Табельный пистолет мне вернули через минуту. Алекс-1 протянул мне оружие рукоятью вперёд и бесстрастно доложил, что в магазине не хватает одного патрона. Роботы серии «Алекс» безукоризненно вежливы. Я принял пистолет, и он показался мне тяжелее. Физика уверяет, что такого не бывает.

Приговор императора роботы привели в исполнение в тот же час, и на флагмане капитана Длинного его исполнили те же — Алекс-1 и Алекс-2. Они прошли двести сорок второй насквозь, от мостика до машинного, палуба за палубой, с той же нечеловеческой аккуратностью, с какой умели подстраиваться под детский шаг. Без спешки, без злобы, без единого лишнего движения. Злоба в этой процедуре не понадобилась вовсе — для того, что произошло в это время на девяти кораблях, она оказалась необязательной.

Космопехота в этом не участвовала. Вернее — космопехота Дорохова. Кузьма Кузьмич выслушал приказ, глядя куда-то сквозь переборку, затем молча собрал своих людей и увёл на «Афину». Его бойцы покидали чужой борт строем, не оглядываясь, и по тому, с каким усердием они не оглядывались, было понятно, чего им этот строй стоил.

Позже, уже на «Афине», полковник нашёл меня и доложил по всей форме. Закончив, он помолчал и добавил уже безо всякой формы:

— Мои люди штурмуют корабли, Александр Иванович. Безоружных они не расстреливают. Взыщут — отвечу.

— Не взыщут, — ответил я. — А если возьмутся, то взыскивать придётся с двоих сразу.

Живая половина его лица не изменилась. Неживая, показалось мне, сделалась спокойнее.

Больше мы к этому разговору не возвращались — ни он, ни я. Некоторые договорённости надёжнее всего хранятся непроизнесёнными.

Его группа осталась единственной из девяти. Штурмовые команды с остальных кораблей приказ выполнили — борт за бортом, отсек за отсеком, подчистую. К исходу часа из двух тысяч человек экипажей эскадры Длинного не осталось в живых ни одного.

Я стоял на мостике «Афины», принимал доклады и разбирался с чувством, которого по отношению к Ивану Константиновичу не испытывал никогда. Это был не страх и не гнев — с этими двумя я в силу ремесла давно на «ты». Это было ошеломление пополам с разочарованием, глухим и тяжёлым, как разгерметизированный отсек. Я привык видеть в мальчике незаурядный ум и гордился этим умом почти по-отечески. Сегодня мне показали вторую грань, и материал её мне не понравился. Жестокость — ровная, функциональная, без ненависти и без куража. Людям она достаётся трудно, тиранам — со сладострастием, а этому восьмилетнему человеку не досталась никак: задача поставлена, задача выполнена, оружие возвращено владельцу. Так работают машины вроде Алексов. Я всегда полагал, что роботы Гинце учатся у людей. Сегодня процесс шёл в обратную сторону, и я дорого дал бы за то, чтобы этого не видеть.

Вслух я не сказал ничего и никому. Есть мысли, которые командующий флотом обязан хранить под той же охраной, что и коды доступа, моя была из их числа. Но когда я оторвался от планшета и поймал взгляд Таисии, слова не потребовались. Княжна смотрела на брата, как смотрят на знакомую с детства дверь, за которой вдруг оказалась чужая комната. Потом она ощутила мой взгляд, и мы отвели глаза одновременно, одним движением, как два соучастника.

А Иван работал.

Государь стоял у тактического стола и отдавал распоряжения с размеренностью метронома. Распоряжения, надо отдать должное, были безошибочны: я мысленно искал, к чему придраться, не находил — и от этого делалось только тоскливее.

— Награбленное выгрузить, — говорил он. — Всё, до последнего ящика, под опись дознания. Кавторанг Жила, фиксация голографическая, учёт двойной. Что опознают владельцы — вернуть через администрацию генерал-губернатора. Остальное — в казну на восстановление и хранение.

— Есть, ваше величество. — Аристарх Петрович склонился над планшетом с видом человека, чьё любимое дознание только что разрослось до размеров планеты.

— Заложников — на госпитальные суда, тяжёлых — в лазарет «Афины». О состоянии каждого докладывать мне лично. — Тут Иван сделал паузу, единственную за весь список. — Погибших опознать. Передать семьям и похоронить с почестями.

Восемнадцать гражданских со «второго» и «пятого» бортов уже лежали в лазарете «Афины» — их сняли первыми, ещё до приговора. Помня доклад Дорохова, я не рискнул бы говорить их родным слово «спасены»: есть спасение, после которого спасать приходится ещё долго. Слушая перечень распоряжений, я поймал себя на скверной бухгалтерии: жестокость государя пугала меня, а её причины — нет. Между этими двумя мыслями не помещалась даже ладонь.

О кораблях он распорядился последним, и вот здесь я оценил замысел целиком — оценил, признаюсь, с холодком между лопаток. Девять крейсеров с выжженными маршевыми дюзами собрали в караван, нацепили на буксирные тросы, и гражданские буксиры с верфи потянули эту процессию к стационарным вратам, курсом на «Новую Москву». Всё по договору. В договоре говорилось о возврате кораблей — корабли возвращались. О состоянии маршевых двигателей там не значилось ни строчки. Об экипажах — тоже. Покойный каперанг требовал соблюдения до буквы — государь исполнил её всю, до последней запятой, и, полагаю, где-то в юридических эмпиреях вздрогнули разом все составители договоров в истории.

Я смотрел на карте, как караван вытягивается в походную колонну: тёмные корпуса на тросах, огни буксиров, неторопливый ход. Рядом, не сговариваясь, подобрались офицеры свободной вахты — смотреть на такое в одиночку не хотелось никому. Птолемей Граус получит свои девять бортов в целости — пустые, безмолвные и очень красноречивые. Некоторые послания читаются без шифровальщика.

С орбитальными делами было покончено, и государь пожелал спуститься на Сураж-4, в свою резиденцию. Слово «свою» здесь требовало осторожности: прежде резиденция принадлежала генерал-губернатору Борисевичу, уступившему её императору со всей широтой своей натуры, а теперь не принадлежала, в сущности, никому. Мародёры Длинного поработали над ней так же вдумчиво, как над собственными трюмами.

Челнко шёл вниз сквозь плотную облачность, и, когда она кончилась, Сураж-4 развернулся под нами целиком: рыжие поля, ниточки дорог, столица в излучине реки. Государь смотрел в иллюминатор не отрываясь — так смотрят на то, за что уже заплачено. После корабельного воздуха, прогнанного через тысячу фильтров, здешний ветер ударил в лицо запахом травы и дальнего дыма. Планета пахла живым и горелым одновременно, и оба запаха были естественными.

Выгоревшие окна смотрели на подъездную аллею чёрными провалами. Парадные двери исчезли вместе с петлями, фасад пятнала копоть, а внутри стоял запах холодной гари и того особенного разорения, когда выносят всё, что можно унести, и ломают всё, что унести нельзя. В кабинете на полу белел прямоугольник — след вынесенного стола. Больше там не осталось ничего.

Борисевич шёл по этим комнатам впереди нас, и я впервые за всё знакомство его не узнавал. Генрих Христофорович — человек, у которого шутка вшита в дыхание: он балагурит на совещаниях, под обстрелом и, подозреваю, во сне. Теперь старик молчал, и молчание его весило больше него самого, а это, при комплекции борца сумо, величина серьёзная. У лестницы он остановился, положил ладонь на разбитые перила и заговорил, не оборачиваясь:

— Я ведь всю жизнь считал, Александр Иванович: посмейся над бедой — она и отступит. — Голос был незнакомый, без единой смешинки. — А над этим не смеётся. Здесь люди жили. Мои люди. — Он обернулся; глаза у него были нехорошие. — Государь их расстрелял? Правильно сделал. Мало — вот что я вам скажу. По мне, так мало.

Я промолчал. Спорить не хотелось, соглашаться было страшно, а страшнее всего оказалось то, что в тёмном трюме моей души, куда я стараюсь лишний раз не спускаться, сидел человек, согласный с генерал-губернатором целиком и полностью.

О прилёте государя город узнал раньше любых официальных сообщений — в колониях всё важное узнают именно так. К полудню площадь перед резиденцией была полна, а люди всё прибывали: шли из столицы, ехали из окрестных поселений, несли детей на плечах. Те самые люди, по чьим домам прошлись команды Длинного. Они кричали — не лозунги, не заученное «ура», а благодарили вразнобой, своими словами, и от этой нестройности по спине шли мурашки, каких не добиться ни от одного парадного хора. Для них не существовало ни договора, ни каравана пустых кораблей, ушедшего к вратам. Для них существовал маленький государь, который прилетел, покарал и вернул отнятое. Спаситель.

Ближе всех к ограде стояла немолодая женщина с девочкой на руках. Девочка махала самодельным флажком, а женщина ничего не кричала — смотрела на выгоревшие окна и беззвучно шевелила губами. Я так и не решил, молилась она или благодарила, и подозреваю, что в тот день между этим не было разницы.

Толпа не расходилась. Час за часом она стояла под выгоревшими окнами, и гул её не стихал, а густел, как густеет к вечеру морской прибой. Наконец Иван вышел на балкон.

Он был один — мы с Таисией остались в глубине комнаты, две зеркальные тени застыли у дверей. Площадь взорвалась и стихла сама, без единого его жеста: так стихают, когда очень хотят услышать.

Говорил он недолго. Чистый детский голос летел над площадью, и усилители, по-моему, были ему не нужны. Он говорил о разорённых домах, которые отстроят. Об украденном, которое вернут. О погибших, которых назовут поимённо. Ни одного пафосного слова, ни одной властной ноты — и всё же площадь слушала так, как не слушают ни одного трибуна. Я стоял в глубине комнаты, слушал тот самый ровный голос, которым он приказывал расстрелять две тысячи человек, и не мог совместить в голове эти две записи. Толпа внизу и не пыталась. Ей хватало одной.

Таисия смотрела на брата, и что стояло в её глазах — гордость или страх, я определять не взялся. Подозреваю, и то и другое: с этим мальчиком, похоже, иначе не бывает.

Под конец Иван поднял ладонь, и над площадью повисла тишина до звона в ушах.

— Обещаю вам, — сказал он, и голос его долетел до самых дальних рядов.

— Никто и никогда больше не причинит вам бед.

Вызов на «Афину» пришёл в шесть утра: государю было угодно видеть меня в резиденции. Иван Константинович спит четыре часа в сутки и, подозреваю, искренне недоумевает, зачем остальному человечеству вдвое больше. Депеша не содержала ни темы, ни повестки — только время и подпись. Я побрился, надел свежий китель и по дороге к катеру отметил, что ночь прошла без пожаров, стрельбы и сюрпризов. По нынешним временам это лучший комплимент, какой можно сделать ночи.

Пока офицерский вельбот шёл вниз, я перебирал возможную повестку. Выходило богато: вчерашний караван, дознание Жилы, оборона системы — выбирай любое и не угадаешь. Угадывать намерения этого ребёнка занятие того же сорта, что прогноз погоды на планете с тремя лунами: методика существует, точность — нет. Я бросил это дело и стал смотреть, как внизу светлеет столица.

Резиденция встретила меня стуком молотков и визжанием дрелей. За ночь на фасаде выросли строительные леса, у аллеи стояли грузовые платформы, и десятка три колонистов выносили из окон обгоревшие рамы — без команды, без охраны и, судя по разномастной одежде, без всякой оплаты. Никто их сюда не звал — пришли сами, с рассветом, со своим инструментом. Старший из них — седой, в прожжённой куртке — увидел мой мундир и молча приложил руку к груди. Я так же молча кивнул: некоторые разговоры удобнее вести без слов. Обещание, данное с балкона, начинало исполняться с обеих сторон сразу, и я не взялся бы сказать, какая сторона торопилась больше.

Генерал-губернатора я не застал. Дежурный офицер — молодой, отчаянно невыспавшийся доложил, что Генрих Христофорович поднялся затемно и улетел разбирать завалы и проводить ревизию в своей вотчине. Слово «ревизия» офицер произнёс с уважением, слово «вотчина» — с тоской человека, которому предстоит сводить её итоги в таблицы. Я мысленно пожелал складским ведомостям Суража продержаться до вечера: вчерашнего Борисевича я помнил хорошо и на его пути не хотел бы сейчас оказаться ни завалом, ни недостачей.

Таисии Константиновны в резиденции тоже не оказалось. Куда отбыла великая княжна, дежурный не знал или не был уполномочен знать, что на военной службе одно и то же. Я отложил этот факт в сторону, к прочим утренним странностям. Отложенные мной в сторону факты имеют скверную привычку возвращаться в самый неподходящий момент — я знаю за ними эту особенность много лет и всё равно каждый раз откладываю.

Зато у дверей кабинета стояли те, кто не отлучается никуда и никогда. Алекс-1 и Алекс-2 замерли по обе стороны проёма с симметрией, какой не добиться ни от одного почётного караула. Теперь они при мальчике постоянно, круглые сутки, и если у них есть регламент смены, то людям о нём знать не положено. Первый повернул голову ровно настолько, насколько требовалось: зафиксировать, опознать, потерять интерес. Я прошёл между ними, как проходят между двумя орудийными башнями: с уважением к калибру и без малейшей симпатии. Густав Адольфович объяснил бы мне в процентах, насколько его создания надёжнее людей, и в этом весь ужас: проценты были бы правильные. Человек, получивший приказ стрелять в безоружных, способен опустить оружие, я видел это только вчера. Алекс не опустит. Алекс даже не поймёт, о чём здесь полагается думать.

Не нравились они мне давно, а после казни эскадры Длинного — окончательно. Дело даже не в том, что эти машины без единой эмоции вырежут всех, на кого укажет император. Хуже другое: всех, на кого укажет Гинце. И совсем плохо третье, о чём я старался не думать и думал постоянно: у созданий Густава Адольфовича имелось собственное суждение. Алекс-3 в своё время сам решал, кого спасать, а кем можно рискнуть, — и решал не так, как решил бы человек. Истукан с инициативой — это уже не телохранитель. Это фигура на доске, которая не пьёт, не спит, не сомневается и не подаёт в отставку. Надо с этими истуканами что-то делать, отметил я про себя, переступая порог. Мысль была не нова, но сегодня она впервые оформилась в пункт повестки. Правда, повестку в этом кабинете утверждал не я — и с этим обстоятельством приходилось считаться каждый раз заново.

Кабинет императора за сутки оброс мебелью. Место вынесенного мародёрами стола занял другой — с клеймом интендантства вместо родословной. Над ним горела тактическая карты системы, лежали пара планшетов и толстый том мемуаров какого-то земного флотоводца, заложенный на трети. Иван Константинович поднял голову и кивнул мне на единственный стул. Сам он стоял и садиться, судя по всему, не собирался.

— Доброе утро, Александр Иванович. Спасибо, что прибыли так быстро.

— Ваше величество.

— Начну с того, о чём вы, вероятно, уже догадываетесь. — Он не стал тянуть. — Вчера ко мне обратились вице-адмирал Хромцова и контр-адмирал Зимина. При деятельной поддержке моей сестры. Предмет разговора вам известен: удар по «Новой Москве», пока первый министр Граус снова не собрал силы в кулак.

— Известен, ваше величество.

— Я отказал.

Есть новости, которые полагается принимать с непроницаемым лицом, и у меня было целое утро, чтобы такое лицо подготовить. Не пригодилось: Иван смотрел в карту, а не на меня. Внутри же происходило то, что в вахтенном журнале следовало бы записать как «личный состав ликует организованно». Я был рад так, как радуется человек, неделю ходивший по минному полю и узнавший, что поле то — учебное. Своё отношение к атаке столичной системы я излагал столько раз, что мог бы уже печатать его типографским способом и раздавать желающим на входе.

— Мотивы просты, и я хочу, чтобы вы знали их от меня, а не в пересказе. — Иван подвинул ко мне планшет с ведомостями. — Интарий. Всё, чем мы располагаем, — это примерно треть танкера. Этого достаточно, чтобы малая эскадра прыгнула к столице и вернулась. Один раз. Туда и обратно. После этого флот встанет.

— Так точно, — кивнул я.

— Дополнительное топливо взять поблизости негде. — Он не дал мне договорить, и правильно сделал: вопрос был из тех, что задают для порядка. — В ближайшее время — негде. Расход военного времени вы знаете лучше меня. Космофлот без топлива — это не флот, а очередь мишеней в сектора. Я не готов заплатить всем за один красивый удар. Даже если удар получится.

— Вам нужно моё мнение, ваше величество?

— Ваше мнение мне известно. — Сказано это было карте, а не мне. — Иначе вы стояли бы сейчас не здесь, а на мостике, и считали варианты прорыва.

Крыть было нечем. Восьмилетний собеседник в очередной раз сэкономил мне десять минут осторожных формулировок.

— Как наши дамы приняли отказ? — спросил я, тщательно выбирая глагол.

— Дамы приняли приказ, — поправил Иван, и в этой поправке уместился весь его взгляд на дискуссию. — Как приняли — вопрос второй.

Я представил себе, как в эту самую минуту где-то на «Палладе» рвёт и мечет Агриппина Ивановна — женщина, которая ходит в лобовую на превосходящие силы противника не меняясь в лице и совершенно не умеет проигрывать в тиши кабинетов. Я даже знал, какими словами это произносится: у Агриппины Ивановны небогатый, но выразительный словарный запас для начальственных решений, которых она не одобряет, и закалён этот словарь не одним десятилетием службы. Мысленно я посочувствовал её старпому: капитан Забелин — человек выдержанный, но выдержка — ресурс исчерпаемый, как интарий. Что до Настасьи Николаевны, то она, полагаю, приняла новость иначе: пересчитала всё заново и отложила результат до лучших времён. Эта мысль согрела меня больше, чем следовало, и я вернул себя к действительности.

— Но вызвал я вас не за этим. — Иван развернул карту системы. — Я дал обещание жителям этой планеты. Слова, сказанные с балкона, ничего не стоят, пока за ними не стоят тяжёлые плазменные орудия. Пока над Суражем-4 нет обороны, моё обещание — пустой звук.

Палец его лёг на край карты — туда, где у врат на «Лиду» тянулась цепочка отметок. Константинов Вал.

— Вы отправляетесь туда. Как можно быстрее. Возьмёте столько фортов, сколько удастся увести, — насколько хватит топлива, и приведёте их сюда, к центральной планете. Орбита должна быть прикрыта раньше, чем кто-нибудь ещё раз решит, что здесь есть чем поживиться.

— Состав отряда — на ваше усмотрение. — Иван предвосхитил вопрос, который я ещё только формулировал. — Буксиры и топливо для перегона согласуете с комендантом Вала, контр-адмиралом Беспаловым. Остальные форты пойдут своим ходом — сколько смогут.

— Ходоки из них, прямо скажем, неторопливые, ваше величество.

— Мне не нужна скорость, адмирал. Мне нужно, чтобы они дошли.

Я посмотрел на карту и не нашёл, к чему придраться, — второй день подряд, начинаю привыкать. Форты Вала неповоротливы, как всякая уважающая себя крепость, зато их орудия говорят на языке главного калибра, а направленные энергополя способны накрыть орбитальный сектор куполом, под которым любому рейдеру сделается неуютно. Гуляй-город над столицей колонии — это не манёвр, это заявление. Против таких заявлений не спорят — от них держатся подальше. Буксиров после вчерашнего каравана осталось меньше, чем хотелось бы, но слово «хотелось» на войне вообще из другого словаря.

— План разделяю полностью, ваше величество. Резиденцию и планету нужно прикрывать, и чем скорее, тем лучше. Разрешите исполнять: вернусь на «Афину» — и уже примерно через час мы снимемся с орбиты.

— Не торопитесь с «Афиной». — Иван Константинович впервые за утро оторвался от карты, и в углу его рта шевельнулось что-то, что при других обстоятельствах я назвал бы улыбкой. — Если у вас найдётся другой корабль, Александр Иванович, летите сразу на него.

— Простите? Не понял.

— Моя сестра выполняет одно моё поручение. — Пауза была отмерена аптекарски. — Для этого поручения ей нужен корабль, и она решила вернуть себе свой прежний флагман. Так что «Афина», полагаю, уже готовится к отбытию. В другое место.

Я стоял посреди чужого кабинета с горящей картой будущей обороны перед глазами и пытался вспомнить, когда новости этого семейства в последний раз заставали меня готовым. Выходило, что никогда.

Спрашивать, что за поручение и куда это уходит «мой» линкор, я не стал. Во-первых, захотят — скажут сами. Во-вторых, у меня возникло стойкое ощущение, что ответ мне не понравится, а расстраиваться дважды за одно утро — роскошь, которую командующий флотом себе не позволяет.

Я козырнул, получил в ответ короткий кивок и вышел мимо неподвижных Алексов на лестницу, к солнцу и стуку молотков. Внизу колонисты уже поднимали на леса новые оконные рамы — обещания на этой планете исполнялись быстрее, чем я успевал к ним привыкнуть.

На «Афину» я летел с ощущением человека, которого вежливо попросили освободить собственную квартиру — причём передали просьбу через управляющего. Пилот шаттла оценил моё лицо ещё у трапа и весь полёт занимался исключительно пилотированием, за что был мысленно внесён мною в короткий список людей с безупречным служебным чутьём. Сам полёт я потратил на составление мысленного списка вещей, которые следовало забрать, и на решительное несоставление списка слов, которые следовало бы сказать. Первый список получился коротким. Второй грозил не поместиться в грузовую декларацию.

Формально сердиться было не на что. Корабль никогда не был моим: я принял его во временное командование, о чём в судовых документах имелась соответствующая запись, сделанная казённым языком и заверенная электронной печатью. Беда в том, что чувства казённого языка не читают. За месяцы, проведённые на этом мостике, я успел выучить голос каждой палубы, и то, что теперь этот голос будет слушать кто-то другой, воспринималось никак не юридически. С «Одиноким» я это уже проходил и знал: прощание с кораблём — процедура без анестезии. Повторять её раньше срока я не планировал, но мои планы в последнее время интересовали судьбу меньше всего.

Линкор встретил меня деловитой суетой, от которой у всякого флотского теплеет и щемит одновременно: корабль готовился к выходу. В ангаре палубная команда крепила последние контейнеры, по внутренней связи перекликались посты, у магистралей возились техники с видом людей, которым велели закончить к сроку, назначенному вчера. В дальнем конце ангара, отгородившись стеллажами, сержант в броне без шлема гонял отделение космопехотинцев по нормативам погрузки: молодые лица, новенькая экипировка, злые от старания глаза. Выучка Дорохова угадывалась с первого взгляда: люди работали молча и вдвое быстрее, чем требовал регламент. Всё делалось быстро, слаженно и без меня. Последнее обстоятельство занимало меня куда сильнее, чем хотелось бы признавать.

До мостика я дошёл, ни разу не остановившись, и это было отдельным достижением: по дороге мне козырнули десятка три человек, и каждый смотрел с тем особым сочувствием, с каким экипаж смотрит на командира, о смене которого уже осведомлена вся нижняя палуба. Флотский телеграф работает быстрее фотонной связи: депеша ещё шифруется, а камбуз уже обсуждает подробности. Вестовой у лифта осведомился, поднимать ли мои вещи из каюты, — и по его лицу было видно, что вопрос согласован инстанций на пять выше его собственной.

На мостике шла предпоходная сверка. Таисия Константиновна стояла у тактического стола — так, как стоят только у своего: не глядя на переборки, спиной чувствуя каждый метр. Рядом старпом зачитывал ведомость готовности. Увидев меня, Аристарх Петрович запнулся посреди строки и сделался похож на подростка, которого застали сразу оба родителя — и у каждого свой список претензий.

— Быстро вы, Александр Иванович, — сказала Таисия, не поднимая головы от стола. — Я рассчитывала, что успею выйти из системы до трогательной сцены.

— Не хотел лишать вас этой трогательной сцены, ваше высочество. На космофлоте с развлечениями скудно.

Кавторанг Жила издал звук, который при желании можно было счесть кашлем, и уткнулся в ведомость с усердием первокурсника. Аристарха Петровича я понимал: одного из этих командиров он получил вместе с кораблём, ко второму привык за месяцы походов, и теперь оба стояли в трёх шагах друг от друга, а инструкции на такой случай устав не предусматривал.

— Куда идёт корабль? — спросил я без предисловий.

— Выполнять поручение государя.

— Это я слышал. Но, куда?

— У поручения есть гриф. — Таисия наконец подняла взгляд. — И этот гриф, представьте, выше вашего любопытства.

— Даже для командующего флотом императора?

— Особенно для командующего флотом. У вас, как я слышала, впереди собственный поход — вот им и интересуйтесь.

Осведомлена она была безукоризненно. Впрочем, ожидать иного от человека, выросшего при дворе, не приходилось: новости там усваивают раньше, чем они происходят.

— Моё любопытство переживёт. — Я подошёл к столу. — Оно у меня закалённое. Кстати, примите соболезнования, княжна: слышал, ваш девичий заговор по части «Новой Москвы» не состоялся. Такая была красивая авантюра — и такой прозаичный финал.

Выпад был не самым благородным, зато честным. Таисия сощурилась, и я приготовился к ответному залпу — ждать его долго никогда не приходилось.

— Раз уж мы заговорили о прозе, Александр Иванович. Я приняла корабль и провела обход. Вы чем здесь занимались всё это время? Линкор запущен так, что хоть санитарную обработку объявляй. Ещё месяц вашего командования — и «Афину» пришлось бы не передавать, а дезинфицировать.

Вот теперь залп пришёлся явно ниже ватерлинии, и мы это знали оба — я и моя выдержка.

— Интересно. — Я оглядел мостик, сиявший, как и весь корабль, той самой чистотой, которую сейчас предлагалось считать несуществующей. — При мне «Афина» была вылизана до состояния медицинского судна. Стерильность такая, что корабельный врач жаловался на профессиональную невостребованность. Если за последний час линкор успел зарасти грязью, вопросы не ко мне.

— Значит, мне показалось, — светским тоном сообщила Таисия. — Бывает. Видимо, от усталости.

— Значит, показалось, — согласился я тем же тоном. — Бывает. Но, скорее, от вредности.

Со стороны наш обмен любезностями выглядел безобразно. Изнутри — тоже, но с оговоркой: за годы знакомства мы с Таисией Константиновной отточили этот жанр до состояния придворного танца, где каждый выпад расписан заранее, а синяки считаются частью хореографии.

Жила за нашими спинами перевернул страницу голографической ведомости с такой силой, что едва её не удалил всю голограмму. Вмешиваться он не собирался — за это время Аристарх Петрович твёрдо усвоил, что в наши с великой княжной перестрелки третьим лучше не вставать: зацепит обоими бортами.

— Всё, довольно. — Таисия выпрямилась и махнула рукой, закрывая тему, как люк. — У меня предстартовые проверки и скорый выход. Вам пора, Александр Иванович. И вообще — зачем вы прилетели? Государь ведь предупредил вас, что линкор я возвращаю себе. Хотели убедиться лично?

— На корабле есть кое-что, принадлежащее мне.

— Например? — Она усмехнулась, и в усмешке мелькнуло что-то от прежней Таси, с которой мы когда-то могли разговаривать, не считая пробоин. — Аристарха Петровича я вам не отдам, не просите. Это мой старпом.

Названный старпом замер над ведомостью в позе человека, которого делят два государства, причём оба — с артиллерией. Затем нашёл выход, известный всем старпомам во все времена: развернулся к дежурной вахте и обрушился на операторов с внезапной ревизией. Судя по интонациям, посты пеленгации не переживали такого разноса с выпускных экзаменов. Операторы, не понимавшие, чем провинились, вытянулись и отвечали строго по форме; Жила входил в роль всё глубже и возвращаться из неё явно не планировал. Самый молодой из операторов бросил на меня умоляющий взгляд, в котором читалась нехитрая арифметика: чем дольше начальство выясняет отношения между собой, тем дольше страдают подчинённые.

— Старпома можете оставить себе, — кивнул я. — Я забираю Кузьму Кузьмича Дорохова и морпехов, которых перевёл сюда ещё с «Одинокого». Они пришли со мной с моего крейсера — со мной и уйдут.

— Прекрасно. — Обида у Таисии включалась без предупредительного выстрела. — То есть вы намерены оставить «Афину» без штурмовых подразделений. И сообщаете мне об этот перед самым выходом.

— Я намерен оставить «вашу» «Афину» в целости. — Я позволил себе паузу. — Пока вы отсутствовали, полковник Дорохов развил бурную деятельность: набрал и обучил целую роту космопехоты, которую теперь и возит на вашем линкоре. Я забираю лишь ветеранов «Одинокого», рота остаётся вам. Штурмовиков на борту будет немногим меньше прежнего, и все — натасканные Кузьмой Кузьмичом лично. Лучшей рекомендации в этом флоте не существует.

— А самого Кузьму Кузьмича вы спросили?

— Кузьму Кузьмича не спрашивают. Кузьме Кузьмичу сообщают, куда он уже согласился. — Я развёл руками. — Порядок заведён задолго до нас с вами, и ломать его я не советую даже великим княжнам.

Таисия помолчала, что само по себе тянуло на признание моей правоты, оформлять которое словами она, разумеется, не собиралась. Пауза тянулась ровно столько, сколько нужно, чтобы обе стороны сделали вид, будто счёт в матче не ведётся.

— А сейчас, с вашего позволения, я пройду в свою, пока ещё свою, каюту. Заберу личные вещи и освобожу вас от своего общества.

Я уже развернулся, когда она заговорила снова, и голос у неё был другой — без брони.

— Саша, подожди. Не надо… вот этого. Я забираю корабль временно, ты же понимаешь. Ты действующий адмирал флота его величества, тебе положен достойный флагман, и когда всё закончится…

На секунду — всего на одну, мне захотелось ответить её тоже по-человечески. Сказать, что понимаю, что корабль её, что дуться на приказ государя глупо, а на неё — вдвойне. Секунда прошла.

— Когда всё закончится, — строго сказал я, — у каждого из нас будет то, что он заслужил. Вы своё уже получили, ваше высочество: линкор в стерильном состоянии. Прошу простить великодушно — сюда я больше не вернусь.

Получилось даже жёстче, чем я собирался, и ровно так, как мне хотелось. Обида — скверный артиллерист: наводит быстро, а куда попал, показывает потом.

Я подошёл к Жиле, который как раз завершал третий круг воспитательной работы над ни в чём не повинной вахтой, и протянул руку.

— Аристарх Петрович, спасибо за службу. С вами было… надёжно.

— Господин контр-адмирал… — Жила пожал руку с таким лицом, будто прощался с эпохой, и покосился на Таисию. — Александр Иванович. Честь имею.

— Берегите корабль. И командира своего берегите.

Последнее слово я произнёс с той интонацией, за которую меня следовало бы немедленно списать на планету. Таисия у тактического стола очень прямо смотрела в карту, на которой в этот момент решительно нечего было рассматривать. Я пересёк мостик, привычно не задев ни одной консоли — тело помнило эту геометрию лучше, чем голове хотелось бы, и уже у самого выхода услышал, как Жила полушёпотом возобновил чтение ведомости готовности — с той самой строки, на которой его прервало моё появление.

Дверь мостика беззвучно сошлась за моей спиной…

Планировалось всё совсем не так.

Таисия Константиновна оторвала взгляд от карты и обнаружила, что мостик успел сделаться образцово занятым: операторы вросли в консоли, кавторанг Жила изучал ведомость готовности с сосредоточенностью человека, читающего собственное завещание, и никто решительно никто не смотрел в сторону командира. Экипаж «Афины» владел искусством, не описанным ни в одном корабельном расписании: оставлять командира наедине с собой, не покидая при этом боевых постов.

Наедине с собой ей сейчас было хуже всего.

Задумывалось ведь всё это как шутка. Маленькая, почти домашняя: забрать у Александра Ивановича линкор внезапно и по-хозяйски, полюбоваться его возмущением, позволить ему день-другой походить уязвлённым, а потом вернуться с выполненным заданием и великодушно… что? Вот этого она вчера не додумала. Вчера казалось, что додумывать необязательно: Васильков ведь взрослый человек, боевой адмирал, и уж как-нибудь отличит воспитательный манёвр от объявления войны. К тому же у шутки имелось безукоризненное служебное прикрытие: линкор действительно требовался ей для дела, задание действительно существовало, и гриф на нём действительно стоял такой, что объяснять что-либо Александру Ивановичу она не имела права. Всё было правдой — и именно поэтому выглядело издевательством.

Васильков отличать отказался. Александр полез в бутылку с основательностью, с какой делал вообще всё, обиделся всерьёз, целиком и, что хуже прочего, честно. Его «сюда я больше не вернусь» прозвучало не репликой в ссоре, а строкой приказа — подписанного, заверенного и уже подшитого в дело.

В этом и заключалась беда. Принципиальность Василькова была величиной постоянной, вроде гравитации: на неё можно было опереться, об неё можно было разбиться, но договориться с ней до сих пор не удавалось никому. Таисия перебрала в уме три способа уговорить его вернуться на «Афину» и на третьем остановилась: с тем же успехом можно просить закон всемирного тяготения об исключении по старой дружбе.

«Вот так проучила», — подытожила княжна, тяжело вздыхая. Итог получился образцовым: за одно утро она вернула себе линкор и потеряла человека, во главе с которым этот линкор что-то значил. При дворе такую сделку сочли бы удачной — приобретение осязаемое, а потерю к отчёту не приложишь.

Самое досадное, что искать виноватых не требовалось. Виноватая стояла посреди мостика «Афины», командовала линкором и ещё с утра была уверена, что план безупречен. Кресло командующего — то, в которое Васильков за всё утро так и не сел, осталось у неё за спиной, и спиной же она чувствовала его пустоту — как чувствуют сквозняк из неплотно закрытой двери.

Вчера вечером брат закончил говорить с горожанами, и площадь под дворцом расходилась медленно, оглядываясь, так расходятся люди, которые унесли с собой обещание и боятся его расплескать. Обещание было коротким — защищать. Короткие обещания самые дорогие: в них некуда вписать оговорки. Таисия нашла Ивана в кабинете — он стоял над сводкой остатков с видом человека, продолжающего только что произнесённую речь, только теперь перед слушателем, который не умеет аплодировать.

— Начнём с топлива, — сказал он вместо приветствия.

Разговор, который последовал, почти дословно повторится наутро — уже для Василькова. Но Таисия слушала его первой, без подготовки, и потому запомнила не столько решения, сколько интонацию: брат… император не советовался. Он зачитывал.

Остатки интария Иван Константинович распорядился разделить между всеми боевыми кораблями и большими десантными — включая повреждённые, стоящие в ремонте. Каждому вымпелу — запас хода на случай, если противник явится в систему без приглашения; корабль без хода в картине мира её брата числился мишенью, которая к тому же обходится казне в копейку. Всё, что оставалось после делёжки, уходило на заправку части фортов.

Таисия проделала в уме несложное вычитание и получила в остатке ноль. Соответственно ровно столько интария оставалось на прыжок к «Новой Москве». План, который они с Хромцовой и Зиминой выносили и выверили до последнего манёвра, никто не отвергал — с ним поступили хуже: его обесточили. Брат не сказал «нет». Брат распорядился так, что говорить «нет» стало нечему.

Всю свою жизнь Таисия Константиновна спорила — со старшими сводными братьями, с наставниками, с флотскими начальниками, даже с отцом. Она выросла в убеждении, что правота, которую не отстаивают вслух, не считается. Вчера она впервые промолчала.

Промолчала не из страха — из ясности. Она помнила, что стало с мародёрами Длинного, когда слово её младшего брата впервые перестало быть фигурой речи. Иван держал обещания в новой для их семьи манере: до конца и без сомнений. Начинать с таким человеком спор о штурме столичной системы значило выяснять, где у этой манеры границы. Выяснять не хотелось.

Иван никак не отметил её молчание — ни словом, ни взглядом. Но Таисия выросла рядом с ним и знала, где у брата хранится довольство. Молчанием сестры император остался доволен куда больше, чем когда-либо бывал доволен её доводами. Вслух не прозвучало ничего, и это тоже было решением: тем вечером они не подняли ни тему «Новой Москвы», ни тему мародёров. Два человека сосредоточенно обсуждали топливо, старательно обходя оба вопроса, ради которых, в сущности, и встретились.

А вопрос «где взять интарий» — единственный, оставшийся на столе, имел поблизости два ответа.

Первым были хранилища в системе «Вятка». О них сказали всё, что положено говорить об очевидном: что оно существует и что про него не забыли.

Вторым были чужие запасы — топливо адмирала Поля Дессе.

О Дессе при дворе говорили как о противнике, а во флотских кают-компаниях — как о школе: на его манёврах выросло целое поколение офицеров, включая тех, кому теперь предстояло красть у него топливо. Старый флотоводец умел читать будущее по накладным. Едва появились подпространственные прыжки при помощи судов-генераторов — технология со всеми положенными чудесами и одним-единственным изъяном в виде чудовищного расхода интария, — адмирал Дессе сделал из изъяна вывод и начал копить топливо. Копил он его уже примерно два месяца, методично и без огласки: по данным разведки танкеры свозили интарий в систему «Ингерманландия», одной из соседних с «Ладогой», за которую не так давно дрались и Дессе, и Граус, и прочие претенденты на осиротевший престол.

По данным той же разведки, топлива у «северян» скопилось столько, что цифры хотелось перепроверить. Главное же — держали его прямо в танкерах, рассредоточенных по всей системе, под охранением настолько символическим, словно Дессе полагал собственное имя достаточным конвоем: несколько патрульных вымпелов на весь район якорных стоянок, диспетчерские переклички по расписанию, маршруты подвоза, не менявшиеся неделями. Таисия трижды перечитала сводку, подозревая ловушку, и трижды её не нашла. Увести из-под носа старого адмирала десяток танкеров не составляло никакого труда.

Так, во всяком случае, считала Таисия Константиновна. История космофлота наполовину состоит из операций, которые не составляли никакого труда.

Решение созрело в ней раньше, чем она успела его обдумать, — так рождались все лучшие и все худшие решения в её жизни, а различать их заранее она пока не научилась. Задание было словно скроено по её мерке: никакого генерального сражения, только скрытность, скорость, дерзость — и приз, который измеряется танкерами.

— Отправь меня, — сказала она.

Иван поднял глаза от сводки. Удивление у него давно не отражалось на лице — оно выражалось паузами, и эта пауза вышла длинной.

— Тебя.

— Меня.

Иван отложил сводку — жест, означавший у него высшую степень вовлечённости в разговор.

— Я собирался поручить это Агриппине Ивановне.

— Агриппина Ивановна нужна тебе здесь.

— Агриппина Ивановна нужна мне занятой. Когда она узнает, что похода на «Новую Москву» не будет, мне понадобятся либо очень занятые командующие, либо очень толстые стены. Занятые обходятся казне дешевле.

Таисия отдала должное братской предусмотрительности, но отступать не собиралась.

— Она пойдёт туда, как на штурм. А в «Ингерманландию» нужно идти, как за покупками: тихо войти, взять своё… то есть чужое… и так же тихо выйти. Я сделаю это аккуратнее.

— Аккуратность, — заметил брат, — не первое слово, которое приходит на ум при чтении твоих рапортов.

— Рапорты о моих операциях пишут те, кого в них не взяли.

— На чём пойдёшь? У тебя нет корабля.

— Уже есть. Осталось уведомить одного адмирала.

Брат посмотрел на неё со значением, которое она предпочла тогда не расшифровывать.

— Я предупрежу его сам. Так будет мягче.

Как выяснилось наутро, мягче не стало.

— В «Ладоге» небезопасно, — сказал Иван, и это был не довод. Это было предупреждение.

— Безопасных систем в Российской Империи не осталось. Есть те, где об этом уже знают, и те, где пока догадываются.

Иван смотрел на неё долго — дольше, чем требовал разговор. Потом что-то произошло: не в кабинете и не в беседе, а где-то за его взглядом, на секунду ушедшим далеко за переборки дворца. Взгляд вернулся. Брат кивнул.

— Хорошо. Полетишь — ты.

О чём он подумал в ту секунду, Таисия так и не узнала. Спрашивать было бессмысленно, гадать — бесполезно, и она забрала согласие, как забирают трофей: быстро и не разглядывая. Уже выходя из кабинета, она оглянулась: брат снова стоял над сводкой остатков, и ей на мгновение показалось, что обещание, данное с балкона, лежит там же, между строк, отдельной статьёй расхода.

Вот и вся история о безупречном плане. Задание получено, линкор возвращён, согласие лежало в кармане — а человек, ради воспитания которого сочинялась самая изящная часть комбинации, летел сейчас в шаттле прочь и возвращаться не собирался. Шутка удалась по всем пунктам, кроме смешного.

Мостик жил своей предпоходной жизнью и терпеливо ждал, когда командир вернётся из тех мест, куда командиры уходят, глядя в карту. Сколько она так простояла, никто ей потом не сказал: экипаж «Афины» умел не только не смотреть, но и не засекать время. Таисия выпрямилась и запретила себе смотреть в сторону двери. О Василькове она подумает после — в свободное от войны время, которого в её обозримом расписании не значилось. Сейчас у неё были корабль, экипаж, задание с грифом «секретно» и старпом, изучавший ведомость готовности уже так долго, что рисковал выучить её наизусть.

— Аристарх Петрович, — позвала она, и Жила обернулся с облегчением человека, которого вернули к понятным обязанностям.

— Доложите о готовности корабля к переходу.

Сборы заняли одиннадцать минут.

Я засекал время не из любви к хронометражу, а из чистого любопытства: сколько нужно минут, чтобы целиком изъять себя из корабля, на котором ты несколько месяцев числился хозяином? Выяснилось: одиннадцать. Меньше, чем уходит у интенданта на оформление одного продовольственного контейнера. Запасной комплект формы. Две бумажные книги — из той породы вещей, что тяжелеют с каждым переездом, и именно поэтому их возят с собой. И компас.

Компас заслуживал отдельного абзаца в описи. Латунный корпус, крышка с гравировкой, стрелка, живущая собственной жизнью. Иван вручил мне его на день рождения с той серьёзностью, с какой вручают ордена, и я принял его так же. В космосе компас — предмет безукоризненно бесполезный: ни севера, ни юга, ни магнитного поля — одни направления, которые каждый выбирает сам. Подозреваю, в этом и состоял смысл подарка. Иван умеет дарить вещи, которые разворачиваешь годами.

Вот, собственно, и всё имущество контр-адмирала Василькова. Одна коробка, и та наполовину пустая.

Каюту я напоследок оглядел с инвентаризационным интересом и обнаружил, что прощаться здесь не с чем. За месяцы, что «Афина» числилась моим флагманом, я провёл в этих стенах в общей сложности… неделю, может, две? Душ, свежий китель, три-четыре часа сна, когда позволяла обстановка, — обстановка позволяла редко. Каюта платила мне той же монетой: она меня не запомнила. Ни потёртостей, ни обжитого беспорядка, ни запаха жильца — гостиничный номер, из которого съехал постоялец, не оставив на чай. Единственное, что в этой каюте принадлежало мне по-настоящему, — вид на звёзды из иллюминатора, но его, как назло, в коробку не положишь.

Тяжело было не из-за каюты.

Обещания не возвращаться — коварный жанр: произносишь их одному человеку, а выполнять приходится перед целым кораблём, всем его экипажем и собственной, отдельно взятой гордостью.

Коридорами «Афины» я шёл, как ходят при переезде, — чуть боком, оберегая углы коробки, — и встречные космоматросы уступали дорогу со старательной незаинтересованностью, по которой было ясно: новость о моём отбытии добралась до нижних палуб раньше меня. А где-то между четвёртой и пятой переборкой меня догнала мысль, которая, похоже, давно ждала подходящего коридора: у меня уже есть корабль, с которым я не попрощался.

«Одинокий».

Крейсер, на котором я начинал эту войну и который любил спокойно и непублично, как любят дом. Я оставил его в самой скверной главе нашей общей биографии — когда мы с Иваном и Таисией уходили от погони, а погоня напоминала парад: Граус, Дессе, адмиралы, князья, все, кто желал добраться до маленького императора и закрыть вопрос престолонаследия одним коротким залпом.

Гончих было много, след — один, и след требовалось размножить. Обманка получилась простой, как всё, что придумывается в отчаянии: три корабля разошлись в три стороны, и каждый изображал беглецов убедительнее настоящих. «Одинокий» я отдал Алексе — своему старпому, роботу той же серии, что и нынешние телохранители Ивана: по железной родословной она приходилась им сестрой, по манерам — старшей и самой ехидной. Великолепный старпом, лучший из всех, с кем я служил, включая людей, — и людям я этого говорить не стану. Два других следа тянули за собой флагманы Наэмы Белло и Якима Наливайко, друзей, которым я мог доверить и погоню за спиной, и деньги. Деньги я им и оставил вместе со второй половиной задачи: оторваться от преследователей, а затем начать вербовку. Собирать корабли, экипажи, капитанов — всех, кто согласится встать под знамя императора. Флота у императора тогда не существовало. Существовали мальчик, присяга и три корабля, разбегающиеся в темноту.

С тех пор — ничего. Ни доклада, ни слуха, ни строчки в перехватах. Оставалось надеяться, что Алексу невозможно застать врасплох, а Белло с Наливайко — переупрямить: первое я знал по совместной службе, второе — по собственным воспоминаний от споров с ними. Я не знал, жива ли Алекса и цел ли «Одинокий», прорвались ли Белло с Наливайко, началась ли вообще та вербовка. Замотался — слово жалкое, но точное: в бесконечной череде боёв, отступлений и попыток сохранить императору жизнь я ухитрился месяцами не вспоминать тех, кому этой жизнью был обязан. У выживания скверная бухгалтерия: оно расплачивается памятью об отсутствующих, а недостачу обнаруживаешь при переезде. Сегодняшний переезд предъявил мне её всю разом.

А вспомнив об императоре, я — это срабатывало теперь безотказно — вспомнил вчерашнее.

Люди Длинного были мародёрами, убийцами и садистами; здесь моей совести зацепиться не за что. Их следовало судить и, вероятнее всего, расстрелять — по приговору, со статьями, с именами, с протоколом. Закон тем и отличается от расправы, что разбирает по одному. Вчера не разбирали. Вчера умерли все: и те, кто резал и жёг на захваченных судах, и те, кто в это время стоял вахту у реакторов и о художествах товарищей знал понаслышке. Приказ отдал ребёнок и ребёнок же смотрел, не отворачиваясь, как его выполняют.

Хранителем закона в Империи считается император. Вчера хранитель обошёлся без хранимого.

Я присягал Ивану Константиновичу, видя в нём с поправкой на возраст, но без малейшего преувеличения — идеального государя: ум, выдержка, чувство долга, которого хватило бы на троих взрослых. Служить такому до конца жизни казалось не жертвой, а привилегией. Вчера в этой формуле появилась сноска, набранная мелким шрифтом. Впервые с момента присяги я позволил себе вопрос, которого присяга не предусматривает: так ли безупречен правитель, которому я поклялся? И что делать с клятвой, если однажды ответ окажется длиннее слова «да»?

Ответа у меня не было. Были коробка, ангар в конце коридора и обещание, которое нельзя забрать обратно.

Ангар встретил меня гулом, запахом озона и тремя десятками космопехотинцев у шаттлов. Кузьма Кузьмич Дорохов обладал талантом, не отражённым ни в одном личном деле: он умел ждать так, что ожидание выглядело боевым построением. Приказ Жилы о сборах он получил менее пятнадцати минут назад, а его отряд уже стоял с вещами, в полной выкладке и с видом людей, отбывающих в отпуск с повышенным денежным довольствием.

Это были те самые ребята с «Одинокого». Практически все. Ветеранов ни с кем не спутаешь: у пополнения новые ботинки и старательные лица, у этих — ровно наоборот. Увидев меня, строй нарушил дисциплину единственным доступным ему способом — заулыбался. Я и не заметил, как заулыбался в ответ — впервые за это утро.

— Господин контр-адмирал, — Дорохов козырнул и повёл подбородком в сторону шаттлов. — Сводный отряд к погрузке готов. Куда летим, не спрашиваю.

— Здравствуй, Кузьма Кузьмич. Не боитесь лететь вслепую?

— С вами летал и не такое, Александр Иванович. — Он понизил голос до громкости, которую слышала от силы половина ангара: — И вот что скажу, только не серчайте. Таисию Константиновну мы любим и уважаем, командир она от Бога. А только Дорохов присягал не линкору, а вам. Спасибо, что не оставили при чужом хозяйстве.

— Оставишь вас, — сказал я. — Вы бы через неделю шаттл угнали и догнали меня своим ходом.

— Через неделю? — Дорохов задумался с видом человека, производящего честный расчёт. — Обижаете, Александр Иванович. К среде.

Правофланговой стояла старший сержант Полина Яценко — веснушки в боевом порядке, новенькие лычки сияют так, что ими можно подавать сигналы соседним кораблям. Когда-то я снял её, перепуганную девчонку, с османского линкора «Абдул Кадир» — в самом начале войны с АСР, когда мы ещё считали ту кампанию большой. Теперь передо мной стоял один из лучших командиров штурмовых групп, каких мне доводилось видеть, и я поймал себя на том, что горжусь ею совершенно по-отцовски.

— Старший сержант Яценко. Поздравляю. Растёте быстрее, чем я успеваю подписывать представления.

— Стараюсь, господин контр-адмирал, — веснушки дрогнули, выдав улыбку, которой не положено быть в строю. — Не для того вы меня с «Абдул Кадира» вытаскивали, чтобы я в ефрейторах засиделась.

— Засидишься тут, — вполголоса сказал кто-то из строя, и улыбка мгновенно сменилась лицом командира штурмовой группы. Строй затих сам, без команды. Порядок в подразделении Яценко наводился быстрее, чем успевал нарушиться.

Дальше строй предъявил мне парочку, при виде которой любой трибунал предпочёл бы взять самоотвод. Иван Небаба — здоровяк, чьё рукопожатие страховые компании внесли бы в список стихийных бедствий, — и Бритва: худой, жилистый, с биографией, первую половину которой принято называть «до известных событий».

— Господин контр-адмирал! — пророкотал Небаба. — Разрешите поднести коробочку?

— Не разрешаю.

— Правильно, — одобрил Бритва. — Мне вот тоже никто коробок не доверяет. А ведь я по специальности как раз по чужим коробкам.

— По бывшей специальности, — уточнил я.

— По бывшей, — легко согласился Бритва. — Теперь всё то же самое, но с уважением и под присягой. Документы на груз, кстати, спрашивать не буду. Между своими это лишнее.

— А что в коробке, Александр Иванович? — Небаба сдвинул брови с усилием, слышным на соседней палубе. — Если не военная тайна.

— Военная, — сказал я. — Две книги и компас.

— Компас? — Небаба задумался основательно, как делал всё. — Это которым север ищут? Так в космосе же…

— В космосе, Ваня, север там, куда начальство прикажет, — ответила за меня Полина. — Учи матчасть.

— Работает, — заверил я Небабу. — Вопрос только, куда показывает.

— Отставить философию, — вмешался Дорохов тоном, каким гасят пожары. — По машинам!

Три десятка ветеранов втянулись в шаттлы быстро и без суеты — так, как делают всё люди с плохими воспоминаниями о медлительности. Я поднялся по аппарели последним, устроил коробку на коленях, двигатели заработали, отрезав гул ангара. Дорохов вошёл следом, окинул салон взглядом пастуха, пересчитывающего стадо, и уселся напротив, всем своим видом сообщая, что вопросов у него нет, а если появятся — он их задаст лет через пять.

Шаттл качнуло, палуба отпустила нас, и «Афина» осталась позади — вся, целиком, вместе с мостиком и всем, что на нём было сказано. Я не стал смотреть, как линкор уменьшается в иллюминаторе: эта сцена красива в исполнении ровно один раз, и свой раз я уже истратил на «Одинокий».

Крейсер «2525» носил вместо имени номер, словно имя у него конфисковали за долги.

Двадцать минут перелёта я посвятил прикладной арифметике. Считалось легко. У Хромцовой — дивизия: поредевшая, сводная, собранная из уцелевших вымпелов, но дивизия, со штабом и знаменем. У Зиминой — 17-я «линейная» дивизия. У Пегова и Гревса, с которыми я пересекался реже, чем следовало бы, тоже по дивизии. У контр-адмирала Василькова, главного военного советника его императорского величества, — коробка с личными вещами и взвод космопехоты. Итого по флоту выходило четыре соединения и один советник при коробке.

Я не обижался. Я старательно не обижался: это отдельная воинская дисциплина, и я отрабатывал её ежедневно, как зарядку.

Тем более имелись виды на будущее. Мне предстояло привести к Суражу-4 форты гуляй-города, а форты — это экипажи, снабжение и вечная головная боль. Кто-то ведь должен будет всем этим командовать на постоянной основе. Форты не дивизия, они летают со скоростью пешехода и манёвренны, как кафедральный собор, но если прищуриться — вполне себе соединение. Почему бы и нет.

— Вы сейчас формируете штат несуществующей дивизии, Александр Иванович, — не открывая глаз, сообщил Дорохов из соседнего кресла. — У вас лицо, как у курсанта над каталогом яхт.

— У курсантов нет яхт, Кузьма Кузьмич.

— У них есть каталоги.

— А вас не смущает, полковник, что мы летим туда, где нас не ждут?

— Меня смущает, когда ждут, Александр Иванович. Если ждут — значит, успели подготовиться.

Возразить было нечего, и остаток пути я честно продремал.

Стыковка вышла мягкой, а вот встреча — торжественной сверх всякой меры. В ангаре нас ждал сам командир крейсера, капитан третьего ранга Айк Пападакис, сияющий, как парадный трап.

— Александр Иванович! Какая честь! Каким ветром?

— Попутным, Айк. — Мы обнялись. — Принимай гостей.

— Гостей я, конечно, люблю! — Он глянул за мою спину, где из шаттлов горохом сыпалась космопехота, и уточнил уже тише: — Но, что-то много гостей…

— Мы не совсем гости. С этой минуты «2525» — мой флагман. Временно. Точнее — на неопределённое время, а это, как ты знаешь, самая честная из флотских формулировок.

Наблюдать за лицом Айка было познавательно. Радость с него никуда не делась — она осталась на посту, но превратилась в бюджетную версию самой себя.

— Флагман, — повторил он. — Мой крейсер — ваш флагман. Это же… прекрасно, Александр Иванович.

— Ты сказал «прекрасно» с интонацией, с которой выслушивают диагноз.

— Показалось! — твёрдо сказал Айк. — Акустика здесь скверная. Прошу на борт. У нас тут скромно, по-боевому.

Слово «скромно» мне предстояло вспоминать до конца дня.

В ангаре выстроились встречающие нас офицеры крейсера, и первым в строю стояло явление, которое я поначалу отнёс к оптическим эффектам. Лейтенант — если верить погонам. Старший помощник — если верить месту в строю. Брюнетка — если верить всему остальному, а всему остальному верилось безоговорочно: внешность лейтенанта принадлежала к тому разряду, при котором аттестационные комиссии забывают собственные вопросы.

— Мой старший помощник, — с достоинством произнёс Пападакис. — Лейтенант Завадовская.

— Господин контр-адмирал, — доложила Завадовская голосом, поставленным где угодно, только не в учебке. — Экипаж крейсера «2525» построен, замечаний нет.

За моей спиной Небаба издал звук, с каким большое судно садится на мель. Бритва высказался членораздельнее:

— Айк, а прежнего старпома ты куда дел? За борт или на повышение?

— Для вас, штурмовик, — не поворачивая головы, процедил Пападакис, — я господин капитан третьего ранга.

— Господин капитан третьего ранга, — покладисто согласился Бритва. — А помните, как вы нам с Небабой…

— Не помню! — отрезал Айк. — У меня прекрасная память, и я не помню ничего.

— Во даёт, — восхитился Небаба. — Нас с тобой, Бритва, вон, везде помнят. Даже там, где мы не были.

— Лейтенант, — Бритва повернулся к Завадовской с галантностью, приобретённой явно не там же, где биография, — разрешите вопрос…

— Нет, — сказала Завадовская, не поворачивая головы.

— Я же ещё не спросил!

— Ответ уже готов. Экономлю ваше время, штурмовик.

Небаба уважительно крякнул. Бритва — случай редчайший — не нашёлся с ответом.

— Оставить, — прекратил я спор.

— Александр Иванович, прошу за мной. Покажу корабль, введу в курс. Маршрут я уже продумал! — затараторил командир крейсера.

В последней фразе содержалось больше правды, чем Айк собирался в неё вложить.

Начали мы с мостика, и мостик был хорош: вахта неслась образцово, доклады звучали чётко, лейтенант Завадовская, шедшая на полшага позади, называла цифры по ходовой и вооружению без единой запинки — старпомом она оказалась настоящим, что бы там ни изображала её внешность. Но параллельно основному представлению на мостике шла вторая пьеса, беззвучная. Офицеры по одному подходили к командиру, шептали, получали шёпот в ответ и испарялись с лицами спасателей. Слов я не разбирал, да и не старался, но один обрывок долетел сам: «…в блок „Д“ пока никого не…» — после чего шептавший поймал взгляд Пападакиса и увял на середине служебного слова. Судя по интенсивности движения, спасали что-то крупное.

Я сделал вид, что целиком поглощён тактической картой. Искусство несвоевременной слепоты я осваивал всю службу и к нынешнему званию владел им в совершенстве.

— Кубрики, — вполголоса инструктировал Айк очередного офицера. — Найдите свободные кубрики. Три десятка человек, это же немного, да?

— Свободные есть только в… — офицер повёл глазами куда-то в корму.

— Другие! — быстро сказал Айк. — Найдите другие.

И они переглянулись — коротко, как переглядываются люди, у которых общий секрет и, возможно, общая статья.

Я не вмешивался. Во-первых, размещение личного состава — святое право командира корабля, и отнимать у Пападакиса последние права в первый же час было бы жестоко. Во-вторых, картинка складывалась без моей помощи: боевой крейсер, на котором внезапно нет места для одного взвода; маршрут, продуманный заранее; шёпот про блок «Д». Я знал Айка Пападакиса не первый месяц и догадывался, во что он способен превратить вверенный корабль, если его долго не проверять. В резиденцию. В личную, уютную, обжитую резиденцию с бортовым номером вместо вывески. Что именно размещалось в резиденции, я пока не знал — и, честно говоря, предвкушал узнать.

Экскурсия между тем текла по руслу, продуманному, как алиби. Каюты верхней палубы: мне торжественно отвели каюту старшего помощника — «лейтенант Завадовская любезно согласилась переехать», — причём собственную командирскую Айк не предложил даже из вежливости, а её дверь мы миновали со скоростью, у которой было своё отдельное мнение о содержимом каюты. Дальше была столовая. Дальше офицерская кают-компания, где нас ждал чай такой изысканности, что я невольно поискал глазами фарфоровый сервиз с вензелями.

— Трофейный, — пояснил Айк, проследив мой взгляд, и тут же поправился: — В смысле — списанный. По акту.

— По акту, — повторил я, хмыкнув.

— С печатью! — уточнил Айк с той твёрдостью, с какой говорят о документах, которые ещё только предстоит составить.

Дальше медицинский блок. Дальше реакторный кормовой отсек, где вахта при виде командира вытянулась с энтузиазмом, наводившим на мысль о недавнем инструктаже. Столовая, кают-компания, медблок, реактор — стандартная схема; по ней водят инспекции с тех пор, как существуют инспекции и то, что от них прячут.

Морпехов тем временем разместили. Глагол «разместили» работал тут на пределе возможностей: три десятка штурмовиков вселили в помещение, которое по судовой роли числилось подсобным, а выглядело подсобным ещё больше. Ветераны отнеслись к этому как к учебной задаче: через десять минут внутри уже висело оружие и шла первая партия в карты.

Рация на моём запястье ожила как раз на подходе к реакторному отсеку.

— Александр Иванович, — голос полковника Дорохова звучал так ровно, что хотелось на всякий случай объявить тревогу. — Докладываю. Личный состав размещён в чулане. Койки в четыре яруса, пахнет ветошью и несправедливостью. Личный состав доволен, личный состав ржёт. Я — нет. Пападакис меня слышит?

— Слышит, — подтвердил я, глядя на Пападакиса.

— Пападакис. Я тебя прибью. Понял? Без злости, по-товарищески.

Айк выхватил у меня руку с браслетом с проворством, которого я в нём не подозревал.

— Субординация, полковник! — закричал он. — Вы на корабле кто⁈ Командир штурмового отряда, пассажир с оружием! А я — командир корабля! Здесь моё слово последнее, и…

— Уже нет, — сказал я.

Айк обернулся. Пауза вышла содержательной.

— То есть… как?

— Флагман, Айк. С этого утра командир здесь я. — Я забрал руку обратно. — Кузьма Кузьмич, потерпите час, размещение пересмотрим. — И, отпустив кнопку, посмотрел на схему палуб на переборке: — А мы с капитаном третьего ранга скорректируем маршрут. Идём в блок «Д».

Рация щёлкнула и голосом Дорохова сообщила:

— Вот теперь слышу родную субординацию.

Мне доводилось видеть, как люди бледнеют, краснеют и покрываются пятнами. Айк освоил все три техники одновременно.

— Блок «Д»⁈ — Он издал короткий смешок, не убедивший даже его самого. — Да там смотреть нечего! Технические помещения! Пыль, паутина, крысы… то есть нет! Крыс нет! Крыс — категорически нет, это я вам как командир… как бывший… как капитан третьего ранга заявляю! Александр Иванович, давайте лучше носовые батареи! Гордость корабля! Потом обед — кок сегодня превзошёл сам себя, каре ягнёнка…

— Откуда на боевом крейсере каре ягнёнка, капитан?

— … превзошёл гипотетически! Каша! Я хотел сказать — каша!

— Айк.

— Да, Александр Иванович?

— Что в блоке «Д»?

— Клянусь чем угодно… — он прижал ладонь туда, где по уставу полагалось находиться сердцу. — Исключительно вспомогательное оборудование!

— Вспомогательное — чему?

На этот вопрос у капитана третьего ранга ответа не нашлось — но ненадолго.

Я уже шагал по коридору в сторону, экскурсией не предусмотренную. За спиной частил и семенил, заходя то слева, то справа, капитан третьего ранга Пападакис, и в его скороговорке носовые батареи мешались с кашей, крысами и внезапной аварией освещения именно в блоке «Д».

Настоящая экскурсия только начиналась…

О готовности к переходу Жила доложил с обстоятельностью, которую приберегал для особых случаев: не «готовы», а «готовы по всем боевым частям, проверено лично, дважды». Слово «дважды» он произнёс со значением: первая проверка требовалась кораблю, вторая — самому Аристарху Петровичу, для душевного равновесия.

— Вижу, Аристарх Петрович. Спасибо.

— Осталось дождаться коридора от диспетчерской — и через двадцать минут нас здесь не будет.

Через двадцать минут они всё ещё были здесь, и диспетчерская оказалась ни при чём.

— Ваше высочество, приказ из ставки. — Оператор связи, юноша с голосом на октаву ниже собственного возраста, произнёс это торжественно, словно объявлял салют. — Адресован лично вам. Подпись государя-императора.

Таисия прочла приказ дважды. Первое прочтение показалось ей клеветой на здравый смысл, второе подтвердило: клевета оформлена по всем правилам делопроизводства. К её миссии присоединялись шесть вымпелов пятой «ударной» дивизии, линкоры и крейсера, под командованием вице-адмирала Хромцовой на «Палладе». Точка. Подпись. Объяснений не прилагалось: императоры объясняют свои приказы примерно с той же охотой, с какой погода объясняет дождь.

— Аристарх Петрович. Отбой коридора.

— Что-то серьёзное?

— К нам следует эскорт.

Жила заглянул в приказ через её плечо — привилегию эту он никогда не спрашивал, а она давно устала оспаривать — и издал звук, средний между хмыканьем и вздохом сожаления.

— Шесть вымпелов. Явно не для скрытного рейда. — Он вернулся к пульту. — Готовлю канал со ставкой, ваше высочество. Вы ведь всё равно прикажете.

— Однажды я прикажу что-нибудь неожиданное, Аристарх Петрович. Исключительно чтобы посмотреть на ваше лицо.

— Жду с нетерпением, — сказал Жила тоном, в котором нетерпения не было ни грамма.

Канал дали быстро: у титула есть свои недостатки, но скорость соединения со ставкой в их число не входит. Иван Константинович возник на экране на фоне рабочего кабинета — за его спиной громоздились штабные планшеты, и по их количеству Таисия определила, что брат сегодня опять не ляжет вовремя спать.

— Тася. Ты получила приказ.

— Получила. Теперь хотела бы получить объяснение.

— Приказы самодостаточны.

— На канале нас двое, Ваня. Можешь побыть братом, а не документом.

Иван помолчал. Молчать он умел содержательно — этому его учили те же люди, что учили Таисию не выдавать удивления, и общая школа делала их паузы одинаковыми на слух.

— Спрашивай.

— Насколько я понимаю, поход «Афины» планировался скрытным. Один корабль, тихий маршрут, минимум внимания. Теперь у меня за кормой рейдовая группа. Ваня, если ты боишься за меня, у логики два выхода: либо ты не отпускаешь меня вовсе, либо отзываешь корабли. В открытом бою с флотом северян шесть вымпелов — арифметическая погрешность, меня они не спасут. Зато заметность повысят превосходно. Скрытный поход в составе рейдовой группы — это тайное венчание с духовым оркестром.

— Красиво излагаешь.

— Меня учили лучшие риторы. Отзови корабли.

— Нет.

— Ваня.

— У вице-адмирала Хромцовой собственное задание, — голос императора выровнялся, и Таисия отметила момент, когда брат закончился и начался документ. — Оно тоже выполняется в системе «Ингерманландия». Операции пройдут параллельно: Агриппина Ивановна делает свою работу, ты — свою. Топливо Дессе остаётся за тобой.

— Что за задание?

— Её.

— Это не ответ.

— Это полный ответ, — сказал Иван. — Просто он тебе не нравится.

Таисия смотрела на брата и видела то, что видела всю жизнь: мальчика, который научился говорить сестре «нет» раньше, чем выучил алфавит, и с тех пор только совершенствовался.

— Хорошо. Параллельно так параллельно.

— Тася. — Рука Ивана задержалась над клавишей отбоя. — Удачи.

— Прибереги её для Хромцовой. Судя по режиму секретности, ей она понадобится больше.

Экран погас.

Из всех ролей в предстоящем деле Таисии больше всего нравилась роль мыши: юркнуть в сектор северян, взять своё и исчезнуть раньше, чем хозяева заметят сквозняк. Роль была продумана до мелочей, отрепетирована на тактических картах и только что отменена. Мышь, к которой приставили шесть кованых сундуков сопровождения, перестаёт быть мышью и становится обозом. Обозы не проскальзывают. Обозы прибывают.

— Разрешите наблюдение, ваше высочество? — подал голос Жила.

— Если оно оптимистичное.

— Оно реалистичное. Шесть лишних вымпелов — шесть лишних целей. Есть шанс, что северяне будут смотреть на них, а не на нас.

— Или на всех сразу.

— Или на всех сразу, — согласился старпом, пожав плечами. — Но я обещал реализм. Гарантии по другому ведомству.

Само задание от этого не менялось. Ей предстояло увести топливо из-под носа у Поля Дессе — операция, которую приказ стыдливо именовал «изъятием», штабные кулуары — «реквизицией», а по существу следовало именовать одним коротким словом, которое в присутствии её высочества никто не решался произносить вслух.

Час ожидания Таисия потратила на дело. Со штурманом — капитан-лейтенантом, имевшим привычку извиняться перед картой, прежде чем ткнуть в неё пальцем, — они пересчитали маршрут с поправкой на ордер из семи вымпелов. Поправка выходила печальной: всё, что в прежней прокладке называлось «тихими подходами», в новой следовало называть просто «подходами».

— Виноват, — сказал штурман карте и ткнул в пограничную зону. — Здесь у северян посты дальнего обнаружения. Одиночную «Афину» они могли и проспать. Семь вымпелов… — Он замолчал, подбирая выражение, совместимое с присутствием высокого начальства.

— Семь вымпелов они увидят даже из окна, — закончила Таисия.

— Так точно. Хотя окон у них нет.

— Это первая хорошая новость за сегодня, капитан-лейтенант. Занесите её в журнал.

— Виноват, — сказал штурман, на этот раз, судя по направлению взгляда, княжне, а не карте.

— Почётный караул строить? — осведомился кавторанг Жила, когда штурман отбыл. — Хромцова всё-таки.

— Агриппина Ивановна не по этой части.

— По этой, по этой. Она скажет, что ей всё равно, а потом заметит, что второй шеренге не мешало бы подровняться. Стройте, ваше высочество. Дешевле обойдётся.

Пятая «ударная» прибыла точно в срок. Шесть вымпелов вышли из перехода ровным строем, перестроились в походный ордер без единой лишней команды в эфире и заняли позиции вокруг «Афины» с точностью, которая многое говорила о том, как в дивизии Хромцовой относятся к слову «примерно». Во главе шла «Паллада».

— Красиво идут, — оценил Жила.

— Наши летают не хуже.

— Наши летают не хуже, когда вы на мостике. А эти, подозреваю, и без Хромцовой так же. Страх — великий воспитатель.

— Вы восхищаетесь или жалуетесь, Аристарх Петрович?

— Я конспектирую.

— Законспектируйте заодно, что перестроение заняло у них четыре минуты. Пригодится для воспитательных бесед с нашими вахтами.

— Уже, ваше высочество.

Челнок с «Паллады» отделился от флагмана через семь минут после построения: пауз между решением и исполнением Агриппина Ивановна не признавала.

По дороге к ангару Таисия Константиновна подготовила три формулировки. Дипломатичную: «Обстоятельства изменились, и прежние намерения потребовали пересмотра». Честную: «Интарий расписан по всем кораблям флота, лететь к Граусу не на чем». Совсем честную: «Наш заговор умер, не приходя в сознание». Оставалось выбрать по обстановке.

Обстановка отменила все три.

Хромцова сошла с трапа своего шаттла, улыбаясь. Это не была дежурная улыбка для официальных встреч и не улыбка человека, спешащего сообщить дурную весть первым. Так улыбается охотник, которому показали карту заповедника и сказали: можно.

Почётный караул она миновала, бросив «вольно» раньше, чем командир караула набрал воздуха для рапорта, — и вторая шеренга, Таисия могла бы поклясться, подровнялась без единой команды.

— Ваше высочество! — Козырнула Агриппина Ивановна с размахом, которого хватило бы на весь караул разом. — Отличный день. Не находите?

— Нахожу, — осторожно ответила Таисия, ещё утром уверенная, что дни такого сорта Агриппина Ивановна презирает по принципиальным соображениям.

— А раньше не находили. Раньше вы ходили с лицом заговорщицы, у которой отобрали заговор. — Хромцова сощурилась. — К слову. Вы ведь приготовили речь? Про «Новую Москву», про перемену обстоятельств — и поделикатнее, чтобы старуха не расстроилась. Признавайтесь.

— Три сразу, — кивнула Таисия.

— Три! Экая расточительность. Забудьте все. — И Хромцова двинулась по коридору шагом, от которого сопровождающий офицер перешёл на рысь. — Иван Константинович доложил мне лично. По закрытому каналу. Наш план похоронен. От меня венок.

— И вы не расстроены?

— Расстроена? — Хромцова остановилась так резко, что рысь сопровождающего пропала даром. — Девочка моя. План по «Новой Москве» мы сочиняли от злости, а сочинённое от злости живёт до первого рассвета. Я его любила, спорить не стану. Умнее он от этого не делался.

— Тогда что вас так радует?

— Предстоящая работа. — Слово «работа» Агриппина Ивановна произнесла так, как иные произносят названия любимых блюд. — Много дней я жду задания, о котором нельзя рассказывать даже родному штабу. Его наконец выдали. И знаете, что самое обидное? Что требовалось для этого всего ничего: чтобы наш заговор завернули. Знала бы заранее — завернула бы его сама. Ещё на стадии чаепития.

Таисия перебрала в уме всё, что знала о заданиях, способных привести вице-адмирала Хромцову в состояние, отдалённо напоминающее восторг. Список получился короткий и тревожный.

— Параллельная операция в «Ингерманландии», — сказала она. — Брат отказался уточнять.

— И правильно сделал.

— Вы, полагаю, тоже откажетесь.

— С наслаждением откажусь. — Улыбка Агриппины Ивановны достигла размеров, небезопасных для окружающих. — Первый раз за двадцать лет у меня тайна интереснее чужих. Дайте поносить, ваше высочество. В моём возрасте обновы наперечёт.

— Тогда хотя бы о совместном. Точки расхождения, каналы связи, опознавание.

— Вот это — сколько угодно. Штабы пусть сверят прокладки сегодня же. До «Ингерманландии» идём одним ордером, дальше расходимся, и каждый делает вид, что с другим незнаком. У вас, к слову, получится лучше: вас, в отличие от моих утюгов, действительно можно не заметить.

Она шла по чужому линкору, как по собственному полигону, раздавая по дороге кивки вахтенным, и каждый кивок выпрямлял получателя на лишний сантиметр. Таисия шла рядом и чувствовала, как любопытство — чувство, которое она с детства считала своим служебным инструментом — разворачивается против хозяйки.

Её хватило на три коридора и один трап.

— Агриппина Ивановна. Что же он вам такое поручил?

— Прежде чем поручить молчать? — усмехнулась Хромцова, не сбавляя шага. — С этой частью задания я справляюсь образцово. Об остальных судите по ней.

Больше за встречу Таисия не добилась от вице-адмирала ничего.

К стационарным вратам на «Полоцк» отряд ушёл единым ордером: «Афина» в центре, шесть вымпелов пятой «ударной» вокруг. Штабные наставления называли такое построение охранением; Таисия про себя называла его конвоированием и утешалась тем, что конвой попался вышколенный. Баки у всех семи кораблей были залиты по горловины — щедрость, по которой на флоте безошибочно опознают дальнюю дорогу.

Маршрут штурман доложил, по обыкновению испросив у карты прощения. За «Полоцком» до «Ингерманландии» лежали три системы, числившиеся нейтральными по всем реестрам: ни Граус, ни Дессе, ни тем более император не держали там даже сторожевого катера. Переходы стояли кучно, один в двух шагах от другого — если мерить шагами подпространства, отчего вся дорога укладывалась в двое суток.

— Двое суток, ваше высочество. Если никто не помешает.

— Кто может помешать в ничейныхь системах?

— Никто. — Штурман свернул карту. — Это меня и настораживает. У «ничейных» на моей памяти самая богатая биография во всём флоте.

Двое суток — величина не астрономическая, а личная. Для эскадры это был короткий переход. Для Таисии Константиновны — срок, в том самом смысле, в каком это слово употребляют приговорённые.

Агриппина Ивановна расположилась в кают-компании «Афины» с основательностью десанта, высаженного навсегда. К исходу первого часа адъютант знал, что чай на линкоре заваривают неправильно, кресла расставлены бестолково, а портрет основателя династии висит криво. К исходу второго чай заваривался правильно, кресла стояли толково, портрет покойного Константина Александровича висел ровно, а адъютант смотрел на гостью с обожанием, какого не удостаивал никого из штатного начальства.

— Располагайтесь, — сказала Таисия, когда распоряжаться в кают-компании стало уже нечем.

— Уже, — отозвалась вице-адмирал.

Возражать было поздно и не по чину: гостья превосходила хозяйку званием, боевым стажем и — за первый же час это стало очевидно — правами на кают-компанию.

К двум суткам в её обществе Таисия готовилась, как готовятся к шторму: задраить лишнее и переждать. Шторм, правда, ожидался другой. Она заранее смирилась, что придётся выслушивать гнев по похороненному плану — запас гнева у Агриппины Ивановны числился на флоте неисчерпаемым. Вместо этого на неё обрушилось чужое хорошее настроение, и стихия оказалась страшнее: от гнева можно укрыться в соседнем отсеке, от сияющего человека с тайной укрытий не существует.

Первый заход она сделала за обедом, в лоб:

— Агриппина Ивановна, я ведь всё равно узнаю. Мы идём в одну и ту же систему.

— Узнаете, — легко согласилась Хромцова, придвигая к себе блюдо. — На месте. Всё лучшее узнаётся на месте.

— А до места?

— А до места я расскажу вам, как мой первый корабль ходил на большие манёвры.

И рассказала. Потом ещё две истории — из времён, когда нынешние комдивы ходили в мичманах. Истории были превосходны: с погонями, разжалованиями и одним корветом, уничтоженным исключительно из принципа. К заданию императора они не имели ни малейшего отношения, и по тому, с каким удовольствием рассказчица их выбирала, было ясно: не имеют — по тщательному расчёту.

— Вы ведь понимаете, что делаете только хуже, — сказала Таисия, когда катер утонул окончательно. — Воображение рисует страшнее любого приказа.

— На это и расчёт. Пусть рисует. — Хромцова наставительно постучала ложечкой о блюдце. — Космофлот держится на воображении противника. Я просто поддерживаю форму.

Второй заход был фланговым — через хозяйство. Таисия осведомилась, не нужно ли дивизии чего-нибудь по арсенальной или десантной части: погреба у «Афины» полные, поход общий, делиться — святое. Расчёт был прозрачен для неё самой: попроси Хромцова десантные боты — задание читалось бы одним образом, попроси другое — совсем другим.

— Благодарю, у нас всё своё, — ответила вице-адмирал и улыбнулась так, что стало ясно: манёвр она разглядела раньше, чем Таисия его начала.

Третий заход готовился как парламентёрский:

— Хотите, я стану называть варианты, а вы — молчать? Молчание ни к чему не обязывает.

— Молчание обязывает сильнее всего. — Агриппина Ивановна отставила чашку. — Меня учили: болтливый пленный удобен, молчащий опасен. Я намерена быть опасной ещё двое стандартных суток. Не отнимайте у старухи удовольствие.

— Тогда один вопрос не о задании. Почему брат выбрал именно вас?

— Это и есть вопрос о задании. — В голосе Хромцовой появилось уважение к противнику. — Хорошая попытка, ваше высочество. На смотрах за такую я объявляю благодарность перед строем.

Заходы четвёртый и пятый Таисия отменила сама: лесть Агриппина Ивановна потребляла в гомеопатических дозах и исключительно от начальства, а обижаться на человека, который так откровенно счастлив, всё равно что обижаться на хорошую погоду. Оставалось последнее средство, самое надёжное, — ждать. Им Таисия и занялась — без удовольствия, зато основательно.

О Настасье Зиминой вице-адмирал заговорила сама — единственная тема, которую она внесла в кают-компанию добровольно. Адьютант как раз подавал чай, заваренный по-хромцовски, и по его лицу было видно, что к прежнему способу он не вернётся ни под каким давлением.

— К слову, о доме. Пока мы гуляем по нейтральным системам, а Александра Ивановича носится по делам ставки, оборону Суража-4 временно принимает Настасья Николаевна.

— Зимина?

— Зимина, Зимина.

Таисия приготовилась к скрежету. Соперничество двух адмиралов было материей общеизвестной: считалось, что Хромцова и Зимина делят славу так же принципиально, как соседние державы делят пограничный сектор. Новость о том, что соперница получает под начало целый оборонительный район, тянула на объявление войны.

— И вы спокойны.

— Более того, я в восторге. Настасья Николаевна полжизни мечтала получить то, что есть у меня. Пусть получит и посмотрит, из чего оно сделано изнутри: рубежи, графики патрулей, инспекции, доклады наверх — и ни единого шанса отличиться. Пусть посидит у Суража и поскучает как следует. А мы с вами… — тут Агриппина Ивановна по-свойски обняла опешившую княжну за плечи, — мы с вами будем творить историю.

— Вы будете, — уточнила Таисия, осторожно высвобождаясь. — Мне предписано всего лишь украсть топливо.

— Не прибедняйтесь, княжна. Красиво украсть топливо у самого адмирал Дессе — это тоже история. Просто раздел в ней будет не парадный.

— Историю пишут победители, Агриппина Ивановна.

— Историю пишут выжившие, — поправила Хромцова. — Победа всего лишь улучшает слог. — И без всякого перехода: — Настасья Николаевна, к слову, справится. Оборона по ней: аккуратна, злопамятна, спит вполглаза. Передайте ей это лет через десять.

— Вы всё-таки её цените.

— Я ценю всех, кого противнику выгодно недооценивать.

Про Василькова Таисия отметила отдельно. «Носится по делам ставки» означало, что в обороне Суража-4 не осталось ни Хромцовой, ни главного военного советника — и что о его маршруте ей, сестре императора, известно ровно столько же, сколько о задании пятой «ударной». То есть ничего.

Сердилась она на брата. Иван раздал тайны, как раздают каюты: Хромцовой досталась с видом на историю, Василькову — с видом неизвестно на что, сестре — стандартная, без иллюминатора. Формально придраться было не к чему: у каждого своё задание, каждому своя мера секретности. По существу выходило, что доверием брат распорядился так же, как интарием: всем по норме и никому — сколько просили.

— Вы на него сердитесь, — угадала вице-адмирал Хромцова, не поворачивая головы. — На Ивана Константиновича. Напрасно. Знаете, за что я уважаю вашего брата? Он умеет молчать в обе стороны. Мою тайну он не расскажет вам ровно с той же твёрдостью, с какой вашу не расскажет мне.

— У меня нет тайны.

— Есть. Как минимум одна: как именно вы собираетесь увести топливо из-под носа у Павла Петровича Дессе. Я этого не знаю. И заметьте — не выпытываю.

— Потому что вам не интересно?

— Потому что интересно. — Хромцова подняла палец. — Я всю службу учу своих подчинённых терпению. Стыдно было бы не уметь самой.

Таисия сдалась и налила себе чаю. Чай, приходилось признать, стал лучше.

Договорить им не дали. С мостика вызвал кавторанг Жила — с той особой нейтральностью в голосе, за которой у старпома обычно пряталось «наконец-то»:

— Ваше высочество, подходим к вратам. Створ через сорок минут. «Паллада» запрашивает добро на челнок для командующей дивизией.

— Уже? — Хромцова взглянула на хронометр с сожалением человека, у которого отняли десерт, и поднялась. — Что ж. Хорошая беседа тем и хороша, что её прерывают вовремя.

— Могли бы прыгнуть с нами, — сказала Таисия, провожая её к ангару. — И вернуться на «Палладу» уже в «Полоцке».

— Могла бы. Но, не буду. — Вице-адмирал натянула перчатки, каждую — одним движением. — Боевому адмиралу прыгать через подпространство на чужом флагмане — дурная примета. Хуже только переименовать корабль накануне похода.

— Вы верите в приметы?

— Я им следую. Устав исполняю по долгу службы, приметы — по убеждению. Суеверие, ваше высочество, — единственная дисциплина в космофлоте, которую не приходится поддерживать взысканиями.

У самого трапа она обернулась:

— В «Ингерманландии» расходимся по расписанию. Если всё пройдёт как задумано, мы с вами там даже не встретимся. Пожелайте мне этого.

— Желаю нам не встретиться, — сказала Таисия.

— Вот. — Хромцова кивнула с полным удовлетворением. — Лучший тост похода.

— И последнее. — Таисия решилась. — Если ваша операция всё-таки пересечётся с моей…

— Не пересечётся.

— Но если.

— Тогда вы узнаете всё первой и совершенно бесплатно, — пообещала Хромцова. — Видите, как я щедра. Кланяйтесь старпому. Прервать беседу за минуту до того, как хозяйке надоест гостья, — это школа.

Челнок отвалил от борта и пошёл к «Палладе» по прямой, без единого лишнего манёвра: приметы приметами, но топлива на красоту Агриппина Ивановна не тратила.

Таисия постояла у иллюминатора шлюзовой галереи, пока огонёк не растворился в строю, и направилась на мостик: до створа оставалось полчаса, а на переходе командиру положено быть дома.

По дороге она заглянула в кают-компанию, так и не объяснив себе зачем.

Портрет основателя династии висел безупречно ровно.

Экскурсия шла уже второй час, и за это время я узнал о крейсере «2525» всё, кроме того, что хотел.

Айк Пападакис вёл меня по кораблю с воодушевлением музейного смотрителя и маршрутом карманника: внимание гостя всё время оказывалось там, где удобно хозяину. Мы осмотрели носовые орудийные палубы, оба ангара, лазарет, камбуз, гидропонную оранжерейку размером со шкаф, потом снова носовые палубы — «с другого ракурса, ваше превосходительство, отсюда они выигрышнее». Экипаж по дороге вытягивался и ел глазами начальство с искренностью, которая на третий раз показалась мне отрепетированной. Крейсер имел в длину девятьсот с лишним метров, и по законам геометрии за два часа мы обязаны были выйти к корме хотя бы случайно. Мы не вышли к ней ни разу.

Я поставил опыт. На развилке я свернул в кормовой коридор — без предупреждения, серединой шага. Айк догнал меня через секунду и пошёл рядом, не сбившись с дыхания и не прервав рассказа о героической починке антенны, только рассказ этот плавно, без единого шва, перетёк в историю о носовом дальномере, и через два поворота я обнаружил, что мы опять движемся к носу. Как он это сделал, я не заметил. Подозреваю, этого не заметил бы никто.

— Капитан, — сказал я, останавливаясь посреди коридора. — Кормовую часть. Покажите?

— Там смотреть нечего, Александр Иванович. Резервуарная зона, топливные магистрали. Скука, теснота и пары. Вот лазарет у нас…

— Лазарет мы видели дважды.

— Он того стоит.

— Пападакис. Я много лет служу и добрую половину срока слушаю, как мне заговаривают зубы. Ты делаешь это лучше всех, кого я встречал. Считай это комплиментом и последним предупреждением сразу.

— Благодарю, господин контр-адмирал. — Айк поклонился, ухитрившись вложить в поклон и признательность, и просьбу считать предупреждение недействительным.

— Тогда официально. Я намерен провести инспекцию кормовых резервуаров. Как главный военный советник его величества.

Айк выдержал удар не дрогнув — дрогнул только кадык.

— Немедленно, — сказал он с энтузиазмом смертника. — То есть завтра. Сегодня резервуар опечатан по регламенту кислородной безопасности, вскрытие печатей — процедура: комиссия, акт, роспись в трёх журналах. Вы же не захотите, чтобы я нарушил регламент в присутствии главного военного советника.

Это было красиво. Он прятал за бумажкой нечто, к бумажкам отношения явно не имевшее, и бумажка держала.

За обедом я не вернулся к теме ни словом. Айк от этого только сильнее завёлся: молчащее начальство пугает флот куда вернее кричащего, и капитан третьего ранга знал это не хуже моего. К десерту он выдал три случая из жизни крейсера, два анекдота и рецепт греческого соуса. Про корму не было сказано ничего — с обеих сторон, и это обоюдное молчание весило больше всей беседы.

После обеда я запросил у старпома Завадовской общую схему корабля. Завадовская выдала её с готовностью человека, который давно ждёт правильного вопроса, и удалилась, не задав ни одного встречного. В кормовой части нижней палубы значился «дополнительный резервуар Д» — честный серый прямоугольник, каких на любом крейсере с полдюжины. Смущали три обстоятельства. Во-первых, от остального корпуса резервуар отделяли четыре герметичные переборки вместо положенной одной. Во-вторых, к резервуару была подведена собственная линия жизнеобеспечения: вентиляция, обогрев, регенерация воздуха. Топливо, каким я его знал по двадцати годам службы, дышит редко. В-третьих, в графе «последняя инспекция» стояла подпись самого Пападакиса. Инспектировать собственный резервуар капитану не запрещено. Запрещено делать это так, чтобы рядом не расписался ни один другой офицер.

Я дождался, когда Айка вызовут на мостик. Вызов организовался сам собой и подозрительно вовремя — думаю, Завадовская решила ускорить естественный ход событий, — и я спустился на нижнюю палубу один.

Переборка встретила меня надписью: «РЕЗЕРВУАР Д. ОПАСНО. НЕ ВХОДИТЬ». На военном корабле такая надпись означает «не входить». Здесь, как я начинал догадываться, она выполняла обязанности вывески. Дверь открылась легко — допуск, как у нового командира корабля у меня уже был. За первой переборкой оказался тамбур и вторая переборка. За второй — третья, и возле неё стояли домашние тапочки. Две пары, разложенные по размерам.

За четвёртой переборкой начинался другой мир.

Я оказался в баре. Не в кают-компании, украшенной с фантазией, не в буфете, не в уголке отдыха личного состава — в баре, настоящем, с длинной стойкой из дерева, которое я опознал как красное, потому что на прочие цвета таких денег не тратят. Вдоль стойки выстроились высокие табуреты. За стойкой, в стеклянном шкафу с отдельным климат-контролем, покоилась винотека: лежачие бутылки, штучная подсветка, этикетки с датами, от которых веяло не погребом, а архивом. Посреди зала, от палубы до подволока, сиял хромированный шест, назначение которого не оставляло простора для военных гипотез. Я зашёл за стойку и взял первую попавшуюся бутылку. Год на этикетке был старше моего деда. Я вернул её на место с осторожностью, какой удостаивают боеголовки: рефлексы оценили стоимость раньше рассудка. Под ногами лежал ковёр — на корабле, где палубу драят до зеркального состояния именно затем, чтобы на ней ничего не лежало. На стене висело море: парусник, шторм, старинное масло, из тех полотен, что в каталогах идут с пометкой «цена по запросу». Дальше стояли диваны — низкие, кожаные, цвета топлёного молока; ни одна уставная поза к ним не подходила.

Я прошёл зал насквозь и толкнул следующую дверь. За ней оказалось спа — слово, которое я до сих пор употреблял только в пересказах чужой жизни. Сауна со светлыми панелями. Купель. Массажный стол. Стопки полотенец с вышитой монограммой «АП» — удержаться Айк не смог и здесь.

А за последней, пятой по счёту переборкой, подсвеченный голубым, лежал бассейн.

Бассейн. На боевом крейсере. Метров пятнадцать, дорожка, бортик, лесенка с поручнями. Я подошёл и опустил в воду ладонь, потому что глазам уже не доверял. Вода была тёплая. Подогрев. Она послушно стекла между пальцами, и отрицать её существование стало невозможно.

Дальше я довольно долго занимался арифметикой. Она не сходилась ни по одной строке.

Строка первая: деньги. Винотека такого состава стоила как годовое довольствие всего экипажа. Мебель, дерево, картина, климат-контроль — ещё столько же. Бассейн на корабле не покупают — его строят, врезаясь в силовой набор, пересчитывая центровку и прокладывая магистрали, и стоит это столько, что цифру хочется произнести вслух и послушать, как она звучит. Жалованье капитана третьего ранга я знал наизусть — мне случалось его подписывать. На всё увиденное Пападакису пришлось бы копить со времён основателя династии, отказывая себе в еде.

Строка вторая: скрытность. Экипаж не мог не знать — переборки не варятся сами, вода не поднимается на борт силой мысли. А если экипаж знал, кто-нибудь давно написал бы рапорт. Флот устроен просто: на десять человек, которые восхитятся, всегда найдётся одиннадцатый, который доложит. Рапорта не было. Выходило, что на «2525» служат десять человек без одиннадцатого — статистическое чудо почище бассейна, — или что одиннадцатому тоже есть что терять. Второй вариант нравился мне ещё меньше первого.

Строка третья: прецеденты. Я перебрал в памяти флагманы, на которых бывал. Даже у покойного императора бассейна не было — я жил на его корабле и знал это твёрдо. У первого министра не было тоже: тот компенсировал оранжереей, о которой флот годами шептался как о пределе допустимой роскоши. Оранжерея проиграла бы блоку «Д» по всем статьям, включая площадь. Капитан третьего ранга Айк Пападакис обошёл по части быта трон и правительство разом — на крейсере, числившемся в ведомостях рядовой боевой единицей.

Строка четвёртая, самая безнадёжная: время. После бегства из «Ладоги» «2525» не вылезал из боёв и походов — я прекрасно помнил его послужной список, и в списке не было дыры, куда поместился бы хотя бы массажный стол. Я представил, как это выглядело: крейсер маневрирует под огнём, а на нижней палубе бригада, поклявшаяся молчать, выкладывает кафель. Картина отказывалась складываться и при этом многое объясняла — например, почему экипаж «2525» дрался в каждом бою так отчаянно. Люди защищали не только корабль. Всё это строилось между боями. Или — мысль, от которой захотелось сесть, и я сел на диван, немедленно меня поглотивший, во время.

Из бара донеслись шаги. Быстрые, сбивчивые — шаги человека, который бежал по трапам и теперь пытается отдышаться, чтобы войти с достоинством. Достоинства хватило на полтора шага. В дверях возник Айк Пападакис. Душа у него, было отчётливо видно, не упала в пятки — она прошла пятки насквозь и покинула корабль без скафандра.

— Господин контр-адмирал, — затараторил он. — Александр Иванович, дорогой. Я всё объясню. Это действительно резервуар. В известном… в самом широком смысле. Резервуар человеческих ресурсов. Личный состав в нём восстанавливается и… резервируется. Вода, между прочим, числится аварийным запасом пресной воды, могу показать ведомость, там всё…

Он говорил ещё — про моральный дух, про то, что сауна по документам проходит как камера термической обработки, а шест — как снаряд из наставления по физической подготовке, и это даже не совсем ложь. Я слушал и с растущим удивлением понимал: злости нет. Злость готовилась к растрате, к контрабанде, к чему-нибудь понятному и подсудному — а здесь было чудо. Наглое, голубое, с подогревом. Злиться на чудеса меня не учили: в программе академии их не предусматривалось.

Я шагнул к нему вплотную и взял его за грудки.

Воротник у Айка оказался прочным — хвала флотскому интендантству, которое шьёт форму с запасом на любые повороты карьеры. Я держал капитана третьего ранга над полом и наблюдал, как у него в глазах сменяются варианты первой фразы. Судя по скорости смены, вариантов имелось много, и все никуда не годились.

— Говори, — сказал я. — С самого начала.

— С какого именно начала, Александр Иванович? — Даже вися на собственном кителе, Айк пытался выторговать формулировку помягче.

— С того места, где ты решил, что боевому крейсеру его величества жизненно необходим бассейн.

Я разжал пальцы. Айк осел на диван, машинально одёрнул китель — флотский рефлекс переживёт и арест — и заговорил.

Его рассказ следовало записывать. Не для следствия, а для учебников тыловых академий, которые, как выяснилось, ищут таланты не там. Пока «2525» ходил в конвоях и дрался рядом с «Афиной», его капитан вёл вторую, параллельную войну — снабженческую и вёл её, надо признать, блестяще. Каждый ремонт становился прикрытием. Каждая модернизация — транспортной операцией. Пока верфь меняла крейсеру броневые плиты, двое вольнонаёмных техников варили в кормовом отсеке переборку; в нарядах значилось «усиление силового набора», и это даже была правда. Трубы бассейного подогрева поднялись на борт под видом топливных магистралей: отличить одни от других могла бы только комиссия, но комиссию Айк всякий раз встречал лично, с ведомостями наперевес, и комиссии отчего-то всегда хотелось поскорее уйти. Платил Айк честно и вперёд — единственная статья, на которой он не экономил. «Обиженный поставщик — это громкий поставщик. Мне требовались тихие». Я мысленно отметил, что эту фразу стоило бы высечь над входом в разведывательное управление флота. Стойку красного дерева везли в ящике с маркировкой «запчасти».

— Сколько человек об этом знало? — перебил я. — Точную цифру.

— Трое, — сказал Айк, не задумавшись ни на мгновение. — Двое подписали контракты с неустойкой, от которой изжога начнётся ещё у их внуков. Третий… третьему нравится результат.

Про третьего я решил уточнить позже — и напрасно: некоторые вопросы надо задавать до того, как заиграет музыка.

— А экипаж? — спросил я. — Столько добра от них ты бы не спрятал.

— Экипаж знает, что в корме стоят дополнительные баки интария, — с достоинством сказал Айк. — И это почти правда. У «2525» пять силовых установок вместо штатных четырёх, господин контр-адмирал. Скорость вы видели. Аппетит можете вообразить. Дополнительные баки для такого корабля — необходимость. Когда я отгородил сектор «Д», никто не удивился. Удивились бы, если б не отгородил.

Против воли я оценил конструкцию. Лучшая ложь — та, которую слушатель достраивает сам: пять установок, следовательно — баки; баки, следовательно — не суйся. Айк не солгал экипажу ни единым словом. Он расставил факты так, чтобы факты лгали за него. Я не первый десяток лет живу среди людей, умеющих лгать, — при дворе это входит в базовую подготовку. Придворные лгут словами и потому попадаются. Айк Пападакис оказался на голову выше императорского двора.

— Принято, — кивнул я. — «Как» мне ясно. Остаётся «на что». Винотека, дерево, картины, вода с подогревом. Твой сектор «Д» стоит как второй крейсер, Пападакис. Откуда у капитана третьего ранга деньги на второй крейсер?

— Я вообще-то состоятельный человек. — Айк выпрямился, насколько позволял поглотивший его диван. — И всегда был. Иначе откуда, по-вашему, модернизация корабля? Пятая силовая установка? Новые сканеры-дальномеры? Я вкладываю в корабль собственные средства. Семейный капитал. Торговый дом Пападакисов известен…

— Что?

— … известен каждому торговому агенту в трёх секторах…

— Айк. Когда мы встретились во второй раз, ты был беднее церковной мыши. И торговался за каждый рубль жалования с Гинце с такой страстью, что у интендантов слезились глаза. Торговый дом Пападакисов состоял тогда из твоего аппетита и долговой книжки.

— То были временные трудности.

— Правду говорите, капитан. — Я наклонился ближе. — Или даю слово: вы покинете космофлот с волчьим билетом!

— С волчьим билетом, — повторил Айк, и по его лицу прошла тень подлинного страдания: подействовала даже не угроза, а акустика слова. — Господин контр-адмирал, вот умеете же вы подобрать формулировку.

— Годы практики. Я жду.

Айк посмотрел мне в глаза и нашёл там ровно то, что я собирался показать. Дружба — превосходный смазочный материал, но обороты, на которые вышел этот разговор, она уже не держала.

— Империалы, — выговорил он тихо. — Бриллиантовые. Помните тот контейнер из казны.

Я помнил. Такое не забывается: вскрытая крышка — и лавина монет, сбившая с ног всех, кто стоял рядом, включая меня. До того дня я полагал, что «сбит с ног деньгами» — фигура речи, и с тех пор осторожнее обращаюсь с фигурами речи.

— Пара сотен, так сказать, закатилась мне в карман, — продолжал Айк, глядя куда-то мимо моего погона. — А потом вы с его величеством перебирались с «Одинокого», прощания, спешка, бегство. Считали корабли и людей. Монеты особо никто не считал.

— Врёшь, Гинце считал. — Я покачал головой. — Профессор принял казну и пересчитал её дважды, до последней монеты. Человек, который в чужих описях исправляет запятые, не теряет несколько десятков империалов. Такие люди ошибаются в свою пользу ровно в одном случае — никогда. Попробуйте ещё раз, капитан. Попыток у вас осталось меньше, чем вы думаете.

Айк вздохнул и расстался с последней приличной версией.

— Ладно. Наливайко.

— Что — Наливайко?

— Доля Якима Наливайко. Вы выделили ему сто тысяч. Яким… не столь щепетилен в учёте, как профессор. Зато азартен. Мы играли в кости. Я выиграл.

— Партия состоялась при свидетелях?

— Не смешно.

— А я и не смеюсь.

Я откинулся на спинку дивана и добросовестно попробовал не поверить. Не вышло. Я видел Якима Наливайко за игрой: как-то он резался с Демидом Зубовым, и остановила их отнюдь не рассудительность — у сторон закончились аргументы, но имелось оружие. Признаюсь, Яким мог спустить кусок императорской, вернее в тот момент моей щедрости толстенькому греку с честными глазами.

Про честные глаза — ирония, разумеется. В кости Айк, скорее всего, мухлевал. Доказательств не существовало и не появится: в этом пункте он не сознается и под присягой, потому что присяга грозит всего лишь трибуналом, а Яким, узнав правду, оторвёт ему голову от маленького пухленького тельца. Что из этого страшнее, Айк для себя давно решил.

Настал момент для гнева. Материал лежал передо мной в избытке: хищение из императорской казны, шулерство, контрабанда, служебный подлог. Любой юрист зарыдал бы от счастья. Я даже знал, каким почерком писался бы такой рапорт — размашистым, счастливым, с нажимом в слове «немедленно расстрелять». Я прислушался к себе и обнаружил странное. Гнева не было. Нашлось что-то другое — усталое, среднее между восхищением и желанием немедленно выяснить, чем меня вчера кормили за ужином и по какой накладной это прошло.

Я поискал его ещё раз, добросовестно, по всем отсекам. Вместо гнева там сидела Тася. Наш последний разговор — из тех, что потом прокручиваешь в голове десятками редакций, и в каждой редакции говоришь правильно. Кроме той, которая состоялась. Мой широкий жест, которым я — сам, никем не принуждаемый, отказался возвращаться на «Афину». Красивый вышел жест. В ту минуту он казался единственно возможным; жесты вообще любят прикидываться единственно возможными — ровно до той черты, за которой их уже не взять обратно. «Афина» шла теперь где-то далеко, под чужим вымпелом, жест остался при мне, и флагманом главного военного советника отныне значился крейсер с монограммами на полотенцах. Морпехи Дорохова обживали кубрики средней палубы в счастливом неведении о том, что именно они охраняют. Сердиться на Айка из положения, в которое я загнал себя собственными руками, было бы не по адресу.

Взгляд мой, блуждая в поисках опоры, зацепился за шест.

Хромированный, от палубы до потолка. И отполированный. Технику полируют в двух случаях: по уставу и от частого употребления, а устава на этот предмет не существует ни в одном флоте галактики. На шесте вертелись, и вертелись регулярно. И явно не сам Айк — физика, при всей её терпимости к нашему толстячку, подобного бы не допустила. Выходило, что у этого пройдохи имелся ещё и штат сотрудниц. Я перебрал в памяти экипажные ведомости «2525» — должности, соответствующей шесту, там не значилось.

— Капитан, — медленно проговорил я. — А скажите-ка мне. Кто у вас…

Договорить мне не дали. Свет под подволоком сменился приглушённым багровым, из скрытых панелей полилась музыка — тягучая, с ленивым барабанным пульсом, не предусмотренная ни одним наставлением по борьбе за живучесть. Айк метнулся к панели управления со скоростью, которой я никогда не заподозрил бы в его комплекции, и опоздал.

Из боковой двери к шесту уже вышла брюнетка. Пышногрудая, в костюме, общая площадь которого проигрывала монограмме на полотенце. Она взялась за шест, крутнулась — профессионально, с ужасом отметил я, — выгнулась, отбросила волосы и открыла глаза.

Дальнейшее заняло секунды две. Я узнал её. Она узнала нас — обоих, и по её лицу было видно, что второй из увиденных нравится ей неизмеримо меньше первого. Айк закрыл лицо руками.

— Лейтенант⁈ — выдавил я.

Завадовская — старпом крейсера «2525», офицер, ещё час назад вручившая мне схему корабля с выправкой лучшей выпускницы академии, — взвизгнула. Взвизгнула совершенно не по-старпомовски и попыталась укрыться за шестом, что было безнадёжно с точки зрения геометрии: этот предмет проектировали с какой угодно целью, кроме маскировочной.

Музыка продолжала играть. Останавливаться она не собиралась: у автоматики, в отличие от людей, совесть отсутствует конструктивно.

— Александр Иванович, — глухо произнёс Айк из-под ладоней, — вот про это я собирался доложить отдельно.

— Лейтенант Завадовская, а вы точно лейтенант? — вырвалось у меня от увиденного, когда брюнетка, услышав своё звание, вытянулась у шеста по стойке «смирно».

Глаза у неё были мокрые, подбородок дрожал, но голос держался — на одной строевой выучке, как мост держится на честном слове инженера.

— Не слышу? — строго повторил я.

— Анфиса Сергеевна Завадовская. Двадцать четыре года. Академия, выпуск три года назад. Лейтенант. Назначена старшим помощником командира крейсера «2525» приказом штаба флота… — Она назвала номер приказа, и номер прозвучал как всхлип. Возраст сходился с внешностью только наполовину: двадцать четыре ей было по документам, а остальное добавляла природа, щедрая к ней в тех самых статьях, в каких флотская бухгалтерия скупа ко всем.

— Достаточно. — Я поднял ладонь, останавливая этот безумный доклад и уцепившись за возраст. — Лейтенант с трёхлетней выслугой не становится старпомом крейсера. Старпомом становится капитан-лейтенант с десятью годами службы, и то при большом везении. Кто подписал представление?

Завадовская посмотрела на Айка. Айк посмотрел на потолок. Потолок был безупречен и в сообщники не годился.

— В штабе его величества, — произнёс наконец Айк Пападакис, — служат разные люди, Александр Иванович. В большинстве своём — кристальной честности. Но встречаются отдельные руки, которые липнут к деньгам. Я не строил эту систему. Я только нашёл в ней дверь. Дверь, между нами, была нараспашку.

— И дорого стоила эта дверь?

— Это коммерческая тайна. — Айк на мгновение забыл, что кается, и в голосе его прорезалась профессиональная гордость. — Скажу так: дешевле неустойки за простой крейсера и дороже совести подписанта. Рынок есть рынок.

Я сел на диван и покачал головой, всё ещё не веря в происходящее.

Айк почувствовал паузу и пошёл в наступление — единственное, которое ему по-настоящему давалось: жалобное.

— Александр Иванович! Вспомни эти недели. Я хоть раз тебя подвёл? Хоть раз опоздал? Когда «Афину» зажали — кто встал между ней и линкорами? А форты гуляй-города! Вы сами говорили: так с фортами не управляется никто.

— Говорил.

— И Анфиса! Да, назначение нестандартное, согласен. Но вахты она несёт лучше всех старпомов, вместе взятых. Образцовый журнал. Экипаж за неё в огонь пойдёт. Она справляется со всеми обязанностями, господин контр-адмирал!

— То, что справляется, я вижу, — сказал я и перевёл взгляд с Айка на её наряд.

Секунду Завадовская держала лицо. Затем опустила глаза, увидела себя — целиком, при полном освещении и старшем по званию, взвизгнула вторым за минуту взвизгом и пропала: слева от стойки распахнулся занавес, которого я прежде не замечал, и за ним мелькнули кулисы. У капитана третьего ранга Пападакиса на боевом крейсере имелись кулисы. Следовательно, где-то имелась и сцена. Про репертуар я запретил себе спрашивать из соображений душевного здоровья. Из-за занавеса донеслось короткое хлюпанье, потом установилась дисциплинированная тишина.

Дальше предстояла труднейшая строевая задача: не рассмеяться. Смех подступал, как икота, — снизу, толчками, в самые неподходящие моменты. Я пережидал его, разглядывая винный шкаф, и шкаф помогал: смеяться в присутствии коллекции такой стоимости казалось расточительством. Помогала и мысль о Тасе: когда-нибудь я перескажу ей эту историю — и вот тогда посмеюсь за все сегодняшние воздержания разом.

Смеяться было нельзя. Не потому, что не смешно — смешно было до слёз, а потому, что смеющийся адмирал теряет право наказывать, а ненаказанный Пападакис опасен для мироздания. Айк не лгал: за эти недели он действительно не подвёл меня ни разу. Закрывал «Афину» корпусом своего крейсера. Лез в такие сектора боя, куда людям его комплекции и его осмотрительности соваться противопоказано, и рисковал шкурой — шкурой, которую, как я теперь знал, было на что застраховать. Для человека, всю жизнь считавшего выгоду, это дорогого стоило. За такое не отдают под трибунал. Но покажи я, что гроза прошла стороной, — он расслабится, а расслабившийся Айк Пападакис достроит к бассейну ипподром. Оставалось строжиться. Я собрал в голосе всю казённую сталь, какая нашлась.

— Деньги Наливайко. Всё, что вы у него выиграли. До последнего империала.

— Я верну! — отозвался Айк так легко, что я насторожился. Человек, который легко расстаётся с деньгами, расстаётся не со всеми деньгами. — Сейчас принесу.

— Отставить «принесу». Идём вместе.

— Александр Иванович, зачем вам утруждаться…

— Затем, капитан, что «принесу» в вашем исполнении означает «принесу часть». Считайте это продолжением инспекции.

За дальним концом стойки, между винным шкафом и картиной со штормом, обнаружилась дверь, которую я накануне принял за декоративную панель. За дверью оказался кабинет.

Я остановился на пороге, потому что кабинет требовал уважения. Стол тёмного дерева. Кресло с высокой спинкой, обтянутое той же кожей, что диваны в баре, — поставщик, видимо, давал скидку за опт. Лампа под зелёным абажуром. Полки с торговыми справочниками и биржевыми голографическими сводками, переплетёнными в кожу, как собрание классики. Пресс-папье из цельного куска янтаря. Глобус неизвестной мне планеты, служивший, судя по петле на меридиане, баром внутри бара. Такие кабинеты не встречаются на кораблях. Такие кабинеты печатают в деловых журналах на развороте, подписывая «рабочее пространство главы корпорации такой-то».

Я знал о чём говорю. Когда-то у меня самого был похожий кабинет — в годы, когда я возглавлял «Имперские Самоцветы» и подписывал бумаги, двигавшие котировки. Кресло генерального директора я освободил, когда окончательно выбрал погоны, и с тех пор жалел об этом не чаще раза в год. Сегодня был именно такой день. Стоя на пороге чужой роскоши, я испытал неожиданное узнавание: Айк Пападакис строил здесь не притон. Он строил себе штаб-квартиру.

Сейф был врезан в переборку за креслом и прикрыт второй картиной. Пападакис набрал код, заслоняя панель ладонью — от меня, что было по-своему трогательно: в этом жесте уместилось всё его представление о субординации. Дверца отошла, и я присвистнул, хотя не собирался.

Внутри лежали украшения. Перстни с камнями, каждый из которых я мог оценить с точностью до тысячи — старая профессия не забывается. Запонки. Браслеты. Булавки для галстуков, которых Айк не носил. Колье — уже определённо не мужское. Всё это жило по законам блока «Д»: надевать можно только здесь, за пятью переборками, при задёрнутом занавесе. Ювелирный салон на двух покупателей, запертый внутри военного корабля.

В отдельной ячейке аккуратными столбиками стояли бриллиантовые империалы. Их я тоже оценил — рефлекторно, старым директорским глазом. На эту сумму можно было купить небольшую планету на фронтире Империи. Без выхода к тёплым морям, но с атмосферой. Я прикинул, как выглядел бы рапорт о находке: «в ходе инспекции обнаружена планета в денежном эквиваленте, местонахождение — за картиной с парусником», — и решил, что флотская отчётность к такому не готова.

Айк выгребал столбики медленно, как сдают кровь. Отсчитал, выровнял, подвинул ко мне стопку и не убрал с неё пальцев.

— Один я хотел бы оставить, — проговорил он, помедлив. — На память.

— Все, капитан.

Последний империал присоединился к остальным со звоном, который Айк, судя по лицу, будет слышать в дурных снах.

— Прошу зафиксировать факт передачи, — сказал он. — Распиской. Я эти деньги честно выиграл, и если Яким когда-нибудь спросит…

— Расписок не будет. — Я накрыл стопку ладонью и переместил к себе; ладонь отметила приятную, преступную тяжесть. — Напомнить, почему? Твой дружок — Наливайко сел играть на казённые деньги. Империалы принадлежат Российской Империи, и непосредственно — его величеству императору Ивану Константиновичу. Наливайко своё внушение получит при встрече. Вы своё получаете сейчас.

— Помилуйте, господин контр-адмирал! — Айк всплеснул руками. — В казне этих империалов — контейнеры. Сотней монеток больше, сотней меньше — кто вообще обратит внимание?

— Во-первых, Густав Адольфович Гинце. Ставлю жалованье, что уже обратил, — его опись сейчас едет с казной, а казна далеко, в этом ваше временное счастье. — Я дал Айку секунду на осознание. — Во-вторых. Ты слышал новость про судьбу мародёров капитана Длинного?

Айк помрачнел мгновенно, будто внутри него выключили свет. Новость слышал весь флот — она расходилась кругами, как расходится всё, чему положено служить уроком. Люди Длинного грабили и присваивали чужое имущество. Его величество не стал разбираться в оттенках. Подробности пересказывали шёпотом, и в каждом пересказе их становилось больше; правда в преувеличениях не нуждалась.

— Слышал, — кивнул Айк совсем другим голосом. Пальцы его машинально погладили дверцу сейфа — прощаясь. — Александр Иванович. Вы рядом с ним каждый день. Объясните мне. Что случилось с тем мальчиком? Он же бегал по этим самым коридорам. Смеялся. Выпрашивал у кока вторую порцию и путал названия созвездий. Лучезарный был ребёнок, весёлый. Мы везли его на этом самом корабле, я его смех до сих пор слышу. Неужели несколько недель способны так изменить человека?

Я мог бы ответить. Про бегство, про потери, про троны, которые старят быстрее окопов. Вместо этого я взял со стола стопку империалов, и она оттянула карман кителя ровно на вес чужой удачи.

— Всё меняется, Айк, — сказал я и пошёл к двери, закрывая тему интонацией, которой меня тоже когда-то научил двор. — Всё быстро меняется.

Некоторые вопросы я не обсуждал даже с собой; этот в их списке стоял первым.

Печати на блок «Д» я ставил собственноручно на все переборки, под роспись в судовом журнале. Формулировка родилась на месте: «Резервуарная зона. Доступ прекращён распоряжением главного военного советника». Ни единого слова лжи. О том, что именно резервируется за последней переборкой, распоряжение умалчивало с той же казённой невозмутимостью, с какой намеревался умалчивать я сам.

— Коды теперь только у меня, — сказал я, пряча планшет. — Вскроешь хотя бы тамбур — узнаю. Я умею узнавать даже то, что мне знать не положено.

— Умеете, — скорбно подтвердил Айк. — На себе проверил.

Он покосился на Завадовскую, застывшую с лицом человека, который очень хотел бы сейчас оказаться на другом корабле, а лучше в другом флоте.

— Старпом остаётся старпомом, — сказал я, перехватив этот взгляд. — Служите, лейтенант. Вахты у вас образцовые, остальное мы с вашим командиром уже обсудили.

— Есть, господин контр-адмирал, — ровно ответила Завадовская, глядя в переборку чуть левее моего плеча.

Каждый выбирает себе точку опоры. Она выбрала переборку.

С должности я Пападакиса не снял. Завадовскую тоже оставил на месте: старпом из неё выходил лучше, чем из доброй половины капитан-лейтенантов, которых я перевидал за годы службы, а разбрасываться толковыми офицерами посреди гражданской войны — роскошь почище красного дерева. Оба приняли моё милосердие правильно: как отсрочку, а не как амнистию. Ровно этого я и добивался.

Времени на воспитательную работу всё равно не оставалось. Константинов Вал висел у перехода в систему «Лида», в полутора сутках хода от Суража-4, и эти полтора суток мне требовалось ужать хотя бы до неполных суток. На всей орбите существовал один-единственный корабль, способный превратить такое пожелание в цифру, — крейсер о пяти силовых установках, чей аппетит я знал теперь в подробностях, включая финансовые. Я велел заправить его до отказа, и Айк лично дежурил у заправочных магистралей, покрикивая на техников с усердием грешника, которому наконец объяснили, где выход из чистилища.

К походу я привлёк караван: двенадцать гражданских буксиров — всё, что оставалось на орбите и танкер, заполненный интарием едва наполовину. Негусто. Этим интарием предстояло напоить форты Вала — сколько хватит. Караван получил приказ выдвигаться своим ходом и нас не ждать; догонять нас ему тоже не предписывалось: с его двигателями подобная попытка носила бы чисто философский характер.

Мы ушли вперёд.

Гнал я не из любви к рекордам. Арифметика орбиты Суража-4 читалась с одного взгляда и радости не доставляла: два десятка действующих вымпелов, от силы, причём слово «действующие» употреблялось из вежливости — щиты на нуле, экипажи недоукомплектованы, характеристики такие, что у любого инспектора задёргался бы глаз. Появись у планеты вражеская эскадра, эта двадцатка легла бы вся — геройски и быстро, а под ней, внизу, остался бы восьмилетний император. Вдобавок я собственными глазами видел, как уходила от Суража «Афина»: не одна, а в сопровождении шести самых боеспособных вымпелов вице-адмирала Хромцовой. Ордер был красивый. Всякий раз, вспоминая его, я мысленно вычитал эти шесть вымпелов из обороны планеты, и итог вычитания нравился мне всё меньше. Форты требовались у Суража-4 ещё вчера, и это «вчера» устаревало с каждым часом.

Айк выжимал из крейсера всё, что позволяла физика, и ещё процентов десять сверху. Пять силовых установок работали в режиме, от которого палуба отзывалась под ногами мелкой зудящей дрожью, а в кают-компании позвякивали стаканы в гнёздах. Формально капитан выполнял приказ. По существу — чинил репутацию, и чинил с той же страстью, с какой недавно её ломал. Я не мешал. Больше того, я продолжал делать вид, что сержусь, и поддерживал этот вид старательно: сводки перехода запрашивал у лейтенанта Завадовской, данные сверял с лейтенантом Завадовской, образцовый вахтенный журнал — тут Айк в своё время не приврал — хвалил лейтенанта Завадовскую. Стоя при этом в двух шагах от командира корабля и глядя ровно между ними.

— Лейтенант, расход по четвёртой установке, — спрашивал я, когда командир оказывался в пределах слышимости.

— Одиннадцать процентов сверх номинала, господин контр-адмирал. Держим третий час.

— Передайте капитану: пусть держит и дальше. Если сумеет.

Капитан стоял в трёх шагах и слышал каждое слово. На то и строился расчёт.

Первые часы Айк злился как командир, и его можно было понять: адмирал на мостике в упор не замечает капитана и ведёт дела через его старпома, при всех операторах. Он краснел, встревал в разговоры с уточнениями, которых никто не просил, дважды перекроил вахтенное расписание без видимой причины. Потом — я поймал этот момент по тому, как переменилось его лицо, командирская обида уступила место соображению совсем иного сорта. Айк перестал встревать и начал наблюдать. Взгляд его, тяжёлый, как трюмный балласт, заходил от меня к Анфисе Сергеевне и обратно, и с каждым часом в этом взгляде прибавлялось трагедии.

Капитан решил, что я отбиваю у него Завадовскую.

Поводов мы не давали — ни я, ни тем более она: со мной лейтенант держалась с той исчерпывающей уставной сухостью, с какой держатся люди, которых начальство однажды застало у шеста. Однако горячая кровь криптогрека и врождённый эгоцентризм требовали драмы, и Айк организовал её себе сам — из подручных материалов, силами одного исполнителя. Заговорить со мной о подобном он не смел и, подозреваю, боялся даже формулировать. Оставалось сверлить Анфису взглядами и вести безмолвный процесс по делу об измене, в котором он один занимал сразу три должности: прокурора, потерпевшего и рыдающей публики.

Я не разубеждал. Ревнующий Пападакис гнал корабль лучше любого письменного приказа.

Через девятнадцать часов после выхода с орбиты вахтенный офицер доложил: прибыли.

Константинов Вал открылся с обзорного экрана ожерельем, которое забыл в пустоте какой-то великан: сеть тёмных бусин уходила от створа врат в разные стороны и терялась за пределами разрешения сканеров, а магнитные тросы между фортами угадывались только по навигационным меткам. Тысяча с лишним фортов; орудия уровня главного калибра; энергополя, умеющие срастаться в единый контур, — на деле эта дуга останавливала целые флоты. С экрана на нас смотрели мёртвые корпуса: ни ходовых огней, ни подсветки причальных створов, ни одного живого сигнала на весь сектор. Крепость не спала. Крепость лежала в обмороке.

— Прибыли, — сказал Айк и всё-таки не удержался: — Александр Иванович, караван будет здесь почти через сутки. Тогда зачем было так спешить? — Произнося это, он ухитрился метнуть в сторону Завадовской взгляд, полный такого укора, словно спешку изобрела лично она.

Вопрос был законный. Отвечать словами я не стал — отчасти из педагогики, отчасти потому, что ответ уже шёл к нам сам: от единственного форта, где теплилось дежурное освещение, отвалил катер.

Катер привёз коменданта. Контр-адмирал Беспалов на вид был сухим стариком с лицом человека, полжизни читавшего ведомости при плохом освещении, и выправкой, которую пенсия так и не сумела отменить; поднявшись на мостик, он обвёл его коротким инвентаризационным взглядом — я почти услышал, как в его голове щёлкают графы «наличие» и «состояние», — и козырнул.

— Господин контр-адмирал. Докладывать буду коротко: топлива нет.

— Совсем? — уточнил я, хотя ответ читался в его глазах.

— Ни капли. — Он выложил на стол планшет с ведомостями, и ведомости были аккуратны, как надгробия. — Вице-адмирал Суровцев, уходя, откачал интарий из всех баков. Из всех, Александр Иванович. Подчистую.

— А вас оставил при должности?

— А меня оставил. — Беспалов усмехнулся одними углами рта. — Поначалу смотрел так, словно прикидывал, у какой переборки меня поставить: я ведь его величеству служу, теперь… а это нынче у некоторых проходит по расстрельной статье. Потом махнул рукой. Старик, пенсия, приставлен следить за железом — какой с такого спрос. Я и слежу. Железо в исправности. Летать ему только вот не на чем.

— Как экипажи?

— Минимальные, по штату. Дайте топливо — и форты оживут. Стрелять они не разучились.

Последнюю фразу он произнёс с тихой обидой за вверенное железо — так говорят о незаслуженно забытых людях.

— Благодарность за то, что вы живы, мы Валериану Николаевичу передавать не станем, — сказал я. — Перебьётся.

— Как прикажете, — согласился комендант с видимым облегчением.

Дальше мы считали. Хорошая новость имелась одна: форты действительно были исправны — старик следил за ними так, как иные не следят за собственным здоровьем. Плохие новости выстраивались в очередь. Танкер, ползущий к Валу, я знал до тонны: его интария хватало на дозаправку примерно сотни фортов, и то при условии, что часть уйдёт на прокорм самих буксиров. Сто фортов из тысячи с лишним — гарнир вместо обеда. Дальше вступала скорость: буксиры дотащат эту самую сотню до Суража-4 не раньше чем через четверо суток с момента собственного прибытия сюда. А прибудут они только через сутки. Итого пять дней. Пять дней его величество будет смотреть в небо, где нет ничего, кроме двадцати побитых вымпелов Настасьи Зиминой, а Валериан Суровцев с полными баками краденого интария — гулять где-то рядом. Для человека его аппетитов пять дней — вечность возможностей.

Двадцать побитых вымпелов на орбите — это ведь не отметки на тактической карте. Это экипажи, которые встанут между Суровцевым и мальчиком на троне и лягут все, до последнего потухшего маркера. Включая «Елизавету Первую»… Подобный расклад я в этой войне уже видел и пересматривать не собирался.

Расклад не нравился мне настолько, что я перестал его перекладывать. Есть род задач, которые не решаются имеющимися средствами, — значит, следовало сменить средства.

— Капитан Пападакис, — приказал я, когда катер Беспалова отвалил от борта, оставив мне помимо технических моментов все разведанные по сектору за последние три месяца. — Корабль к переходу. Штурман, курс на кольцо.

Айк просиял и уже открыл рот — надо полагать, скомандовать разворот на Сураж, но проследил мой взгляд на обзорный экран и осёкся.

— К переходу… — повторил он медленно, как человек, проверяющий слово на вкус. — Александр Иванович, это же стационарные врата. Они ведут в «Лиду».

— Я знаком с картой, капитан.

— В «Лиду»! — Голос его подскочил на полтона. — Там же американцы! Полгода как, с самого вторжения! Вся провинция под ними, там их гарнизоны, их патрули, их…

Он задохнулся и посмотрел на меня так, словно ждал, что я рассмеюсь и отменю. Я не рассмеялся. Створ врат висел прямо по курсу — кольцо редких маячков, за которым лежала русская национальная провинция, полгода как учившая чужой язык. Времени у нас не оставалось даже на страх.

— Прыгаем, — сказал я…

Кольцо выпустило нас так же буднично, как и приняло. Стационарным вратам безразлично, кого возить. Секунда вывернутой наизнанку тошноты, слепые обзорные экраны, короткое ощущение, что тебя разобрали и собрали заново, перепутав пару винтов, — и «2525» повис в системе «Лида».

— Переход завершён, — доложил штурман голосом человека, который с куда большим удовольствием доложил бы обратное.

Мостик не дышал. Айк Пападакис вцепился в подлокотники командирского кресла, будто проверял их на отрыв, и смотрел на оживающие экраны с лицом грека, которому объяснили, что на этот раз троянский конь — он сам. Ноздри у него раздувались, пальцы искали на подлокотниках несуществующие кнопки. Храбрость Айка всегда нуждалась в разбеге, и я дал ему время на разбег.

«Лида» открывалась перед нами постепенно, слоями, по мере того как сканеры снимали с пустоты покров за покровом. Звезда в центре, штатный хоровод планет, штатные навигационные маяки — и мёртвые трассы. Когда-то здесь ходили караваны: наша национальная провинция жила торговлей, перевалкой, всем тем муравьиным трудом, который не попадает в сводки, пока не прекратится. Теперь коридоры движения стояли пустыми, как комнаты выселенного дома, и в этой пустоте оккупация чувствовалась острее, чем в любом гарнизоне.

Пока сканеры работали, я мог позволить себе дать ответ на вопрос, который Айк задал мне у Вала. Тогда я ответил курсом. Курс — язык выразительный, но небогатый; кое-что приходится договаривать словами.

Полгода назад, войдя в «Лиду», американцы видели в ней прихожую. Вешалка, зеркало, коврик — и дверь в «Сураж», за которой начинался прямой коридор на «Новую Москву». В эту дверь они стучались несколько раз, большими силами и с полной серьёзностью намерений. Открывать выходил Константинов Вал. Судов-генераторов тогда ещё не существовало, флоты ползали между звёздами только через стационарные врата, а врата запирались Валом наглухо: сотни стволов главного калибра, наведённые на узкий створ, превращают любое наступление в очередь в мясорубку. Янки прикинули стоимость очереди и стучаться перестали. Наступление выродилось в стояние, стояние — в скуку, а скука разоряет военный космофлот вернее сражений.

Дальнейшее я узнал за час до прыжка от контр-адмирала Беспалова. У старика, помимо ведомостей, обнаружилась разведка: казаки, ходившие на «чайках» сквозь врата в оккупированную систему с регулярностью пригородного парома. Чем меньше корабль, тем легче ему прикинуться сбоем чужой аппаратуры; «чайки» прикидывались виртуозно.

— Откуда сведения? — спросил я коменданта, когда тот выложил суть.

— Казачки, Александр Иванович. Ходят через створ, как к тёще на блины. — Беспалов позволил себе вторую за встречу усмешку. — У противника там одиночный тяжёлый крейсер, а также несколько эсминцев и фрегатов охранения. Больше за это время ничего крупнее не наблюдаем.

— Надёжность сведений?

— Головой отвечаю. Другой ценности у меня всё равно не осталось.

Донесения складывались в ясную картину. Первым из «Лиды» ушёл 1-й ударный космофлот Коннора Дэвиса — туда, где дела у янки шли веселее; сам Дэвис, как известно, позже был тяжело ранен, и я стараюсь вспоминать об этом без неприличного удовольствия. Получается через раз. За первым ударным потянулись остальные: большую часть сил американцы увели в собственные национальные системы. Причин имелось две, обе уважительные. Первая — серьёзные потери от русского оружия. Вторая — адмирал Дрейк, мятежный и непредсказуемый, объявившийся в их собственных звёздных дистриктах. Когда-то в «Бессарабии» мы с Дрейком были временными союзниками; я разорвал тот союз, разглядев, с какой лёгкостью старый лис жертвует фигурами чужого цвета. Теперь его манёвров боялись уже соотечественники: перспектива гражданской войны в тылу отрезвляет любого завоевателя — наша собственная история тому наглядное пособие. Так «Лида» из плацдарма превратилась в чулан.

Разговор, который сделал прыжок возможным, состоялся, пока крейсер выходил на разгонную прямую к створу. Айк явился ко мне со всей решимостью человека, у которого решимости нет.

— Александр Иванович. Как командир корабля я обязан спросить. Зачем мы туда летим?

— Затем, что у Лиды-5 стоят трофеи, — сказал я. — Русские корабли, которые янки набрали за полгода вторжения. Стоят без дела: перегонять в метрополию хлопотно, бросить жалко. Американцы запасливы, Айк. Это их сильная национальная черта, и сегодня она работает на нас.

— Для буксировки… — Он сообразил на лету: считать выгоду этот человек умел быстрее любого корабельного вычислителя. — Вы хотите взять их корабли под форты.

— И их интарий. Склады у Лиды-5 должны быть полны — запасливость, смотри выше. И третье. От планеты до врат восемь часов хода. Понимаешь? Не четверо суток. Одна долгая вахта — и трофейный караван у створа. К Суражу можно привести в несколько раз больше фортов — и в несколько раз быстрее.

Пападакис молчал секунд пять. По его меркам — эпоха.

— А если нас поймают? — выговорил он наконец. — Я реалист, Александр Иванович. «2525» — не «Афина». Где линкор в таких переделках пострадает. Мой крейсер быстро превратиться в груду железа. Нас раскатают за четверть часа, и это если у их канониров в тот день выходной.

— Не поймают.

— Вы не можете этого знать!

— Могу. Ловят того, кто убегает. Мы же убегать не планируем.

Возразить капитану было нечего, согласиться — страшно. Айк застрял между этими двумя берегами и на глазах тонул: открыл рот, огляделся в поисках союзников — и совершил стратегическую ошибку: посмотрел на лейтенанта Завадовскую, которая принесла прокладку перехода и задержалась у кресла.

— Разрешите, господин капитан? — Анфиса Сергеевна подняла голову от планшета, и глаза у неё блестели совершенно не по-уставному. — По-моему, план великолепный.

Айк посмотрел на неё, как смотрят на любимого свидетеля, перешедшего на сторону обвинения. В его картине мира старпом обязан разделять страхи командира, а не восторги залётного адмирала; скорость, с которой Анфиса выбрала сторону, он, подозреваю, подшил к своему безмолвному делу отдельным эпизодом. Оставшись в меньшинстве — один против двоих, не считая корабля, который слушался его, Айк вздохнул с глубиной оперного финала.

— Есть курс на створ, — буркнул он. — Прошу занести в вахтенный журнал: командир корабля становится исполнителем чужой воли.

— Заносите, капитан, — разрешил я. — Потомки оценят вашу предусмотрительность.

Теперь чужая воля висела в оккупированной системе, и сканеры заканчивали первый обзорный круг. Встречали нас, я оказался прав и намерен хвастаться этим при каждом удобном случае, только разведывательные зонды: россыпь казённого американского железа, добросовестно вращавшего антеннами по всему периметру створа. Ни перехватчиков, ни патрульной пары, ни хотя бы грозного окрика по общему каналу. Зонды сделали своё дело без драматизма: сняли с нас сигнатуру, оцифровали и погнали доклад в сторону центральной планеты — фотонная почта у янки работала исправно, надо отдать должное. Я представил себе дежурного офицера на Лиде-5, который читает это донесение и не верит собственным глазам: одиночный русский крейсер, открытый курс, никакого прикрытия. Мне было его почти жаль. Донесение выглядело как ошибка аппаратуры, а ошибкам штабы верят в последнюю очередь.

— Нас увидели, — констатировал Айк тоном судебного медика.

— На это и расчёт.

— На это… — Кресло повернулось вместе с ним. — Александр Иванович, я стараюсь. Я честно стараюсь понимать вас с первого раза. Объясните: зачем нам, чтобы нас видели?

— Затем, что прятаться в чужой системе дольше и дороже, чем пройти по ней хозяином. Курс на Лиду-5, капитан. Самый полный.

Айк набрал воздуха для возражения — и выпустил его без слов. Есть род приказов, к которым вопросы не прилагаются; за недели совместной службы он научился распознавать их по одной интонации. Курс лёг на планету — не обходными дугами, не в «тумане войны», без глушилок и маскировочных зондов, какими пользуются в чужой системе все нормальные люди. Открыто. По прямой. Парадным, можно сказать, строем из одного-единственного корабля.

— Это даже не разведка боем, — пробормотал Айк, выводя крейсер на трассу. — Это визит в пасть ко льву. С предварительным докладом о времени прибытия.

— У пасти льва есть одно достоинство, капитан. Изнутри отлично видно зубы.

— Утешительно, — хмыкнул Пападакис. — Передам экипажу. Пусть любуются.

На этом его остроумие иссякло, и он перешёл на греческий — вполголоса, нараспев. Молился Айк основательно, как делал всё, что касалось лично его: за первые часы, судя по интонациям, он согласовал наше предприятие со всеми святыми, когда-то отвечавшим за мореплавание, а когда те закончились, привлёк святых смежных специальностей. Я не мешал. Молящийся Пападакис держал курс твёрже спокойного.

Спокойствие моё было честным, не строевым. Объяснять его я пока никому не собирался — некоторые расчёты дешевеют от предъявления, но в общих чертах оно опиралось на арифметику пустоты. В системе, где некому устраивать засады, любой, кто выйдет навстречу, выйдет от планеты по той же прямой, по которой шли мы. Прямая — самая честная из линий: на ней всё видно издалека, и видно обоим. Айку я этой геометрии не читал. Каждому своё: ему — святые, мне — чертёж.

Часы перехода тянулись во флотском жанре ожидания. Вахты сменялись, Завадовская докладывала, что сектор чист, экипаж прошёл положенные стадии — от «мы все умрём» до «а кок сегодня превзошёл себя»: человек привыкает к смертельной опасности со скоростью, которая сделала бы честь любому другому его навыку. Айк исчерпал святых и перешёл к прямым переговорам с судьбой, успевая между раундами бросать на старпома взгляды, в которых укор мешался с нежностью в пропорции, неизвестной химической науке. Я по-прежнему делал вид, что не замечаю. У всякой ревности есть полезная фаза: пока она не мешает службе, она украшает усердие.

А потом сканеры дальнего обнаружения ожили.

— Три цели! — Голос вахтенного офицера подобрался. — Пеленг устойчивый, идут от планеты, курс встречный. Классифицирую: тяжёлый крейсер и два эсминца сопровождения.

Внутри Айка что-то оборвалось — мне показалось, я расслышал звук. Он побледнел от лба вниз, как бледнеют южные люди, всерьёз и целиком, и вцепился взглядом в тактическую карту, где три отметки неторопливо ползли навстречу. Завадовская, не дожидаясь команды, уже гоняла расчёт сближения; пальцы её летали над пультом, и только побелевшие костяшки выдавали цену этого спокойствия.

— Тяжёлый крейсер, — повторил он. — Александр Иванович, наш калибр против его калибра — это не спор, это некролог с приложениями. Приказывайте на разворот, пока не поздно! Скорость позволяет, до врат дотянем раньше, чем они выйдут на дистанцию залпа!

Я не ответил. Я смотрел на карту, где под встречной отметкой сканеры дописали идентификатор и, наконец, название. Название я перечитал дважды: не потому, что не поверил, а потому, что такие подарки судьбы принято перечитывать.

Что ж. Иногда вселенная играет и на нашей стороне.

Я кивнул — удовлетворённо, как кивают старому знакомому через зал, и почувствовал, что улыбаюсь. Айк позже назовёт эту улыбку загадочной. Я назвал бы её точной.

— Отставить разворот, капитан Пападакис.

— Но, господин контр-адмирал!..

— Идём прямо на них, — приказал я.

Айк отреагировал на приказ, как всякий разумный человек отреагировал бы на предложение прогуляться по минному полю: сначала не поверил, потом поверил, и от этого стало только хуже.

— Прямо на них, — повторил он, разворачиваясь ко мне вместе с креслом. — Господин контр-адмирал, вы же видите то же, что и я. Это учебник. Первый курс, раздел «Как погибают одиночные крейсера». Тяжёлый связывает нас боем, виснет на нашем поле всем калибром, а эсминцы… — Палец упёрся в две меньшие отметки. — У них таранные форштевни, Александр Иванович. Заходят с флангов и вскрывают борта, как жестянки с килькой. Оба. Одновременно. Этой схеме тысячу лет, и за это время она никого не пощадила.

— Хорошо излагаешь. Тебе бы лекции читать в Академии ВКС.

— Мне бы дожить до пенсии! — Он сглотнул и сбавил на полтона. — Разворот, а? Дистанция позволяет, ход позволяет. Бегство при таком раскладе — логика, а не трусость.

— Мы выиграем этот бой, капитан, — сказал я, улыбнувшись, и прозвучало это буднично, как прогноз погоды на завтра.

Айк набрал воздуха для второго захода, но опоздал: «2525» уже доворачивал нос, и палубу мягко повело — компенсаторы съедали разгон, но не весь; остаток отдавался в колени, как далёкий поезд отдаётся в перрон. Вахта переглянулась и промолчала. В этом молчании вера была замешана с фатализмом примерно поровну, и выяснять точную пропорцию я не стал. Я не собирался ждать, пока чужой учебник раскроется на нужной странице, мы легли на курс атаки первыми. Навязать противнику собственную повестку — удовольствие особого рода; взаимным оно не бывает.

Американцы отозвались немедленно. Не огнём — вызовом.

— Запрос связи с крейсера противника, — доложила лейтенант Завадовская. — Штатный протокол, шифрованный канал.

— Не отвечать.

— Есть не отвечать. — Пауза в одну восьмую такта. — Связист у них нервный: интервалы между запросами сокращаются быстрее, чем положено по их же уставу.

Бровь её поднялась на миллиметр — в исполнении Анфисы Сергеевны это целая петиция, но канал остался нетронутым. Вызов повторился примерно через минуту. Потом ещё раз, длиннее и настойчивее: так звонят в дверь, за которой явно кто-то есть и явно делает вид, что его нет. Мы шли на сближение, дистанция таяла, и наше молчание, судя по частоте попыток, действовало на нервы лучше любого ответа.

На четвёртой попытке они бросили протокол и вывалились в открытый эфир. Командорский баритон ворвался на мостик без стука — английский, гневный, помятый на сгибах:

— Русский крейсер! Мне плевать, что вы, раски, забыли в этой системе! Какого дьявола вы идёте на сближение⁈ Смените курс и убирайтесь к своим, пока от вас не осталось облако пара! Подтвердите приём, чёрт бы вас побрал!

Изображения не было — голос, только голос: видео они принципиально не включали. Я слушал, наклонив голову, как слушают знакомую мелодию в чужом исполнении. Интонация — не слова, именно интонация — была из тех, что слышишь однажды и потом узнаёшь из тысячи. На словах «убирайтесь к своим» внутри щёлкнуло и встало на место; я отметил это про себя, убрал отметку в дальний ящик и запер. До поры. Улыбку прятать не стал — она проходила по другому ведомству.

— Ответ будет? — спросила Завадовская.

— Будет. Носовые батареи. Огонь.

«2525» ударил плазмой с предельной дистанции — залп ушёл красиво, дошёл честно и растёкся по фронтальному полю американца во всём великолепии своей бесполезности. Ещё год назад такое попадание открывало счёт. Теперь между нами и счётом стояла свежая выдумка профессора Гинце — перераспределение защитных полей: фронтальное, бортовые и кормовое перестали быть четырьмя отдельными стенками и сделались одной, перетекающей туда, куда бьют. Новинка разошлась по всем космофлотам со скоростью, с какой расходится всё, что продлевает жизнь, американский не стал исключением. На тактической карте это выглядело почти нарядно: контур американского поля вспыхивал в точке попадания, бледнел — и тут же наливался снова, соседние сегменты отдавали мощность, как соседи по коммуналке одалживают соль: ворча, но исправно. Дуэль на дальней дистанции превратилась в упражнение по переливанию мощности: можно час поливать противника огнём и просадить его общее поле дай Бог наполовину.

Час у меня был. Желания провести его столбом посреди чужой системы — не было. Каждая минута этой пальбы работала на хозяев: разведзонды своё дело сделали, где-то за орбитами наш силуэт уже сверяли с каталогами и готовили доклад наверх, и чем дольше мы тут стояли, тем обстоятельнее выходил доклад.

Американец ответил — и по всему чувствовалось, что вынужденно, из одного служебного приличия: нельзя же, чтобы в тебя стреляли, а ты молчал. Его залпы расплылись по нашему полю той же бессмысленной радугой. Обе стороны добросовестно изображали артиллерийский бой по переписке.

— Поле противника — девяносто четыре процента, — Завадовская читала цифры с интонацией биржевой сводки по бумаге, которая никогда не вырастет. — Наше — девяносто шесть.

— То есть к обеду четверга, — подытожил Айк, — кто-то из нас поцарапает другому краску.

Эфир ожил снова.

— Последнее предупреждение, раски! — Баритон стал ниже и злее. — Разворачивайтесь, мать вашу, и уходите домой! Повторять не буду!

Считал он себя неаккуратно — «повторять не буду» шло по счёту уже не то четвёртым, не то пятым, — но дело было не в счёте. Одновременно с его словами обе малые отметки стронулись и поползли в стороны: эсминцы расходились, начиная охват.

— Вот! — Айк подскочил и ткнул в карту с торжеством человека, выигравшего спор о конце света. — Я же говорил! Слово в слово! Фланги! Сейчас крейсер повиснет на нас всерьёз, а эти двое разгонятся — и всё, приехали. Форштевень в борту не лечится!

— Айк, — сказал я, не отрывая взгляда от карты, — тебе ничего не кажется странным? Нас в который раз — криком, с руганью, по открытому каналу уговаривают развернуться и уйти. Янки самолюбивы, как дуэлянты старой школы. Чужака, который лезет на рожон, они не отговаривают — они делают из него наглядное пособие и рассылают запись по всем флотам. А этот уговаривает. Настойчиво. Почти умоляет.

Пападакис моргнул. Мысль пробивалась сквозь панику медленно, как пехота по болоту, но пробивалась.

— Действительно… странно, — признал он. — Ни разу не слышал, чтобы они просили уйти. Тем более так долго. — И тут же вернулся в исходное состояние: — Только нам от их странностей не легче! Фланги, господин контр-адмирал!

Фланги действительно были. Крейсера висели друг против друга, обмениваясь бесполезными залпами, а эсминцы набирали ход по расходящимся дугам — неторопливо, обстоятельно, как двое санитаров, заходящие к буйному пациенту с двух сторон.

— Штурман, — сказал я, — разворот вправо. Резко. Самый полный вперёд.

Вот тут сказалась порода. «2525» был крейсером по имени и калибру, а по ходу и повадкам — эсминцем-переростком: разворот, от которого на линкоре падают незакреплённые предметы и репутации, он выполнил одним слитным движением. Мы сорвались с линии дуэли и пошли на правый эсминец — не туда, где он был, а туда, где он окажется. Корпус загудел на низкой ноте, компенсаторы вышли к пределу, и по мостику прокатился особый рабочий шум: доклады стали короче, руки — быстрее, а бояться сделалось некогда, что для экипажа лучший из известных мне видов храбрости.

Дистанция сокращалась неприлично быстро, и капитан эсминца первым понял то, что обязан был понять: его таранный форштевень хорош против подставленного борта, но встречный бой с крейсером для эсминца — жанр короткий и целиком трагический.

Дальше случилось то, чего я не приказывал. Анфиса вывела перехват их эскадренной частоты на общую трансляцию мостика — сама, не спрашивая, в обход всех наставлений по связи. Лучшего решения на этом отрезке боя не принял никто: экипажу полезно слышать, как паникует противник, — это питательнее любой политбеседы. Я поймал взгляд Анфисы и коротко кивнул. Она кивнула в ответ и вернулась к пульту с видом человека, который не сомневался ни в своём решении, ни в моём кивке.

Переговоры у американцев вышли краткие, но берущие за душу. Капитан эсминца интересовался у командора — в выражениях, от которых наш автопереводчик дважды предложил повысить уровень цензуры, — видит ли тот, что русский крейсер идёт на него, на него лично, и что ему, капитану, с этим счастьем теперь делать. Командор ответил в том смысле, что отходить. Капитан к тому моменту отходил уже секунды три: эсминец переломил курс и почти бегом вернулся под прикрытие орудий тяжёлого крейсера, бросив фланговый заход, как бросают дурную привычку, — сразу и с облегчением.

— Какая экспрессия, — пробормотал Айк, на секунду забыв бояться. — Запишите кто-нибудь.

— Не преследовать, — сказал я, хотя никто и не порывался. — Разворот. Нос снова на крейсер противника.

Мы описали дугу и снова пошли на тяжёлый крейсер — а заодно и на эсминец, прижавшийся к его борту, как цыплёнок к наседке. Ордер американцев пришёл в движение: наседка с цыплёнком перестраивались, разворачиваясь к нам фронтом и пряча борта, и в этой суете было приятно узнавать собственный почерк. По перехвату было слышно, как командор раздаёт указания — уже без ругани, устало, голосом человека, у которого утренний план на день разошёлся с действительностью ещё до обеда.

Второй эсминец решил, что настала его очередь, и начал сближение слева, выцеливая наш фланг. Я дал ему разогнаться до середины манёвра и скомандовал «форсаж». «2525» развернулся и рванул навстречу; точка встречи выросла у американца прямо по курсу — много ближе и много раньше, чем ему хотелось бы. Второй капитан оказался понятливее первого: не тратя эфир на жалобы, он молча и очень быстро вернулся в прежние координаты и дальше наблюдал оттуда, всем силуэтом излучая служебное рвение. Показательным было другое: на этот раз командор не произнёс в эфир ни слова. Молчание человека, который до сих пор не умолкал, сообщает о положении дел больше любого рапорта.

Настырности у американцев было не отнять. От охвата они не отказались — сменили позицию и снова выпустили эсминцы по флангам, но теперь по максимально широкой дуге, далеко за пределами досягаемости: там их нельзя было ни перехватить, ни догнать. Замысел читался с карты без перевода: дождаться, когда крейсера сцепятся всерьёз на ближней дистанции, и уже без помех начать собственный разбег на наглый корабль раски.

— Ну и чего вы добились, господин контр-адмирал? — Айк обвёл рукой тактическую карту; язвительности в жесте хватило бы на двоих. — Те же эсминцы, только дуга шире. Схема на месте, итог по расписанию. Мы выиграли минут десять.

— Мы выиграли себе свободную полосу, — сказал я. — Посмотри внимательно. Эсминцы теперь так далеко, что ближайшие минут двадцать крейсеру никто не поможет. Он один. Мы одни. Пока эсминцы держались при нём, любое наше сближение кончалось форштевнем в борту — теперь они убрали себя с доски собственными руками и вернутся нескоро. Идеальные условия, чтобы начать собственную атаку.

Я ещё раз взглянул на строку с названием тяжёлого крейсера в углу тактической карты. Название никуда не делось и означало всё то же.

— Собственную… — Айк осёкся; понимание доходило до него с той же скоростью, что и в прошлый раз, только теперь ему было куда страшнее. — Нет. Нет-нет-нет. Вы не…

— Курс на крейсер, капитан. Идём на таран.

— Дистанция сто двадцать тысяч, сближение устойчивое, — штурман считал вслух так ровно, будто зачитывал прейскурант. За весь поход я не слышал от него ничего, кроме цифр, и начинал подозревать, что цифрами он разговаривает и дома.

— Сто, — добавил он через полминуты. — Девяносто.

Окно для этого броска было выиграно честно: эсминцы уходили по своим широченным дугам, и каждая секунда их красивого, безопасного, недосягаемого полёта работала теперь против них — вернуться к своему крейсеры быстрее чем за четверть часа они не могли при всём желании, а желания там сейчас хватило бы на целую эскадру. Маршевые «2525» держали полную тягу; палуба отзывалась ровной низкой дрожью, обзорные экраны понемногу теряли звёзды — тяжёлый крейсер американцев рос в них с наглядностью, от которой хотелось отодвинуться вместе с креслом.

Айк отреагировал на сближение делом: первым на мостике пристегнулся к креслу-лонжерону, показав время, достойное занесения в корабельные нормативы, и на всякий случай дважды проверил замок.

Есть особый сорт храбрости: человек убеждён, что всё кончится скверно, и всё-таки делает положенное — быстро, точно и по уставу. Пападакис владел этим сортом в совершенстве, поэтому спорить дальше не стал, а ушёл в процедуры, как иные уходят в работу от горя.

— Внимание всем постам, — объявил он по общекорабельной трансляции голосом, в котором паника была отглажена до официального хруста. — Приготовиться к тарану. Задраить переборки по боевому расписанию, экипажу зафиксироваться. — Он снял палец с клавиши и повернулся ко мне: — Вы ведь понимаете, что после этого мой крейсер будет выглядеть как консервная банка, которую открывали ломом? Нос в гармошку, отсеки на списание, и это если повезёт.

— Во-первых, — сказал я, — у «2525» форштевень из нимидийской стали. Ты сам на него не поскупился — из денег, выигранных у Наливайко. Отличное, между прочим, вложение: редчайший случай, когда карточный выигрыш конвертируется в непробиваемость.

— Это не повод проверять его на прочность каждый вторник!

— Во-вторых, посмотри на их нос. Внимательно посмотри.

Айк прищурился, растянул проекцию на пол-экрана — и увидел наконец то, что было видно ещё с подхода: бронированного таранного носа у американца не имелось. Гладкий штатный обвод, гнёзда антенн, обычная обшивка — ни намёка на усиление.

— … Действительно, — пробормотал он с интонацией человека, которому объявили, что страшный счёт выписан не ему. — У них нет тарана. То есть нос есть, но…

— Ответный удар обойдётся твоему крейсеру дешевле, чем ты его уже мысленно оплакал. И в-третьих. — Я выдержал паузу ровно той длины, чтобы Айк успел испугаться заново. — Мы не собираемся таранить его всерьёз.

На мостике стало очень внимательно. Штурман впервые за вахту поднял глаза от пульта. Завадовская повернула голову — на этот раз вместе с бровью. Непонимание в рубке достигло концентрации, при которой его можно было бы сливать в аварийные баки, но вслух не спросил никто: экипаж, минуту назад переспрашивавший каждый второй приказ, нынче ограничился переглядкой. Этот прогресс был оплачен всеми нашими предыдущими манёврами, и я ценил его дороже любых рапортов о боеготовности.

— Семьдесят тысяч, — сказал штурман, вернувшись к цифрам. — Шестьдесят.

Американец на сближении не молчал. Его носовые батареи били теперь в упор, залпы ложились всё чаще и злее, и наше фронтальное поле глотало их, отдавая проценты уже не по одному: Завадовская размеренно называла цифры — восемьдесят девять, восемьдесят семь, восемьдесят четыре. На такой дистанции перестрелка наконец обрела вес, и ещё десяток минут подобного обмена сделал бы цифры по-настоящему неприятными. Десятка минут у американца не было.

— Ход не увеличивать, — приказал я. — По моей команде — снизить.

— Снизить⁈ — Айк дёрнулся против ремней, насколько они позволяли, то есть сантиметра на полтора, но с большим чувством. — Александр Иванович, вот же он! Мы уже почти! Сейчас разорвём ему обшивку, довернём — и…

— Снизить ход, капитан. Повторяю: снизить.

Приказы дважды я повторяю редко, и Айк это знал. Он издал звук, какой издаёт человек, подписывающий заведомо убыточный контракт, и скомандовал:

— Тормозные маневровые — полная тяга! Гасить ход!

«2525» словно споткнулся о невидимый порог. Торможение вдавило нас в ремни; носовые сопла взвыли на полной тяге, гася разбег тысячами тонн встречного усилия. Ремни врезались в плечи, каркасы кресел отозвались скрипом, где-то за переборкой обиженно звякнуло то, что не успели закрепить после прошлого разворота. Американец к этому моменту занимал весь обзорный экран — уже не отметка и не силуэт, а стена металла со швами, заклёпками и потёками эксплуатации: такое видишь только в те несколько секунд, за которые чужой борт становится твоей ближайшей действительностью. Штурман продолжал считать — «двадцать. Пятнадцать. Десять», — и в его прейскуранте впервые прорезалось что-то человеческое: считал он чуть быстрее, чем требовалось.

Удар.

Вместо того чтобы вспороть американца от носа до реакторных, мы тяжело, всем весом, толкнули его — в лучшем случае в десятую часть той силы, на которую пишутся наставления по таранному бою. Хрустнуло и смялось — у них: носовые отсеки американца сложились внутрь на глубину пары переборок. Нам достался длинный гул по корпусу, посыпавшийся с креплений мелкий инвентарь и одна сорванная антенна.

— Доклад по носу! — крикнул Айк.

— Форштевень цел, деформаций нет, — отозвался пост живучести с лёгким недоверием к собственным приборам.

У американца дела обстояли заметно хуже. По его носу расползлось тёмное пятно смятого металла, из разорванных магистралей коротко ударило облачко замёрзшего пара и тут же осеклось — аварийные переборки у них сработали штатно. Завадовская доложила, что внутренние аварийные частоты противника вспыхнули все разом; в переводе с радиотехнического это означало, что в ближайшие минуты экипажу тяжёлого крейсера будет чем заняться помимо нас.

— Тросы, — сказал я. — Магнитные, все четыре. Крепим намертво.

На мостике сделалась пауза длиной ровно в один недоверчивый вдох. Затем команда лейтенанта Завадовской отработала как на учениях: из бортовых ниш вышли четыре гарпуна с магнитными головками, пересекли остаток дистанции и вошли во внешнюю обшивку американца с той обстоятельностью, с какой хороший плотник вгоняет гвоздь в податливую доску. Захваты раскрылись под обшивкой, светящиеся тросы выбрали слабину и встали струнами. Теперь нас с американцем связывало нечто более прочное, чем взаимный интерес, — четыре нити, каждая из которых держала вес эсминца.

Американец очнулся и попытался отползти. Маневровые его плюнули факелами — раз, другой; корпус тяжёлого крейсера накренился, тросы натянулись до звона в эфире, и вся его тяга ушла в то, чтобы сдвинуть нашу общую сцепку на десяток метров в сторону. На тактической карте это выглядело одновременно жалко и поучительно: корабль ворочался на привязи, как баржа у пирса. Потом сопла его погасли — на той стороне сообразили, что рабочее тело расходуется, а результат не наступает, крен выровнялся, и сделалось окончательно ясно: расписание этого дня отныне составляем мы.

— Расцепиться смогут? — спросил я.

— Только резать, — отозвался дежурный оператор. — Час работы снаружи, если им никто не будет мешать.

— Им будут мешать, — пообещал я. Каким именно образом, я уточнять не стал: у хорошей фразы должен оставаться запас хода.

Айк смотрел то на карту, то на меня, и по его лицу — открытому, честному лицу человека, ни разу не выигрывавшего у Наливайко, читалась вся траектория его мысли. Сначала его контр-адмирал отказался убегать, когда бежать было и можно, и разумно. Потом отказался таранить всерьёз. Теперь, когда удача наконец повернулась к нам лицом и покалеченного американца можно было отойти, разогнаться и добить, — его контр-адмирал отказался добивать и намертво пришвартовался к противнику посреди боя. В сумме выходил диагноз, и Айк держал его на языке из последней вежливости. Дружба дружбой, но в его картине мира существовал устав, а в уставе не существовало нас — пришвартованных к американскому тяжёлому крейсеру посреди чужой звёздной системы.

— Мы сцепились с ним, — произнёс он осторожно, как разговаривают с человеком на карнизе. — Намертво. Без расцепки. Вместо того чтобы добить. Так не делает никто, Александр Иванович. Никто и никогда. Из нормальных людей, конечно…

— Знаю, — сказал я. — Потому и делаю.

— Это не ответ, господин контр-адмирал.

— Это лучший из ответов, доступных тебе до конца ближайшего получаса. Подумай сам: приём, которого нет в наших наставлениях, отсутствует и в наставлениях противника. Всё, чего противник не репетировал, он делает медленно и скверно — а время теперь работает на того, кто заранее знает свой следующий шаг.

Айк открыл рот, подержал его открытым и закрыл: возразить было нечем, а запомнить стоило.

Я поднял руку с браслетом и вызвал по личному каналу:

— Полковник Дорохов? Васильков. Все три взвода «морской» пехоты — в ангар, к шаттлам. Полная боевая выкладка. Построение — коробками, перед камерами: так, чтобы в кадр вошли все до последнего человека. — Пауза. — Да, полковник, вы правильно расслышали. Именно перед камерами. Строимся красиво.

В динамике браслета помолчали ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы проглотить все уставные вопросы разом.

— Есть построение перед камерами, — ответил Кузьма Кузьмич. — Есть красиво.

Переспросил он, надо отдать ему должное, один раз и исключительно про камеры. Про остальное — включая то, что трём взводам предлагалось штурмовать тяжёлый крейсер с экипажем почти втрое больше их собственного числа, — он не спросил вовсе: старая школа, вопросы после боя.

Вот тут Айк дозрел окончательно.

— Что вообще происходит? — Голос у него был уже не паникующий — заблудившийся. — Абордаж? Вы собираетесь брать его на абордаж тремя взводами? Зачем нам ближний бой, когда… да даже если так! Мы завязнем в их коридорах на часы, а эсминцы уже легли на курс — вот они, полюбуйтесь! — Он ткнул в две отметки, которые сошли с широкой дуги и честно разгонялись к нам с двух сторон, набирая ход с энтузиазмом людей, которым дважды за день напомнили об их прямом назначении. — Через несколько минут в двух бортах моего прекрасного крейсера будет по дыре, потому что у их-то эсминцев с форштевнями всё в полном порядке!

К финалу монолога Аякс Пападакис приобрёл цвет спелого граната, а пот на его лбу собрался в крупную, честную, рабочую испарину.

— Айк, — сказал я. — Не волнуйся. И следи за давлением: ты мне нужен живым и с ясной головой.

— Не волноваться, — повторил он без всякого выражения, как повторяют иностранное слово, значение которого тебе только что объяснили, но оно не прижилось. Потом покосился на карту с эсминцами, на сцепленный с нами крейсер, на меня — и волевым усилием вернул себе цвет лица, совместимый со службой.

— Вызов с крейсера противника не прекращается с момента сцепки, — доложила Завадовская. — Непрерывный. Настойчивость почти личная.

Она уже держала руку над клавишей — не торопя меня и не скрывая, что ждала этого приказа с самой первой попытки американцев до нас докричаться.

— А вот теперь, Анфиса Сергеевна, ответьте им.

Центральный экран ожил раньше, чем Завадовская успела доложить о соединении: картинка собралась из помех в чужую рубку — залитую аварийным жёлтым светом, с людьми, пригнувшимися к пультам так, словно сверху капало, и на наш мостик обрушился голос. Автоматический переводчик, как педант и умница, честно передавал не только слова, но и децибелы.

— … всех до единого, вы меня слышите⁈ Раски! Я разнесу вашу лоханку на молекулы! Я развешу вас по шлюзам! Я сделаю из вашего корыта мемориал вашей же глупости! У вас шестьдесят секунд, чтобы расстыковаться и сдаться, потом я начну злиться по-настоящему! Мама Аделаида Смит учила меня прощать врагов, но про сегодняшний день у неё оговорки не было!

Тучный чернокожий командор в кресле чужой рубки кричал, не глядя в камеру, — куда-то вбок и вверх, где у него помещалось всё мировое зло разом. Мундир сидел на нём с отчаянием гарнизона осаждённой крепости, лоб блестел, руки летали над подлокотниками, не находя, за что ухватиться. У страха громкость всегда выкручена до упора; спокойный человек угрожает вполголоса.

Лейтенант Завадовская держала канал так, как держат на поводке крупную невоспитанную собаку: на её пульте светились уровни, фильтры и запись переговоров, и одним движением она убавила крик командора на четверть — без потери содержания.

— Перевод двусторонний, — предупредила она. — Он вас тоже услышит. Дословно. Машина передаёт даже интонации, так что рекомендую выбирать и их.

— Очень на это рассчитываю, — сказал я, глядя в камеру, и улыбнулся: — Ну, здравствуй, Абадайя.

Здесь мне придётся ненадолго остановить эту сцену, потому что в ней не понимал происходящего никто — ни на их мостике, ни на нашем, а читатель имеет право понимать раньше экипажа.

Тучного командора, как вы уже поняли, по-прежнему звали Абадайя Смит. Примерно полгода назад, в самом начале кампании Американской Сенатской Республики против Российской Империи, судьба сталкивала нас с ним несколько раз — и всегда посреди больших неприятностей. Я тогда командовал «Одиноким», и Абадайя пришёлся мне по нраву с первой же встречи: крикливый, как Айк, только вчетверо шире и вдвое выше; шутивший непрерывно, даже когда вокруг горело; и в каждой второй его шутке жила мама Аделаида Смит — женщина, судя по цитатам, суровая, мудрая и на всё имевшая мнение. Однажды я вытащил его из такой передряги, из которых не вытаскивают, — и он это помнил. Благодарить он умел так же оглушительно, как и угрожать, — разница была только в содержании. А он, сам того не желая, несколько раз выручил меня — и этого не заметил до сих пор.

Откуда я узнал, что он здесь? Никакой мистики — только факты. Ещё на той стороне перехода, у фортов, контр-адмирал Беспалов передал мне отчёты разведки. В них значилось: основные флоты американцев из «Лиды» ушли, в системе осталось охранение — одна эскадра, и головным её крейсером числился «Йорктаун». А «Йорктаун» — флагман Абадайи Смита. Остался ли он там, точно я знать не мог: флагманы меняют командиров чаще, чем командиры — привычки. Но очень надеялся.

Окончательно я убедился уже здесь, в «Лиде», слушая бесконечные вызовы, которыми американцы пытались достучаться до наглого русского крейсера, нарушившего их сонное охранение. Голос. Этот голос невозможно спутать ни с одним другим голосом в обитаемой части галактики. И манера: за всеми угрозами в этих вызовах слышалось отчётливое нежелание драться — совсем не то, что при наших первых встречах. Не то чтобы Абадайя был трусоват. Трусость и осторожность — разные профессии; Абадайя работал по второй. К тому же он видел несовершенство собственного корабля: у «Йорктауна» не было таранного носа, а у нас — был, и эта арифметика читалась с его стороны без калькулятора.

Ради него я и решился на весь этот рейд. Мне нужны буксиры со стоянки у Лиды-5, и дотянуться до них можно только через Абадайю. Уговорить? Дружба дружбой, но он офицер воюющей стороны, и просьба старого приятеля весит меньше присяги. Купить? Тоже не вариант: обидится, и правильно сделает. Запугать словами? Словесные угрозы он сам производит в промышленных масштабах и оптом же их обесценивает. Оставалось показать серьёзность намерений делом — так, чтобы стало видно: в случае чего я пойду до конца, и дойти — смогу. Ложный таран, мёртвая сцепка, три взвода в парадных коробках перед камерами — всё это было письмом, адресованным лично командору Смиту. Самый убедительный аргумент в переговорах — тот, который уже случился. Судя по голосу и лицу адресата, письмо дошло и было прочитано с выражением.

Не скажу, что мне нравилось писать такое письмо старому приятелю. Смятый нос «Йорктауна» ещё предстояло вписать в наши с ним отношения отдельной строкой. Но выбор у меня был небогатый: либо демонстрация силы сейчас, либо честный бой со всей его эскадрой потом — и во втором случае утешать маму Аделаиду Смит было бы уже некому.

Всё это пронеслось у меня в голове за те несколько секунд, пока Абадайя Смит поворачивался к экрану — на голос, назвавший его по имени. Он повернулся. Застыл. Рот его остался открытым на середине угрозы, и переводчик тактично умолк: переводить стало нечего. По широкому лицу командора прошла целая эпоха: узнавание, недоверие к узнаванию, проверка недоверия — он даже наклонился к экрану и прищурился, словно я мог оказаться помехой связи, — и наконец он расцвёл. Так улыбаются люди, которым только что отменили конец света.

— Сашья! — взревел он с прежней громкостью, но в совершенно другой тональности. — Сашья Васильков! Святая Мадонна, ты это видишь⁈ Из всех крейсеров всех флотов этой проклятой войны мне на нос сваливается именно он!

— Рад тебя видеть, Абадайя. Отлично выглядишь.

— Врёшь! Я выгляжу как человек, которому только что помяли крейсер! Но всё равно взаимно, дружище, взаимно!.. — Тут улыбка его остановилась, как останавливается механизм, в который попал посторонний предмет. — Постой. Постой-постой-постой. Ты. Меня. Протаранил. — С каждым словом он тыкал в экран толстым пальцем. — Что это за цирк, Сашья⁈ Ты хотел меня убить⁈ Ты-то видел, к кому идёшь, — «Йорктаун» на моём борту написан буквами с десантный модуль! А я⁈ Откуда мне было знать, что это ты⁈ Раньше ты ходил на «Одиноком», а этот твой крейсер я вижу впервые — его нет ни в одном справочнике!

— Если бы я хотел тебе зла, — ответил на это я, — стал бы я за секунды до удара гасить ход? Спроси своих инженеров: удар вышел на копейку. Твоему кораблю я оставил и ход, и оружие, и экипаж.

Абадайя открыл рот — и закрыл. Покосился вниз, где у капитанских кресел живут сводки повреждений. Сводка спорить не стала.

— Допустим, — проворчал он. — Допустим! Но нос ты мне всё-таки смял! Два отсека всмятку, герметизация по тревоге, у меня старший помощник вон уже поседел!

— Это было необходимо.

— Что — необходимо⁈ Смять мне нос — необходимо⁈

— И это тоже.

Наступила пауза, редкая по составу участников. Абадайя смотрел на меня с экрана и не понимал. За его спиной не понимали офицеры «Йорктауна» — двое из них обменялись взглядами, старательно делая вид, что не подслушивают. На нашем мостике не понимал Айк — он переводил взгляд с меня на экран и обратно с методичностью маятника. Не понимала Анфиса Завадовская, хотя у неё непонимание выглядело как повышенное внимание. Слово «необходимо» в моём исполнении не понимал ни один человек на двух сцепленных тросами кораблях. Это выравнивало положение сторон. Единственными людьми, у которых всё шло по плану, оставались морпехи Дорохова: они стояли в ангаре парадными коробками, исправно попадали в кадр и одним фактом своего существования делали мою будущую аргументацию заметно весомее.

— Абадайя, — продолжил я. — Для демонстрации мирных намерений я готов встретиться с тобой лично. И лично же всё объяснить. Тебе понравится.

— Лично, — повторил Абадайя, и в его глазах зажёгся знакомый мне огонёк: так он смотрел, когда собирался сострить или схитрить, а чаще — и то и другое сразу. — Хорошо же. Тогда переходи ко мне. Сюда, на «Йорктаун». — Он торжественно выпрямился в кресле, насколько позволяла комплекция. — Что, контр-адмирал? Слабо?

Приглашение, брошенное как вызов, принимают раньше, чем о нём успеют пожалеть.

— Принято, — кивнул я.

За моей спиной раздался короткий щелчок клавиши: Айк, не издав ни звука протеста, вызвал ангарную палубу и распорядился готовить командирский катер и лучшего пилота. Месяц назад он переспрашивал каждый второй приказ; теперь исполнял ещё не отданные. Хотя по лицу его читалось, что параллельно он составляет в уме рапорт о служебном несоответствии — моём. Возражать он не стал и был по-своему прав: человеку, который час назад пришвартовался к вражескому крейсеру вместо того чтобы его добить, возражать бесполезно — у него другая система координат, и в этой системе, что особенно обидно, пока всё сходится.

— Одно условие, — добавил я, и Абадайя тут же насупился:

— Ну вот. Условие.

— Твои эсминцы легли на таранный курс. — Я кивнул Завадовской, и рядом с моим изображением на его экране развернулась наша тактическая картинка: две отметки, честно разгоняющиеся к нашим бортам с двух сторон. — Прикажи им остановиться на текущих координатах и замереть. Ни манёвра, ни доворота. Пусть висят и ждут, пока мы беседуем.

Абадайя подумал. Думал он открыто, всем лицом, как иные считают убытки: губы толстяка шевелились, брови сходились и расходились, пальцы выстукивали по подлокотнику что-то маршевое. Ситуация с его стороны выглядела неважно: флагман смят и пришвартован к противнику, эсминцы в разгоне, начальство далеко, а на связи — старый приятель, который за последний час сделал с его эскадрой всё, что хотел, и не сделал ничего, что мог. Слагаемые можно было переставлять как угодно — сумма выходила одна. Наконец он повернулся куда-то вбок и произнёс несколько коротких, злых, убедительных фраз. Переводчик отработал бесстрастно: «Обоим эсминцам — стоп. Висеть, где висите. Кто дёрнется без моей команды — спишу в пехоту, на планету, к болотам».

— Отметки эсминцев гасят ход, — доложила лейтенант Завадовская. — Обе. Расхождение с расчётным курсом атаки подтверждаю.

В голосе Завадовской не было ни одобрения, ни осуждения — только доклад. Всё, что Анфиса Сергеевна думала о визите командующего на вражеский флагман в одиночку и без оружия, она отложила до момента, когда это можно будет высказать не при противнике.

— Доволен? — осведомился Абадайя тоном лавочника, отдавшего товар за полцены.

— Почти. Предупреди своих ребят: я перейду к тебе один. Без охраны и без оружия. Пусть ни у кого случайно не дрогнет палец.

— Один. Без оружия. — Абадайя покачал головой и вытер лоб рукавом. — Мама Аделаида Смит говорила: бойся не того русского, который приходит с ротой, а того, который приходит один. Всю войну надеялся, что она преувеличивает… Жду тебя, Сашья.

— Ожидай. Я скоро буду.

Командирский вельбот мне так и не понадобился. Пока ангарная палуба готовила его к вылету, инженеры доложили очевидное: два крейсера, намертво стянутые тросами, стоят борт к борту ближе, чем корабли на парадном смотре, и штатный переходной рукав дотягивается до шлюза «Йорктауна» с запасом. Лучший пилот корабля, которого Айк успел поднять по тревоге, проводил меня взглядом человека, у которого отняли строчку в личном деле.

Айк довёл меня до горловины перехода. Говорить он ничего не стал: всё необходимое он уже сказал на мостике, а всё невозможное запретил себе сам.

Рукав представлял собой полсотни метров гофрированной кишки, протянутой между бортами сквозь открытый космос. Внутри пахло разогретым герметиком и отчего-то яблоками; техники клянутся, что яблоками пахнет уплотнитель, но любой, кто ходил по свежесмонтированному переходу, знает: так пахнет чужой корабль. Мои шаги отдавались в кишке гулко, как в пустом спортзале. Пятьдесят два шага. Я считал: бессмысленное дело, зато оно надёжно занимает ту часть головы, которая иначе начала бы прикидывать толщину стенки. Идти в гости к противнику полезно для самодисциплины: каждый шаг успеваешь обдумать дважды.

За шлюзом ждал почётный караул, который никто не рискнул бы назвать почётным: два десятка морпехов противника в тяжёлой броне, выстроенных подковой. Стволы смотрели в палубу, глаза — на меня, и по глазам читалась одна и та же мысль, с трудом удерживаемая уставом: «Он и в самом деле пришёл один». Кто-то в заднем ряду вытянул шею. Сержант у трапа забыл закрыть рот и вспомнил о нём только после того, как я вежливо ему кивнул.

Ангар был огромен, гулок и заставлен техникой так, как бывает заставлен гараж у человека, который ничего не выбрасывает. У дальней стены рядами стояли десантные шаттлы; над головой, под самыми фермами, ползла кран-балка; пахло металлом, смазкой и большим количеством вооружённых людей. Вентиляция гудела так, что хотелось говорить громче, — удобное свойство для места, где предстоит разговор не для всех.

Абадайя ждал в центре этого великолепия, и я едва его узнал. Вчерашний человек, кричавший с экрана, исчез; передо мной высилось воплощение официальной строгости в парадном мундире, с лицом, на котором было написано: «Принимаю капитуляции цивилизаций ежедневно, до обеда».

— Контр-адмирал Васильков, — уронил он с высоты своего роста и положения. — Американская Сенатская Республика приветствует вас на борту тяжёлого крейсера «Йорктаун». Ведите себя разумно, и ваш визит завершится так же благополучно, как начался.

Говорил он громко и чуть в сторону — туда, где на переборке висел глазок бортовой камеры. Я оценил: человек, у которого за плечами одно следствие, готовит материалы для следующего заранее.

— Командор Смит, — я козырнул со всей серьёзностью, на какую был способен. — Благодарю за гостеприимство. Особенно за то, что ваши люди целятся в палубу, а не в гостя.

— Они у меня такие, — сообщил Абадайя строго.

По строю морпехов прошло короткое движение — то ли кашель, то ли смех, задушенный в зародыше. Абадайя обвёл строй взглядом, и движение умерло.

— Командор, — сказал я, — у меня для вас сведения, не предназначенные для чужих ушей. Здесь найдётся место потише?

Абадайя величественно повернулся и повёл меня через ангар — мимо строя, мимо ремонтных лесов, за корму крайнего десантного шаттла, туда, где кончались люди и начиналась честная темнота технической зоны. Он шёл впереди походкой человека, несущего на плечах всю тяжесть межзвёздной дипломатии. Выдержки ему хватило ровно до кормы шаттла.

За кормой он развернулся, сгрёб меня в охапку и оторвал от палубы.

Объятие старого друга отличается от борцовского захвата в основном намерениями. Абадайя был огромен, искренен и рад; в сумме эти три качества дали давление, при котором мои рёбра издали звук, какого я от них раньше не слышал. Где-то над ухом рокотало: «Сашья! Живой! Худой! Почему худой⁈» Я похлопал его по спине — отчасти от избытка чувств, отчасти подавая сигнал, что воздух у меня закончился. Абадайя счёл это репликой и стиснул крепче.

— Задушишь, — просипел я, — и вся моя дипломатия умрёт вместе со мной.

Он поставил меня на палубу, отступил на шаг и оглядел с ног до головы, сияя.

— Нет, ты видел этих идиотов? — он мотнул головой в сторону строя. — Стоят, целятся в пол. Я им сказал: придёт один русский, страшнее целой эскадры, не вздумайте его злить… — Тут сияние погасло, и он ткнул меня пальцем в грудь. — Кстати, о злить. Нос. Моего. Крейсера. Ты хоть представляешь, сколько бумаг я подпишу из-за твоего фокуса? Ремонтные ведомости, рапорт в штаб, объяснение, откуда на моём борту дырки от магнитных тросов противника! Зачем, ты вообще сюда припёрся?

— Мне нужны буксиры, — сказал я.

Абадайя моргнул. Потом моргнул ещё раз, недоверчиво, как человек, которому предложили купить билет на планету, отсутствующую в каталогах.

— Буксиры, — повторил он. — Ты протаранил флагман Сенатской Республики… ради буксиров.

— И транспорты с мощными силовыми установками. Всё, что стоит на орбите Лиды-5 и способно тянуть тяжёлые объекты. Но об этом позже. Сначала расскажи, как ты жил эти месяцы. Когда мы расставались, тобой интересовалось следствие. Помощь мятежному адмиралу Дрейку, помощь одному наглому русскому — я боялся, что тебе это дорого обойдётся.

Абадайя махнул рукой так, что в технической зоне колыхнулся воздух.

— Ай, открою тебе страшную военную тайну. Я — человек маленький.

— Ты?

— Я. На габариты не смотри, габариты — оболочка. Внутри сидит маленький осторожный человек, который мечтает дожить до пенсии и умереть в кровати, а не в вакууме. — Он с удовольствием привалился спиной к корме шаттла. — Пока следователи выводили мою фамилию, наверху началась такая грызня, что про меня забыли на второй странице дела. Дрейк, Джонс-старший, их штабы, прилетели сенаторы; потом «янки» вспомнили, что «дикси» им не братья, а «дикси» вспомнили, что десять лет назад уже воевали с «янки» в гражданскую войну дистриктов — и что им понравилось. На фоне этого зоопарка мои грехи выглядели такими скромными, что их постеснялись включать в обвинение. Меня наказали иначе. — Он обвёл рукой ангар, а заодно и всю систему за бортом. — Видишь эту дыру? Её теперь охраняю я. Уже как два месяца, Сашья. Два месяца я сторожу свалку трофеев — гражданские лоханки, которые наши отобрали у ваших в начале войны и до сих пор не решили, кому продать. Иногда я облетаю это кладбище на катере и вслух читаю названия на бортах. Половина — на кириллице. Очень успокаивает, рекомендую. А чтобы служба не казалась мёдом, мне оставили «Йорктаун» — один из последних тяжёлых крейсеров флота без бронированного форштевня и без перетока энергополей. Остальные модернизировали. Мой — забыли. Чувствуешь систему? Про меня забывают даже кораблестроители.

— И от кого ты охраняешь свалку?

— От вас! — Абадайя посмотрел на меня с упрёком. — От «раски», которые в любой момент могут явиться и захотеть назад собственную провинцию. Сенат считает это вероятной угрозой. Сенат, как всегда, издевается.

— Передай Сенату, что угроза откладывается. Нам сейчас не до вторжений — у нас гражданская война, если новости до вашей дыры доходят.

— Доходят! — оживился Абадайя. — Новости я смотрю, здесь больше нечего делать. У вас там такое, что наши комментаторы путаются в претендентах. Говорят, даже Илайя Джонс-младший, бывший наш адмирал, воюет теперь, только за кого — не знаю. Бывший враг служит Империи — интересно у вас, русских, устроена лояльность.

— Интереснее, чем хотелось бы, — согласился я. — Но вернёмся к буксирам.

— Вернёмся, — Абадайя вздохнул с видом человека, у которого отняли любимую игрушку. — Смотри, чего ты просишь. Ты просишь командора Сенатской Республики отдать противнику суда со стратегической стоянки. Знаешь, что со мной за это сделают? Меня расстреляют, контр-адмирал. Дважды. Второй раз — за то, что плохо стоял во время первого.

— А если посмотреть на это несколько иначе? — Я начал игру. — Считай это подарком Коннору Дэвису и вашему высшему командованию. Форты запирают переход «Лида — Сураж». Я забираю буксиры, для того, чтобы утащить эти самые форты — и дорога во внутренние системы Российской Империи открыта. Ты не сдаёшь стоянку противнику — ты распахиваешь своему флоту ворота на «Новую Москву». За такое не расстреливают. За такое вешают медали.

— И памятники ставят, — согласился Абадайя. — Посмертно. — Он смерил меня долгим взглядом, в котором уважение боролось с жалостью. — Красиво говоришь, мой друг. Полгода назад я бы поверил. Эти ржавые ворота уже никого не останавливают. «Константинов Вал»? Суда-генераторы, прыжок без стационарных врат. Твои форты можно обойти, не заплатив ни одного корабля. Если наши до сих пор не идут на «Новую Москву», то форты здесь ни при чём. Официальная версия — перегруппировка сил: после того, как вы потрепали Коннора Дэвиса в первую фазу, флоты зализывают раны и копят силы. А теперь то, чего я тебе не говорил. — Он наклонился ближе, и голос его упал до заговорщицкого рокота. — Флоты вторжения стянуты к национальным дистриктам. Сенат боится не вас. Сенат боится восстания «дикси». Старик Дрейк поднимает их, дистрикт за дистриктом, и наши уважаемые сенаторы держат корабли поближе к собственным шкурам.

— Погоди. Так адмирал Дрейк жив?

— Жив⁈ — Абадайя развёл руками, как фокусник, доставший из шляпы неожиданно крупного кролика. — Старик не только жив. Он теперь символ. Знамя. Возрождение «федератов», которые проиграли гражданскую войну и десять лет делали вид, что смирились. У него оставалась горстка кораблей, а теперь под его знамя стекаются все, кому Сенат должен денег, свободы или уважения. Так что не у вас одних передел. У нас тоже намечается — большой, красивый, с фейерверками.

Я помолчал, переваривая информацию. С Итаном Дрейком мы расставались скверно — так расстаются ситуационные союзники, у которых кончилась ситуация. И всё же новость грела душу. Старый адмирал, оставшийся с горсткой кораблей против всей машины Сената, не только выжил — он стал тем, вокруг кого собираются недовольные. А главное — каждый корабль, стянутый к национальным дистриктам, это корабль, который не пойдёт к нашим границам. Чужая гражданская война — единственный сорт войны, о котором приятно слышать.

— Рад за старика, — сказал я честно. — Мы плохо попрощались, но за такое воскрешение не жалко забыть обиды.

— Все рады, — проворчал Абадайя. — Кроме Сената, разумеется. И учти: если меня спросят, откуда я это знаю, отвечу — от мамы. Мама Аделаида Смит узнаёт новости раньше сенатской разведки.

Он оттолкнулся от кормы шаттла, выпрямился и опустил мне на плечо ладонь размером с абордажный люк. Лицо его сделалось непривычно серьёзным.

— А теперь слушай меня, Александр Иванович, — сказал он, впервые за весь разговор выговорив моё имя целиком и почти без акцента. — Ты мне друг, и я тебе обязан. Но здесь я тебе не помощник. Извини, но у тебя нет карт на руках. Совсем нет. Буксиры отдать не могу — это трибунал; удержать тебя силой не могу — это уже совесть. Всё, что в моих силах, — придержать эсминцы, которые мечтают разорвать борта твоего безымянного красавца, и дать тебе время отцепиться от «Йорктауна» и уйти из системы так же нахально, как ты в неё вошёл. Это щедрое предложение, Сашья. Бери его и лети.

Ладонь на моём плече весила ровно столько, сколько всё его предложение разом: в ней были дружба, трибунал и два месяца сторожевой тоски.

В хорошем торге проигрывает тот, кто первым поверил, что торг окончен.

— Не спеши, друг Абадайя, — сказал я, улыбаясь. — Ты ещё не слышал моих главных аргументов.

— Аргументов? — Абадайя сложил руки на груди, и в голосе его прозвучала вся снисходительность тяжёлого крейсера к портовому буксиру. — Контр-адмирал, твой корабль привязан к моему борту четырьмя тросами. Какие аргументы бывают у козлика на верёвке?

— Убедительные, — сказал я и убрал улыбку.

Движение нехитрое, но Абадайя знал меня давно и прочитал его правильно. Он покосился поверх моего плеча — туда, где за углом шаттла остался ангар с глазком камеры на переборке, — потом опустил взгляд на переносной транслятор у себя на груди и щёлкнул тумблером. Огонёк погас. Бортовая запись «Йорктауна» ещё могла видеть наши силуэты, но переводить ей теперь было нечего. Этот щелчок сказал больше любых слов: командор Смит приготовился услышать вещи, которых его кораблю слышать не положено. Плохие новости мы оба предпочитали без переводчика.

— Говори, — сказал он. Голос его сел на полтона: официальная часть вечера закончилась, начиналась настоящая.

— Без буксиров я из «Лиды» не уйду. Это данность, командор, вроде гравитации: с ней не торгуются. У меня приказ императора, и я его выполню — либо погибну, выполняя. Погибнуть при исполнении — достойное завершение карьеры. Вернуться с пустыми руками — недостойное. Как видишь, из двух вариантов оба меня устраивают больше, чем тебя.

Я говорил ровно, не повышая голоса, тоном человека, зачитывающего вердикт суда. Абадайя слушал, наклонив голову, и на его лице медленно гасло всё, что оставалось там от объятий за шаттлом.

Угрожать противнику — ремесло. Угрожать другу — ремесло грязное, и занимался я им с тем чувством, с каким хирург оперирует близкого: рука не имеет права дрогнуть именно потому, что человек напротив тебе дорог. Другого пути у меня не было. Хорошую угрозу не выкрикивают — её кладут на стол, как счёт, и ждут, пока собеседник дочитает до итоговой суммы.

Абадайя Смит дочитал быстро. За эту войну он насмотрелся на «раски» в деле: он видел, как наши экипажи ведут огонь с разваливающихся кораблей до последней секунды, хотя спасательные капсулы — вот они, рядом, и слово «блеф» в его личном словаре с русскими не сочеталось. Сейчас он искал на моём лице признаки торга — той разумной гибкости, за которую цивилизованные люди прощают друг другу громкие слова, и не находил. А меня он знал отдельно и лучше прочих и знал, что расстояние между моим словом и моим действием короче ствола табельного пистолета.

— Верю, — сказал он без следа недавнего веселья. — В этом и беда, Сашья: тебе я верю. Ты действительно ляжешь тут со всем экипажем. И знаешь, что меня бесит сильнее всего? Что ляжешь ты зря. — Он поднял руку и принялся загибать пальцы, каждый толщиной с поручень трапа. — Считаем вместе. Первое: наши корабли сцеплены, и сцепил нас ты сам. Мои инженеры, к слову, оценили работу твоих швартовых команд — четыре троса, под огнём, в движении. Красиво. Второе: через минуту после моего приказа к твоим тросам добавятся мои собственные, магнитные, штатные. Угадай, зачем.

— Чтобы я не отцепился.

— Чтобы ты не отцепился, не отошёл на разгонную дистанцию и не ударил меня форштевнем ещё раз — теперь уже по-настоящему. Твой красавец крейсер повиснет на моём борту, как рыба на кукане. Я даже имя ему придумаю — надо же будет что-то писать в рапорте о трофеях. И третье. — Он загнул последний палец и этим же кулаком неторопливо постучал по обшивке шаттла. — Подойдут два моих эсминца. У них, в отличие от «Йорктауна», форштевни бронированные — новенькие, заводские, ни разу не пользованные. Они начнут резать твой корпус с двух бортов. Неторопливо. На куски. Твои канониры не смогут даже толком отвечать: я буду слишком близко, ты сам меня к себе привязал. Экипаж погибнет весь, до юнги. — Он раскрыл кулак. — Вот и весь расклад, Александр Иванович. Я предлагаю тебе уйти первым не потому, что испугался, а потому, что не хочу смотреть в иллюминатор, как ты умираешь от моих рук.

— Спасибо. Оценил. Теперь мой расклад. Ты прав во всём: мы сцеплены намертво, таранить тебя я больше не могу, эсминцы разрежут мой крейсер применив за десять–пятнадцать минут. Всё так. Из этого следует одно-единственное действие, и оно старо, как космофлот. Когда два корабля стоят борт к борту и расцепиться не могут, начинается абордаж.

— Абордаж, — повторил Абадайя, словно попробовал слово на зуб и нашёл его несъедобным.

— Абордаж. Мой корабль погибнет — здесь спора нет. Но эти десять минут он будет умирать не один. Моя абордажная партия за это время дойдёт до твоего реакторного отсека, и «Йорктаун» встретит свои эсминцы кораблём-призраком. Коридоры твоего корабля мои люди выучили по чертежам: серия старая, универсальная, её схемы найдутся в любом учебнике кораблестроения. Отсутствие модернизации, командор, имеет не только те последствия, на которые ты мне жаловался. Весь экипаж, командор. Включая командира.

Произносить это вслух было физически трудно — как поднимать плиту. Я держал в голове не абстрактный «экипаж», а конкретного человека, который час назад тряс меня за плечи и спрашивал, почему я худой. Работа, напомнил я себе. Грязное ремесло. Дрогнешь — похоронишь обоих. Абадайя искал в моих глазах хоть щёлочку, в которую можно просунуть сомнение, и по мере поисков плечи его опускались.

Абадайя моргнул, и на короткое мгновение сквозь командора Сенатской Республики проглянул человек, вспомнивший, что стоит наедине со мной в самом тёмном углу собственного ангара. Мгновение он себе позволил ровно одно.

— Не выйдет, — отрезал он. — У меня на борту взвод космопехоты. Ты его видел: он строился в твою честь и целится в палубу до сих пор. Плюс без малого две сотни экипажа, и каждый умеет стрелять — в эту дыру штабных не ссылают. Сколько у тебя абордажников, Сашья? Тридцать? Сорок? Им надо пройти за десять минут сквозь две с лишним сотни стволов на чужом корабле, в чужих коридорах. Мои люди выстоят эти десять минут, стоя на одной ноге и поплёвывая на пол.

Говорил он твёрдо, но правая ладонь его при этом легла на обшивку шаттла в поисках опоры. Я отметил это и отложил в копилку: когда Абадайя Смит подпирает свои слова железом, сами слова начинают шататься.

— Не выстоят, — покачал я головой. — Ни десяти, ни пяти. Хочешь посмотреть почему?

И я поднял левую руку.

Идентификационный браслет — вещь будничная: пропуска, коды, подписи. О том, что рубка может гнать на него картинку с любой корабельной камеры, вспоминают редко, потому что смотреть служебное видео на собственном запястье — занятие для очень скучающих людей. Я коснулся сенсора, и над запястьем развернулась голограмма: ангар «2525», в реальном времени, в полный рост.

В ангаре стояла сотня морпехов.

Голограмма была ростом с кошку и при этом давила на присутствующих сильнее, чем весь окружающий нас крейсер.

Они были построены ровными коробками, в полной штурмовой броне: «ратники» с опущенными забралами, первая шеренга — со штурмовыми щитами. Ни один не шевелился. Молчание сотни человек в броне — самый громкий звук из всех, какие я знаю; его было слышно даже через голограмму без звука. Перед строем неспешно прохаживался полковник Дорохов — вдоль первой шеренги, как садовник вдоль грядки, которой гордится. Время от времени он поправлял на ком-нибудь крепление щита или наклон ствола — одним пальцем, без единого слова, и от этой хозяйской небрежности делалось неуютно даже мне — а ведь морпехи были мои.

— Штурмовать «Йорктаун» будут вот эти ребята, — сказал я. — Обрати внимание: они уже готовы. И ещё одна деталь, командор. Переход, по которому я к тебе пришёл, до сих пор никем не заблокирован. Я проверил по дороге. Гостеприимный у тебя дом.

Абадайя смотрел на голограмму долго. Дорохов как раз развернулся на очередном проходе, и камера дала его крупно: половина лица у полковника осталась родная, вторую собирали военные хирурги и похоже, кузницы, и красный огонёк искусственного глаза горел над скулой ровно, не мигая. Человек, которого однажды уже убили, — и которому это настолько не понравилось, что смерть с тех пор обходит его стороной сама.

Я почти слышал, как внутри Абадайи щёлкают счёты. Сотня штурмовиков в тяжёлой броне против взвода и экипажа с личным оружием, который разбросан по всему «Йорктауну» — это не оборона, это опись имущества. Такие силы зачистят его несчастный крейсер за несколько минут, и десять минут эсминцев превращаются из приговора мне в некролог ему. Считать Абадайя умел всегда — на этом держалась вся карьера маленького осторожного человека в большом теле. Взять меня в заложники? Убить? Он скосил глаза — коротко, на пробу — сначала на меня, потом на красный огонёк в голограмме, и мысль умерла, не успев родиться: моя гибель эту сотню не остановит. Она её разозлит.

Абадайя покрылся потом — основательно, как умеют потеть только очень большие люди: сверху вниз, от лба к подбородку. Впервые я видел, как мой друг боится, и никакого удовольствия в этом зрелище не было.

— Выключи, — попросил он.

Я погасил голограмму. В технической зоне снова стало темно, только вентиляция гудела над нами всё так же ровно: ей было всё равно, кто кого сейчас додавливает. Абадайя некоторое время смотрел на моё погасшее запястье так, словно картинка могла вернуться, если глядеть достаточно строго.

— Знаешь, кто ты после этого? — Голос Абадайи набрал высоту, которой позавидовала бы корабельная сирена. — Я к нему со всей душой! Я эсминцы придержал! Я его обнимал вот этими руками! Отойди от меня… А он приводит к моему борту сотню головорезов, наряжает их, строит и показывает мне, как открытку с курорта! Как тебе не стыдно, Сашья⁈

Он ещё и топнул. Палуба отозвалась гулом, в тёмной глубине технической зоны звякнул потревоженный инструмент, а караул у шлюза наверняка слышал интонацию через половину ангара — и два десятка морпехов сейчас синхронно делали вид, что оглохли.

Обида — это звук, с которым сдаётся крепость. Пока человек спорит — он ещё воюет; когда он начинает перечислять, что он для тебя сделал, — он уже готовится подписывать. Я выслушал полный перечень своих злодеяний, следя за тем, чтобы на лице не проступило ничего похожего на облегчение: дожимать друга — работа, которой не гордятся.

— Мне стыдно, — сказал я, и это была правда. — Со вчерашнего дня, непрерывно. Когда закончу здесь — начну извиняться и растяну это на годы. Но буксиры мне нужны сегодня, Абадайя. Каждый день, пока форты стоят у перехода, оплачивается чужими жизнями — там, дома, где идёт война, которую ты смотришь в новостях.

— Буксиры! — Абадайя воздел обе руки, призывая в свидетели кран-балку под потолком. — Ты хоть слышишь себя? Ты предлагаешь мне выбор из двух смертей. Либо я умираю сейчас — красиво, при исполнении, от руки лучшего друга. Либо я отдаю тебе трофейный караван и умираю позже — некрасиво, у стенки, когда Коннор Дэвис узнает, кто подарил русским суда со стратегической стоянки. Это не выбор, контр-адмирал! Это меню из одного блюда, поданного двумя способами!

Он выдохся и замолчал, тяжело дыша. Наверху мигнул и погас сигнальный огонёк кран-балки, словно ангар подмигивал одному из нас — я не разобрал, кому именно. Я дал паузе отстояться: то, что я собирался сказать дальше, требовало пустой сцены.

— Расстрельной команды не будет, — сказал я.

— Само собой! Электрический стул дешевле патронов!

— Абадайя. — Я подождал, пока он перестанет размахивать руками и посмотрит мне в глаза. — Присядь куда-нибудь, друг мой. Мой последний аргумент лучше слушать сидя…

26 августа. Орбита Суража-4

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.