. Успокойтесь.

— Но если вы не…

— Иван Павлович, — голос профессора стал стальным. — Молчать. Я сказал.

Петров стиснул зубы, отвернулся, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие крючки. Он не мог смотреть, как Вартанян возится с пуповиной. Он знал, что каждая секунда промедления может стоить жизни ребенку. Но он также знал, что спорить сейчас — значит мешать.

— Есть, — сказал Вартанян через мгновение. — Пуповина освобождена. Ребёночка извлекаю. Так-с… осторожно… очень осторожно… не спешим… не спешим…

Профессор вытащил младенца — маленького, сморщенного, покрытого первородной смазкой. И в тот же миг раздался крик. Тонкий, пронзительный, требовательный.

— Девочка, — объявила сестра. — Живая. Здорова.

Петров на мгновение оторвал взгляд от операционного поля и увидел дочь. Крошечное личико, покрытое морщинками, красное, сжатые кулачки, кричащий рот.

«Жива, — пронеслось в голове. — Слава богу, жива».

— Перерезайте пуповину, — скомандовал Вартанян. — И забирайте ребёнка. Быстро.

Сестра завернула младенца в пелёнку и отошла в сторону.

Петров хотел шагнуть за ней, взглянуть на дочь поближе, но Вартанян остановил его резким голосом:

— Иван Павлович, не отвлекайтесь. Мы еще не закончили. Матка сокращается плохо. Кровотечение усиливается.

Петров перевёл взгляд обратно. Из раны хлынула тёмная, почти чёрная, густая кровь. Она заливала операционное поле, просачивалась сквозь салфетки, капала на пол.

— Черт! — вырвалось у него.

— Зажим! — скомандовал Вартанян, протягивая руку. — Зажим сюда! И салфетки!

Петров подал инструменты, но пальцы его дрожали. Он видел, как кровь продолжает идти — не останавливаясь, не замедляясь. Анна теряла её слишком быстро. Паника начала подступать горлу, сдавливать, словно минуту назад пуповина шею его ребенка.

— Давление? — спросил Вартанян.

Старшая сестра снова накачала манжету, приложила фонендоскоп к локтевому сгибу, прислушалась. Лицо её стало серьёзным.

— Семьдесят на сорок, — объявила она. — Пульс нитевидный, сто двадцать ударов.

— Камфору! И адреналин! — крикнул профессор. — Быстро!

Сестра уже колола, вводила препараты в вену. Но пульс оставался слабым, а давление не поднималось.

— Переливание, — сказал Петров. — Нужно переливание. Где кровь?

— Готовится, — сестра повернулась к шкафу, где стояла банка с кровью. — Сейчас.

Петров смотрел на жену — бледную, почти прозрачную. Губы её посинели, дыхание стало совсем слабым. Он знал, что значит такой цвет лица. Значит, что организм уже не справляется.

— Профессор, — голос его сорвался, — она…

— Работаю, — отрезал Вартанян, не поднимая глаз. — Я вижу. Сосуды матки плохо сокращаются. Нужно ушить. Иван Павлович, держите края раны шире.

Петров отодвинул крючки, открывая доступ. Вартанян работал иглой — быстро, умело, зашивая повреждённые сосуды. Кровь шла медленнее, но не останавливалась.

— Введите переливание, — приказал Вартанян.

Сестра подключила банку. Кровь потекла по резиновой трубке в вену Анны. Прошла минута, другая. Сестра снова взяла фонендоскоп.

— Давление? — спросил профессор, не отрываясь от работы.

— Сто на семьдесят, — сестра выдохнула с облегчением. — Пульс наполняется.

— Ещё пять минут, — сказал Вартанян. — Я заканчиваю.

Петров стоял, не отрывая глаз от лица жены. Дыхание её стало ровнее, цвет губ начал возвращаться. Но она была так бледна, так безжизненна, что у него сжималось сердце.

— Кровотечение остановлено, — сказал Вартанян, завязывая последний шов. — Зашиваю брюшную полость.

Он работал быстро, уверенно, накладывая швы один за другим. Петров смотрел, как ловко двигаются пальцы старого профессора, и чувствовал, как внутри отпускает — медленно, с трудом, как сжимаются ледяные тиски, державшие его сердце.

— Готово, — выдохнул Вартанян через десять минут. — Она потеряла много крови. Очень много. Но мы её остановили. Теперь — только время.

Вартанян отошёл от стола, снял перчатки, вымыл руки. Потом повернулся к Петрову, который стоял, прислонившись к стене, глядя на жену. Петрову казалось, что он смотрит на себя со стороны.

— Иван Павлович, — сказал профессор. — Она будет жить. Я сделал всё, что мог. Но сейчас ей нужен покой. Абсолютный покой.

Петров кивнул, не в силах говорить. Он подошёл к столу, взял жену за руку — холодную, но живую. Поднял глаза на Вартаняна.

— Спасибо, профессор, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я… я не знаю, как вас благодарить.

— Не надо, — Вартанян положил руку ему на плечо. — Мы спасли её. Спасли обеих. Теперь ваша очередь — беречь их. И не давать им повода для волнений.

Он помолчал, потом добавил:

— Идите, взгляните на дочь. Я закончу здесь.

Петров кивнул, выпустил руку жены и, шатаясь, вышел из операционной.

В коридоре его ждала сестра с ребёнком.

— Ваша дочь, Иван Павлович, — сказала она. — Три килограмма двести. Кричит хорошо. Здорова.

Он взял ребёнка на руки — осторожно, как хрупкий фарфор. Крошечное личико смотрело на него из пелёнок, и он смотрел на него, не веря, что всё позади.

— Вот ты какая, — прошептал он. — Вот ты какая, маленькая.

И слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец потекли по его щекам.

Утро в Шереметьевской больнице было тихим и светлым. За окнами, покрытыми морозными узорами, занимался бледный декабрьский день. Солнце, редкий гость в эти предрождественские недели, робко пробивалось сквозь облака, заливая палату холодным, но чистым светом.

Иван Павлович стоял у окна и смотрел на снежный сад за стеклом. Руки его были заложены за спину, плечи расправлены. Он уже не чувствовал той свинцовой усталости, что навалилась на него после операции. Прошло два дня. Два долгих, напряжённых дня, которые он провёл в больнице, почти не отходя от жены.

Позади него, в корзинке, стоящей на тумбочке, посапывала маленькая девочка. Она была крошечной — не больше рукавички, — и когда Иван Павлович смотрел на неё, у него сжималось сердце. Прядь светлых волос, пухлые щёчки, кулачки, сжатые у подбородка. Она была совершенством. Его дочь.

— А я уже имя придумала, — улыбнулась Анна. — Хотела с тобой посоветоваться.

Иван Павлович присел на край кровати, взял её за руку. Пальцы её были холодными, но он чувствовал в них силу. Ту самую силу, которая помогла ей выжить там, на операционном столе.

— И какое же имя выбрало твоё сердце? — спросил он тихо.

Анна посмотрела на корзинку, где безмятежно спала их дочь. Лицо её осветилось мягкой, почти таинственной улыбкой.

— Лилия, — сказала она. — Я хочу назвать её Лилией.

Иван Павлович замер. Он посмотрел на жену, потом на дочь, потом снова на жену.

— Лилия? — переспросил он. — Как цветок?

Анна Львовна кивнула и вдруг улыбнулась той улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала себя виноватой, но была готова стоять на своём до конца.

— Я знаю, это старомодно, — сказала она. — Знаю, что сейчас модно давать другие имена. Революционные. Искры там, Люции, Даздрапермы… Но я не могу. Я смотрю на неё, и вижу только цветок. Белый, нежный, чистый. Она такая маленькая, такая хрупкая… и такая сильная. Как лилия, которая пробивается сквозь снег.

Петров молчал. Анна заговорила быстрее, словно боялась, что он перебьёт:

— И потом, у меня есть причина. Помнишь, когда мы только поженились, ты принёс мне букет. Ты тогда был такой смешной — в этом старом пальто, с мокрыми от дождя волосами и букетом, который едва помещался в дверях. Там были лилии. Белые, с жёлтой сердцевиной. Я запомнила их навсегда. И я подумала тогда: если у нас когда-нибудь будет дочь, я назову её в честь этих цветов.

Петров вспомнил. Тот день. Маленькая квартирка на Сретенке. Дождь за окном. Он стоял перед Анной, сжимая в руках мокрые стебли, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Она тогда рассмеялась, взяла букет, поставила в вазу — самую красивую, которую смогла найти, — и сказала: «Ты — дурак. Но я тебя люблю».

— Лилии… — повторил он, пробуя имя на вкус. — Лилия Ивановна.

— Не нравится? — Анна нахмурилась.

— Нравится, — он улыбнулся. — Очень нравится. Как цветок. Нежный и сильный.

— Правда? — в голосе её послышалась надежда.

— Правда, — он сжал её пальцы. — Лилия. Белая лилия. Это красиво. Это по-настоящему красиво. И она похожа. Посмотри — совсем как цветок.

Они оба повернули головы к корзинке. Маленькая девочка заворочалась во сне, сморщила носик, потом снова успокоилась. Свет от лампы падал на её пухлые щёчки, на светлый пушок на макушке. Она и в самом деле была похожа на нежный, только что распустившийся бутон.

— Лилия, — снова прошептала Анна. — Моя маленькая лилия.

Петров наклонился, поцеловал жену в лоб.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет Лилия. И знаешь что?

— Что?

— Когда я вернусь — а я вернусь, слышишь? — я принесу ей букет белых лилий. Самых красивых, какие найду в Москве. И поставлю их рядом с её кроваткой.

Анна прикрыла глаза. Слёзы снова выступили на её ресницах, но она улыбалась. Улыбалась сквозь них.

— Не надо тратиться, — прошептала она.

Он встал, ещё раз посмотрел на дочь, на жену.

— Лилия, — сказал он. — Хорошее имя.

— Ваня, — прошептала она, — ты опять не отдыхаешь.

— Да разве мне отдыхать надо? — улыбнулся он в ответ, подходя к кровати. — Это тебе надо сил набираться. А я… Просто встал пораньше. Поглядеть на вас.

— Смотри, какая она, — Анна Львовна кивнула на корзинку. — Твоя копия.

— Моя? — удивился Петров. — А мне кажется — твоя. Те же глаза, тот же нос…

— Нос? У неё ещё и носа-то нет. Одна пуговка.

— Пуговка, — рассмеялся Иван Павлович, — но моя.

Они помолчали, глядя на дочь. В палате было тепло, пахло чистым бельём и чем-то сладковатым — лекарствами. Керосиновая лампа на столе горела ровным, спокойным светом.

— Ваня, — сказала Анна тихо, — ты не жалеешь? Что тогда не пошёл на совещание?

Он повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Ни секунды.

— Но ты столько работал. Столько сил потратил. И всё могло пойти прахом.

— Моя работа, — он сжал её пальцы, — это ты. И она. Всё остальное — вторично. Если бы я поехал на то совещание, а тебя бы не стало… я бы никогда себе этого не простил. Никогда.

Анна Львовна покачала головой.

— Ты такой же, как всегда. Упёртый.

— Упрямый.

Она слабо рассмеялась, и от этого смеха у него на душе стало легче.

Из коридора послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, ритмичные.

Иван Павлович насторожился. Это звук ему совсем не понравился. Медсестры так не маршируют, да и врачи тоже — знают, что в палатах разные больные, в том числе и тяжелые, и каждый шум может потревожить сон. А тут… не шаги, а марш настоящий. Значит, не местные.

Шаги приближались.

Дверь распахнулась без стука.

В проёме стояли двое. Мужчины. Оба в кожаных тужурках, с кобурами на поясе. Лица напряжённые. Тот, что стоял впереди, был высоким, с узким, бледным лицом и глубоко посаженными глазами. Второй, пониже, держал в руках папку с бумагами. Взгляд его был цепким, колючим — он обвёл палату, остановился на Иване Павловиче, потом на женщине, потом снова на нем.

— Товарищ Петров? — голос высокого был сухим и официальным, без малейшей эмоции. — Иван Павлович?

Доктор медленно поднялся со стула. Он узнал эту выправку. Не милиция и не ЧК в обычном понимании. Особый отдел.

— Да, я Петров, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто вы?

Высокий шагнул в палату, жестом остановив напарника у двери. Он вытащил из кармана удостоверение, протянул Петрову.

— Старший уполномоченный Особого отдела ВЧК Каретников, — сказал он. — Мы должны изъять вас для допроса.

Эта глупая фраза «изъять вас для допроса», словно вещь, заставила Ивана Павловича невольно улыбнуться. Только вот Анна Львовна юмора не поняла.

— Ваня…

— Тихо, гражданочка, — тут же оборвал ее второй.

— На каком основании? — спросил Иван Павлович.

— Товарищ Петров, вам известны материалы проверки по вашему делу? — голос Каретникова стал тише. — Мы имеем сведения о вашей антисоветской деятельности. В частности, о попытке сознательного саботажа продовольственной политики государства. Есть также данные о ваших контактах с враждебными элементами. Прошу не усложнять. Мы должны доставить вас для беседы. Немедленно.

— Ваня! — Анна Львовна приподнялась на постели. Лицо её побелело ещё сильнее. — Ваня, что происходит? Кто эти люди?

— Всё в порядке, Аннушка, — сказал он, обернувшись к ней. — Всё хорошо. Это просто… проверка. Ошибка. Я сейчас всё выясню. Ты главное не переживай.

Каретников молчал, глядя на Петрова.

— У вас есть несколько минут, чтобы попрощаться, — сказал он сухо. — Затем мы должны ехать.

Анна Львовна посмотрела на мужа широко распахнутыми глазами.

— Ваня, — прошептала она, — что я скажу дочери? Если ты… Если они…

— Тихо, — он подошёл к кровати, сел на край, взял её за руку. — Тихо, милая. Слушай меня. Слушай внимательно. Ты останешься здесь. Будешь лежать и поправляться, кормить Лилию. И ждать меня. Я вернусь. Слышишь? Я обещаю. Я вернусь.

— Я боюсь, — сказала она. — Я так боюсь за тебя, Ваня.

— Не надо бояться, — он улыбнулся той улыбкой, которую надевают врачи перед тяжёлой операцией. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Помнишь?

Она кивнула, и слёзы потекли по её щекам.

Петров отпустил её руку, поднялся. Подошёл к корзинке, где спала маленькая Лилия. Она даже не проснулась от шума. Только сморщила носик, словно пыталась понять, что происходит, и снова провалилась в тихий, безмятежный сон.

Он наклонился, поцеловал её в лобик. Кожа была тёплой, мягкой, пахла молоком. Он задержал дыхание на мгновение, запоминая этот запах. Потом повернулся к двери, где ждали Каретников и его напарник.

— Я готов.

Каретников кивнул и посторонился, пропуская Петрова в коридор. Дверь палаты бесшумно закрылась за ним.

В коридоре было холоднее. Падал скупой свет из высоких окон, тускло блестели плитки пола. Двое конвойных ждали, держа руки в карманах.

— Ваше пальто, товарищ Петров, — сказал Каретников. — Возьмите. На улице мороз.

Иван Павлович взял пальто с вешалки, накинул на плечи. Застегнул пуговицы — руки слегка дрожали, но он справился. Накинул шарф, надел шапку. И — в последний раз обернулся. Посмотрел на дверь палаты. Там осталась Анна.

— Идёмте, — сказал Каретников.

Они двинулись по коридору. Гулко застучали каблуки. Мимо прошла медсестра — бросила на Петрова испуганный взгляд и отвернулась. У лестницы стоял профессор Вартанян. Он посмотрел на процессию, лицо его было мрачным. Не спросил ни слова, даже не кивнул.

На выходе из приёмного покоя Петров вздохнул, втянул колючий декабрьский воздух. У крыльца, в морозной дымке, стоял чёрный, лакированный «Паккард». Двигатель работал на холостых оборотах, из выхлопной трубы валил белый пар.

Каретников открыл заднюю дверцу.

— Садитесь.

Иван Павлович перевёл дыхание. Всё. Назад дороги нет. По крайней мере, сейчас.

Он сел в машину.

На заднем сиденье его уже ждали.

Кабинет, куда его привели, находился в подвальном полуэтаже старого здания на Большой Лубянке. Сырые стены, выкрашенные в мрачный зелёный цвет, пахли известкой и чем-то кислым. Единственное окно под самым потолком пропускало скудный свет, и керосиновая лампа на столе горела вполнакала, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени.

Иван Павлович сидел на жёстком деревянном стуле. Напротив него, за массивным столом, расположился Каретников. Его напарник — Петров запомнил фамилию, Жуков, — стоял у двери, сложив руки на груди. Молчал. Наблюдал.

— Итак, товарищ Петров, — Каретников раскрыл папку, которую принёс с собой, и медленно перелистнул несколько страниц. — Начнём по порядку.

— Я готов ответить на все вопросы, — сказал Петров, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я хотел бы знать, в чём именно меня обвиняют.

Каретников поднял на него глаза. В них не было злобы. Вообще ничего. Только профессиональное, выверенное спокойствие.

— Обвиняют? — переспросил он. — Пока вас никто не обвиняет, товарищ Петров. Это беседа. Дружеская беседа. Мы просто хотим прояснить некоторые обстоятельства.

— Какие именно?

Каретников перевернул ещё один лист, пробежал по нему глазами.

— Вы — врач. Специалист по хирургии. Вы работаете в Наркомздраве, под началом товарища Семашко. Так?

— Так.

— Однако в последнее время вы занимаетесь чем-то, что выходит далеко за пределы вашей врачебной деятельности. Вы предлагаете правительству проекты… как бы это сказать… альтернативного продовольственного обеспечения. Так?

— Да, — Петров кивнул. — Я предлагаю технологию получения пищевой глюкозы из непищевого сырья. Из корней рогоза, из опилок, из соломы. Это позволит…

Каретников поднял руку, останавливая его.

— Мы не об этом, товарищ Петров. Мы о том, каким образом вы пришли к этим идеям.

Петров замер. Вопрос был неожиданным.

— Как пришёл? — переспросил он. — По поручению Семашко…

— Это понятно, — перебил его Каретников. — Кто подсказал сами идеи?

— Никто не подсказывал. Я подумал. Поразмыслил. Изучил литературу. Провёл расчёты. Потом проверил на практике.

— Проверили? — Каретников приподнял бровь. — И как, проверка прошла успешно?

— В целом, да. Мы получили образцы чистой глюкозы. Сделали пробную партию сиропа и леденцов. Продукт пригоден для употребления в пищу.

— Постойте, — остановил его Каретников. На лице впервые отразилось что-то вроде удивления. — Леденцы?

И усмехнулся, глядя на своего коллегу.

— Вы что, голод решили конфетами победить?

— В стране действительно голод, — стараясь держать себя в руках, произнес Иван Павлович. — Это ни для кого не секрет. Люди умирают от истощения. Особенно дети и старики. Мы ждём урожая, но урожай будет только через полгода.

Каретников слушал, не перебивая.

— Я не могу заставить вырастить пшеницу зимой, — продолжал Петров. — Я не могу отменить мороз, не могу ускорить лето. Но я могу сделать то, что не требует солнца и земли. Я могу превратить то, что лежит у нас под ногами, в еду. И да, это именно леденцы. Маленькая вещь. Прозрачная, сладкая, почти ничего не весит. Может быть, смешная. Но в этом леденце — глюкоза. Чистая глюкоза, которую мы получили из опилок и корней рогоза. Из того, что никто не ест. Из того, что растёт в реках, в болотах, в лесах. Везде, где есть вода и трава. Понимаете?

Каретников не ответил, но и не перебил.

— Опилки, — продолжал Петров. — Солома. Стебли камыша. Всё, что мы выкидываем, всё, что идёт на растопку, на удобрение, на мусор, — всё это содержит целлюлозу. Целлюлоза — это тот же сахар. Только связанный, сложный, нерастворимый. Но мы научились его развязывать. Мы научились распутывать эти цепи, превращать их в простую глюкозу — в ту самую, что нужна организму для жизни.

Он шагнул ближе к столу, глядя в глаза Каретникову.

— Один человек может съесть за день горсть леденцов и вполне продержаться. Неделю. Две. Пока не появятся другие продукты. Ребёнок, больной, старик — они могут глотать глюкозный сироп. А, это не заменит полноценную еду навсегда. Но это даст время. Время, чтобы дожить до весны, и чтобы не умереть прямо сейчас.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как шипит керосиновая лампа да как где-то в коридоре мерно тикают часы.

Каретников откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он смотрел на Петрова долго, изучающе. Потом медленно качнул головой.

— Вы хотите сказать, товарищ Петров, что мы можем кормить людей деревом? — переспросил он с интонацией, в которой слышалось сомнение, смешанное с недоверием. — Из опилок делать сахар? Вы это серьёзно?

— Совершенно серьёзно, — ответил Петров, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Технология существует. Она не моя — я лишь адаптировал её к нашим условиям. В Европе её уже используют. В Германии, например, из древесины делают корм для скота и глюкозу для производства. Мы можем сделать то же самое, только не для коров, а для людей.

— Для людей, — Каретников повторил это слово с какой-то странной интонацией, будто пробовал его на вкус. — Вы предлагаете кормить людей опилками?

— Я предлагаю, — твёрдо сказал Петров, — не дать им умереть с голоду. Поверьте, когда человек стоит перед выбором — съесть сладкий леденец из опилок или умереть, — он не будет разбираться, из чего этот леденец сделан. Он будет благодарен, что может держать ложку и глотать.

— И где эти образцы сейчас? — спросил Каретников.

Петров почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он понимал, куда клонит Каретников. Тот искал слабое место. И нашёл. Но на этот раз Иван Павлович был готов.

— Они здесь, — сказал он и полез во внутренний карман пальто.

Каретников поднял бровь, следя за его движениями. Жуков за спиной насторожился, но Петров не обращал на него внимания. Он вытащил небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой, и положил его на стол. Мешочек звякнул о деревянную столешницу.

— Что это? — спросил Каретников, не сводя глаз с мешочка.

— Образцы, — ответил Петров. — Я всегда ношу их с собой. На всякий случай. Как выяснилось, не зря.

Он развязал бечёвку, выложил на стол несколько янтарных, прозрачных леденцов и небольшую стеклянную банку с густым золотистым сиропом. Леденцы скатились по зелёному сукну, остановились у самого края стола. Свет керосиновой лампы заиграл в их гранях, и они засветились изнутри тёплым, медовым светом.

Каретников смотрел на леденцы, не двигаясь. Его лицо оставалось непроницаемым, но Иван Павлович заметил, как он на мгновение задержал дыхание.

— Это и есть ваши знаменитые леденцы? — спросил Каретников.

— Они самые, — Петров взял один леденец, поднёс к свету. — Глюкоза. Чистая, пищевая. Получена из опилок и корней рогоза. Без примесей, без горечи. Сладкая, как сахар. И питательная.

Он протянул леденец Каретникову.

— Попробуйте.

Каретников посмотрел на леденец, потом на Петрова. В его глазах мелькнула та профессиональная настороженность, которая отличала людей его профессии. Он усмехнулся — холодно, с едва заметной иронией.

— Вы хотите, чтобы я съел это? — переспросил он. — Товарищ Петров, вы, наверное, шутите. Откуда мне знать, что там внутри? Может быть, вы решили избавиться от меня таким оригинальным способом?

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Вы меня отравить хотите, что ли?

Петров выдержал его взгляд. Внутри всё кипело, но он заставил себя сохранять спокойствие.

— Я понимаю ваши сомнения, — сказал он. — Если бы я был на вашем месте, я бы тоже усомнился. Но я не пытаюсь вас отравить. Я пытаюсь вам доказать, что моя технология работает. И лучший способ доказать это — дать вам попробовать продукт самому.

Он посмотрел на леденец в своей руке. Потом, не раздумывая, отправил его в рот. Раздался тихий хруст — прозрачная карамель раскололась на мелкие кусочки. Петров медленно прожевал, проглотил. Потом повернулся к Каретникову и улыбнулся.

— Как видите, я жив. И даже не задыхаюсь. Сладко, между прочим. Очень сладко. С чаем было бы, конечно, лучше.

Каретников смотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать. В его глазах мелькнуло что-то — возможно, удивление, возможно, недоверие, переходящее в любопытство.

— Вы действительно съели это? — пробормотал он.

— Действительно, — подтвердил Петров. — И чувствую себя прекрасно. Потому что знаю: это не яд. Это еда. Настоящая, полезная, калорийная еда. И если вы дадите мне шанс, я смогу накормить ею тысячи людей. Миллионы.

Он взял ещё один леденец с зелёного сукна, снова протянул Каретникову.

— Попробуйте.

Каретников медленно протянул руку, взял леденец. Повертел его в пальцах, рассматривая на свет. Янтарная прозрачная карамель поблёскивала в тусклом свете лампы, отбрасывая на его ладонь тёплый отсвет.

— Из опилок, говорите? — спросил он с сомнением в голосе.

— Из опилок. И из корней водных растений. Химия, товарищ Каретников. Простая и доступная. Ничего такого, чего не мог бы сделать любой грамотный технолог.

Каретников поднёс леденец к носу, понюхал. Потом, всё ещё колеблясь, лизнул его краешек. На мгновение его лицо застыло. Потом он медленно сунул леденец в рот. Раздался тихий хруст. Каретников прожевал, проглотил. Помолчал, прислушиваясь к ощущениям.

— Сладко, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — Действительно сладко. Как сахар.

— Даже лучше, — улыбнулся Петров. — Глюкоза усваивается организмом быстрее обычного сахара. Она даёт энергию сразу, без задержки. Для голодающего человека — это спасение. Леденцы можно есть так, сироп добавлять в еду, повышая ее каллорийность.

Каретников смотрел на него долгую секунду. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробовал. И я признаю: это действительно сладко. Но, — он поднял палец, — одно дело — съесть один леденец. И совсем другое — накормить целую страну.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Каретников уже открыл рот, чтобы продолжить допрос, когда дверь распахнулась с такой силой, что ручка со звоном ударилась о стену.

На пороге стояли двое. Валдис Иванов — в своём неизменном кожаном пальто, с перекинутым через плечо ремнём кобуры, — и Максим Шлоссер, сухой, костлявый, с глазами-буравчиками, которые, казалось, прожигали стены насквозь.

— Товарищ Каретников, — голос Иванова был ледяным, без приветствия, без лишних эмоций. — На каком основании здесь находится товарищ Петров?

Каретников поднялся из-за стола. Лицо его оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень раздражения.

— Иванов, — сказал он ровно. — Не ожидал вас здесь увидеть. Вы, кажется, работаете в другом отделе.

— Работаю, — согласился Валдис, не двигаясь с места. — И я задал вам вопрос. На каком основании здесь находится мой товарищ?

Жуков за спиной Каретникова напрягся, но не сделал ни шагу. Шлоссер, стоя у двери, лениво положил руку на кобуру — не угрожая, скорее обозначая присутствие.

Каретников перевёл взгляд с Иванова на Петрова, потом снова на Иванова. Он медленно сел обратно в кресло.

— Товарищ Петров не задержан, — сказал Каретников. — Он приглашён для беседы. Добровольно.

— Добровольно? — переспросил Иванов, и бровь его поползла вверх. — Вы изъяли его из больницы, где лежит его жена, только что родившая ребёнка. Вы привезли его сюда, в подвал, без повестки, без санкции прокурора. И вы называете это «добровольно»?

— Он мог отказаться, — холодно ответил Каретников.

— Мог, — согласился Иванов, делая шаг вперёд. — Но он — честный человек. Он не отказывается от ответственности. А вы это используете.

Каретников скрестил руки на груди.

— Что вам нужно, Валдис? Я веду допрос в рамках своих полномочий. Это не ваша епархия.

— Это не допрос, — перебил Шлоссер, заговорив впервые. — Это незаконное задержание гражданина, у которого нет ни одной подтверждённой статьи. Товарищ Петров работает в Наркомздраве, он лично знаком с товарищем Лениным, и у него есть связи в Совнаркоме.

Каретников поморщился, словно от зубной боли.

— Я выполняю свою работу, — сказал он. — У меня есть информация. Сведения. Я должен проверить их.

— Вы должны соблюдать закон, — Иванов шагнул к столу, опёрся ладонями о столешницу и наклонился вперёд. — Скажите мне прямо: есть у вас ордер на арест товарища Петрова?

Каретников молчал.

— Есть постановление суда?

Молчание.

— Есть хоть одна бумага, которая даёт вам право держать его здесь дольше, чем он согласен сидеть?

Каретников перевёл взгляд на папку, лежащую перед ним. Потом поднял глаза на Иванова.

— Нет, — сказал он коротко. — Но я могу оформить всё в течение часа.

— Оформляйте, — кивнул Иванов. — Но пока вы не оформили — отпустите его. Он нужен своей семье. Он нужен своей работе. И он нужен нам.

Каретников сжал челюсти. Жуков за его спиной зашевелился, но Шлоссер бросил на него короткий взгляд, и тот замер.

— Вы понимаете, что вмешиваетесь в работу Особого отдела? — спросил Каретников.

— Я понимаю, что вмешиваюсь в незаконное задержание, — Иванов выпрямился, поправил кобуру. — Разница есть, согласитесь.

Каретников долго смотрел на него. Потом медленно перевёл взгляд на Петрова.

— Вы хотите уйти? — спросил он, и вопрос прозвучал почти как издевательство.

Иван Павлович поднялся. Ноги слегка дрожали, но он заставил себя стоять ровно.

— Безусловно.

Каретников покивал, словно обдумывая его слова. Потом перевёл взгляд на Иванова.

— Хорошо, — сказал он равнодушно. — Забирайте своего товарища. Но, Валдис, — он поднял палец, — это не значит, что дело закрыто.

Черный «Паккард» плавно катился по ночным улицам Москвы. За окнами мелькали редкие фонари, их тусклый свет выхватывал из темноты заснеженные крыши, обледенелые ветки деревьев, пустые, безлюдные перекрёстки. Город спал. Только где-то вдалеке пронзительно свистнул паровоз, и снова наступила тишина.

В салоне автомобиля было тепло. Иван Павлович сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. Мысли его всё ещё путались, как тревожный сон: допрос, кабинет с зелёными стенами, леденец, который он съел перед Каретниковым, хруст карамели на зубах, холодный взгляд чекиста. А потом — они. Валдис и Шлоссер, ворвавшиеся в кабинет, как ангелы-хранители из старой легенды.

Рядом с ним, на заднем сиденье, сидел Шлоссер. Он молчал, глядя вперёд, на дорогу. Его сухое, костлявое лицо было непроницаемым, как маска. Только пальцы правой руки слегка постукивали по колену — нервный тик, который Петров замечал у него и раньше, когда Шлоссер был напряжён.

Валдис Иванов сидел за рулём. Он вёл машину уверенно, но без лихачества — плавно, словно чувствуя каждую неровность дороги. Его профиль, освещённый слабым светом приборов, был сосредоточенным, но в уголках губ таилась едва заметная улыбка.

В салоне висела напряжённая тишина. Слышно было только, как мягко шуршат шины по свежевыпавшему снегу да как иногда скрипит рессора на ухабе.

Иван Павлович перевёл дыхание. Он не знал, что сказать. Спасибо? Слишком мало. Слишком просто. Эти двое только что вытащили его из самого сердца Особого отдела, рискуя, возможно, своими карьерами, а может быть, и жизнями. Они ворвались в кабинет, где решалась его судьба, и переломили ход событий одним своим появлением.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но не нашёл слов.

В этот момент Валдис повернул голову, мельком взглянул на него через плечо, и на его лице появилась та самая улыбка, что таилась в уголках губ. Она была тёплой, искренней, почти мальчишеской — такой неожиданной на этом суровом, привыкшем к опасностям лице.

— Ну что, Иван Палыч, — сказал он негромко, и голос его звучал мягко, почти по-домашнему, — вроде всё обошлось. Давай-ка, рассказывай. Как там у тебя? Я слышал, у тебя дочь родилась. Это правда?

Петров улыбнулся. Впервые за весь этот долгий, бесконечный день. Улыбка вышла усталой, но настоящей.

— Правда, — ответил он. — Лилия. Мы назвали её Лилией.

— Лилия, — повторил Валдис, пробуя имя на вкус. — Красиво. Как цветок.

— Именно, — кивнул Петров. — Анна настояла. Она сказала, что я когда-то давно принёс ей букет белых лилий. И она запомнила.

Шлоссер, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и повернул голову к Петрову. В его глазах блеснуло что-то, похожее на удивление.

— Романтик, значит, — сказал он своим сухим, колючим голосом. — А я думал, ты только с пробирками да скальпелями.

— Романтика и медицина, — улыбнулся Петров, — иногда пересекаются.

— Слышал бы это Каретников, — Шлоссер усмехнулся, — он бы ещё больше усомнился в твоей благонадёжности. Романтик в Особом отделе — это диагноз.

Валдис рассмеялся — громко, от души, запрокинув голову. Смех его разнёсся по салону, и даже Шлоссер, скривив губы, позволил себе подобие улыбки.

— Лилия, — снова сказал Валдис, уже серьёзнее. — Хорошее имя. Настоящее, светлое. Теперь у тебя есть ради кого жить. А не только ради этих твоих опилок и леденцов.

— И ради них тоже, — тихо ответил Петров. — Я хочу, чтобы она жила в мире, где не будет голода. Где не нужно будет бояться, что ребёнок умрёт от истощения. Где лекарства будут у всех, а не только у избранных.

— Амбициозно, — заметил Шлоссер. — Но если хоть половина того, что ты говорил Каретникову, правда…

— Это правда, — перебил Петров, и голос его стал твёрже. — Я не вру. Я покажу вам. Завтра я… пойду к Дзержинскому, и я докажу. Если он даст мне шанс.

Валдис посмотрел на него в зеркало заднего вида. Взгляд его был внимательным, серьёзным.

— Ты решил идти к Феликсу Эдмундовичу? — переспросил он.

— Нужно играть на опережение, — кивнул Иван Павлович. — Я должен перехватить инициативу. Пока они ещё не закрыли мне все пути.

В машине снова повисла тишина. Валдис переглянулся с Шлоссером. Тот коротко кивнул, словно что-то решая для себя.

— Хорошо, — сказал Валдис наконец. — На самом деле я тоже про это думал, была такая мыслишка. Я тебя проведу. У меня есть знакомый в приёмной Дзержинского. Может быть, он сможет нас пропустить. Но, Иван Палыч, — он понизил голос, — ты понимаешь, что если это не сработает, тебя уже никто не спасёт? Даже мы.

— Понимаю, — твёрдо ответил Петров.

Шлоссер молчал, глядя в окно. Потом вдруг повернулся к Петрову.

— Я ведь не для того, чтобы запугать тебя, говорю это…

— Я все понимаю, не переживай.

— Ты знаешь, — сказал он, — я не очень верю в людей. По своей работе я видел столько грязи, предательства, подлости, что мне стало казаться, что человек — это просто хищное животное на двух ногах. Но ты, Иван Павлович, — он на мгновение запнулся, подыскивая слова, — ты умудряешься меня переубеждать. Есть в тебе что-то… человеческое. Настоящее. Не знаю, как сказать.

Петров рассмеялся. Легко, свободно, словно с его плеч свалилась гора. Он смотрел на этих двоих — своих спасителей, своих друзей, — и чувствовал, как внутри разливается тепло.

— Спасибо, — сказал тихо Иван Павлович. — Я не знаю, как вас благодарить.

— Не надо, — отозвался Валдис. — Мы друзья. А друзья не благодарят.

— Потом нальешь нам по стакану, — добавил Шлоссер. — Когда всё закончится.

— Когда всё закончится? — улыбнулся Петров. — А когда это закончится?

— Не знаю, — честно ответил Валдис, поворачивая на площадь. — Наверное, никогда. Но это не важно. Главное — не сдаваться. Ты это умеешь. Этого достаточно.

Он припарковался у тротуара, заглушил двигатель. Перед ними возвышалось массивное здание с колоннами — резиденция ВЧК. В окнах горел свет. Некоторые работали даже ночью.

— Мы на месте, — сказал Валдис.

— Прямо сейчас? — удивленно воскликнул Иван Павлович.

— Только в это время и получится товарища Дзержинского застать одного. Ну так что, готов?

Иван Павлович глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле, но он чувствовал, что страх отступает, сменяясь решимостью.

— Готов, — ответил он. — Я готов.

Он открыл дверцу и вышел в холодный декабрьский воздух. Мороз обжёг лицо, но он почти не заметил этого.

Валдис и Шлоссер вышли следом. На секунду все трое замерли на тротуаре, глядя на освещённые окна.

— Пошли, — сказал Валдис. — Не будем заставлять себя ждать.

Дверь в здание ВЧК была массивной, обитой чёрной кожей, с тяжёлой бронзовой ручкой в виде львиной головы. Эффектно, ничего не скажешь. Иван Павлович взялся за неё, чувствуя, как холодный металл обжигает ладонь даже сквозь перчатку. Потянул на себя — дверь поддалась не сразу, со скрипом, словно нехотя впуская ночных гостей.

Внутри было тихо и сумрачно. Высокий вестибюль тонул в полумраке, лишь редкие керосиновые лампы на стенах отбрасывали жёлтые, дрожащие круги света на кафельный пол. Где-то вдалеке, за поворотом коридора, слышались шаги — ритмичные, спокойные, словно кто-то мерно расхаживал взад-вперёд.

— Идёмте, — сказал Валдис, жестом указывая вправо. — Здесь ближе.

Они двинулись по длинному коридору. Стены были выкрашены в тот же мрачный зелёный цвет, что и в кабинете Каретникова, но здесь он казался ещё более давящим, ещё более холодным. Слышно было, как где-то за стенами потрескивает старая проводка, как тикают часы в одной из комнат.

Шлоссер шёл сзади, держа руку в кармане пальто. Петров знал, что там — кобура. Валдис шёл впереди, уверенно и быстро, как человек, который знает каждый поворот этого лабиринта. Иван Павлович старался не отставать.

У массивной дубовой двери с табличкой «Приёмная председателя ВЧК» их остановил дежурный — высокий, плечистый мужчина в форме, с нашивками, которых Петров раньше не видел. Он окинул их троих цепким, профессиональным взглядом.

— Стойте. Кто такие? — голос был низким, безэмоциональным.

— Иванов, — коротко ответил Валдис, протягивая удостоверение. — У меня срочное дело к Феликсу Эдмундовичу.

Дежурный взял удостоверение, повертел в руках, заглянул в фотографию, потом снова на Валдиса.

— Феликс Эдмундович занят, — сказал он. — У него совещание. Приходите завтра.

— Не могу завтра, — твёрдо сказал Иванов. — Дело государственной важности. Личное распоряжение товарища Семашко.

Дежурный нахмурился, перевёл взгляд на Петрова, потом на Шлоссера.

— Кто эти?

— Со мной. Мои люди.

— У них нет пропусков.

— Я сказал — мои люди.

Дежурный помолчал, видно, взвешивая слова. Потом медленно кивнул.

— Ждите здесь. Я доложу. Как представить?

— Товарищ Петров, Иван Павлович, Шлоссер и Иванов.

Дежурный исчез за дверью. Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. В коридоре было холодно, и Петров чувствовал, как дрожит — то ли от мороза, то ли от напряжения. Он сжал кулаки, заставил себя дышать ровно.

— Держись, — тихо сказал Шлоссер. — Мы почти там.

Валдис стоял неподвижно, глядя на дверь, и в его позе чувствовалась та же стальная решимость, что и в кабинете Каретникова. Он готов был ждать сколько угодно.

Наконец дверь открылась, и дежурный вышел обратно. Лицо его было всё таким же непроницаемым.

— Феликс Эдмундович согласился вас принять, — сказал он. — Но только одного. Товарища Петрова.

Валдис открыл рот, чтобы возразить, но дежурный поднял руку, останавливая его.

— Приказ, товарищ Иванов. Не обсуждается.

Иван Павлович переглянулся с Валдисом. Тот на мгновение сжал челюсти, потом медленно кивнул.

— Странно конечно, но иди, — сказал он Петрову. — Мы подождём здесь.

— Если что-то пойдёт не так… — начал Шлоссер.

— Я справлюсь, — перебил Петров и шагнул к двери.

За ней начинался ещё один коридор — более узкий, с низким потолком, где свет керосиновых ламп почти не пробивал тьму. Дежурный молча шёл впереди, и Иван Павлович слышал только его шаги да собственное дыхание. Они прошли мимо нескольких закрытых дверей, свернули налево, потом направо. Доктор уже потерял счёт поворотам.

Наконец дежурный остановился у неприметной двери в конце коридора, постучал и приоткрыл её.

— Проходите, — сказал он.

Иван Павлович перешагнул порог и замер.

Кабинет был небольшим, но обставленным с той строгой простотой, которая выдавала привычку к порядку. Стол, два стула, старый сейф в углу, портрет Карла Маркса на стене. У окна, спиной к нему, стоял гость, товарищ Дзержинский был не один.

— Добрый вечер, — тихо произнес Иван Павлович, присматриваясь к гостю.

— И вам добрый, Иван Павлович, — кивнул Феликс Эдмундович. — Проходи, присаживайся. Вот знакомься… впрочем, вы уже знакомы.

Дзержинский кивнул в сторону гостя. Тот повернулся, и Иван Павлович на мгновение потерял дар речи… Каретников! Это был он, собственной персоной!

Это было неожиданно.

Иван Павлович замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от неожиданности. Он смотрел то на Дзержинского, то на Каретникова, и в голове его не укладывалось происходящее.

— Вы… — выдавил он, глядя на Каретникова. — Вы здесь? Но вы же… Допрос… Особый отдел…

Каретников не ответил. Он перевёл взгляд на Дзержинского, ожидая. Тот медленно подошёл к столу, сел, жестом приглашая Петрова занять место напротив. Каретников остался стоять у двери, сложив руки за спиной.

— Садитесь, Иван Павлович, — сказал Дзержинский. — У нас не так много времени. Вижу вы уже познакомились?

— Познакомились, — хмуро бросил Иван Павлович, угрюмо поглядывая на стоящего.

Потом опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени. Он переводил взгляд с одного на другого и не мог понять, что здесь происходит. Западня? Или что-то другое? Как же так…

Дзержинский перехватил его взгляд и едва заметно улыбнулся — той редкой, почти незаметной улыбкой, которая иногда появлялась на его худом лице.

— Вы удивлены, — сказал он. — Это понятно. Но то, что вы видите здесь, — это не западня, товарищ Петров. Скорее спасение.

— Ничего не понимаю… — осторожно ответил Иван Павлович.

Феликс Эдмундович кивнул на Каретникова.

— Он — мой человек. Работает под моим личным контролем. Всё, что он делал сегодня — допрос, угрозы, давление, — всё это было частью плана.

— Какого еще плана? — не понял Иван Павлович.

Каретников шагнул вперёд, и в его голосе, когда он заговорил, уже не было той ледяной официальности, что звучала в подвале Особого отдела.

— Иван Павлович, я должен был убедить всех, что я ваш враг, — сказал он. — В том числе и ваших врагов. Если бы я отнёсся к вам как к союзнику, если бы я снял все подозрения прямо сейчас, то через день вы были бы мертвы. Поэтому пришлось устраивать такой спектакль.

— Спектакль? — усмехнулся Иван Павлович.

На спектакль это вовсе не походило.

— Именно так. Я знаю, кто за вами охотится, — продолжил гость. — Я знаю, что кто-то стоит за Коробейниковым. Я знаю, кто-то приказал сжечь вашу установку. И я знаю, что эти люди уже готовят следующий шаг. Они хотят не просто остановить ваш проект — они хотят уничтожить вас. Физически.

Дзержинский слушал молча, глядя на Петрова своим внимательным, пронзительным взглядом. Когда Каретников закончил, он наклонился вперёд, опираясь руками о стол.

— Иван Павлович, — сказал он, — я знаю о вашей технологии. Я знаю, что вы добились успеха. Мне обо всем доложили. Я знаю, что ваш проект может спасти тысячи, а может быть, и миллионы жизней. Но я также знаю, что есть люди, которые хотят, чтобы этот проект никогда не был реализован.

Он помолчал, давая Петрову время переварить услышанное.

— Вокруг вас затягивается кольцо, — продолжил Дзержинский, и голос его стал тише, жёстче. — Враги повсюду. Они в Наркомпроде, в ВСНХ, и даже в ВЧК. Они умеют ждать, прятаться, наносить удары, когда вы меньше всего этого ожидаете. И если они узнают, что Каретников на вашей стороне, они уничтожат его. И тогда у вас не останется никого.

Иван Павлович сидел неподвижно, глядя на Дзержинского. Внутри него всё переворачивалось — страх, недоверие, надежда. Он смотрел на этих двоих — человека, который стоял у вершины власти, и человека, который час назад допрашивал его как преступника, — и пытался понять, можно ли им верить.

— Зачем вы мне всё это говорите? — спросил он наконец. — Зачем эта игра?

Дзержинский покачал головой. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое.

— Понимаете, Иван Павлович, — сказал он. — Мы понимаем, что у нас и у вас есть враги. Мы А вот фамилий их… мы не знаем. Пока не знаем. Вот по этому поводу вот это все и…

— Так же это получается, что я вроде приманки? — вспылил Иван Павлович.

Каретников улыбнулся.

— Ну зачем вы так?

— Иван Павлович, — поддержал его Дзержинский. — Я читал ваши расчёты, видел ваши образцы. Я знаю, что это не пустые слова. И я не могу позволить, чтобы такие люди, как вы, гибли из-за интриг и подлости.

Он поднялся, подошёл к окну, глядя на ночной город.

— У вас есть враги, — сказал он, не оборачиваясь. — Сильные враги. Люди, которые готовы на всё, чтобы ваш проект провалился. Но у вас есть и союзники. Мы.

Он повернулся, и в его глазах блеснула сталь.

— Я помогу вам. Но вы должны мне доверять. Полностью. Безоговорочно. И делать то, что я скажу. Даже если вам это покажется странным или опасным.

Петров молчал, глядя на него. Потом перевёл взгляд на Каретникова. Тот стоял у двери, сложив руки за спиной, и ждал.

— Хорошо, — сказал Петров наконец. — Я согласен. Но что же нужно делать?

Дзержинский кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Тогда слушайте, — сказал он. — У нас мало времени.

Шикарное такси «Роллс-Ройс», важно сигналя, покатила к «Яру», к самому крыльцу. Ошивавшиеся у ресторана беспризорники наперегонки бросились к автомобилю — отрыть дверцу…

— Барин! Товарищ! Прошу-с…

— На вот тебе, — выбравшись из авто, Иван Павлович поправил ослепительно-белое кашне и небрежно швырнул гаврошу мелкую монету.

— Спасибочки, господин-товарищ! — беспризорник сразу расцвел и поспешно спрятал монетку за чумазую щеку.

Сотоварищи тут же обступили его со всех сторон:

— Митька! Митька! А сколько дал-то? Поди, пятак?

— Ага, пятак! Такой барин — и пятак? Бери выше — гривенник! А то и двухгривенный! А, Митька?

— Ого! Гляньте, гляньте, рёбя! Вот это шмара!

— Смачная!

— Ух ты! Леопардовое манто!

— Не манто, а горжетка!

— Сам ты горжетка! Вот ка-ак счас дам в глаз!

Поспешивший с крыльца швейцар в синей, с золотистым шитьем, ливрее, мигом разогнал всю неугомонную братию, и склонился в уважительном полупоклоне.

Иван Павлович галантно помог выйти своей спутнице…

Это была истинная красотка, вся из себя изящная, стройная, с модной худобой и — небольшой — опять же, по моде — грудью, вовсе незаметной под коротким платьем от знаменитого модельера Надежды Ламановой. У которой, между прочим, одевалась Вера Холодная и даже сама Лиля Брик, дама полусвета, подруга поэтов, бандитов и чекиста Яши Блюмкина.

Струящийся темно-голубой шифон, отделанный золотистой тесьмою и жемчугом, бледное личико, пушистые ресницы, сияющие, словно звезды, глаза! И широкое леопардовое манто с воротником-хомутом и сверкающими застежками, и белые фильдеперсовые чулочки на стройных ножках, и туфли… и…

— В какой зал изволите-с, господа? — сунув в карман свой законный рублик, почтительно осведомился швейцар. — Пушкинский? Большой? Малый? Или, может быть, пожелаете отдельный кабинет?

— Не надо отдельного! Вот что, голубчик… Давай-ка, пожалуй, в большой!

Улыбнувшись, доктор скосил глаза на синий «Лорен-Дитрих»-купе с открытой двухместной кабиной. Юркий спортивный автомобильчик притулился как раз за такси. И сидели в нем все те же товарищи, что и раньше: справа, за рулем — усатый, с ним рядом — круглолицый варнак. Ну, теперь уж они были известны. Бывший штабс-капитан Ратников, и прапорщик Рогов, из крестьян. Люди «вальяжного баритона», коего пока что установить так и не удалось.

Следили нагло, почти не таясь. И, конечно же, сейчас удивились. Еще бы — «Яръ»! Один из лучших ресторанов Москвы… да, пожалуй, и мира! Ох, как рты-то пораскрывали… Ага!

— Прошу-с, господа… Очень рады! Извольте раздеться… Не сомневайтесь, одежду не украдут, у нас тут охрана-с.

Француз Транкиль Яр, имя которого носило заведение, открыл ресторан в канун 1826 года, в доме Шавана на Кузнецком мосту. Газета «Московские ведомости» сообщала, что открылась «ресторация с обеденным и ужинным столом, всякими виноградными винами и ликёрами. В конце века в 'Яре» работал цыганский хор Ильи Соколова, пели знаменитые цыганские певицы — Олимпиада Фёдорова и Варвара Панина.

В 1910-м году по поручению нового хозяина архитектором Адольфом Эрихсоном было выстроено другое — новейшее — здание в стиле модерн, так же именуемым югенд-стилем или ар-нуво, с большими гранёными куполами, арочными окнами и монументальными металлическими светильниками по фасаду. Внутри были устроены Большой и Малый залы, императорская ложа и кабинеты, один из которых получил название «Пушкинский» в память поэта, кое-что написавшего о «Яре»…

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать…

— поднимаясь по лестнице, вдруг процитировала юная красотка-обольстительница. И, уже входя в залу, закончила:

И телятиной холодной

Трюфли «Яра» поминать?

На входе в Большой зал гостей встретил метрдотель в безукоризненном фраке, важный, как английских лорд!

— Прошу вас… — метрдотель галантно проводил новоприбывших к столику. — И можете не стесняться. У нас тут все по-старому!

Молча кивнув, доктор усадил свою спутницу и протянул ей меню:

— Прошу вас, Юленька! Но, только…

— Понимаю, понимаю, — весело рассмеялась барышня. — Деньги казенные, так что кутить будем не очень. А жаль!

— Можем и покутить! — устраиваясь поудобнее, хмыкнул Иван Палыч. — Контрольный пакет акций ресторана принадлежит пролетарскому государству! Представляете, какой доход они приносит?

— Теперь понимаю, почему «Яръ» до сих пор не закрыли! Несмотря на «многочисленные просьбы трудящихся».

— Не закрыли. И даже поставили на учет в Наркомпроде!

— Ого! О, смотрите-ка, что тут в прейскуранте…

Наморщив носик, Юленька зачитала вслух:

— Вымазать официанту лицо горчицею… Сто двадцать рублей! Запустить бутылкой в венецианское зеркало — 100 рублей! Каково, а?

— Так тут все с «ятями», — краем глаза глянул Петров. — Еще с царских времен осталось. Ради прикола держат!

Красотка озадаченно улыбнулась:

— Э-э… ради чего?

— Шутки ради!

— А-а… А вот и меню, ага… Та-ак… Икра 'зернистая… Не понимаю, почему в кавычках?

— Потому что подадут третьесортную, — пояснил доктор. — Даже и у них кризис! Давайте возьмем балык из белорыбицы и немного копченой семги!

— К водочке?

— Ну так, к чему ж?

Из закусок взяли еще буженинку, соленые рыжики и упрошенный салат оливье с курицей вместо рябчика и морковкой вместо раковых шеек. Ну, и кое-что покушать: консоме с расстегайчиками, котлеты де-воляй и гурьевскую кашу из манной крупы, приготовленной на сливках с добавлением орехов, сухофруктов и запечённой в печи до румяной корочки. Кашу заказала Юлия:

— Страсть как ее люблю!

— Вряд ли нынче на сливках…

— Да и черт с ними! Главное, чтоб запекли.

Сразу с закусками официант принес полграфина водки и два бокала «шампанского» — шипучего напитка производства Московского древтреста «Товарищ». Кутить, так кутить!

— Ну, Юленька, за вас! За ваше с Анатолием счастье!

— Спасибо, Иван Павлович, — растрогано отозвалась барышня. — Какой зал здесь огромный! Залище! Все время восхищаюсь.

— Двенадцать метров потолки! А витражи какие?

— Ага… Кто только сюда не захаживал! Чехов, Куприн, Шаляпин… Бальмонт, Брюсов! Репин с Врубелем, Васнецов…

Зазвенел гитарным перебором цыганский оркестр. Юная цыганка с монистом на шее затянула приятным молодым голоском:

Ехали на тройке с бубенцами

А вдали мелькали огоньки…

А и правда! Кутить — так кутить. Тем более, Иван Павлович уже кое-кого заметил. Почтительно улыбаясь, метрдотель усадил за дальний угловой столик важного вида господина в изысканной визитке и тщательно отутюженных брюках. Лет пятидесяти, с моложавым лицом и небольшими усиками… В золоченом пенсне на кончике породистого, с горбинкою, носа…

Тот самый! «Вальяжный баритон». Что ж… Хорошо бы на этот раз товарищи чекисты его не упустили, проследили бы!

А хорошо у них связь налажена. Смотри-ка, про ресторан доложили уже. Каретников прав оказался!

Закусив рыжиком, Иван Павлович вспомнил тот недавний разговор в кабинете Дзержинского.

— Делать то, что я скажу, — сказал тогда Феликс Эдмундович. — Даже если вам это покажется странным или опасным.

И вот оно, первое задание… Действительно, странное! Хотя, как посмотреть…

Идею предложил Каретников. Там же, в кабинете…

Глянул на доктора усталыми глазами, хмыкнул:

— Слишком вы правильный, товарищ Петров! Какой-то несуразно правильный…

— Примерно, как я… — вдруг рассмеялся Дзержинский. — Все знают — аскет! Вот и про вас, Иван Павлович, враги тоже самое знают. А если ни купить, ни договориться, тогда что делать, а? Правильно… То, что вы и подумали. Ведь подумали же, признайтесь?

— Ну… да… — доктор нехотя кивнул.

— Что ж, продолжайте вашу мысль, товарищ Каретников, — потеребил бородку Дзержинский.

— Так вот, — чекист тряхнул головою. — Шантажировать, Иван Павлович, они вас уже начинали… И обязательно продолжат! Но… мы намерены спрятать вашу жену и дочь. Чтоб у них даже соблазна насчет их не возникло…

— Вот за это — спасибо! Не ожидал.

— Не сомневайтесь, поможем! Вы же… Вы же, после отъезда жены, пуститесь, как говорится, во все тяжкие! Проще говоря, уйдете в загул. Как у Штрауса — вино, женщины, песни! Рестораны… и все такое прочее.

— Но…

— Враги должны видеть, что вы такой же, как и они! А, значит, при нужде с вами можно будет договориться. Не шантажом, а тривиальной взяткой!

— Так мне что же, прикинутся растратчиком казенных средств? — ошеломленно уточнил Петров. — Этаким нуворишем-гулякой?

— Можно и так, — начальник ВЧК усмехнулся. — Но, лучше пусть они сам головы ломают — откуда у вас средства на кутежи? Вот, на этой неделе и начнете. Хотя бы, с «Яра»… Падшие женщины на примете есть? Или мы сотрудницу выделим…

На роль падшей женщины согласилась старая знакомая доктора и чекистов Юленька…

Она же — Мария Снеткина, она же — мадемуазель Элиза Дюпре, она же — мисс Лора Уоткинс и прочее, и прочее, и прочее… Некогда завербованная матерым английским шпионом Сиднеем Рейли, Юля давно уже работала на ЧК, связав свою жизнь с литературным критиком Анатолием Розенфельдом.

Анну Львовну с новорожденной дочуркой Лилией спрятали в Зарном. Валдис Иванов лично отвез на казенном «Паккарде». Аннушка была довольна — в этом большом селе она когда-то работала земской учительницей, там ее все знали и уважали. Тем более, и в органах власти все были старыми знакомыми. Как и в милиции, и в ЧК. Именно в Зарном Анна познакомилась с Иваном Палычем.

Соседи по коммунальной квартире — включая Коклюшкина — знали точно: влиятельный супруг отправил жену с ребенком в Пятигорск, в ведомственный санаторий наркомздрава под названием то ли «Голубые ели», то ли «Лесные дали». В оба санатория вскоре позвонил неизвестный человек, хорошо поставленным баритоном справившийся о здоровье Анны Львовны и ее дочки. В «Лесных далях» ответили, что все в порядке и вежливо попросили больше не звонить и не беспокоить.

В Большом зале «Яра» нынче собрался самый разномастный народ, даже выглядевший по-разному. Кто-то — в старорежимных фраках и визитках, кто-то — в модных твидовых пиджаках, некоторые же — в серых толстовках и синих галифе — негласной форме совслужащих. На какие деньги все они кутили? Вопрос! Впрочем, особо рьяных брали на карандаш.

Принесли горячее. Сорвав бурные аплодисменты, певица закончила выступление. Цыганский оркестр заиграл танго.

— Потанцуем, Иван Павлович? — вдруг предложила Юля. — Я так давно не танцевала! Последний раз Блюмкин приглашал… Бог знает, когда. Ах, танго!

— Танго? — доктор едва подавился котлетой. — Я… я не умею танго.

— А фокстрот?

— Фокстрот, наверное, могу, — вдруг рассмеялся Петров. — Это же просто совсем! Берете окурок — давите правой ногой! Берете второй окурок — давите левой. А потом сразу все вместе. Это ж вам не лезгинка, а твист! Тьфу… В смысле — фокстрот.

— Так вот же он! — барышня прислушалась к музыке.

— Но… это какой-то медленный…

— Потому так и называется — слоуфокс! «Медленный фокстрот». Танец для двоих. Идемте, Иван Павлович, нечего тут сидеть!

— Но… я…

— Не надо стесняться, его тут никто танцевать не умеет! Пошли…

Под медленную приятную музыку, доктор обнял партнершу за талию…

— Нет, не, не совсем так… Правую руку положите мне на плечо! Ага… теперь медленно кружим… Раз-два-три… Раз-два-три… Внимание — синкопа! Раз-два — три-четыре…

— Постараюсь не наступить вам на ногу!

— Ага…

Вдруг вспомнив супругу, Иван Павлович покраснел. Потому что сразу же вспомнил бессмертный фильм «Брильянтовая рука»!

«Я видела твое спецзадание!.. Невиноватая я! Он сам пришел»…

— Иван Павлович! А ну-ка, прижмитесь крепче! — вдруг прошептала Юля.

— Ч-что?

— Крепче говорю! Можете даже чмокнуть меня в щечку… Вон тот важный тип в визитке уже все глаза об нас сточил!

Ах, вот оно в чем дело… Ну, что ж… Раз уж самому Дзержинскому обещал…

— Ну, смелее! Вы ж меня лечили, видели в неглиже…

— А город пил коктейли пряные… — поцеловав партнершу, невпопад напел доктор.

Юленька рассмеялась:

— Что это вы такое поете?

— Так… Думаю, надо ли витрину стулом разбить? И это… заказать дичь!

— Дичи здесь нынче нет… А стулом витрину — сто рублей стоит, сами прейскурант видели… — сверкнула глазами барышня. — Впрочем, как хотите. Деньги казенные — потом вычтут из жалованья…

— Ах, лишь бы этого гада не упустили! Выяснили бы, кто…

— Выяснят… Ага! Вот теперь настоящий фокстрот, быстрый! Что вы там про окурки говорили?

На следующее утро, пасмурное и хмурое, доктор Петров трясся в «Минерве» по раскисшей загородной дороге. Нынче, как раз под Рождество, выпала оттепель, словно весною повеяло.

Да уж, скорей бы весна. Иван Павлович никогда не любил зиму. Любил весну — даже и раннюю, с солнышком, проталинами и первой зеленой травою, немного признавал и лето, только не очень жаркое, но больше всего обожал осень! Совсем, как Пушкин — пышную, багряную, золотую! А зима…

— Белая гадость лежит за окном… — сворачивая к невзрачному фабричному зданию, напел себе под нос Иван Павлович. — Я ношу шапку, шерстяные носки-и…

Въехав во двор, доктор заглушил двигатель и вышел из машины. Захламленная территория, давно упавшие в снег ворота, забор из красного кирпича, уже наполовину растащенный местными жителями для личных нужд.

Насколько смог увидеть доктор, здесь, в Звенигороде, в сорока верстах от Москвы, все было такое… запушенное. Лучшие свое времена город пережил еще в 14-м веке, при князе Юрии Дмитриевиче Звенигородском, сыне Дмитрия Донского, и, такое впечатления, ни дороги, ни здания в городе не ремонтировались именно с тех давних пор.

Заводиков, подобных тому, куда прибыл Иван Палыч, в городке имелось немало. Обычное краснокирпичное здание типичной фабричной архитектуры, одноэтажное, приземистое с выбитыми стеклами и покосившимся крыльцом. Раньше здесь была какая-то красильня или дубильный цех, и с тех времен, наверное, должно было бы хоть что-то остаться, по крайней мер, доктор на это надеялся, получив на заводик карт-бланш.

В левом крыле, судя по целым стеклам, располагалась контора. Здесь еще теплилась жизнь, правда, было непонятно, чем именно управляла контора? Сдавала в аренду оставшиеся площади каким-нибудь частным артелям? Очень может быть.

Видно было, что в конторе засуетились: услыхав звук мотора, подбежали к окнам, заметили автомобиль…

Пожав плечами, Иван Павлович запахнул пальто и вошел внутрь, оказавшись в длинном узком кабинете с тремя конторским столами, двумя кульманами и массивным резным шкафом со стеклянными дверцами, явно оставшимся от прежних хозяев. А вот висевший на стене телефонный аппарат, явно был новым! Еще внутри имелась круглая печка-голландка, вычурного вида вешалка и старый диван.

За столом у входа сидел круглолицый толстяк лет сорока пяти, в серой толстовке и коричневых довоенных брюках. Еще один стол занимал худосочный интеллигент с рыжеватой бородкою и в пенсне, у кульманов же возились молодые ребята, лет по двадцати пяти, один — курносый блондин самого задорного вида, и второй — флегматичный узколицый брюнет. Одежка их разнообразием не отличалась — все те же толстовки, телогреечки да застиранные брюки-галифе.

— Товарищ, вы к кому? — глянув на посетителя, важно осведомился толстяк. — Вам назначено?

— Здравствуйте! — сняв шапку, доктор широко улыбнулся. — Я Петров, из Москвы, из наркомата. Вот мой мандат…

— А, Иван Павлович! — просиял толстяк. — Как же, как же, о вас уже телефонировали! Ждем-с. Уж все глаза проглядели. Значит, вы — новый внешний управляющий?

— Да-да, на какое-то время, — кивнув, заверил визитер.

— Очень приятно! Комельков, Иван Афанасьевич, ведущий счетовод! — круглолицый кивнул на «интеллигента» — А этот вот, наш главный инженер, Вадим Андреевич Кротов.

— Вадим Андреевич, — выскочив из-за стола, Кротов протянул руку. — Ну, и вот — помощники мои, инженеры. Недавно закончили институт! Товарищ Раков и товарищ Агаян.

— Игорь! — улыбнулся курносый блондин Раков.

— Сергей! — Агаян смущен улыбнулся.

— Значит, все же, решили восстановить производство? — потер бородку Кротов. — Химическая артель?

— Скорей, химико-биологическая, — повесив на вешалку пальто, Петров развел руками. — Посмотрим, как пойдет.

— А что выпускать будем? — оживился Раков. — И в каких объемах планируется?

— Леденцы! — глядя на вытянувшиеся лица конторских, Иван Павловичи едва сдержал смех. — «Ландрин» или «Монпасье». В промышленных объемах!

— Леденцы! — ахнул Агаян. — А… а где сахар возьмем?

— Глюкозу сделаем!

— Глюкозу? А из…

— Из рогоза и опилок!

На какой-то миг в конторе повисла тишина. Слышно было, как во дворе завыла бродячая собака.

— Из опилок… — тихо протянул Комельков. — А сможем? Мы ж пока только арендой занимались…

— Ничего, ничего, — подойдя к вешалке, Петров вновь надел пальто. — Для начала пройдемте-ка в цех. Посмотрим, что там у вас осталось.

— Да, да, извольте-с! — заулыбался счетовод. — Вадим Андреевич, покажете? И вы, ребята, тоже сходите.

— Было бы, чего показывать, — накинув тужурку, главный инженер поправил пенсне. — Однако, надо, так надо. Пошли.

От прежней красильни остались три больших котла, один из которых оказался с трещиной, но два других вполне можно было приспособить к делу. Ну и разместить установки площадь вполне себе позволяла.

— Ничего, заведем дело! — потер руки Иван Павлович. — Я вам сегодня все подробненько объясню! Да, нужно нанять рабочих — привести в порядок цеха. Подмести, вставить стекла и все такое. А уж потом и производство запустим, ага!

Вот тут доктор Петров лгал. Не по своей воле, а по приказу товарищей из ВЧК! Речь шла вовсе не о производстве… А о его имитации!

Да, именно так — завод-приманка! Который должен привлекать всех моих (и не только моих) врагов, одновременно отвлекая их от Люберцев, где развернулась самая широкая маскировка. Именно там, в Люберцах, инженер Петр Ильич при активной помощи железнодорожного механика Лебедева разворачивал сейчас самое настоящее производство! В ближайших планах было запустить еще несколько установок, выйдя, так сказать, на промышленный масштаб.

Работа в люберецких цехах шла весьма деятельная, и под тщательным прикрытием. Цех, где производили глюкозу, переименовали в «лакокрасочный», там и в самом деле делали лаки и краски для покрытия автомобильных кабин, вот только это производство вовсе не было главным.

Перед отъездом из Звенигорода Иван Павлович телефонировал в Люберцы, громко — чтоб слышали все вокруг — справившись о наличии фурнитуры.

— Как там со стеклами, есть стекла? Хватает? Хорошо… И фанеры хватает? Ну, скоро купим пресс! Лаки да краски у нас, слава Богу, свои… А фурнитура? Как с фурнитурой? Что-что? Дверных ручек не хватает? И замков? Безобразие! Сегодня лично заеду на Металлический!

С видимым раздражением бросив трубку, доктор развел руками:

— Ох, товарищи, как же трудно всем сразу руководить! Никуда не денешься — приказ Совнаркома! У самого Феликса Эдмундовича знаете, сколько должностей? То-то! Что уж там говорить. А в Люберцах мы тоже леденцы хотели… Да что-то плохо пошло! Вот ВСНХ и решил тамошний завод перепрофилировать. Здесь, у вас, разместить экспериментальные установки для производства глюкозы и леденцов, в Люберцах же развернуть завод по изготовлению автомобильных кабин и кузовов. А потом, глядишь, и сами автомобили начнем выпускать! С Фордом контракт подпишем!

— Да-а… — восхищенно протянул Игорек Раков. — Автомобили, это вам не леденцы! Тем более — Форд…

— Ничего! — прощаясь, Петров негромко засмеялся. — Зато своим леденцами мы всю Россию накормим! Никто от голода не помрет.

На Металлический завод, расположенный на Южной окраине Москвы, близ улицы Дербеневской, Петров заехал лишь ближе к вечеру и сразу же заглянул в отдел снабжения и сбыта, где его уже знали.

— А, Иван Павлович! Заходите, заходите! — Федор Пращенков, инженер по сбыту, шустрый молодой человек с узкой бородкой, радушно предложил чайку.

Доктор не отказался, тут же начав деловой разговор.

— Фурнитура? — выслушав, Пращенков удивленно развел руками. — Ну, так Иван Павлович, дорогой! Мы ж все отправили! В полном соответствии с заказом. Так что напрасно вы… Вот, сами смотрите…

Сбытовик вытащил из ящика пухлую кипу бумаг:

— Вот накладные… вот расходные ордера… И оплата уже прошла — смотрите!

За окном, во дворе, украшали рождественскую елку. Слышались детские крики и смех.

— Вижу, вижу, — покивал Иван Павлович. — И прошу извинить. Видать, неверно меня информировали. Ну, что ж — спасибо!

— Да не за что, Иван Павлович. Мы свою работу делаем.

— И — тем не менее… Кстати, за чай тоже спасибо — вкусный! Я вам в следующий раз бубликов занесу!

Надев пальто и шапку, доктор вдруг обернулся на пороге:

— Все забываю спросить… Конкуренты наши не объявлялись? Про фурнитуру не спрашивали?

— А ведь, знаете, были! — Пращенков хлопнул себя по лбу. — Заработался! Совсем забыл сказать, хоть вы и просили.

— Ну-ну-ну? — снова усевшись на стул, насторожился Иван Павлович. — И кто ж приходил, что спрашивал?

— Да с утра еще какой-то высокий мужчина заглядывал. В кожанке, в автомобильном шлеме. Такой представительный с усами… На бывшего офицера похож! Вашим цехом интересовался — сколько фурнитуры туда пошло, да по какой цене! Я ему даже прейскурант дал, это ведь не тайна. Тем более… вы же не просили молчать…

— Нет-нет, вы все правильно сделали, — Петров мягко улыбнулся. — Он как-то представился?

— Да. Сказал, хочет заняться ремонтом автомобилей, — пояснил Федор. — Даже мастерскую уже открыл! И вот, заранее просчитывает рынок — стоит ли игра свеч? Ну, это правильно, вообще-то… Он и сам на автомобиле приехал, я в окно видел, как уезжал.

— Автомобиль? Такой двухместный, синий?

— Нет. Зеленый, с поднятым верхом.

— А марку не запомнили?

— Увы…

Еще раз поблагодарив, Иван Павлович попрощался и вышел во двор. Около его «Минервы» уже собрались мальчишки — спорили насчет марки. Кто-то говорил — «Паккард», а кто-то — «Роллс-Ройс».

— Ну, не «Роллс-Ройс», но, ничуть не хуже! «Минерва» называется, — усмехнувшись, доктор вытащил из кармана пальто баночку леденцов, открыл. — Угощайтесь, ребята!

— Спасибо!

— Ой, вкусные!

— Это ведь ландрин, дяденька?

— Пусть будет ландрин… Парни! Машина тут утром стояла. Легковая, зеленая… Случайно, не разглядели? А то я знакомых упустил…

— А! Была такая! — вспомнил вихрастый мальчуган в папахе. — «Руссо-Балт». Да, зеленая…

— И вовсе не «Руссо-Балт», — тут же возразил другой пацаненок. — «Руссо-Балт» больше! Это «ФИАТ»-Зеро. У меня дядюшка в такси, так я разбираюсь!

— «ФИАТ»-Зеро, хм… Ладно, запомним…

Усевшись в машину, Петров запустил двигатель и медленно выехал со двора, сворачивая к Патриаршим…

Те или не те? Высокий, усатый — примета так себе. Мало ли усатых… Да и к чему им менять машину? Смысл? Ведь следили-то они практически открыто, давили… Так, может, это вообще «левые»? Обычные конкуренты. Кабины и кузова для авто — дело перспективное, прибыльное…

Проезжая вдоль Москвы-реки, доктор вдруг увидел небольшой зеленый автомобиль! Тот самый «ФИАТ»-Зеро? А черт его…

Выскочив откуда-то от Кремля, машина на скорости пересекла набережную и, взвизгнув тормозами, скрылась в проулке. Следом за ней прокатил полный красноармейцами грузовик! А за ним — эскадрон кавалеристов с голубыми кантами на буденовках.

Интересно — погоня, что ли?

Впрочем, кавалеристы вскоре вернулись. Пришлось даже остановить «Минерву» — пропустить. Верно, никого они не ловили. Совпадение. Однако, о зеленом ФИАТе было бы не худо известить Иванова со Шлоссером. Может, что-то и выяснится?

Связь с Ивановым (а так же и с Каретниковым) по-прежнему шла через юную пассию Валдиса, булочницу Машу Белякову, благо булочная располагалась в центре, да и народу там всегда хватало. По нынешним непростым временам, так и вообще — очередь! Многие туда заходили — ничего подозрительного.

— Мне, пожалуйста, бубликов!

— Ой, здрасьте! — девушка виновато сверкнула глазами. — Нету, Иван Павлович, бубликов. С утра еще кончились.

— Тогда — баранки!

— И баранок нет.

— А что есть-то?

— Сушки! Только такие… выплюнь зуб!

— Товарищ! Товарищ! Вы брать-то будете? — возмущенно загалдели позади.

— Не задерживайте очередь, товарищ!

— А давайте ваши сушки! Полфунта, — доктор вытащил кошелек. — Нет! Фунт! И передавайте приветы…

Передать привет означило вызвать чекистов на конспиративную встречу. Полфунта — в бильярдную на Арбате, фунт — в трактир на Малой Бронной. Иван Павлович нынче выбрал трактир, бильярдная была в прошлый раз. Теперь осталось назначить время…

— Ох… семи копеек не хватает… Ах, вот, нашел… С гривенника сдача будет?

— Найду!

В семь часов вечера в трактир на Малой Бронной придет Иванов или Шлоссер. Каретников — вряд ли, все текущую информацию он получал через Валдиса. Разве что, если вдруг что-то экстраординарное — тогда другое дело. Пока же ничего такого не было. Одни догадки. Кое-что прояснить.

В том, что булочница все передаст правильно и ничего не перепутает, доктор не сомневался — несмотря на юность и некоторую легкую взбалмошность, свойственную почти всем молоденьким барышням, Машенька была девушкой умной, храброй и, самое главное, на память не жаловалась. Да кто ж жалуется в девятнадцать-то лет?

К тому, что Петров иногда захаживал в бильярдную и в трактир, соглядатаи должны были давно привыкнуть — Иван Павлович делал это регулярно, со времен переезда в Москву, и привычек своих не менял. Тем более, сейчас, без жены — почему бы не перекусить в трактире? Цены там божеские, особенно — на «пустые» щи.

Заказав тарелку, доктор еще велел подать рюмку водки и чай. Сидеть в трактире без водки — выглядело бы весьма подозрительно. Хотя, здесь никому ни до кого не было никакого дела. Место проходное, людное…

В большой зале, в центре, болтали о чем-то своем извозчики, чуть в стороне перекидывались в картишки командировочные, рядом с ними уселись студенты и парни в спецовках — работники ремонтной мастерской, располагавшейся неподалеку.

— Нет, кесарево я бы в этом случае не делал!

— Но, профессор же сказал!

— И да, опущение матки… Это ведь тоже в расчет принимать надо!

Иван Павлович невольно улыбнулся: свой брат, студенты-медики! Эх… благословенные был времена… Юность, общага, девчонки… веселье до утра! А потом зачеты… и сессию сдавать надо.

— Не занято? — Иванов присел рядом. — Здорово. Что такой веселый?

— Молодость вспомнил, — честно признался доктор.

— А! То-то я и смотрю… Что тут нынче — щи?

— Кстати, неплохие.

— Любезный! — сняв картуз, чекист подозвал полового. — Щец мне спроворь. И чего по-мелочи.

— Водочик-с?

— Рюмку давай… А вообще, неси полштофа! Погода-то — тьфу! Не поймешь, то ли снег, то ли дождь… Ну, Иван Палыч — будем!

Выпили. Закусили…

Петров в подробностях рассказал о подозрительной машине…

— Хорошо бы проверить бы! Ну, как в прошлый раз… Чтоб знать точно!

— Проверим… Так! — Валдис вдруг подавился щами и едва не пролил водку. — Черт! Говоришь, зеленый «ФИАТ»-Зеро?

— Мальчишки видали… А ты чего так побледнел-то?

— Побледнеешь тут… — обернувшись по сторонам, чекист понизил голос. — Сегодня около пятнадцати тридцати у входа в Кремль неизвестные стреляли в Сталина! Слава Богу, обошлось.

— В кого? — Иван Павлович недоуменно вскинул глаза. — В кого стреляли?

— В товарища Сталина! Иосифом Виссарионыча…

— Да знаком я с Иосифом… Но, кому мог помешать скромны нарком по делам национальностей?

— Не знаю, — пожал плечами сотрудник ЧК. —. Верно, за что-то мстили… Хотя, ты знаешь, у Виссарионыча много влиятельный недругов. Но, он ведь все держит в тайне… Мы и не знаем толком — кто? Однако, догадываемся… Впрочем, так нагло и грубо они бы не действовали! Тем более — промахнулись. Или пистолет осечку дал — погода-то…

— Валдис, Валдис! — доктор постучал вилкой по столу. — Ты не части! Давай-ка подробно — кто стрелял, кто их видел, куда скрылись… и все такое! Я ж тебе все про авто рассказал — теперь твоя очередь. Думаю, это и для меня важно! Похоже, враги у нас со Сталиным — одни и те же. И еще… поясни же, причем тут зеленый ФИАТ?

— Ну, насчет общих врагов пока утверждать рано, — усмехнулся Валдис. — В общем, слушай. Хотя, рассказывать-то здесь особенно нечего…

Рассказывать и в самом деле было нечего. В пятнадцать тридцать Сталин вышел из Кремля и направился в кафе-шантан неподалеку. Выпить желудевого кофе, перекусить, а самое главное — немного размяться. Примерный маршрут его особой тайной не являлся. Двое ожидали его у Кремля… Один — в кожаной крутке и шоферском шлеме, выстрелил два раза…

— Промазал! — пояснил Иванов. — Иосифа Виссарионыча угораздило поскользнуться. Ну, там снег… еще и раскисло, вот и… Короче, обе пули мимо. А тут и народ, и охрана очухалась, набежали. Эти двое — в машину — в тот самый зеленый «ФИАТ». Который бросили в переулке и благополучно проходными дворами ушли. Дело у нас, ищем. И тут — ты! Полагаешь, это твои преследователи? Ратников и Рогов?

— По приметам, усатый на Ратникова очень похож… Но, не уверен! А второй? У второго что за приметы?

— Шапка, тужурка, круглое лицо. Вот и все приметы!

— Да-а, не густо. Однако, на Рогова все же похож, да… Кстати, «Вальяжного» не установили? Ну, того что в ресторане…

— Пока нет. Ищем.

— Понятно. Значит, и тут — облом… Эх, надо был зеркало-то в «Яре» разбить — хоть какой-то кураж! — хмыкнув, Иван Павлович разлил оставшуюся водку. — Ну, накатим!

— Давай…

Приятели чокнулись… закусили…

— Иван Палыч, — вдруг потянул Валдис. — А ты ведь в этом деле можешь помочь!

— Ну?

— Мы пока что даже не знаем, где Рогов и Ратников проживают. Но! — чекист погрозил пальцем. — Они ведь должны продолжать следить за тобой. Вряд ли им отбой дали…

— Так, может, и дали, — Петров повел плечом. — Раз поручили устранить товарища Сталина!

— А я вот в этом не уверен! — положив ложку, резко возразил Иванов. — Очень даже не уверен, очень! Думаю, это они сами сработали — за свой интерес. Месть или еще что-то… Слишком уж все… топорно, что ли. Это ж надо — промазать! Да и само покушение — на хапок! Увидели — сладили. А где же тонкий расчет? Не-ет, тут явно что-то личное… В общем, Иван, так. Заметишь за собой хвост — сразу телефонируй!

— Так, телефоны же…

— Позвонишь на Металлический, в отдел сбыта. Скажешь — срочно нужна фурнитура для «Паккарда». На заводе я кого надо, проинструктирую…

— Хорошо, — спокойно кивнул доктор. — Лишь бы заметить «хвост». Интересно, на какой машине они сейчас будут?

— Вполне возможно, на той же самой — синей! Зачем изобретать велосипед?

Иванов оказался прав — слежку за доктором Петровым никто не отменял. Синий спортивный «Лорен-Дитрих» прицепился за «Минервой» уже с утра, когда Иван Павлович выехал из Наркомздрава в Звенигород. Что ж, тем лучше… На загородном шоссе сложно скрыться. Разве что выпрыгнуть из машины и убежать в лес. Хотя, по столь рыхлому снегу — задачка та еще!

Петров телефонировал на Металлический завод сразу же по приезду в Звенигород. Потом еще потянул время, полдня шатаясь по цехам и лично знакомясь с работниками. После всего неспешно попил чайку, поболтал, и уж потом, забравшись в машину, неспешно покатил по раскисшей дороге.

Синие купе нарисовалось почти сразу же, видать, преследователи дожидались где-то неподалеку. Иван Павлович усмехнулся, и, въезжая в глубокую лужу, переключился на пониженную передачу. Двигатель «на низах» тянул отлично. Впрочем, и у «Лорен-Дитриха» мотор был не хуже!

Проехали старинный монастырь, перелесок, деревню… Ближе к Москве сплошной полосой потянулся смешанный лес. Унылые давно облетевшие липы царапали голыми ветками низкое серое небо. Громко каркали вороны, вились тучею над дорогой. Резко пахнУло навозом — где-то по пути, рядом, держали коров… Ну да, вот и хутор, хлев… ворота распахнуты настежь.

Выкатившаяся из ворот подвода неловко перекрыла «Лорен-Дитриху» путь. Заржали лошади. Из синей машины, ругаясь, выскочил круглолицый — Рогов…

Любопытничая, Петров оглянулся, сбавив ход…

Слезшие с подводы «хуторяне» — Иванов и Шлоссер — пытаясь вытащить поводу, повали на помощь парней… Те прибежали… Подошли к Рогову…

Взревев двигателем, «Лорен-Дитрих» резко дал задний ход! Парни бросились на Рогова. Шлоссер выстрелил в авто… Куда там! Расстояние-то… Небольшой автомобильчик ловко развернулся на шоссе и ходко покатил прочь!

Синий спортивный «Лорен-Дитрих» нашли брошенным возле монастыря. Куда делся Ратников — Бог весть! Что и говорить, упустили… Однако, тот, по сути-то, предал своего напарника! На этом чекисты и решил сыграть.

На этот раз встречались в бильярдной…

— Рогов явно обиделся, — сидя за столиком в многолюдном буфете, продолжал Валдис. — На этом его и стали колоть. Он рассказал о «Вальяжном»!

— Ну-ну! — Петров обрадовано потер руки. — Ну, наконец-то, узнали. И кто ж это?

— Некий Устин Петрович Кондратюк. Бывший предводитель псковского уездного дворянства! Нынче — секретный сотрудник ЧК!

— Снова Блюмкин? Эсеры?

— Да! Но, не только они… Нити тянутся выше. Ничего, дай время, распутаем и этот клубок! Каретников уже занимается… И шеф в курсе всего!

— Отлично! Значит, скоро конец игре? — выслушав, радостно улыбнулся Иван Павлович. — Скорей бы! Как уже надоело это вот все… А Ратников? Он бывший штабс-капитан, кажется? Так его и не взяли… Жаль!

— Ловим, — чекист развел руками. — Хитрый гад. А еще — непредсказуемый. Себе на уме! Как Евно Азеф! На царскую охранку работал и ее же для террора использовал. Кстати, насчет Сталина я был прав! Это все — Ратников. Напарника своего, Рогова, он просто уговорил, обещал денег…

— И что у него за претензии к Сталину? — удивленно вскинул брови Петров.

— Как я и предполагал — личные! Ты что-нибудь слышал о барже с утопленными царскими офицерами? На Волге, под Царицыным?

— Так, краем уха, — Иван Павлович навострил уши.

— Понимаешь, под Царицыном Красная армия поначалу отступала. А потом Сталин, как член реввоенсовета фронта, начал искать виновных в отступлении красноармейских частей. Как говорят, именно он «приписал» нескольким бывшим офицерам сознательное вредительство. Которое, вполне возможно, и было. Вот Виссарионыч и приказал арестовать всех сотрудников артиллерийского управления штаба округа и ликвидировал сам штаб. Арестованные были посажены на баржу, которую затопили в Волге. Так сказать, в назидание остальным! На той барже у Ратникова погиб младший брат и трое старых армейских друзей. Тоже — бывших офицеров.

— Жестко, — покачал головой Петров.

— Жестко, — Валдис хитровато кивнул. — Только вот ничего этого на самом деле не было. Ни баржи, ни затопления, ни жертв!

— Не было никакой баржи, никого там не топили, — снова повторил Иванов. — Пустые слухи. Специально инспирированные! Кем? Пока не знаем, хотя и догадываемся. У Сталина в то время возник сильный конфликт с Троцким. Как раз по поводу бывших царских офицеров. Троцкий стоял за их привлечение в качестве военспецов, под строжайшим контролем комиссаров. Виссарионыч эту идею не поддерживал. Считал «двоевластие» в армии опасным. Троцкий же настоял на своем — все ж наркомвоенмор, ему и карты в руки! Вроде бы, и хорошо все пошло… Но, вот, под Царицыным… Слушай…

Чекист повернул голову:

— У них там что у стойки разливают? Пиво, что ли?

— Насчет пива не уверен, — Иван Павлович повел плечом. — Скорее, брагу.

Разливали яблочный сидр, забористый и кислый. Приятели взяли по кружечке и продолжили разговор.

— Виновные в провале операции, конечно, были наказаны, — сделав глоток, покривил губы Валдис. — Но, не расстреляны и, тем более, не утоплены. Кто-то от должности отстранен, кто-то — всего лишь понижен. Кстати, младший брат Ратникова, Михаил, действительно погиб. Но вовсе не от комиссарской пули. Просто бандитский налет! Пришлось оборонять пристань в Спасске-на Волге, держатся до прихода основных сил… Ты, кажется, бывал в тех местах?

— Да, и не так давно — осенью, — вспомнив спасских «улыбающихся мертвецов», Петров помрачнел и передернул плечами. — Честно сказать — то еще местечко! Но, жутко красивое… Так, говоришь, у Ратникова там брат погиб?

— Да. От бандитской пули… Случай, судьба.

— И… есть какие-то подтверждающие документы?

— Есть, — усмехнулся чекист. — В архивах уже. Но, можно поискать… Только зачем?

— Так… Вдруг пригодятся?

— Да мы Ратникова и так скоро возьмем, в этом не сомневайся! — Иванов вновь припал к кружке. — Эх, помнишь, какое тут раньше пиво было?

— Еще появится, — убежденно отозвался доктор. — К осени с голодом покончим! Уверен.

И снова все закрутилось, так, что Иван Павлович не знал покоя! Автомобильные кузова, кабины, фурнитура… и, одновременно со всем этим — запуск еще нескольких промышленных установок в Люберцах, синтез глюкозы, леденцы… Все — в условиях соблюдения строжайшей тайны! По бумагам проходили лаки и краски для авто…

А еще начал, наконец, работу завод-обманка в Звенигороде! Впрочем, «начал работу» — наверное, слишком громко сказано. Просто все трудились в поте лица, запускали «леденцовую» линию… Те, кому надо, это заметили… и сделали выводы.

Вальяжный поджидал доктора во дворе Наркомздрава, Петров как раз спустился к «Минерве»…

— Иван Павлович! — окликнул знакомый баритон. — Здравствуйте! Не хотите пройтись? Погодка-то!

Перед самым Рождеством погода и впрямь, радовала. Слякоть закончилась, чуть подморозило, падал мягкий снежок.

— А, это вы… Добрый вечер, — доктор пождал плечами. — Что ж, пойдемте. Увы, не знаю, как вас называть?

— А вам, что же, не сказали? — глаза «вальяжного» на миг вспыхнули злобой, но ту же погасли. — Впрочем, могли и не информировать. Не посчитали нужным…

— Что не посчитали нужным? — входя под арку, переспросил Иван Павлович.

— Что? Ах, это я о своем… А зовут меня Устин Петрович! Ныне — совслужащий.

Конечно же, «вальяжный» уже знал об аресте Рогова и не строил насчет него никаких иллюзий. Предполагал, что тот рано или поздно расколется. Хотя… не так уж и много Рогов и знал! А еще, скорее всего, Устин не заметил, как его «срисовали» в «Яре».

Устин, хм… Устин Петрович Кондратюк, бывший предводитель псковского уездного дворянства, ныне — секретный сотрудник ВЧК и личный агент Блюмкина. Ну, хоть что-то начинало проясняться! Интересно, знает ли Кондратюк, что Ратников стрелял в Сталина? Да Бог весть… Может и не знать. Тогда, как Ратников объяснил ему арест Рогова? Случайность? Или вообще ничего не объяснял — просто подался в бега. Кстати, самое разумное на его месте. Сделать ноги да залечь где-нибудь на дно.

— Ах, какая погода! — неспешно шагая по тротуару, восхищался Устин Петрович. — Смотрите-ка — елка! Детишки на санках… Пастораль! Вот мы, помнится… Кстати, некоторые горячие головы предлагают отменить Рождество и заменить его каким-то непонятным Новым Годом! Вы как к этому?

— Отрицательно, — Петров покачал головой. — Вообще, я так считаю — кто не хочет отмечать Рождество, так пусть и не отмечает. Лично дело каждого!

— Гм-гм… Ну, пусть так… Иван Павлович! Может быть, объясните, что происходит в Звенигороде?

Ага! Вот оно! Выходит, не зря все затеяли, не зря…

— В Звенигороде? — повернув голову, доктор наткнулся на ледяной взгляд. — Ах, да… В Наркомпроде приказали передать туда все наши люберецкие наработки. Нет, нет, ничего серьезного — просто будем выпускать леденцы.

В самом деле, приказа такой был, пописанный лично Цюрупой. Так что, проверяй, гражданин Кондратюк, флаг тебе в руки, барабан через плечо, ветер в широкую спину!

— Передавать оборудование все поручено мне, — пояснил Иван Павлович. — Раз уж я и занимался. Понимаете, там на паях, с частниками… Установки же списаны, как негодные… ну, вы понимаете, к чему.

— Ах, Иван Павлович… — в баритоне почувствовалась явная угроза. — Только не вздумайте с нами шутить!

— Да Бог с вами, какие шутки? Кстати, говорят, Сандуновские бани окрылись! Ну, те, на Неглинной… Не слышали?

— Сандуны? — Кондратюк неожидан улыбнулся. — Так они и не закрывались, по-моему. Но, там цены гнут — ого-го! Хотя, и за дело. Два бассейна, парные… А залы какие? Красота! Ага-а, Иван Павлович, привыкаете к роскоши?

— Ну, почему бы иногда не отдохнуть?

Упомянув роскошные Сандуновские бани, Петров таким образом напомнил собеседнику про ресторан… про то, что с любым можно договорится. Почти с любым…

— Ах, друг мой, — Кондратюк расплылся в улыбке. — Чем больше я вас узнаю, тем вы мне больше нравитесь! И правда — живем-то один раз. Так зачем себе в чем-то отказывать? Тем более, супруга, маленький ребенок… Витамины нужны, фрукты… Солнышко! А жалованье у всех нас, конечно, хорошее… но, увы, весьма скромное. А ведь есть, знаете ли, возможности! Не у всех… Но, у нас вот — есть. И у вас, я не сомневаюсь, будут. Только надо дружить. И помогать… время от времени.

Остановившись, Устин Петрович расстегнул пальто и вытащил из кармана часы — большие, серебряные, производства знаменитой фирмы Павла Буре. Открыв массивную крышку с двуглавым императорским орлом, глянул на циферблат:

— Однако, время… Иван Павлович, дорогой! Коли вас не затруднит, не могли бы вы составлять для нас небольшие отчеты? Конкретно по цехам. Чем занимались, что заказывали, что выпускали?

— По Звенигороду? — ничуть не удивившись, уточнил Петров.

— Не только, — убрав часы, Кондратюк застегнул пальто. — И по Люберцам — тоже.

— Конкуренцию думаете составить? — хмыкнул доктор. — Ну, по кабинам…

— Конкуренцию, говорите… — сверкнув взглядом, собеседник вдруг улыбнулся и шутливо погрозил пальцем. — А-а, Иван Павлович! Понимаю, куда вы клоните, понимаю. Соломку себе подстилаете! Если что — чисто промышленные дела… Так сказать, частноправового порядка. Я так полагаю, долго раздумывать вы не будете?

— Я уж думал, — поджал губы доктор. — И, поверьте — долго и весьма обстоятельно. Впрочем, как ни думай, а, сказать честно, деньги-то нужны. В последнее время поистратился малость… Да! Ведь не за просто так вы мне все это предлагаете? Спрошу цинично — цена?

— О, Иван Павлович! О цене — договоримся. И, поверьте, не обидим. Хотя, в общем-то, сами понимаете — все будет зависеть о вас!

Петрову очень хотелось спросить, кого конкретно представляет Кондратюк? Однако, доктор хорошо понимал, что вопрос этот — весьма преждевременный, и может вызывать очень большие подозрения.

— Ну, что призадумались? — сверкнув пенсне, усмехнулся Устин Петрович. — Не сомневайтесь, все будет хорошо! Да, о встречах будем договариваться по телефону. Вы ведь знаете Коробейникова?

— Из Наркомпрода?

— Да, да, его. Я вам дам его рабочий телефон… Звоните с главпочтамта через день, скажем, с тринадцати до пятнадцати часов. Ну, что же… Кажется, обо всем договорились. Так что, как говорят французы — о-ревуар! И еще раз предупреждаю — давайте без глупостей. О наших возможностях вы уже знаете. И поверьте, это — самая малость.

— Я помню. Адьё!

Доктор приподнял шапку. Кивнув, Кондратюк махнул рукой проезжавшему мимо извозчику…

Итак, они сделали Коробейникова связным… — на ходу рассуждал Иван Павлович. Ну, да, так он и без того знал Евлампия… И они знали, что знал. А вот Коклюшкина не раскрыли! Хотя, казалось бы, для передачи информации куда как удобно — сосед — не нужно и огород городить со всеми этими конспиративными встречами… Однако — нет! Ясно — полностью не доверяли, контролировали, следили. Одна оплошность — и…

Радовало доктора лишь одно — жену с дочерью он все же вывел из-под удара. Вот только… Как долго продлится эта операция? Месяц, два?

Встречу назначили в Сандунах…

Отпустив извозчика, Иван Павлович невольно залюбовался эклектичным фасадом здания, соединившего в себе черты барокко, готики, классицизма… и больше похожего на какой-нибудь роскошный универмаг или железнодорожный вокзал, нежели на баню.

Взяв билет в двухрублевую залу, доктор поднялся по мраморной лестнице на второй этаж, от души поражаясь роскоши и царственному великолепию интерьеров. Да что там интерьеры! Здание питалось собственной электростанцией, а проходившая многоступенчатую фильтрацию вода подавалась из нескольких источников, включая артезианскую скважину и акведук с Москвы-реки.

— Прошу, прошу, дорогой товарищ!

Пожилой банщик (вернее — пространщик, так именовалась должность) встретил Ивана Павловича, как родного. — Вот, пожалте, сюда-с… Простынка-с! Изволите веничек?

— А, пожалуй, изволю!

— Двадцать копеечек попрошу-с.

Дав пространщику двухгривенный, Петров огляделся и решительно зашагал в парную…

Он нарочно явился пораньше, впрочем, и время рандеву было растянутым — с одиннадцати часов до полудня. Народу кругом было много — воскресенье, выходной день. Кто-то с утра ходил в церковь, а кто-то — в баню.

Выйдя из парной, доктор отправился в помывочную залу, облицованную голубой фарфоровой плиткой. Усевшись на каменную скамью, подвинул поближе шайку…

Потом еще раз загнул в парную… где — смуглый и тощий, словно черт! — истово парился Шлоссер.

Конечно ж — прикрывали…

В конце концов, распаренный и довольный, Петров завернулся в простыню и уселся на скамейке в раздевалке…

Народ живо болтал о политике… Обсуждали Клемансо, Ллойд-Джорджа и Лигу Наций.

— Говорят, там, в Лиге-то, от России — аж бывшая царская дочка!

— Да прям! Я слыхал, всех Романовых расстреляли при попытке побега!

— А вот и нет! Никого там не настреливали. Врут все!

— Врут, врут! Я вот был в Евпатории… Так там у бывшего царя — свои таксомоторы!

— Да, да, о том и в газетах писали, в «Правде»!

— О-от, дожили! Был царь, а ныне — таксомоторы гоняет!

— П-почему бы и нет? Что же он, не гражданин?

Некоторые граждане пили пиво. Хотя, вроде бы, в раздевалке было запрещено. На то при бане имелся ресторанчик, так и назывался «В простынях»…

— Здравствуйте, Иван Павлович, — поправив простыню, уселся рядом гражданин… Коробейников.

Да-да, Коробейников, а вовсе не Кондратюк. Что ж, сильно рисковать они не решились. Страховались буквально на каждом шагу!

— И вам, Евлампий Сергеевич, не хворать. Как парок?

— Ух-х! Пивка не желаете бахнуть?

— Так нельзя же!

— А мы договоримся! Эй, любезный…

Подозвав пространщика, Коробейников протянул ему новенькую купюру. Кажется, совзнак. Почти до конца года денежное обращение в России было крайне запутанным, в ходу одновременно находились самые разные деньги: кредитные билеты царского образца, деньги Временного правительства — так называемые «керенки», расчётные знаки РСФСР — «совзнаки», кои начали выпускать ещё в самом начале года по решению Народного комиссариата финансов.

Не без влияния Ивана Павловича НЭП в стране ввели раньше, чем это было в «прежней» истории, и ситуация с финансами начала стремительно меняться. Провели денежную реформу, появились обеспеченные золотом червонцы.

— Рад, что вы с нами, Иван Павлович, — улыбнулся Коробейников. — Искренне рад! Знаете, всегда приятно, когда умный человек и…

— Пожалте-с! — банщик притащи две кружечки пива.

— Спасибо, любезный. Храня тя Бог!

Пиво оказалось холодным, вкусным и свежим. Видать, варили здесь же, при ресторации, на основе артезианской воды.

— Вы… принесли? — сделав глоток, негромко осведомился Евлампий Сергеевич.

— Да, — Петров коротко кивнул. — Сколько должен за пиво?

— Да бросьте вы… То, что принесли, положите в мой саквояж. Шкафчик — сзади. Там же возьмете мыльницу… Там все для вас. Здесь не смотрите. Все! Я — в парилку. А вам… вам уже пора. Следующая встреча послезавтра, в восемь вечера. Ресторацию «Домино» знаете? В самом начале Тверской… Да, и для конспирации — обязательно будьте с дамой. Пусть это и не приказ, но… настойчивая просьба! Весьма.

Не столь уж и большой оказалась первая взятка! Всего-то триста рублей совзнаками — меньше половины месячного оклада! Доктор даже был несколько разочарован — ожидал большего. А, впрочем, игра ведь еще только начиналась! И начиналась с малого, по принципу — увяз коготок — всей птичке пропасть. Или, как пели когда-то «Арабески» — «In for a penny, in for a pound» — Все начинается с малого!

Со Шлоссером Иван Палыч не разговаривал, как и было условлено — в бане точно были соглядатаи, хозяева Кондратюка и Коробейникова попусту рисковать не любили. Следили! Даже вон, Коклюшкина не раскрыли… Впрочем, можно понять.

Что же касается «подружки» доктора Юлии-Лоры — то ее точно будут проверять! Не зря же попросили явиться в ресторацию с дамой… С ней. Или ждали другую? Ну-у, пусть проверяют! Шпионское прошлое девушки скрыто под большим секретом. В Москве же она была известна, как дама полусвета, кокотка и содержанка. Так что в качестве разбитной подруги Юленька подходила вполне.

Ресторация «Домино» оказалась вовсе не рестораном, а небольшим кафе с весьма демократическим ценами и самой разношерстной публикой. Совслужащие, нэпманы, артисты, журналисты, студенты…

Небольшой оркестрик один за другим гнал фокстроты, молодежь танцевала…

— Иван Павлович! Прошу! — приподнявшись, помахал рукой Кондратюк.

С дамой!

Взяв под руку подружку, доктор поспешил к столику:

— Да-да, здравствуйте… Целую ручку, мадемуазель!

— Знакомьтесь. Моя добрая знакомая Софи, — любезно представил Устин Петрович. — А это вот — мой старый приятель Иван Павлович с Юленькой…

— Очень приятно! Очень!

— Ага…

— Ну-с… За знакомство!

На столике, кроме всего прочего, уже красовался графинчик с брусничной наливкой.

— Увы, ничего крепче здесь нет, — как бы извиняясь, Кондратюк развел руками. — А хотите, закажем шампанского?

— Ой, хотим, хотим! — захлопала в ладоши Софи. — Шампанское — это же просто здОрово! Верно, Юленька?

Софи… Особа лет тридцати или даже больше. Крашеная блондинка с модной прической «каре». Весьма потаскана, но одета с претензией. Светлое платье с голыми плечами, меховая горжетка. Так себе горжетка — кошка, что ли? Или какой-нибудь там хорек?

— Что, горжетка понравилась? — Устин Петрович склонил голову набок.

— Никак не могу понять, что за мех? Мексиканский тушкан? Шанхайские барсы? — широко улыбнулся Петров.

— А вы, я вижу, разбираетесь! — вытащив из сумочки длинный мундштук и пачку «Азы», Софи уважительно покивала. — Интеллигентного человека сразу видать.

— Это платиновая лисица, — скромно пояснил Кондратюк. — Мой подарок.

Юленька вдруг закашлялась, и доктор похлопал ее по спине.

— Уфф! — передернула плечами та. — Видать, краковская не в то горло пошла.

Едва сдерживая смех, Иван Павлович поспешно опустил голову. Уж что, что, а на платиновую лисицу дареная горжеточка явно не тянула! Скорее уж, и вправду — тушкан… или кошка… Надули Устина Петровича! Или… ему просто было все равно? Такое и женам-то не дарят, не говоря уже про любовниц! Ну, так ясно же — эта Софи Кондратюку ни любовница, ни, упаси Боже, жена. Так, сообщница. Нанятая для какой-то вполне определенной цели. Для какой? Будем посмотреть…

Доктор снова улыбнулся.

Заказали горячее — котлеты с печеной картошкой «Цыганское счастье». Больше тут все равно ничего не было. Народ, впрочем, вовсю веселился и танцевал.

— Жарко как! — Устин Петрович ослабил галстук. — Пойдем-ка, Иван Павлыч, на террасу! Подышим. Да и курить я на воздухе больше люблю… А вы, девочки, пока потанцуйте! Мы скоро…

Выйдя на террасу, Кондратюк достал серебряный портсигар и вытащил оттуда… почку червонцев!

— Вот, Иван Павлович — вам. Держите, держите — заслужили.

— Спасибо…

— Да, выскажу кое-какие рекламации… — закурив крепкую папироску «Зефир», продолжал Устин Петрович. — Так сказать — на будущее. Вот вы пишете — «консоль»… В следующий раз, пожалуйста, поясняйте подробно, для чего именно эта деталь. Ну, и если есть, прилагайте артикул.

— Понял, да.

— И… Иван Палыч, голубчик! — вдруг рассмеявшись, Кондратюк выбросил окурок и панибратски хлопнул доктора по плечу. — Как-то вы не сильно-то балуете свою обворожительную подругу! В одном и том же платье… И шляпка, и перстни все те же, что и в «Яре» были. Так нельзя, дорогой!

— Так это я все недавно дарил!

— Так подарите еще! Женщины подарки любят… Вот, хотя бы — боа! Жемчуга, перья… Я знаю, где купить. Правда, дороговато. Но… Деньги-то у вас теперь есть! Можно трать! Тем более, на такую женщину… Чем больше тратишь, тем больше зарабатываешь — вот что я вам скажу, друг мой!

Они просидели в кафешке до позднего вечера. Танцевали, общались, даже пели со студентами песню.Вернее, Иван Павлович учил их своей:

— Во французской стороне, на чужой планете…

— Это что же, Франсуа Вийон?

— Именно!

Расстались у террасы. Тут же подкатили извозчики. Видать, давно уж ошивались поблизости, высматривая «добычу»…

— Спасибо, Юленька! — усаживаясь в коляску, искренне поблагодарил доктор. — Надеюсь, Анатоль нас поймет.

— Да бросьте вы, — барышня расслабленно закурила. — Служба есть служба. Задание! И это — весьма приятное.

— Ну, что ж… отвезу вас домой и…

— Нет, Иван Павлович! Не домой. Мы с вами поедем в «кабинеты»… В «номера»!

— Куда-а?

— Тсс! Тише… Знаете, о чем со мной говорила Софи?

Подруга Кондратюка, кроме всего прочего, оказалось весьма любопытной и выспрашивала у Юлии буквально все! Где та живет, где работает, давно ли встречается с Иванов Павловичем… Какие подарки он ей дарил…

Естественно, все ответы были продуманы и обговорены заранее.

— Она спрашивала и про наши амуры, — негромко поведала Юленька. — Часто ли, мол… и где… И, знаете, еще что сказала?

— Что?

— Что, если человек не приглашает девушку домой, значит, он ее не любит. Значит, по-настоящему она ему не нужна.

— Та-ак…- озадаченно протянул Иван Палыч.

— Так что — в «номера»! Уверена — за нами наблюдают.

— В «номера»? — вспомнив соседа Коклюшкина, доктор потер переносицу и неожиданно улыбнулся. — А причем тут «номера»? Боюсь, Юлия, тебе придется поехать со мною. Вернее — ко мне. Как говорится — «Шоу маст гоу он!»

Поднявшись по лестнице, Иван Павлович открыл замок. Вошел, стараясь не шуметь, осмотрелся и вместе с гостьей проскользнул в свою комнату. Теперь нужно было выжидать, словно в засаде. Доктор не очень-то хотел, чтобы Юленьку видели все соседи подряд — потом оправдывайся перед супругой! Так что было бы вполне достаточно одного Коклюшкина.

— Однако, время позднее, — с любопытством осматривая комнату, прошептала барышня. — Думаю, уже давно все спят.

— Ну, положим, не все…

Усадив гостью на стул, Петров на цыпочках подошел к двери и прислушался… Пока было тихо. Правда, если кто и спал, так это супруги Мельниковы — им было рано вставать, да старичок Владимир Серафимович — этот вообще ложился спать с петухами. София Витольдовна обычно допоздна раскладывала пасьянсы, да шастала туда-сюда на кухню — попить чайку и все такое прочее. Оставшийся сосед — Березкин — вел достаточно богемную жизнь и, скорее всего, еще даже не появился.

Что же касается Коклюшкина…

Ага! Вот чьи-то шаги… Замерли у двери. Правда, паркет в коридоре предательски скрипнул. Кто-то стоял за дверью — подслушивал… Коклюшкин? Иван Палыч принюхался… и усмехнулся, почуяв застарелый аромат популярных задолго до революции духов «Букет Ниццы», производства фирмы Альфонса Ралле и Ко. Именно такими душилась София Витольдовна, и один Бог знает, где она их брала? Наверное, доставал Березкин… так сказать, помогал по-соседски.

Ага… вот отошла. Пошаркала на кухню…

Ушла…

— Пойду, поставлю чайку! — подмигнул доктор. — Если сильно закашляю, ты уж покажись… как бы так, невзначай.

— Ох, Иван Палыч, — хлопнув ресницами, Юленька лукаво улыбнулась. — Вот только хипесу меня учить не надо! Справлюсь как-нибудь и сама. И-и… громко кашлять не надо — я услышу! А то еще весь дом перебудите.

На кухне Петров принялся разжигать примус, тихонько напевая «Шоу маст гоу он».

— Неплохо у вас получается!

Наконец-то появился Коклюшкин! Зевнул, достал пачку «Зефира»:

— Я про песню.

— Ну, не Фреди Меркури… Но, все равно — спасибо.

— Ничего, если форточку пошире открою?

— Да пожалуйста! Можете даже прикурить от моего примуса.

Сосед так и сделал. Затянулся, выпустил в форточку дым…

— Что-то вы припозднились нынче, Иван Павлович…

— Да так… засиделись… С товарищами по работе.

— Ага-а, — недоверчиво протянул Коклюшкин. — Значит — с товарищами?

Пожав плечами, доктор вышел в коридор… сосед — как был, с папиросой — зашагал следом:

— Иван Палыч, давно спросить хочу… ой!

Дверь в комнату Петровых вдруг распахнулась и на пороге возникла…

Как называлась эта полупрозрачная, почти ничего не скрывающая, маечка — комбинация или просто ночная сорочка — Иван Павлович не знал, но… Но полуголая Юленька выглядела так сногсшибательно и сексуально, что у Коклюшкина отпала челюсть! Фигурально выражаясь, конечно.

— А… у-у… Здравствуйте!

— И вам добрый вечер! — потянувшись, барышня улыбнулась настолько обворожительно, что соглядатай-сосед застыл, словно пресловутый соляной столб!

— Товарищ, папироской не угостите? А то Иван, увы, некурящий…

— А? А-а… Вот… пожалуйста… Только у меня крепкие — «Зефир»…

— Ах! Обожаю все крепкое! Спасибо, молодой человек…

В конце коридора, в комнате Софии Витольдовны, приоткрылась дверь…

— Тсс! — заговорщически подмигнув Коклюшкину, доктор приложил палец к губам. — Надеюсь, как мужчина мужчину, вы меня понимаете…

— О! Более чем! Не извольте беспокоиться, Иван Павлович! От меня — никто ничего. Я — могила!

— Благодарю-с!

Вернувшись в комнату, Петров запер дверь и облегченно перевел дух…

— Я бы на его месте немного подслушала, — надевая платье, прошептала Юлия. — Иван Палыч… Помогите застегнуть… Ага…

— Похоже он — да… Стоит! — прислушался Петров.

Не говоря не слова, девушка уселась на койку и принялась раскачиваться, скрипя пружинами и издавая самые сладострастные стоны:

— Ах! Ох! Ох-ох-ох… Ой, Вань, щекотно!

Доктор довольно хмыкнул. Шоу не шоу, а интермедия, судя по всему, удалась на славу!

Он проводил Юленьку уже ближе к утру, поймал извозчика…

— Надеюсь, с супругом не вникнут проблемы?

— Ох, Иван Павлович! Мне бы ваши заботы… А этот ваш сосед — забавный малый. Ох, какое же у него было лицо!

Заглянув на обеде в булочную, Петров еще издали заметил беспокойство на юном лице Машеньки Беляковой.

— А, Иван Павлович! Вам, как всегда — баранки?

— А есть?

— Есть, — продавщица наморщила носик. — Только, боюсь, сдачи с двухгривенного не найду. Вот, три копейки есть, и… У вас гривенника нету?

— Найду!

Нынче Иванов сам вызывал на встречу. В три часа, в трактире на Малой Бронной. Интересно, к чему такая спешка? Случилось что?

В трактире было людно — обедали, так что едва удалось притулиться к дальнему столику, где уж сидел какой-то мастеровой в надвинутой на самые глаза кепке.

Ладно, явится Валдис, можно будет куда-нибудь пересесть… или выйти для разговора на улицу. Хотя, на улице…

— Здравствуйте, Иван Павлович, — мастеровой снял кепку, окатив доктора внимательным цепким взглядом.

Каретников! На этот раз он пришел сам.

— Здравствуйте…

— Чего изволите-с? — подскочил половой в красной косоворотке и с полотенцем на локте.

Петров пожал плечами:

— Давайте, что ли, щей.

— Водочки-с?

— Нет. Пожалуй, чай.

— Травяной-с!

— Несите…

— Кое-что случилось, Иван Павлович, — проводив полового взглядом, негромко промолвил чекист. — И я счел необходимым лично информировать вас.

— Слушаю? — доктор вскинул глаза.

— Вчера в Пятигорске в санаторий «Голубые ели» доставили заказную бандероль, — четко произнес Каретников. — На имя вашей супруги, Петровой Анны Львовна. Которая якобы там. По правилам, она должна была лично расписаться в получении. Но, сами понимаете… Почтальона задержать не удалось. Упустили, раззявы!

— А что за почтальон? — Иван Павлович потер переносицу, словно бы поправляя давно несуществующие очки.

— Высокий, усатый, с офицерской выправкой… В почтовом управлении Пятигорска почтальонов с такими приметами нет.

— Вы полагаете… Ратников? Но… зачем? — разволновался доктор. — Какое ему теперь до меня дело? Он же, насколько я понимаю, в бегах!

— В бегах, в том-то и дело, — Каретников развел руками. — А причины его столь пристального интереса к вам и к вашей супруге могут быть разными. Я бы выделил две.

— Какие же?

— Первое — желание выслужиться перед своими, — жестко промолвил чекист. — Показать, что он все еще чего-то стоит. И второе — личная месть! Да-да, Иван Павлович, увы… Ратников может вполне искренне считать именно вас виновным в его провале! А человек он несдержанный, нервный…

— И может много чего рассказать! — Иван Павлович вдруг посветлел лицом. — А ведь его можно взять… если это он, конечно… И не только взять, а и перетянуть на свою сторону!

— Пока ничего не понимаю, — честно признался Каретников. — Где взять, как? Перетянуть… Кстати, вот здесь-то я…

— Зарное! — доктор прихлопнул по столу рукою. — Ратников ведь может все разузнать — опыта и связей хватит… Мне бы переговорить с Ивановым!

— Поговорите, — неожиданно улыбнулся чекист. — Я же переговорю со Сталиным по поводу архивных документов. Ну, о той выдуманной барже, якобы затопленной вместе с бывшими офицерами и младшим братом Ратникова. Вы ведь на этом решили сыграть, нет?

— Пожалуйте — щи-с! — подошедший половой поставил на стол большую тарелку. — Чай будет вскорости…

Через пару-тройку дней, уже перед самым Новым годом, Петров, сидя у себя в квартире на кухне, жаловался соседям на жизнь.

— Устал! Честное слово, устал. Пашешь, как проклятый, мотаешься туда-сюда по всей Москве! Да мало — по Москве, еще и по пригородам. Звенигород, Люберцы… Все вместе не ближний свет получается! Вот еще и командировка… Думал, на Новый год супругу с дочкой навещу… Не вышло!

— Да уж, — покачал головою Коклюшкин. — А куда командировка-то?

— В Тверь! Завод «Медприбор» инспектировать. Больше, говорят, некому.

— Так ясно ж! — сосед понимающе рассмеялся. — Кадровые проблемы нынче везде. Так, в Тверь, говорите? И надолго?

— Да дня на два-три.

— А, ну это ладно. Это еще можно потерпеть. Удачно съездить!

Зарное. Все тот же бывший трактир, давно уже — санаторий. Все та же комната, в которой когда-то…

И люди… И воспоминания, от которых — никуда… Впрочем, рефлексировать нынче было некогда.

— Так он точно придет? — укачивая дочку, тихо спросила Анна Львовна. — Или… так и будем ждать?

— Гробовский сказал — объявился похожий тип! Ходил по инстанциям, узнавал… Так что, думаю — да! Терять ему нечего… Но, не думаю, что он хоть как-то для тебя опасен. Просто убедится, что ты здесь. И будет шантажировать меня! Уж, что попросит — не знаю.

После родов Аннушка еще больше похорошела, и Иван Павлович не мог оторвать от супруги глаз. Да и вообще, соскучился — и по Аннушке, и по дочке.

Дочка у него! Представить только… Ребенок! Здесь…

— Анна Львовна! — постучав, в дверь заглянул администратор — старый знакомый, Андрюшка, коего все ныне называли уважительно — Андрей. — Тут к вам почтальон. Говорит, из Зареченска. С важной бандеролью. Однако, на извозчике прикатил! Видать, и впрямь, что-то важное.

— Скажи — сейчас спущусь, — спокойно отозвалась женщина. — Только вот уложу дочку. Там, возле чайной, диванчик. Пусть подождет.

— Ага… передам…

Андрей исчез, и Анна Львовна поправила прическу.

— Волнуешься? — подойдя, доктор крепко обнял супругу.

— Я? — Аннушка хмыкнула. — В шестнадцатом, помнишь, с эсерами? Вот тогда да — страшновато было. А сейчас — ты рядом, здесь! Да и не только ты… Не переживай, справимся! О, уснула, наконец… Кстати, сегодня Анютка придет помогать. Они все по очереди помогают, комсомольцы здешние. Помнишь Анютку-то?

— Еще бы…

— И Аглая вечером на пироги звала.

— Эх, в больничку бы заглянуть! Глянуть хоть, как там? А у Гробовских сын-то уже большой… Поди, года полтора?

— Жених подрастает!

— Ну, милая… пора! Как говорится — с Богом…

Накинув телогрейку, Анна Львовна неспешно спустилась вниз, доктор же затаился на лестнице с браунингом. Так, на всякий случай.

Черт! Как же сильно стучало сердце! Боялся Иван Палыч, боялся. Не за себя — за жену, за дочку… И все же, проблему надо было решать!

— Здравствуйте! Вы почтальон?

— Анна Львовна Петрова? Вам бандероль. Заказная… Расписаться бы…

Голос знакомый!

Он!

Ратников, черт бы его побрал.

— Так пройдемте вон, в чайную…

Вошли…

Доктор поспешно спустился вниз… Успел, как раз к самой развязке!

— Юра! Ратников! — вскочил на ноги один из сидевших со столом мужчин. — Какими судьбами, штабс⁈

— Ващенков… Игорь? Ротмистр… — от изумления Ратников выронил бандероль на пол. — Ты… ты жив, что ли?

— Да мы в командировке здесь! От наркомата…

— Юра! Вот не ждал… — поднялся еще один, молодой, с лихо закрученными усиками.

— Артемьев? Колька! И ты… ты тоже жив?

— А ты что, Юрочка, нас хоронишь-то? — обернулся третий.

— Господи… Поручик!

— Мы тоже рады тебя видеть! Давай, хоть обнимемся… Да водочки — за встречу.

— Да-да, водочки… Господи… ребята! — Ратников в изумлении опустился на свободный стул. — А как же баржа? Говорят вас всех там… Сталин приказал…

— А, кстати, Юра, я как раз в наркомате национальностей и служу!

— Да, о какой барже ты говоришь?

— О какой? Ребята… я теперь и сам… не знаю… Водки налейте, а?

Тут, наконец, вошел и Иван Павлович:

— Юрий Иванович, здравствуйте! У меня к вам дело…

— Дело? У вас? Черт побери-и…

— В этой папке — материалы по вашему геройски погибшему брату, — усевшись за стол, Петров, как ни в чем ни бывало, протянул Ратникову обычную канцелярскую папку. — Да, ваш брат, Михаил Иванович Ратников вовсе не был расстрелян или утоплен вместе с какой-то мифической баржей. А геройски погиб, защищая пристань Спасска-на-Волге от шайки бандитов! Между прочим, там памятник ставить собираются.

— Памятник… Брат… Ребята… — бывший штабс-капитан сжал кулаки. — Клянусь, кто-то дорого за все это заплатит…

Ратников сдал всех. Кондратюка, Коробейникова, Коклюшкина… еще одного человечка в ЧК, трех в наркомате военных и морских дел и двух в Наркомпроде. Чтобы не подставлять под удар доктора и его семью, брать их нужно было только с поличным, на каком-нибудь громком деле, не затягивая — сразу после Нового года из Петрограда возвращался Блюмкин.

По личному приказу Дзержинского за сотрудниками ведомства Троцкого установили тайную слежку. Окопавшийся в ВЧК враг занимал чисто административную должность в отделе кадров — с ним было легче, ну и в Наркомпроде действовали совсем уж мелкие сошки, починявшиеся непосредственно Коробейникову.

Не так уж и много выявилось вражин, да и всемогущество их оказалось весьма преувеличенным. И все же, нужно было действовать очень и очень осторожно — имелись все основания полагать, что многие ниточки вели к Троцкому, а он был весьма заметной фигурой. Правда, уже не столь влиятельной, как еще с полгода назад. Стараниями Петрова Гражданская война в основном закончилась — раньше, чем ее полагалось в «обычной» истории — пошли чисто гражданские, хозяйственные дела, и влияние всемогущего «демона революции» таяло с каждым днем. Идеи Льва Давыдович о перманентной революции и трудовых армиях энтузиазма в Совнаркоме не вызывали, и Троцкий это хорошо знал. Тем более, врагов у него хватало с самых разных сторон — и «левых», и «правых». Зазнавшегося вождя Красной армии ненавидели многие: Рыков, Бухарин, Пятаков, Сталин, Сокольников, Радек… Да несть им числа!

Опытный чекист, Каретников полагал, что в таких условиях Троцкий не рискнет открыто прикрывать своих людей, особенно, если дело будет громким.

— Громким, громким… — положив фуражку на стол, задумчиво протянул Феликс Эдмундович. — Вы на теракт, что ли, их хотите настроить?

— Ну, не на теракт… А на какое-нибудь явное вредительство!

Вид «вредительства» придумали вместе. Иванов, Шлоссер, Каретников… Ну, и, конечно — Иван Павлович Петров, как основной игрок во всем этом деле!

На очередную встречу — на этот раз в кафе «Стойло Пегаса», неподалеку от Моссовета — доктор явился весьма возбужденным и… сам по себе, без Юленьки.

— Что ж вы нынче один? — усмехнулся Кондратюк. — Неужто, получили отставку?

— Просто не до того, — хмурясь, Иван Павлович потер переносицу. — Вы, кстати, я смотрю, тоже в одиночестве… Ох, Устин Петрович! Такие дела нынче у нас… Как говорится — ваши не пляшут, крайних нет.

— А что? Что случилось-то, друг мой? Да на вас лица нет! Ну-ка, ну-ка — водочки…

— Уфф! — выпив, доктор закусил соленым огурчиком и пожаловался. — Заработался — сил больше моих нет! Экспериментальную установку монтируем… Да-да, в Звенигороде!

— Что за установка? — зыркнув по сторонам, настороженно уточнил Устин Петрович. — Поясните! Буквально в двух словах…

— Ну, если в двух словах…

В двух словах все же не получилось. Слишком уж много было специфических терминов: двухстадийный гидролиз, пентозаны, килокалории… выход полезной массы…

— Понимаете, Устин Петрович! Возможно, это будет прорыв… И я получу по шапке!

— Это еще почему?

— Потому что вовремя не распознал идею… А ее уже там, в Звенигороде, выдвинули!

— Значит, установка…

— Да! Возможно, угроза голода будет полостью снята уже к лету…

Вот здесь Иван Павлович нисколько не приврал — установка такая уже была построена! Только не в Звенигороде, а в Люберцах. Там недавно закончили монтажи и уже приступали к испытаниям.

— Иван Павлови-ич! Э-эй! Вы где витаете? — Кондратюк помахала пред лицом доктора вилкой.

— А? — опомнился тот. — Что?

— Этого никак нельзя допустить! — четко, почти по слогам, произнес Устин Петрович. — Установку необходимо уничтожить. И сделаете это — вы!

— Я⁈ — ахнув, доктор и потянулся к рюмке. — Но, я… Я не смогу… один…

— Смею заверить, вы будете не один! — Кондратюк покровительственно улыбнулся. — Мои люди помогут. Что делать конкретно вам, сообщу позже.

Под самый Новый год Петров задержался на Звенигородском заводике допоздна — сломалась машина.

— Ничего, Вадим Андреевич! — усаживаясь на стул, Иван Павлович устало улыбнулся инженеру. — Завтра деталь нужную привезут. С механиком я уже договорился — поставим! А пока переночую здесь, вот, на топчанчике…

— Ну, что вы, Иван Павлович! — резко возразил инженер. — На топчанчике — скажете тоже! Идемте ко мне, я тут недалеко квартирую. С женой познакомлю, поужинаем…

— Нет, нет, спасибо! Мне тут будет гораздо удобней. Тем более — с ребятами насчет ужина сговорился уже. Картошечку обещали! Так что вы, пожалуйста, не беспокойтесь.

— Ну, как знаете… — Вадим Андреевич развел руками и откланялся.

Вскоре явились ребята — курносый блондин Раков и флегматичный брюнет Агаян. Принесли из сторожки чугунок вареной картошки и хлеб.

— Угощайтесь, Иван Павлович! Рассыпчатая! А вот — соль.

— Отли-ично!

Потерев ладони, доктор посмотрел на парней. Те выглядели именинниками. Еще бы — участвовали в таком важном деле! Не каждому доверят. Впрочем, оба были комсомольцы.

— Так, парни! — Петров предостерегающе понял руку. — В героев не играем! Ваше дело — просто смотреть и запоминать. Вы — наши ключевые свидетели!

— Да понятно все, Иван Павлович! Что мы, дураки, что ли?

Время шло быстро. Пока поужинали, поболтали, вскипятили чайку — уже и полночь.

— Пора, — глянул на часы доктор. — Так! Ребята, прячьтесь. А я пошел…

Накинув на плечи пальто, Иван Павлович вышел во двор и зашагал по расчищенной от снега дорожке к недавно починенным воротам.

В свете тусклого фонаря, кружась, падал снег. Сиял, выглянув из-за туч, месяц… Доктор прислушался — за воротами послышался шум мотора…

Вот двигатель замолк… Шаги! Кто-то стукнул в ворота… Иван Павлович поспешно откинул засов.

— Все в порядке? — заглянув во двор, первым делом осведомился Коробейников.

Доктор спрятал усмешку: ну, кого ж еще посылать? Не сам же Кондратюк будет таскать динамитные шашки?

— В порядке, в порядке…

— Сторож?

— Спит, как убитый!

— Эт хорошо… — обернувшись к воротам, Коробейников махнул рукой. — Давайте, парни! Иван Палыч — веди.

Появившиеся во дворе молодые люди — как видно, починенные Евлампия Сергеевича из Наркомпрода — тащили ящики и пахнувшие керосином банки.

— Велено устроить пожар, — на ходу пояснил Евлампий. — Это здесь, что ли?

— Да, пришли. Поднимайтесь…

Скрипел на ветру фонарь. Падал снег… Злоумышленники поднялись по узкой лестнице… И удивленно застыли на пороге.

Посреди цеха возвышалось непонятное массивное сооружение, одновременно напоминающее сеялку и тепловозный дизель.

— Оно? — на всякий случай, уточнил Коробейников.

Доктор кивнул:

— Оно!

— Парни! Живенько!

Войдя в цех, парни деловито распаковали ящики и открыли банки — ударил в нос сильный запах керосина.

— ТщательнЕй, тщательнЕй поливайте! — по-хозяйски распоряжался Евлампий. — А шашки — вон туда… Да не жалейте вы керосину! Так… Осталось только поджечь… Ух, и грохнет же! Так… Уходим… ты, Гриня, подожжешь, и тоже — со всех ног… Ух!

— Здравствуйте, товарищи! Иллюминацию устраиваем? Что ж, самое время.

В цеху появились чекисты. Каретников, Иванов, Шлоссер и ее несколько человек с винтовками.

— Граждане, поднимаем руки! — качнув наганом, скомандовал Валдис. — И попрошу без глупостей.

На следствии вся члены шайки раскололись сразу же и принялись безудержно топить друг друга…

Кондратюка взяли уже на следующий день, по наводке Ратникова, в собственной квартире на Басманной. Все задержанные дружно указали на него, как на главного организатора и подстрекателя.

А вот Коклюшкин, увы, сбежал — слишком уж вертким оказался! Объявили в розыск.

И да, как и ожидалось — Лев Давыдович Троцкий за своих людей не вступился. Вот еще! Не того полета птицы. Не до них.

Что же касается экспериментальной установки, то она оправдала все надежды создателей уже в конце января! Можно было приступать к массовому производству глюкозы. Иван Павлович оказался прав — угроза голода отступала.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.