Запах жареного лука всегда успокаивал Марлину. Даже когда в груди разрывалась тупая боль от воспоминаний, стоило бросить на сковородку нарезанный полукольцами репчатый — и мир становился лучше.

Она стояла у плиты в своей крошечной московской кухне, помешивая деревянной лопаткой грибы. Под потолком гудела вытяжка, за окном моросил октябрьский дождь. На столе уже ждали банка сметаны и пучок свежего укропа. Обычный вечер. Обычный ужин.

— Ты же не забыла про соль? — спросил внутренний голос, который всегда звучал как мамин. Марлина вздрогнула и добавила щепотку.

Она старалась не думать о матери. Особенно когда готовила грибной суп.

Три года прошло. Три года с того дня, когда она, семнадцатилетняя, решила удивить маму ужином. Нашла рецепт в интернете — крем-суп из шампиньонов со сливками и грецкими орехами. Орехи она купила на рынке, мелко порубила и добавила в самом конце. Мама съела тарелку, похвалила. А через час начались отёк горла, синюшные губы, скорая, реанимация.

У мамы была аллергия на орехи. Марлина знала. Но в тот день забыла от слова совсем.

Она бросила кулинарный колледж через месяц. Не могла стоять у плиты, не чувствуя во рту привкус вины. Устроилась в забегаловку на вынос — там готовить не надо, только разогревать полуфабрикаты. Но сегодня, в годовщину, она нарушила собственный запрет.

— Грибной суп, — сказала она пустой кухне. — Она любила грибной.

Марлина потянулась за солонкой и замерла.

Под кухонной плитой засветилось зелёное. Сначала тускло, потом ярко, заливая линолеум изумрудным сиянием. Запахло мхом и озоном, как после грозы. Пол под ногами задрожал.

— Что за… — не успела она договорить.

Зелёный свет схватил её за лодыжки и дёрнул вниз. Марлина ухватилась за край стола, но пальцы скользнули по маслянистой поверхности. Она проваливалась, словно в болото. В последний миг успела схватить с разделочной доски поварёшку и кухонный нож — просто по инерции, от страха.

Потом была пустота. Тишина. И холод.

— … ребёнок, что ли? — голос звучал скрипуче, как несмазанная дверь.

Марлина открыла глаза. Над ней нависало морщинистое лицо с острыми ушами. Эльф? Она решила, что бредит.

— Живая, — сказал эльф кому-то за спиной. — Второй сорт, конечно, но для утех знатному господину сойдёт.

Марлина попыталась сесть и обнаружила, что лежит на соломе в деревянной клетке. Рядом, прижавшись друг к другу, сидели две женщины в рваных рубахах. Одна — пожилая, с седыми патлами, другая — совсем девочка, лет четырнадцати, с пустыми глазами.

— Где я? — прошептала Марлина.

Пожилая женщина прижала палец к губам и кивнула в сторону. Марлина повернула голову и увидела ряды клеток, факелы на столбах, эльфов в белых мантиях, которые тыкали пальцами в рабов, как на рынке скотину.

— Добро пожаловать в Сильванелль, — тихо сказала старуха. — Надеюсь, ты умеешь притворяться мёртвой.

У Марлины закружилась голова. Она сжала в кулаке поварёшку — единственное, что осталось от её прошлой жизни.

— Ну уж нет, — прошептала она. — Я не собираюсь быть ничьей вещью.

Глава 1 Рынок рабов

Солома колет щёку. Я не открываю глаза. Потому что, если не открывать — можно представить, что это сон. Сейчас зазвонит будильник, я встану, пойду на кухню, и мама будет сидеть за столом с чашкой чая, как будто ничего не случилось. Как будто я не…

— Шевелись, человечка.

Меня бьют носком сапога в бок. Я вдыхаю запах гнилой соломы, пота и дешёвых духов. Открываю глаза.

Надо мной стоит эльф. Толстый, с заплывшими жиром глазами, в грязной мантии. Острые уши торчат из-под капюшона, как у летучей мыши. В кино они красивые. Этот — нет.

— Вставай. Осмотр через час. Хозяева хотят свежий товар.

Я сажусь. Мир плывёт. Я в клетке. Деревянной, размером с мою бывшую ванную. В углу жмутся две женщины. Старуха с седыми космами и девочка лет четырнадцати. У девочки пустые глаза, как у куклы.

— Где я? — голос хриплый, будто я не пила три дня.

— Сильванелль. Рынок рабов, — отвечает старуха. — Добро пожаловать в столицу эльфийской провинции.

Рабов. Я смотрю на свои руки. В правой — поварёшка. В левой — кухонный нож. Откуда они взялись? Ах да, я схватила их, когда проваливалась. Машинально. Спрятать. Я сую нож за пояс, под рубаху. Поварёшку — под солому.

— Умно, — кивает старуха. — Только они всё равно обыщут.

— Это не может быть реально, — говорю я. — Это… это галлюцинация.

— Скажешь это своему клейму, когда его поставят.

— Клейму?

— Магическому. Чтобы не сбежала. Чтобы хозяин мог делать с тобой что захочет. Особенно если для утех.

Утехи. Слово как пощёчина. Я читала такое в книгах. В плохих книгах, которые не стоит открывать перед сном.

— Меня зовут Марлина, — говорю я, потому что надо за что-то зацепиться. — А вас?

— Ильма. А это Элли. — Она кивает на девочку. Та не поднимает головы. — Элли два года здесь. Ни с кем не говорит.

Я хочу спросить ещё, но в проходе между клетками слышны шаги. Несколько эльфов в белых мантиях. Впереди — тот, толстый. А за ним — высокий, с платиновыми волосами и глазами цвета льда. Красивый, как статуя. И такой же живой.

Ильма вжимается в угол и шепчет: «Лорд Сильванель».

Он останавливается перед моей клеткой. Смотрит на старуху, на девочку, потом на меня. Я чувствую его взгляд как лезвие.

— Эта новая? — спрашивает он. Голос — как замёрзшая река.

— Да, господин. Сегодня ночью из портала вышвырнуло. Лет двадцать три — двадцать пять. Здоровая.

Сильванель подходит ближе. Я не двигаюсь. Он хватает меня за подбородок, поворачивает лицо к свету. Пальцы холодные и сухие.

— Веснушки, — говорит он с отвращением. — Кожа грубая. Не аристократка.

— Зато дёшево, господин. Три золотых.

— Я возьму её. Для утех сойдет. Прошлая сломалась. — Он отпускает моё лицо и вытирает пальцы о платок. — Поставьте клеймо сегодня же и приведите в порядок. К вечеру она должна быть в моей спальне.

Он уходит. Я смотрю ему в спину и чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Сломалась. Прошлая рабыня сломалась. А он просто выбросил её.

— Не смотри так, — шепчет Ильма. — Они чуют непокорных. Будешь злиться — поставят усиленное клеймо.

— Я не буду чьей-то вещью, — говорю я. Голос звучит твёрже, чем я себя чувствую.

Ильма горько усмехается: «Я тоже не собиралась».

— А почему вы здесь? Как долго?

— Пять лет, — Ильма усмехнулась, обнажив щербатые зубы. — Меня взяли старухой, думали, буду работать в прачечной. А я сбежала. Поймали. В наказание поставили клеймо и продали дешевле. Теперь меня никто не покупает, слишком старая. Так и гнию в клетке.

Через час приходят двое. В кожаных фартуках, пахнут кровью и железом. Они вытаскивают меня из клетки, заламывают руки, тащат в палатку. Там каменный стол с ремнями.

— Левую давай, — командует один.

Я пытаюсь вырваться. Бесполезно. Они сильнее. Меня прижимают к столу, застёгивают ремень на запястье. Второй эльф достаёт раскалённый прут. На конце — руна в виде перевёрнутой капли.

— Не дёргайся. Если метка поплывёт — повторим.

Я зажмуриваюсь. Металл касается кожи. Боль такая, что я не могу закричать — только открываю рот в беззвучном крике. Пахнет горелой плотью. В глазах темнеет. Я чувствую, как что-то вплавляется в кости, как чужая воля въедается в мозг. Она шепчет: подчиняйся. Слушайся. Будь послушной.

— Готово.

Ремень расстёгивают. Я лежу на столе, глядя в брезентовый потолок. Левая рука горит. На запястье светится серебристый знак. Мерзкий, чужой.

— Через час заживёт. Тогда и проверим.

Эльфы уходят. Я сижу, сжимая запястье здоровой рукой. На поясе, под рубахой, всё ещё лежит нож. Они его не нашли. Или им было всё равно.

Я смотрю на вход в палатку. Там, снаружи, — клетки, стража, эльфы. А впереди — спальня лорда Сильванеля. Я не дура. Я знаю, что значит «для утех».

Нож под рубахой холодит кожу. Поварёшка осталась под соломой. Глупая, ненужная вещь в этом мире. Но я всё равно жалею о ней. Потому что это единственное, что осталось от моей кухни. От дома. От мамы.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Потом я их открываю и смотрю в угол палатки. Там, за грудой тряпья, что-то блеснуло. Я прищуриваюсь — нет, показалось. Просто старая пряжка. Не люк, не выход. Никакой надежды.

— Выходи, человечка, — слышу я голос жирного эльфа. — Лорд ждёт.

Заходят два стражника и хватают меня за плечи. Я не сопротивляюсь.

Пока.

Глава 2 Спальня лорда

Час. Он тянулся бесконечно.

Я не пыталась сбежать в карете — слишком много стражей. Двое по бокам, двое снаружи. Окна зашторены. В спальне он будет один. Я справлюсь с одним эльфом, если застану врасплох.

Перед этим меня обработали.

Сначала завели в каменное помещение с горячей водой. Женщина-эльфийка, молчаливая, с потухшим взглядом, содрала с меня грязную рубаху, еле успела спрятать нож под лавку. Я сжалась, прикрываясь руками, но ей было плевать. Она вымыла меня жёсткой щёткой — я шипела от боли, щётка драла кожу. Потом волосы. Потом клеймо — его промыли какой-то вонючей жидкостью, от которой защипало так, что я чуть не закричала.

— Не дёргайся, — равнодушно сказала эльфийка. — Лорд не любит грязных.

Она одела меня в тонкую белую рубаху, почти прозрачную. Нижнего белья не дала. Накинула сверху шёлковый халат — бледно-голубой, с серебряной вышивкой. Волосы расчесала и оставила распущенными — даже гребня не дала. Пахло от меня лавандой — такими же духами, как у самого Сильванеля.

— Красивая, — равнодушно заметила эльфийка, оглядывая результат. — Может, проживёшь дольше прошлой.

Я сжала зубы. Когда она вышла, я быстро сунула нож за пояс тонкой рубахи — единственное, что осталось. Халат прикрыл его.

Карета оказалась тесной, обитой чёрным бархатом. Я сидела на скамье, босиком — обуви не дали. Ступни мёрзли. Рядом — двое стражников. Они не смотрели на меня. Я для них была вещью. Грузом.

Карета остановилась. Стражники вышли, потом вытащили меня.

Особняк Сильванеля оказался огромным. Белый мрамор, голубые прожилки, шпили, уходящие в небо. Внутри пахло цветами и… чем-то ещё. Сладковатым, тошнотворным. Я поняла, чем, когда мы проходили мимо внутреннего дворика.

Там стояли статуи. Живые статуи. Люди и эльфы, застывшие в неестественных позах, с открытыми ртами. Их глаза двигались. Они смотрели на меня.

— Заговорщики, — коротко бросил стражник. — Лорд милосерден. Он не убивает. Только превращает в украшения.

Меня затошнило. Босые ступни скользили по холодному мрамору.

— Сюда.

Мы вошли в крыло особняка. Высокие двери, ковры, свечи в серебряных подсвечниках. Меня втолкнули в спальню.

Огромная. Кровать под балдахином. Шторы из чёрного бархата. На стенах — портреты эльфов с платиновыми волосами и ледяными глазами. И он. Сильванель.

Он сидел в кресле у камина и пил вино из хрустального бокала. Белая рубашка расстёгнута, волосы распущены. Красивый. Как змея.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Оставьте нас, — сказал он, не глядя на стражников.

Те вышли. Дверь закрылась с глухим стуком.

Мы остались вдвоём.

— Подойди, — приказал он.

Я не двинулась.

Он поднял бровь. Встал с кресла. Подошёл сам. Остановился в шаге.

Я молчала. Внутри всё дрожало, но я держала лицо.

— Ты не похожа на других, — сказал он, взяв мою прядь волос. — Обычно они плачут. Или молятся. Или пытаются соблазнить. — Он усмехнулся. — А ты стоишь и смотришь на меня как на… что? На врага?

— На палача, — тихо сказала я.

Он засмеялся. Тихий, неприятный смех.

— Остроумно. Мне это нравится. Возможно, я оставлю тебя подольше, чем прошлую. — Он прошёлся по комнате, взял бокал. — Знаешь, что я делаю с непокорными? Сначала клеймо. Потом — наказание. Потом — смирение. Иногда это занимает недели. Иногда — месяцы. Но результат всегда один.

Он подошёл вплотную. Я чувствовала запах его духов — лаванда и что-то металлическое. Он взял меня за подбородок, как на рынке. Больно.

— Ты будешь послушной, — сказал он не мне. Он утверждал факт. — Или не будешь. Мне, в общем-то, всё равно. Сломаешься — найду другую. Таких, как ты, много.

Он отпустил моё лицо и повернулся к кровати.

— Раздевайся. Я устал ждать.

Вот тут внутри меня что-то щёлкнуло.

Не страх. Не ненависть. А холодное, спокойное знание: сейчас или никогда.

Я опустила глаза, сделала вид, что развязываю пояс халата. Сильванель отвернулся к камину — налить себе ещё вина.

Я выхватила нож.

Он не ожидал. Кто бы ожидал от рабыни, вооружённой кухонным ножом?

Я не стала нападать — это было бы самоубийством. Я бросилась к двери. Но она оказалась заперта снаружи. Чёрт.

— Что ты делаешь? — Сильванель обернулся. В его глазах было не удивление. Любопытство. Как у учёного, чей подопытный кролик вдруг заговорил.

— Бегу, — сказала я и рванула к окну.

— Ты никуда не уйдёшь, — он щёлкнул пальцами, и моё запястье обожгло. Я вскрикнула, но не остановилась. Магия клейма была слаба на расстоянии — он должен был подойти ближе, чтобы подчинить, это мне Ильма сказала. А он не двигался с места.

— Забавно, — услышала я за спиной. — Я не буду пачкать руки о рабыню. Стража!

Окно не открывалось. Зато рядом, за тяжёлой портьерой, я увидела дверь. Маленькую, неприметную. Ванная.

Я влетела туда, захлопнула за собой. Задвинула щеколду — слабую, но хотя бы на секунду.

— Ты думаешь, это спасёт тебя? — голос Сильванеля был почти весёлым. — Выхода нет.

Я осмотрелась. Ванная. Мрамор, зеркала, огромная каменная купель. И окно. Узкое, но я пролезу. За ним — водосточная труба.

Я распахнула окно. Вниз — не смотреть. Я полезла.

Халат мешал. Я скинула его, осталась в одной тонкой рубахе. Нож сунула за пояс — держись. Босиком, по скользкому карнизу, к трубе.

— Стража! — крикнул Сильванель. — Поймать её!

Я ухватилась за трубу. Металл скользкий. Но я держусь.

Я не помню, как спустилась. Помню только, что сорвалась, пролетела два этажа, приземлилась в кусты роз. Шипы впились в руки, лицо. Тонкая рубаха порвалась. Я вскочила и побежала.

В сад. Через живые статуи. К задней калитке.

Сзади — крики, топот.

Я бежала, раздирая колени. Не чувствуя боли. Только холодный ужас и злость.

— Она в лес ушла! — закричали за спиной.

Лес. Я влетела в него, как пуля. Ветки хлестали по лицу, волосы цеплялись за сучья. Я не разбирала дороги. Я просто бежала.

И только когда крики стихли, я рухнула на землю, под огромное дерево, и завыла.

Не от страха. От бешенства.

Запястье ныло, но не жгло — я была уже далеко. Клеймо не умело говорить на расстоянии. Пока что.

— Я вернусь, — прошептала я, глядя на тёмное небо. — Я вернусь и сожгу этот город.

Но сначала нужно выжить.

Глава 3 Зачарованный лес

Я бежала, пока лёгкие не начали гореть.

Ветки хлестали по лицу, рвали тонкую рубаху. Босые ноги скользили по мху, корням, острым камням. Я не чувствовала боли — только холод и страх.

Позади давно стихли крики. Эльфы не пошли в лес. Может, побоялись. Может, решили, что я всё равно не выживу.

Лес был чужим.

Деревья тянулись вверх чёрными свечами, кора блестела как металл. Между стволами мелькали огоньки — светлячки, но они жужжали не как насекомые. Они шептали.

— Сюда… иди сюда… мы поможем…

Я затыкала уши и шла дальше. Я почему-то думала, что, если пойду на голоса — утону в болоте или сорвусь в овраг.

Ночь наступила внезапно. Здесь, под кронами, темнело быстро. Я остановилась, переводя дыхание. Руки дрожали. Вся в царапинах, в грязи, в колючках. Рубаха висела клочьями. Я обхватила себя руками — ветер пронизывал до костей.

— Не останавливайся, — сказала я себе. — Замёрзнешь — всё.

Но идти дальше в темноте было нельзя. Я нащупала ногой яму, корни. Дупло. Большое, под старым деревом. Я залезла внутрь, сжалась в комок.

Тесно. Стены сдавливают плечи. Моя клаустрофобия заворочалась, как зверь в клетке.

— Я не в клетке, — прошептала я. — Я сама сюда залезла. Могу вылезти в любую секунду.

Я повторяла это снова и снова, пока паника не отступила. Потом вынула нож, сжала в руке и закрыла глаза.

Я не спала. Я просто ждала рассвета.

А утро пришло серым туманом.

Я вылезла из дупла, окоченевшая, голодная. Ноги болели, на ступнях запеклась кровь. Посмотрела на свои руки — грязные, исцарапанные. Клеймо на запястье потускнело, но не исчезло. Серебристый шрам напоминал: ты не свободна. Ты всегда будешь рабыней.

— Нет, — сказала я вслух. — Я буду свободной.

Лес молчал.

Я пошла дальше. Не знаю куда. Просто подальше от того города, от той спальни, от живых статуй.

Через час я вышла на поляну. Посреди поляны стояла скала. А на скале — башня.

Чёрная, старая, с обвалившимися зубцами. Из трубы шёл дым.

Я замерла. Внутри кто-то жил.

Я могла обойти. Спрятаться в лесу, найти реку, попробовать выжить одна. Но лес был враждебным, а я — босиком, в лохмотьях, без еды.

Башня выглядела как единственный шанс.

Я пошла к ней.

Тропинка вела вверх, петляла между камнями. Я карабкалась, сдирая колени. Ветер усиливался. Дым из трубы пах не дровами. Он пах чем-то странным — озоном и старым пеплом.

Дверь башни оказалась массивной, дубовой, обитой железом. Я подняла руку, чтобы постучать, и замерла.

А что я скажу?

«Здравствуйте, я сбежавшая рабыня, пустите переночевать»?

Внутри мог быть кто угодно. Эльфы, люди, чудовища.

Я опустила руку.

Но тут дверь открылась сама.

На пороге стоял мужчина. Высокий, очень высокий. Чёрные волосы до лопаток, седые пряди у висков. Глаза — золотые. С вертикальными зрачками.

Не человек.

— Ты, — сказал он голосом, похожим на камнепад. — Что ты здесь делаешь?

Я смотрела на него снизу-вверх. Внутри всё оборвалось.

— Я… — голос сел. — Я заблудилась.

Он молчал долго. Разглядывал мои босые ноги, рваную рубаху, клеймо на запястье.

— Заходи, — сказал он наконец. — Но, если соврёшь — я тебя сожгу.

Он развернулся и ушёл в темноту башни.

Я стояла на пороге, сжимая руки в кулак.

Внутри пахло дымом, травами и одиночеством.

Я сделала шаг.

Дверь за мной закрылась сама.

Глава 4 Внутри башни

Дверь за мной закрылась с глухим стуком, похожим на удар грома. Я вздрогнула, но не обернулась. Мужчина уже ушёл в темноту, и я осталась стоять на пороге, пытаясь привыкнуть к полумраку.

Внутри пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё — металлическим, чужим. Озон. Как после сильной грозы.

— Ты долго стоять будешь? — раздался его голос откуда-то сверху. — Заходи, или замёрзнуть хочешь.

Я сделала шаг. Босые ступни коснулись холодного камня. Пол был выложен неровными плитами. И пошла на голос.

Мы оказались в огромной комнате. Кухня. Поняла это по запаху — дрова, чеснок, копчёности. В углу пылал огромный очаг, сложенный из чёрного камня. Огонь уже горел, языки пламени лизали дрова. Над очагом висели на цепях чугунные котлы. Вдоль стен — грубые деревянные полки с горшками, пучками трав, какими-то кореньями.

В центре стоял массивный стол из не струганой сосны.

Мужчина сидел на лавке у очага и смотрел на меня. Золотые глаза в полумраке светились — не как у кошки, а как угли, в которых ещё тлеет жар.

— Кто ты? — спросил он без приветствия.

Я сглотнула. Голос сел от холода и страха.

— Марлина. Я… я сбежала из города.

— Я вижу. — Он кивнул на мои босые ноги, рваную рубаху, царапины. — Вопрос был не об этом. Кто ты такая, что пришла к моей башне? Ты знаешь, кто я?

— Нет. — Я решила не врать. — Я просто шла через лес и увидела дым. Думала, тут кто-то живёт, можно попросить воды и… и, может быть, переночевать.

Он усмехнулся. Усмешка вышла недоброй.

— Ты пришла к дракону просить ночлег. Смелая или глупая?

У меня внутри всё оборвалось. Дракон. Я вспомнила слова эльфов на рынке: «В лесу живёт последний дракон, он сжигает всех, кто приближается».

Я посмотрела на его глаза. Вертикальные зрачки. Я приняла их за игру света, но нет.

— Вы… ты дракон? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Был когда-то, — он отвернулся к огню. — Теперь я просто старый ящер в заброшенной башне. Но это не значит, что я пускаю к себе всяких бродяжек.

Я сжала кулаки. Страх отступил — на его место пришла злость. Усталая, холодная.

— Я не бродяжка. — Сказала и посмотрела прямо в его светящиеся глаза. — Я вообще не из этого мира. Меня затянуло порталом из моего дома. Я не знала про эльфов, про рабов, про драконов. Я просто хотела приготовить ужин, а оказалась в клетке на рынке. Мне поставили клеймо, эльф хотел сделать меня своей вещью. Я лезла по водосточной трубе, бежала через лес босиком. Я не прошу милостыни. Я прошу немного тепла и возможность перевести дух. А завтра я уйду.

Он молчал долго. Огонь трещал. Где-то наверху скрипнула половица.

— Из другого мира, — повторил он медленно. — Портал. Редкость. Обычно таких убивают сразу или продают дорого. Ты везучая.

— Не чувствую себя везучей, — буркнула я.

— Ты умеешь готовить? — спросил он вдруг.

— Что? — я не ожидала.

— Готовить. Еду. — Он кивнул на котлы. — Я не умею. Я ем всё сырым или жарю до углей. Если ты умеешь готовить — останешься. На время. Поварихой.

Я моргнула.

— Ты предлагаешь мне работу?

— Я предлагаю тебе не замёрзнуть и не сдохнуть с голоду в лесу, — поправил он. — А взамен ты будешь кормить меня нормальной едой. Идёт?

Я посмотрела на свои руки — грязные, исцарапанные. На клеймо, которое тускло светилось на запястье. Я понятия не имела, как долго оно будет меня подчинять. Я понятия не имела, можно ли этому дракону верить.

Но другой дороги у меня не было.

— Идёт, — сказала я. — Но я предупреждаю: я могу только суп и яичницу.

Он фыркнул. Почти смех.

— Суп — это уже пир. — Он подошёл к полке, достал мешок и бросил на стол. — Фиолетовые клубни. Чистить, резать, варить. Соли не жалей.

Я развязала мешок. Клубни пахли картошкой, но с примесью аниса. Вздохнула — придётся привыкать.

Он встал, подошёл к кадке с водой в углу, кивнул на неё.

— Умойся. Не хватало, чтобы моя повариха разносила заразу.

Я подошла к кадке, зачерпнула кружкой, вылила на руки. Грязь и запёкшаяся кровь потекли на каменный пол. Я умыла лицо, шею. Стало легче. Дарион молча смотрел, потом кинул мне тряпицу и старый выцветший фартук.

— Вытрись. И надень это. А поверх — плащ, — он бросил на лавку тёмную шерстяную накидку. — Не хватало, чтобы моя повариха замёрзла.

Я надела фартук поверх рваной рубахи, накинула плащ. Он был грубым, пах дымом и одиночеством. Но тёплым.

Потом подвесила котёл на цепь над очагом, зачерпнула воды. Чистила, резала, бросала в кипяток. Руки двигались привычно. Тело радовалось теплу.

Мужчина-дракон сидел на лавке и молча наблюдал. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась.

— Как тебя зовут? — спросила я, помешивая суп.

— Дарион.

— А ты что здесь делаешь, Дарион? — спросила я, помешивая суп. — Один в башне?

— Живу, — ответил он коротко. И добавил после паузы: — Жду.

— Чего?

— Когда всё закончится.

Я не стала спрашивать, что именно. Я просто варила суп.

Через час он пах так, что у меня потекли слюнки. Я попробовала — не хватало соли. Добавила.

— Готово, — сказала я, снимая котел.

Я налила суп в две глиняные миски. Подала ему.

Он взял ложку, подул, попробовал. Замер.

— Вкусно? — спросила я с вызовом.

— Пересолено, но съедобно— сказал он. Быстро съел эту и налил себе вторую порцию.

Я ела молча, чувствуя, как тепло разливается по телу. Впервые за долгое время я была не в клетке, не в спальне у лорда, не в лесу. Я была на кухне. Даже дракон рядом не казался страшным.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что?

— За то, что не сжёг и дал кров.

Он хмыкнул.

— Не за что. Сгореть успеешь, если соврёшь мне.

Я не поняла, шутит он или нет. Но в его глазах, кажется, мелькнуло что-то тёплое.

Он кивнул на лестницу в углу.

— На втором этаже есть свободная каморка. Там сухо. Иди спать. Завтра на завтрак — яичница.

— А ты?

— Я не сплю, — сказал он и отвернулся к огню.

Я поднялась, пошла к лестнице. На ступеньках обернулась.

— Дарион?

— Что?

— Я не солгу. — Я смотрела на его спину. — У меня нет причин врать. И вообще, я из другого мира, врать там было не принято.

— Посмотрим, — ответил он не оборачиваясь.

Я поднялась наверх.

Глава 5 Второй ярус

Лестница оказалась каменной, винтовой. Ступени стёрты — ходили по ним сотни лет. Ступать босиком холодно, зато бесшумно. Одна рука скользила по шершавой стене, другая придерживала плащ, чтобы не волочился. Свет снизу, от очага, почти не пробивался — только слабое оранжевое мерцание на нижних ступенях. Дальше — темнота.

Нащупав стену и дверной проём, я шагнула внутрь.

Здесь воздух был другим — не еда и дым, а старая древесина, пыль и сладковатый можжевельник. Где-то скрипнула половица. Я замерла, прислушалась. Тишина.

«Каморка», — подумала я, вспоминая слова Дариона.

Но «каморка» оказалась не одна.

Я стояла в квадратном зале с низким потолком, подпёртым грубыми деревянными балками. Посередине — длинный стол, поменьше того, что внизу. На столе — подсвечник с оплывшей свечой, рядом — пустая кружка и забытая книга в кожаном переплёте.

Слева от стола — дверь, приоткрытая. Справа — ещё одна, закрытая. Прямо — проход, ведущий в глубь башни.

Я заглянула в приоткрытую дверь.

Небольшая комната с одним узким окном-бойницей. Кровать — широкая, деревянная, застелена тёмным шерстяным одеялом. У изголовья — стопка книг. На стене — карта, пожелтевшая, с потрескавшимися краями. На ней были изображены горы, лес и река, а в центре — башня, обведённая красным.

— Гостевая, что ли? — пробормотала я и вышла, закрыв за собой дверь.

Вторая дверь оказалась заперта. Тяжёлый засов я трогать не решилась.

Проход в глубине вёл в узкий коридор с тремя дверями. Первая — маленькая, почти незаметная, завешанная тряпкой. Я отодвинула тряпку.

Кладовая. Стеллажи с банками, мешками, пучками трав. Тянуло кислым, солёным и розмарином. В углу стояла бочка с водой, рядом — корзина с фиолетовыми клубнями.

— Сюда потом, — прошептала я.

Вторая дверь вела в маленькую пустую комнату с голыми стенами. Ни кровати, ни стола. Только в углу — старый тюфяк, набитый, кажется, соломой. Сухо и не пыльно.

— Вот она, каморка, — кивнула я. — Сойдёт.

Третья дверь была чуть дальше. Я толкнула — не заперто.

За ней оказалась не комната, а каменная терраса, выступающая из стены башни. Выход наружу. Отсюда открывался вид на лес — чёрную стену деревьев под светом луны. Ветер трепал мои ещё влажные волосы, но плащ спасал от холода.

Я постояла минуту, глядя на чужие звёзды. От них становилось и страшно, и почему-то спокойно.

Вернулась в коридор. Снизу доносился слабый треск огня — Дарион всё ещё сидел у очага.

«Он не спит, — подумала я. — Сказал, что не спит».

Я зашла в каморку, сняла плащ, аккуратно сложила на тюфяке. Фартук повесила на гвоздь, торчащий из стены. Села, обхватив колени руками.

Тюфяк был жёстким, но я не жаловалась. После клетки — рай.

Я укрылась плащом и закрыла глаза. Сон уже наваливался, когда снизу донеслись тяжёлые шаги. Медленные, крадущиеся. Они прошли через зал, замерли у моей двери — и так же медленно удалились.

Дарион проверял.

Сквозь дремоту я позволила себе слабую улыбку и окончательно провалилась в темноту.

Глава 6 Утро в башне

Я проснулась от запаха дыма.

Сначала не поняла, где я. Потолок — каменный, низкий. В узкое окно-бойницу пробивался серый рассветный свет. Плащ, которым я укрылась, сполз на пол. Тюфяк жёсткий, но после клетки и земли — благодать.

Каморка. Башня. Дракон.

Вчерашний день казался сном. Но запястье ныло — клеймо напоминало, что это не сон.

Я села, потянулась. Плечи болели после непривычного тюфяка, но в целом я чувствовала себя почти живой. Фартук висел на гвозде, плащ лежал в ногах. Рубаха — та самая, тонкая, в которой я сбежала от Сильванеля — превратилась в комок грязных лохмотьев. Нужно было стирать.

Я надела фартук поверх рваной рубахи, накинула плащ и босиком вышла в коридор.

Внизу кто-то двигался. Я услышала лёгкий скрип половиц и металлический звон — будто кочергой ворошили угли.

Я спустилась по винтовой лестнице, держась за холодную стену. Ступени стёртые, скользкие. На кухне было тепло. Очаг ещё не прогорел, но дрова уже догорали, и угли светились алым.

Дарион сидел на лавке у стола.

Он не спал — или уже встал. Тёмные волосы были распущены и падали на лицо, закрывая шрам. Он смотрел в одну точку, и я не сразу поняла, что он вообще меня заметил.

— Доброе утро, — сказала я. Голос хрипловатый.

Он поднял голову. Золотые глаза блеснули.

— Утро, — ответил без интонации. — Выспалась?

— Более-менее. — Я подошла к очагу, протянула руки к углям. — Холодно, однако.

— В башне всегда холодно, — пожал он плечом. — Летом прохладно, зимой — ад. Но дров много.

Я оглядела кухню. Котлы висели на цепях, на полках стояли горшки. В углу — кадка с водой.

— Есть хочешь? — спросила я. — Я обещала яичницу.

— Обещала, — согласился он. — Но сначала…

Он встал и подошёл к шкафу у стены — я его раньше не заметила. Оттуда он достал свёрток из тёмной ткани и бросил на стол.

— Одежда. Мужская, но чистая. Твоя — на тряпки.

Я развернула свёрток. Рубаха — серая, грубая, длинная. Штаны из того же материала, с завязками. И сапоги — кожаные, потёртые, на толстой подошве. Великоваты, конечно, но это лучше, чем босиком.

— Спасибо, — я сжала свёрток. — Я… сейчас переоденусь.

— Иди за печь, — кивнул он. — Я отвернусь.

Я нырнула за широкий каменный выступ очага. Скинула рваную рубаху — она окончательно расползлась по швам. Натянула серую. Она была мне велика на два размера, рукава пришлось закатать, а подол подвернуть. Штаны держались на завязках, но всё равно спадали — я перетянула их верёвкой, которую нашла тут же, на полу.

Сапоги — мечта. Кожа жёсткая, но ногам тепло.

Я вышла из-за печи. Дарион стоял у окна, спиной ко мне. Услышал шаги, обернулся.

— Велико, — констатировал он. — Но сойдёт.

— Вполне, — согласилась я. — Теперь я похожа на крестьянку, а не на рабыню.

Он хмыкнул.

Я подошла к очагу, подбросила дров — они лежали в плетёной корзине. Огонь разгорелся. Нашла сковороду (чугунную, тяжёлую), поставила на огонь. Яйца — в глиняной миске на полке. Десяток. Похожи на куриные, только скорлупа зеленоватая.

— Есть масло? — спросила я.

— В том горшке, — он указал.

Я растопила масло, разбила яйца. Шипение, запах — почти как дома. Я добавила соли (нашла в солонке на столе) и молотого перца (местного, пах он иначе, но подозрительно напоминал чёрный).

— Ты не спросил, почему я так хорошо готовлю, — сказала я, помешивая.

— А зачем? — он сел на лавку, положил руки на стол. — Ты сказала, что умеешь. Я проверил. Не обманула.

— В моём мире я училась на повара, — я не знала, зачем это рассказываю. — Бросила. Но готовлю до сих пор.

— Почему бросила? — он не смотрел на меня.

Я помолчала. Потом ответила:

— Из-за мамы. — И замолчала. Не сейчас. Не ему.

Я сняла яичницу, разложила по двум тарелкам. Подала одну ему.

Он ел молча, быстро. Я села, напротив. Вкус — привычный, земной. Хорошо.

— А ты как здесь оказался? — спросила я, когда он закончил. — Не просто «живу и жду», а по-настоящему.

Дарион отодвинул тарелку, опёрся локтями о стол.

— Ты серьезно хочешь знать — я только покачала головой в знак согласия, и он продолжил — Мой клан жил в горах, на севере. Эльфы решили, что драконы слишком опасны. Они заключили союз с другими расами — людьми, гномами — и устроили резню. Мой отец погиб первым. Мать закрыла меня собой. Сестру… — он запнулся. — Сестру я убил сам.

Я замерла.

— Не нарочно, — добавил он тихо. — В битве. Я не контролировал огонь. Она была рядом. Я… до сих пор вижу её лицо.

Он замолчал. Я не знала, что сказать. Просто смотрела на его руки — длинные пальцы, сцепленные в замок.

— Я выжил один. Ушёл сюда, в башню. Это место проклято эльфами, они сюда не суются. А я не суюсь к ним. — Он поднял голову. — Вот и вся история.

— Не вся, — сказала я. — Ты сказал «жду». Чего?

— Не важно.

Я не стала настаивать. Встала, убрала тарелки. Налила воды из кадки в кружку, выпила.

— У тебя есть книги? — спросила я, оглядывая полки. — Я видела вчера одну. О травах, вроде.

— Да. — Он кивнул на дальнюю полку. — Вон та, в кожаном переплёте. Бери, если хочешь.

Я взяла книгу. Тяжёлая, страницы пожелтевшие. На обложке — вытисненные руны.

— Я не знаю вашего языка, — призналась я.

— Там рисунки, — сказал он. — Поймёшь.

Я открыла наугад. Иллюстрации — травы, корешки, странные растения. Подписи на эльфийском? Нет, возможно это древний язык драконов.

— Прочти мне что-нибудь, — попросила я.

Он усмехнулся:

— Я не учитель.

— Ну пожалуйста.

Он вздохнул, взял книгу, нашёл страницу.

— Это рецепт отвара от лихорадки, — сказал он. — «Возьми три горсти сушёного зверобоя, две — мяты, одну — корня одуванчика. Залей кипятком. Настаивай ночь». Всё.

— Спасибо, — я забрала книгу. — Я попробую разобраться сама.

Он смотрел, как я листаю страницы, и молчал.

— Ты странная, — наконец сказал он.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

Я улыбнулась.

За окном совсем рассвело. Где-то в лесу запела птица — или не птица, а что-то похожее.

— Что будем делать сегодня? — спросила я.

— Я покажу тебе ручей, — сказал он. — И поляну. Нужно запасти воду и травы. Одной ходить в лес нельзя.

— Согласна, — кивнула я. — Только дай мне сначала дочитать про зверобой.

Он фыркнул и отвернулся к огню.

А я устроилась на лавке с книгой. И впервые за долгое время мне не хотелось никуда бежать.

Глава 7 Первая вылазка

К обеду Дарион оторвался от созерцания огня:

— Пойдём. Покажу, где вода и что можно есть в этом лесу.

Я удивилась — он сам предложил. Отложила книгу о травах (успела прочитать только про зверобой и мяту) и поднялась.

— Мне переодеться во что-то походное? — спросила я, оглядывая серую рубаху и мешковатые штаны.

— В этом и пойдёшь, — он уже стоял у двери, накинув плащ. — Только сапоги зашнуруй потуже. В лесу корни.

Я присела на лавку, затянула шнурки. Сапоги были великоваты, но я надела две пары шерстяных носков — нашла их вчера в кладовой. Дарион молча ждал, прислонившись к косяку.

— Готова.

Он толкнул дверь, и мы вышли.

Снаружи воздух оказался холоднее, чем я думала. Свет — серый, сквозь тучи, но не дождливый. Лес подступал к башне плотной чащей в полусотне шагов.

— Держись рядом, — сказал Дарион. — И ни шага в сторону без меня.

— Что там? — я кивнула в сторону деревьев.

— Хищные корни. Чувствуют движение. Замрёшь на месте — не тронут. Побежишь — схватят.

— Весело, — пробормотала я, невольно оглядываясь.

Мы пошли по едва заметной тропе, которая вилась от башни вниз, к лесу. Дарион шагал быстро, но я успевала — он специально сбавлял шаг, хотя делал вид, что нет.

— Светлячки-обманщики, — сказал он, когда мы вошли под кроны. — Увидишь огонёк и услышишь голос — не иди. Заманивают в болото.

— А если просто посмотреть?

— Тогда станут звать по имени. И голосом того, кого ты любишь.

Я передёрнула плечами. Спросить, было ли у него такое, не решилась.

Лес расступился, и открылся ручей: узкий, быстрый. Прозрачная вода бежала по камням, над ней нависали серебристые ивы.

— Вода отсюда, — Дарион указал на ручей. — Можно пить. Чище, чем в кадке.

Я присела на корточки, зачерпнула ладонью. Холодная, чуть сладковатая — приятная.

— Хорошо, — сказала я. — А где растут съедобные травы?

Он кивнул дальше, на поляну за ручьём:

— Там. Щавель, дикий лук, крапива — но крапиву лучше не трогать, жжётся. И вот это, — он вырвал пучок зелени с мелкими лиловыми цветами. — Добавляй в суп. Горьковато, но полезно.

Я взяла растение, понюхала. Пахло укропом и чем-то незнакомым.

— Как называется?

— Местное. Не переводится.

Я улыбнулась и принялась собирать, складывая листья в подол — корзину мы не догадались взять. Дарион стоял в стороне, молча наблюдал. Затылком я ощущала его внимание, но не оборачивалась.

— Расскажи о своём мире, — сказал он неожиданно.

— Что именно?

— Ну… — он помолчал. — Что ты делала там? Кроме готовки.

Я выпрямилась, отряхнула руки.

— Жила. Училась. Работала. — Я помолчала, подбирая слова. — У меня была маленькая кухня в съёмной квартире. Плита газовая, холодильник, микроволновка. Ты не знаешь, что это.

— Нет, — согласился он.

— Я вставала рано, потому что любила смотреть, как рассвет заливает окна. Потом завтрак — обычно каша или яичница. Потом на работу. Я работала в забегаловке на вынос — там почти не надо готовить, только разогревать.

— Скучная работа, — заметил он.

— Да, — кивнула я. — Но я боялась готовить сложное. Из-за мамы.

— Расскажи.

Я не хотела. Но слова вырвались наружу.

— Она умерла три года назад. Я приготовила ужин — грибной суп с орехами. А у мамы была аллергия на орехи. Я забыла об этом.

Дарион молчал.

— Я до сих пор не могу смотреть на грецкие орехи, — сказала я тихо. — И на шампиньоны. А ведь когда-то любила.

— Ты не специально, — сказал он.

— Это не оправдание.

Он не спорил.

— В моём мире, — сказала я, чтобы сменить тему, — картошка не фиолетовая. Жёлтая или белая. И клубни гладкие, без этих синих прожилок.

— И как она на вкус?

— Почти так же. Но суп получается не такой красивый.

Я сорвала ещё один пучок.

— Ты говорил, что фиолетовые клубни — это магия? — спросила я.

— Остаточная. Земля здесь пропитана эльфийскими чарами. Всё, что растёт, впитывает их.

— Это опасно?

— Не для людей. Для эльфов — да. Они не могут есть то, что выросло на такой земле — слабеют.

Я задумалась.

— Значит, я могу есть всё, а ты — нет?

— Я могу, — сказал он. — Я дракон. Но предпочитаю мясо.

— Мясо — это скучно, — фыркнула я.

Он не ответил, но я заметила, как уголки его губ дрогнули.

— А как вы называете фиолетовые клубни? — спросила я.

— Синь-корень.

— Синь-корень, — повторила я. — А у нас — картошка-мутант.

Он замер. Потом хмыкнул — почти смех.

— Картошка-мутант, — повторил он с недоверием. — Вы даёте еде такие имена?

— Это не я, это народное творчество, — я улыбнулась. — Хотя я сама придумала.

Он покачал головой.

— Странный у тебя мир.

— Не страннее, чем эльфы, превращающие людей в статуи.

Он посерьёзнел.

— Пойдём. Уже скоро темнеть начнёт.

Я собрала последние листья, и мы двинулись обратно. По пути он указал ещё на несколько растений — одно с красными ягодами, другое с резными листьями. Я запоминала.

— А почему ты не ешь зелень? — спросила я.

— Потому что я хищник, — ответил он. — Но твой суп я ем. Это исключение.

Я не стала спрашивать, почему я — исключение.

Мы вернулись в башню, когда солнце уже стояло низко над деревьями. Огонь в очаге почти погас. Я подбросила дров, раздула угли — искры взлетели кверху. Поставила кипятить воду. Собранные травы промыла в кадке, мелко нарезала.

Дарион сел на своё обычное место у стола и молча наблюдал.

Клубни я почистила ещё утром. Бросила их в котёл, добавила соли, потом травы. Суп закипел, запахло лесом, укропом и чем-то сладковатым.

— Сегодня будет вкуснее, чем вчера, — сказала я, помешивая.

— Посмотрим, — ответил он.

Я разлила суп по мискам. Он попробовал, замер.

— Ну? — я ждала.

— Съедобно, — вынес вердикт. — И не пересолено.

Я улыбнулась. Мы ели молча — за окном темнело, дрова в очаге потрескивали. Когда он доел, я сказала:

— Дарион, спасибо, что показал лес.

Он кивнул, не глядя на меня.

— Завтра научу тебя отличать съедобные коренья от ядовитых. Если хочешь.

— Хочу, — ответила я.

Он встал, убрал миску в кадку.

— Ложись спать. Завтра рано вставать.

— Ты опять не спишь?

— Сплю, — сказал он. — Иногда.

Он поднялся наверх. Я осталась на кухне, долила в кружку травяного отвара, заваренного утром, и села читать книгу.

Первая вылазка прошла хорошо. И, кажется, я начинала понимать, почему дракон не хочет отпускать меня в лес одну.

Глава 8 Мелкая ссора

На следующий день я проснулась с мыслью, что неплохо бы навести порядок в башне.

Не то чтобы Дарион был неряхой — наоборот, на кухне царила спартанская чистота. Но я заметила, что на втором ярусе пыльно, а в его спальне вещи разбросаны. И черепа. Эти черепа на полке, с которыми он разговаривает по ночам.

Я решила, что сделаю доброе дело. Уберу, протру, сложу.

Он в это время был на террасе — я слышала тяжёлые шаги над головой. Значит, не увидит.

Я поднялась по винтовой лестнице, задержалась в зале, потом толкнула дверь его спальни.

Внутри пахло дымом, старой кожей и чем-то звериным — мускусом, что ли. Кровать не застелена, одеяло сбилось в ком. На столе — раскрытая книга, рядом пустая кружка. На стене — карта с красным кружком вокруг башни.

Я взялась за порядок. Сложила одеяло, поправила подушку. Протёрла стол от пыли сухой тряпкой (воды не было). Подвинула кружку поближе к краю.

Потом подошла к полке с черепами.

Их было три. Два поменьше, один крупный. Чистые, отполированные — видно, что их часто брали в руки. Я не знала, кому они принадлежали. Но стояли они на почётном месте, у изголовья.

Я протянула руку, чтобы протереть полку под ними.

— Что ты делаешь? — голос Дариона прозвучал так внезапно, что я вздрогнула и чуть не уронила череп.

Он стоял в дверях. Лицо — каменное, глаза горят.

— Я… убираюсь, — сказала я, опуская руку. — Пыльно здесь. Я хотела помочь.

— Помочь? — он шагнул в комнату. — Ты трогала черепа?

— Я не трогала, я просто хотела протереть полку.

— Не смей. — Его голос стал низким, почти рычащим. — Никогда не смей трогать их.

— Дарион, я не хотела…

— Ты не имеешь права лезть в моё прошлое! — Он сжал кулаки. — Это не твоё. Ни эта комната, ни вещи, ни черепа. Ты здесь повариха, а не хозяйка.

Меня словно кипятком ошпарило.

— Я повариха? — я выпрямилась. — Да, я повариха. И ночлежница. И сбежавшая рабыня, которая тебе мешает. Я поняла.

— Я не…

— Ты сказал. «Не имею права». — Я обошла его, вышла в коридор. — Хорошо. Буду знать своё место.

— Марлина…

— Не надо.

Я спустилась на кухню. Села на лавку, обхватила колени руками. Злость кипела внутри, но вместе с ней пришла и обида. И стыд. Может, правда не стоило лезть?

Наверху хлопнула дверь. Потом тишина.

Он не спустился.

Чтобы отвлечься, я взяла книгу о травах — ту самую, с рисунками. И тут же вспомнила, что большую часть не понимаю: текст был на эльфийском или драконьем языке. Но на полке, где лежала книга, я заметила маленький потрёпанный блокнот. Я открыла его — и чуть не рассмеялась.

Это был словарь. Дарион, видимо, сам составлял его: на одной странице — эльфийские руны, на другой — перевод на общий язык. Корявым почерком, с помарками, но разобрать можно.

— Умно, — пробормотала я. — Хоть что-то.

Я устроилась у очага и начала разбирать записи. Сначала медленно, сверяя каждое слово, потом быстрее. Огонь потрескивал, за окном темнело. Я перевела несколько страниц о травах — зверобой, мята, валериана. Потом наткнулась на раздел о магических растениях.

«Слеза феникса» — красная трава, растущая на местах древних битв. Нейтрализует эльфийские чары. Ингредиенты: лепестки кровавника, корень молнии, пепел драконьей чешуи.

Я замерла.

Пепел драконьей чешуи. У Дариона есть?

Я хотела спросить, но передумала. Он наверху, он зол. Не сейчас.

Поздно вечером, когда я уже собралась идти спать, лестница скрипнула.

Дарион спустился. Молча подошёл к столу, поставил передо мной кружку с травяным чаем. Пар поднимался над краем.

— Это тебе, — сказал он глухо. — Заварю я, конечно, хуже, чем ты. Но пить можно.

Я взяла кружку.

— Спасибо.

Он сел напротив. Долго молчал.

— Те черепа, — наконец сказал он. — Отец, мать и сестра. Я не похоронил их. Эльфы сожгли клан. Я только черепа успел забрать.

Я не знала, что сказать.

— Ты не виновата, — добавил он. — Ты не знала. Я… погорячился.

— Я не должна была трогать их без спроса, — сказала я. — Прости.

Он кивнул.

— Ужин был вкусный.

— Ты не ел, — заметила я.

— Остыл. Но я съел.

Я посмотрела в его золотые глаза. Они не горели — просто светились, как угли.

— Дарион, — сказала я. — А что за трава «слеза феникса»? Я нашла рецепт в твоей книге. Перевела по словарю.

Он напрягся.

— Зачем тебе?

— Просто интересно. Нейтрализует эльфийские чары, да?

— Да. — Он помолчал. — Но достать ингредиенты почти невозможно.

— А пепел твоей чешуи?

Он усмехнулся — горько.

— У меня есть. Но я не дам.

— Почему?

— Потому что «слеза феникса» опасна. Одна ошибка — и можно не нейтрализовать чары, а усилить. Не лезь в это, Марлина.

Он встал.

— Ложись спать. Завтра научу тебя отличать коренья.

Он поднялся наверх. Я осталась с кружкой чая.

Внутри теплело — не от напитка. От того, что он извинился. По-своему, но извинился.

Я допила чай, вымыла кружку и пошла в каморку.

Перед сном я думала о «слезе феникса». И о том, что когда-нибудь мне всё равно придётся её достать.

Глава 9 Разговор у огня

Мне не спалось.

Я ворочалась на жёстком тюфяке, натягивала плащ то до подбородка, то сбрасывала. Мысли лезли в голову одна за другой: черепа на полке, испуганное лицо Дариона, его слова «я погорячился». И ещё — «слеза феникса». Трава, которая может нейтрализовать эльфийские чары.

Я села. В каморке было темно, только в щель под дверью пробивался слабый оранжевый свет.

Дарион внизу. Не спит. Опять.

Я накинула плащ, босиком вышла в коридор. Ступени лестницы холодили подошвы. Я спускалась медленно, стараясь не скрипеть, но на третьей ступеньке доска всё равно жалобно вздохнула.

— Не спится? — его голос донёсся снизу.

— А ты? — я спустилась на кухню.

Дарион сидел на лавке у очага. Огонь почти погас — только угли светились алым, и их отблески играли на его лице, делая его то живым, то мёртвым. Он держал в руках кружку, но не пил.

— Садись, — сказал он, кивнув на место рядом.

Я села. Некоторое время мы молчали. Где-то за стеной ухал филин — или здешний его родственник.

— Я не сплю уже три дня, — сказал Дарион негромко. — С тех пор как ты появилась.

— Из-за меня?

— Из-за того, что я забыл, как это — когда рядом кто-то есть. — Он поставил кружку на пол. — Привык к тишине. А теперь ты ходишь, готовишь, читаешь книги. И уборку затеяла.

Последняя фраза прозвучала без злости. Почти грустно.

— Прости ещё раз, — сказала я. — Я не подумала.

— Я знаю.

Угли тихо потрескивали. Я подвинулась ближе — стало теплее.

— Ты говорил, что у тебя была сестра, — осторожно начала я. — Расскажешь?

Он долго молчал. Я уже решила, что не ответит, но он заговорил:

— Её звали Элинора. Она была младше на двести лет. Мы вместе учились летать. Она всегда боялась высоты, а я дразнил её.

Он замолчал. Я ждала.

— Эльфы напали на рассвете. Отец погиб сразу — они пробили ему крыло заклинанием, он рухнул со скалы. Мать успела закрыть меня собой, её пронзили стрелами. А Элинора… она бежала ко мне. Я хотел защитить её, но выпустил пламя. Я не справился с силой. Сжёг её заживо.

Я слушала, затаив дыхание.

— Она кричала, — сказал он. — Я до сих пор слышу этот крик. По ночам. Особенно когда не сплю.

— Дарион…

— Не надо меня жалеть. — Его голос стал жёстким. — Я монстр. Я убил собственную сестру.

— Ты не монстр.

— А кто? — он повернулся ко мне, и в его глазах полыхнуло золото. — Три сотни лет я живу здесь. Три сотни лет я храню черепа и разговариваю с ними. Три сотни лет я жду, когда наберусь сил, чтобы уничтожить всех эльфов. Я планирую ритуал, для которого нужна человеческая жертва. И эта жертва — могла быть ты.

Я не отшатнулась. Хотя внутри всё похолодело.

— Могла быть, — повторила я. — Но не стала.

— Пока нет, — сказал он. — Я не знаю, что будет дальше.

— А я знаю. — Я взяла его руку — холодную, жёсткую, с длинными пальцами. Он не отнял. — Ты не сделаешь этого.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты пожалел меня. Потому что ты дал мне надежду. Потому что ты извинился. — Я сжала его пальцы. — Монстры не извиняются.

Он смотрел на наши руки. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ты странная, Марлина.

— Это ты уже говорил.

— Повторюсь.

Он не улыбнулся, но напряжение в его плечах немного спало.

— Теперь твоя очередь, — сказал он. — Расскажи о матери. По-настоящему.

Я отпустила его руку, обхватила колени.

— Её звали Ирина. Она была учительницей литературы. Любила стихи — особенно Ахматову. И грибной суп.

Я помолчала.

— После того случая я бросила кулинарный колледж. Не могла стоять у плиты. Устроилась в забегаловку, где еду только разогревают. И каждый раз, когда видела орехи, меня тошнило.

— Ты до сих пор винишь себя?

— Да, — сказала я. — И буду винить. Но теперь я хотя бы могу готовить. Суп, яичницу, травяной чай. Это мало, но… мама бы хотела, чтобы я не боялась.

— Она бы гордилась тобой, — сказал Дарион.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты не сломалась. Когда попала в клетку — не сломалась. В спальне эльфа — не сломалась. В лесу — не сломалась. Ты пришла к дракону и попросила ночлег. И сварила ему суп. — Он покачал головой. — Моя мать сказала бы, что ты настоящая.

Я не знала, что ответить. Просто сидела и смотрела на угли.

— Дарион, — позвала я тихо.

— Мм?

— Мы оба умеем превращать любовь в пепел. Может, научимся не делать этого?

Он не ответил. Но через мгновение его рука накрыла мою. Мы сидели так долго — пока угли не погасли окончательно и в кухне не стало совсем темно.

— Иди спать, — сказал он наконец. — Уже почти утро.

— А ты?

— Я посижу ещё.

Я поднялась, но на ступеньках лестницы обернулась.

— Дарион?

— Что?

— Спасибо, что не сжёг меня. В первый день.

Он не ответил. Но в темноте я увидела, как его золотые глаза блеснули — словно он улыбнулся.

Я поднялась в каморку, легла на тюфяк и закрыла глаза.

Впервые за долгое время я уснула без кошмаров.

Глава 10 Освоение магии специй

После утренней яичницы я снова уткнулась в книгу. Словарь лежал рядом — потрёпанный, исписанный корявым почерком Дариона. Я уже выучила десятка два рун, но читала всё равно медленно.

— Ты опять за своё? — он стоял у окна, прислонившись плечом к косяку.

— А что мне ещё делать? — не отрываясь от страницы, ответила я. — Травы из леса мы собрали, суп сварен, порядок наведён. Я учу язык.

— Зачем?

— Чтобы понимать, что написано в твоих книгах. — Я подняла голову. — Там про магию специй. Это может пригодиться.

Он хмыкнул, но не стал спорить.

Я вернулась к чтению. Раздел о «слезе феникса» я перечитывала уже третий раз. Ингредиенты: лепестки кровавника, корень молнии, пепел драконьей чешуи. Кровавник — красный цветок, растёт на болотах. Корень молнии — серебристый корешок, который добывают в горах после грозы. И пепел…

— Дарион, — позвала я. — А ты знаешь, где растёт кровавник?

Он подошёл ближе, заглянул в книгу через моё плечо.

— На северных болотах. В трёх днях пути. Там опасно.

— А корень молнии?

— В горах. Ещё дальше. — Он помолчал. — Ты серьёзно хочешь собрать «слезу феникса»?

— Хочу понять, как это работает. — Я закрыла книгу. — Магия специй — единственное, что я умею, кроме готовки. И если она может нейтрализовать эльфийские чары…

— Она может и убить, — перебил он. — Неправильная дозировка — и ты не снимешь проклятие, а усилишь. Я не дам тебе рисковать.

— А ты не хочешь снять проклятие? — спросила я прямо.

Он отвернулся.

— Хочу. Но не ценой твоей жизни.

Я не стала настаивать. Вместо этого взяла словарь и принялась переводить рецепты обычных отваров. Успокаивающий, от лихорадки, от болей в животе. Дарион сел на лавку и молча наблюдал.

— Ты мог бы помочь, — сказала я, не поднимая головы.

— Чем?

— Объяснить, как различать магические травы от обычных. В книге написано, что у некоторых есть свечение. Я не вижу свечения.

Он встал, подошёл к полке, взял пучок сушёной травы — той самой, с лиловыми цветами, которую мы собрали в лесу.

— Вот это обычная. — Он положил её на стол. — А это — магическая. — Он достал с другой полки засушенный стебель с синими прожилками. — Смотри.

Я пригляделась. На обычной траве ничего не было. А на стебле с прожилками — едва заметное мерцание, как будто внутри текла жидкая тьма.

— Вижу, — прошептала я. — Слабо, но вижу.

— У тебя есть дар, — сказал он. — Не у всех людей он есть. Обычно это передаётся по наследству. Твоя мать…

— Мама не умела, — перебила я. — Она была обычным учителем. Может, от отца? Я его не знала.

Он не стал спрашивать.

— Если хочешь, я покажу тебе ещё несколько магических растений, — сказал он. — Но обещай, что не будешь экспериментировать одна.

— Обещаю, — сказала я. — Но только если ты научишь меня правильно смешивать дозировки.

Он вздохнул.

— Ты невыносима.

— Это я уже слышала.

До вечера мы разбирали травы. Дарион показывал, какие из них магические, какие ядовитые, какие можно добавлять в еду. Я записывала в свой блокнот — тот самый, словарь, на чистых страницах.

К ужину я чувствовала себя почти алхимиком.

— Сейчас попробуем сварить отвар от бессонницы, — сказала я. — По рецепту. С валерианой и мятой.

— Ты будешь его пить?

— Да, а ты разве не будешь?

Он усмехнулся.

— Мне бессонница не мешает.

— Мешает, — сказала я. — Ты сам сказал, что не спишь три дня. Это ненормально.

Он не ответил.

Я поставила на огонь воду, добавила травы. Кипятила недолго — по инструкции. Процедила. Пахло успокаивающе, по-домашнему.

— Держи, — я протянула ему кружку.

Он взял, подул, отпил.

— Горько.

— Зато полезно.

Он допил до дна. Я улыбнулась.

Вечером, когда я уже собиралась идти спать, он сказал:

— Марлина.

— Мм?

— Ты правда думаешь, что «слеза феникса» поможет снять проклятие?

Я обернулась.

— Не знаю. Но попробовать стоит. Если мы найдём ингредиенты.

— Мы, — повторил он. — Ты сказала «мы».

— А ты против?

Он покачал головой.

— Нет. Не против.

Он поднялся наверх. Я осталась на кухне, допила свой отвар и улыбнулась в пустоту.

«Мы».

Это звучало хорошо.

Глава 11 Порядок в дальней кладовой

В башне было много мест, куда я ещё не заглядывала. Каждый день я открывала что-то новое: то шкаф со старой посудой на кухне, то сундук с тряпьём на втором ярусе. Но дальняя кладовая — та, что в конце коридора за лестницей — оставалась нетронутой.

Дверь в неё была низкой, окованной ржавым железом. Я несколько раз проходила мимо, но рука не поднималась. Дарион сказал однажды: «Там столетиями никто не убирался». И я поверила.

Но после утренней яичницы, когда Дарион поднялся на террасу — я слышала, как он ходит над головой, чеканя шаги — я решилась.

— Скучно, — сказала я пустой кухне. — Надо заняться делом.

Я взяла тряпку, пустое ведро, свечу и отправилась исследовать.

Дверь поддалась не сразу. Я налегла плечом, петли заскрипели — противно, как живое существо. Потом ещё раз, и ещё. Наконец створка с глухим стоном отворилась, и из темноты пахнуло пылью, старым деревом и чем-то сладковато-гнилым.

— Фух, — выдохнула я, прикрывая нос рукавом.

Свеча горела ровно — ветра здесь не было. Я шагнула внутрь.

Кладовая оказалась небольшой, но тесной. Сводчатый потолок терялся в темноте, стены из грубого камня покрылись паутиной. Вдоль стен — каменные стеллажи в два ряда. На полках громоздились банки, бутылки, мешки, корзины. Всё в толстом слое пыли, будто время здесь остановилось сто лет назад.

— Ну и бардак, — пробормотала я.

Я поставила ведро у входа, повесила тряпку на плечо и начала разбирать.

Первыми пошли мешки. Я вытащила их на середину комнаты — тяжёлые, пыльные. В одном оказалась крупа. Тёмно-коричневая, с мелкими чёрными жучками. Я сморщилась — есть это точно нельзя. Даже Дарион не оценит.

— На выброс, — сказала я и отодвинула мешок к двери.

Второй мешок — сушёные грибы. Похожи на трутовики, с деревянистыми шляпками. Я понюхала — пахли лесной сыростью и немного анисом. Может, и сгодятся для бульона. Отложила отдельно.

Третий — самые загадочные. Орехи в скорлупе, размером с куриное яйцо. Скорлупа твёрдая, ребристая, тёмно-коричневая. Я попробовала расковырять ногтем — бесполезно. Потом зачем-то понюхала. Ничем не пахли.

— Будешь лежать до лучших времён, — решила я и отправила мешок в угол.

Потом взялась за банки.

Глиняные, стеклянные, запылённые. На некоторых ещё держались этикетки — выцветшие, с рунами. Я уже умела разбирать некоторые буквы, но здесь почерк был старым, витиеватым. «Соленье из корня папоротника», — прочитала я с трудом. «Варенье из одуванчиков». «Мёд диких пчёл».

Последнее звучало заманчиво. Я отставила банку подальше, чтобы не разбить.

За банками пошли бутылки. Они стояли в самом углу, на нижней полке, присыпанные пылью так густо, что не разобрать было ни цвета, ни формы.

Я вытерла первую. Пустая. Вторая — тоже пустая. Третья…

Я поднесла её к свече.

Тёмное стекло, тяжёлое, с выпуклыми боками. Внутри — жидкость. Густая, почти чёрная, но на свету загоралась глубоким рубиновым цветом, как вишнёвый сок, настоянный на солнце.

— Красивая, — прошептала я.

Перевернула бутылку. На этикетке — эльфийская вязь. Тонкая, изящная, с завитушками. Я попыталась прочитать. «Рассветный…» — дальше не разобрать. Сложные руны, незнакомые. Но ниже — рисунок. Дракон, свернувшийся кольцом, держит в лапах сердце. Сердце было алым, с капельками крови — или это просто рисунок?

— Дорогое вино, — решила я. — Точно дорогое.

Вспомнила, как Дарион говорил, что эльфы делают сладкие вина из лесных ягод. Может, это одно из них? Он не рассказывал, что хранит в кладовой. Может, забыл.

Я поставила бутылку на стол — тот самый, по центру кладовой, чтобы не забыть. Потом докидала остатки хлама в большой мешок — банки с засохшим вареньем, пустые бутылки, какие-то свёртки с истлевшей тканью.

Когда я выпрямилась и отряхнула колени, за спиной раздался голос:

— И что это ты нашла?

Я вздрогнула. Дарион стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он смотрел на бутылку.

— Вино, — я вытерла руку о фартук. — Дорогое, наверное. Я потом открою, выпьем с тобой как-нибудь. За знакомство.

Он сделал шаг в кладовую. Ноздри его дрогнули — он нюхал. Но не воздух — бутылку. Взял её, повертел в руках, поставил обратно.

— Не помню, откуда это, — сказал он глухо. — Может, осталось от прежних хозяев башни.

— Эльфов? — уточнила я.

— Людей, — он покачал головой. — Здесь жили люди до меня. Давно.

— И ты не трогал их запасы?

— А зачем? — он усмехнулся. — Я пью только воду и кровь.

Я передёрнула плечами.

— На счет крови — шучу — сказал он.

— Тогда считай, что я нашла клад.

Он внимательно посмотрел на этикетку, потом на меня.

— Осторожнее с незнакомыми напитками, — сказал он. — Эльфы любят добавлять в вино травы.

— Ты думаешь, оно отравлено?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Но лучше не пить.

Я улыбнулась.

— Договорились.

Он вышел, а я осталась. Ещё раз протёрла полки, переставила банки и бутылки так, чтобы было красиво. Бутылку с рубиновой жидкостью я поставила на самое видное место — на верхнюю полку, рядом с мёдом.

Когда я закрыла дверь и выпрямилась, в голове уже крутилась мысль: «Нужно будет попробовать это вино в ближайшее время. Может, за ужином?»

Я не знала, что эта мысль обернётся совсем не тем, чего я ожидала.

А пока я просто пошла мыть руки. Фартук был в пыли, ногти чёрные от грязи. Но чувство удовлетворения грело изнутри.

— Теперь и здесь порядок, — сказала я громко, чтобы Дарион услышал.

Сверху донёсся глухой смешок.

Я улыбнулась и принялась разогревать ужин.

Глава 12 Первый глоток

Ужин удался на славу.

Я раздобыла в перебранных запасах банку с мёдом — того самого, диких пчёл. Добавила ложку в суп, и вкус стал мягче, с пряной ноткой. Дарион съел две миски и не сказал «съедобно». Сказал «хорошо».

— Хорошо? — переспросила я, не веря своим ушам. — Ты сказал «хорошо»?

— Не заставляй повторять, — буркнул он, но в уголках его глаз мелькнуло что-то тёплое.

Я улыбнулась и принялась убирать со стола.

А потом вспомнила про бутылку.

Она стояла на видном месте, на верхней полке в кладовой. Рубиновая жидкость переливалась в свете свечи, как драгоценный камень.

— Знаешь что? — сказала я. — Давай выпьем за знакомство. У меня есть отличное вино.

Дарион поднял бровь.

— То самое, из кладовой?

— Ага. — Я уже шла к двери. — Ты говорил, что пьёшь только воду и кровь, но кровь я тебе не предлагаю. А вино — попробуй.

— Я не пью алкоголь, — сказал он. — Драконья печень не усваивает.

— Тогда я выпью одна, — пожала я плечами. — А ты завидуй.

Я вернулась с бутылкой. Сдула пыль с горлышка, протёрла тряпкой. Этикетка блеснула в свете очага.

— Красивая, — сказала я, разглядывая рисунок. — Дракон с сердцем. Прямо про тебя.

— Не надо меня с ним сравнивать, — ответил он, но без злости.

Я откупорила бутылку. Пробка выскочила с тихим хлопком, и из горлышка потянулся сладковатый аромат — вишня, корица, ещё что-то пряное, неуловимое.

— Ух ты, — я понюхала. — Пахнет потрясающе.

Я налила немного в кружку. Жидкость была густой, почти как сироп, тёмно-рубиновой на просвет.

— Ну, за знакомство, — сказала и отпила маленький глоток.

Сладко. Терпко. Тепло разлилось по языку, по горлу, по груди. Я закрыла глаза на секунду.

— Вкусно, — сказала удивлённо. — Очень вкусно.

— Не пей много, — предупредил Дарион. — Неизвестно, сколько лет этой бутылке. Может быть, она испортилась.

— Не похоже, — я сделала ещё глоток, побольше. — Согревает.

Я отпила примерно треть кружки. Голова слегка закружилась — приятно, как после бокала хорошего вина. Я списала на усталость. День был долгий: уборка в кладовой, потом готовка, потом мытьё посуды.

— Я, наверное, пойду спать, — сказала, ставя кружку. — Устала.

Дарион кивнул.

— Завтра рано вставать. Покажу тебе поляну с кореньями.

— Договорились, — я зевнула и пошла к лестнице.

Ноги слегка подкашивались, но я не придала значения. Вино, усталость — нормально.

В каморке я разделась, натянула плащ и закрыла глаза.

Мне снились сны. Странные, тягучие.

Я стояла в каком-то саду, усыпанном алыми цветами. Вокруг было тепло, пахло вишней и мёдом. А напротив стоял Дарион. Не в своей вечной тёмной тунике, а в белой рубашке, с распущенными волосами. Он смотрел на меня, и глаза его не горели — они светились мягко, как свечи.

Он протянул руку. Я хотела сделать шаг, но не могла — ноги приросли к земле.

— Иди сюда, — сказал он. Голос звучал иначе — теплее, без обычной хрипотцы.

— Я не могу, — ответила я.

— Можешь, — он улыбнулся. — Просто доверься.

Я сделала шаг. И проснулась.

Серый рассвет пробивался в окно-бойницу. Где-то внизу скрипели половицы — Дарион уже не спал.

Я села, потёрла лицо руками. Голова была ясной, но внутри ещё теплилось то странное, приятное чувство из сна.

— Вот же вино, — пробормотала. — Приснится же такое.

Я списала на необычный напиток. В конце концов, в этом мире всё было другим — травы, клубни, даже вода в ручье. Почему бы и снам не быть ярче?

Встала, натянула рубаху и спустилась на кухню.

Дарион сидел у очага и молча смотрел на огонь.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, — ответил он. — Выспалась?

— Даже слишком, — я улыбнулась. — Сладкие сны снились.

Он не спросил какие. А я не стала рассказывать.

Но почему-то мне не терпелось снова посмотреть на ту бутылку.

Глава 13 Второй раз

Бутылка всё ещё стояла на видном месте — на верхней полке в кладовой. Каждый раз, проходя мимо, я бросала на неё взгляд. Рубиновая жидкость манила — тем особенным, загадочным светом, который я заметила ещё в первый раз.

Через два дня я не выдержала.

Дарион был на террасе — я слышала его шаги над головой. Я достала бутылку, откупорила, налила в кружку примерно столько же, сколько в прошлый раз.

— За хороший день, — шепнула я и отпила.

Вкус — знакомый, но более яркий. Сладкий, терпкий, с нотками вишни и корицы. Тепло разлилось по телу быстрее, чем в прошлый раз. Я допила кружку до дна и прислушалась к себе. Кончики пальцев закололо, а щёки стали горячими.

— Просто вино, — сказала я вслух, хотя внутри шевельнулось сомнение. — Ничего страшного.

Я убрала бутылку и поднялась на кухню.

Дарион уже спустился. Он сидел на лавке, чинил какой-то кожаный ремень. Увидев меня, поднял голову и принюхался — едва заметно, но я заметила.

— Привет, — сказала я, улыбаясь шире обычного. — Что делаешь?

— Ремонтирую, — буркнул он.

— А что это?

— Сбруя для лошади. Старая. — Он помолчал. — Ты сегодня…

— Что? — я села напротив.

— Громкая, — закончил он. — И слишком весёлая.

— А что, весёлой быть нельзя? — я усмехнулась и тут же поймала себя на том, что смеюсь слишком громко. Но мысль ускользнула, прежде чем я успела её удержать. — Просто хорошее утро. И ты… ты сегодня прямо душка, а не дракон. Особенно когда не рычишь.

Он поднял бровь.

— Душка?

— Ну да, — я не заметила, как начала тараторить. — Дал мне одежду, фартук, плащ, не сжёг. И суп мой ешь, хотя он бывает пересолен.

— Он не был пересолен.

— В первый раз был. — я засмеялась. — Ты сам сказал.

Он покачал головой. Его взгляд задержался на моём лице на мгновение дольше обычного, и он снова едва заметно повёл носом.

— Ты пила то вино? — спросил он ровно.

— А что? — я не успела соврать. — Немного. Просто чтобы настроение поднять. Оно вкусное.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Только отвернулся к окну.

— Не пей больше, — сказал глухо. — Не надо.

— Почему? — я удивилась.

— Я тебе потом объясню, — ответил он. — Давай лучше готовь ужин.

Я пожала плечами и принялась за стряпню. Решила сделать что-то особенное — не просто суп, а с травами, с мёдом, с той самой зеленью. Даже цветы добавила — лиловые, местные. Я вспомнила, что они съедобны.

Дарион сидел за столом, наблюдал исподлобья.

— Ты украшаешь еду? — спросил он.

— А что такого? — я обернулась. — Не каждый день приходится кормить дракона. Вот пусть будет красиво.

— Ты меня кормишь каждый день.

— Вот видишь, — я улыбнулась. — Значит, каждый день должен быть праздником.

Слово «праздник» повисло в воздухе. Он поморщился, но ничего не сказал.

Я налила суп в миски, поставила перед ним. Он подул, отпил, задержал ложку у рта.

— Хорошо, — сказал он. — Но не переборщи с цветами в следующий раз.

Я села напротив и принялась за свою порцию. Суп удался — наваристый, пряный. Я ела и чувствовала, как внутри всё ещё теплится то странное, приятное возбуждение.

Мы ели молча. Но тишина была не прежней — настороженной, даже тревожной. Он то и дело косился на меня, словно видел что-то, чего не видел раньше.

— Ложись спать, — сказал он, когда я убрала посуду.

— Ты тоже ложись, — ответила я.

Он не ответил. Я поднялась в каморку, разделась, нырнула под плащ.

Перед сном я подумала: «Как странно — я уже не хочу уходить отсюда. Совсем не хочу».

Мысль промелькнула и утонула в сладкой дрёме.

Глава 14 Странное тепло

Бутылка стояла на верхней полке, и я точно знала, сколько в ней осталось.

Я не считала себя пьяницей. Просто… это вино было вкусным. Оно согревало. И после него мир казался чуть добрее, чуть светлее.

Через два дня после второго раза я снова открыла кладовую.

Дарион возился на террасе — я слышала, как он передвигает какие-то ящики. Я достала бутылку, налила в кружку уже привычную порцию.

— За то, что я ещё жива и эльфы меня еще не нашли, — прошептала я и выпила.

Тепло разлилось быстрее обычного, поднялось к щекам. Я допила до дна, прислушалась к себе. Голова была ясной, но внутри всё пело.

Я убрала бутылку и вышла на кухню.

Дарион уже спустился. Он сидел за столом, держал в руках кружку с травяным чаем. Выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи напряжены. Я села напротив.

— Доброе утро, — сказала я. Голос прозвучал слишком бодро.

— Утро, — ответил он, не поднимая головы.

Я смотрела на него. На волосы, упавшие на лицо. На руки с длинными пальцами. На скулы, освещённые огнём очага. Я смотрела и не могла отвести взгляд.

— Ты чего? — он поднял голову, встретился со мной глазами.

— Ничего, — я опустила взгляд, но через секунду снова подняла. — Просто задумалась.

Он ничего не сказал.

Я вдруг поймала себя на мысли, что считаю его ресницы. Это было глупо — я вообще никогда раньше не считала чужие ресницы.

— Ты в порядке? — спросил он наконец. В голосе — настороженность.

— Да, — я улыбнулась. — Выспалась хорошо.

Он нахмурился. На секунду задержал взгляд на моём лице, потом медленно обошёл стол, останавливаясь ближе, чем обычно. Он повёл носом — раз, другой.

— Чем от тебя пахнет? — спросил он.

— Чем? — я растерялась. — Я ничем не пахну.

Он прищурился, но не стал продолжать. Отвернулся и сел на лавку у стены.

Я выдохнула. Кружку из-под вина я вымыла сразу же — он не мог ничего учуять. Но его слова засели в голове.

«Почему он так против этого вина?»

Я хотела спросить. Но побоялась.

Весь день я ловила себя на том, что ищу его взглядом. Даже когда он был наверху, я прислушивалась к его шагам. Даже когда он молчал, я ждала, когда он заговорит.

К вечеру я чувствовала себя странно.

Я стояла у очага, помешивала суп, а сама думала о нём. О том, как он смотрит на меня. О том, как его голос звучит, когда он говорит «съедобно».

— Съедобно, — повторила я шёпотом и улыбнулась.

А потом испугалась собственной улыбки.

«Ты с ума сошла. Это просто вино. И одиночество. И дракон — обычный дракон».

Но он не был обычным. И я это знала.

Дарион спустился к ужину. Мы ели молча. Я украдкой поглядывала на него, а он — на меня. Несколько раз наши взгляды встречались, и я отводила глаза первой.

— Марлина, — сказал он, когда я убирала со стола.

— Мм?

— Ты уверена, что с тобой всё в порядке?

Я обернулась.

— Да. А что?

Он помолчал.

— Ничего. Смотри не переутомляйся.

Я кивнула и улыбнулась. Он заметил, что улыбка слишком широкая, — я видела это по его глазам.

— Спокойной ночи, — сказал он и поднялся наверх.

Я вымыла посуду, протёрла стол, поправила дрова в очаге. Потом подошла к кладовой, открыла дверь, посмотрела на бутылку.

— Что ты со мной делаешь? — прошептала я. — И почему тебя так много?

Бутылка молчала.

Я закрыла дверь и пошла спать.

В каморке я долго ворочалась. Мысли о Дарионе не отпускали. Как он сидит на лавке. Как его глаза блестят в полумраке. Как пахнет от него — дымом и озоном.

Я зажмурилась.

— Гормоны, одиночество, усталость, — перечислила я в темноту.

Я повторила это три раза. На четвёртый раз я не поверила.

Глава 15 Подозрение

Бутылка почти опустела.

Я знала это, когда доставала её в четвёртый раз. На дне оставалось на два глотка — ну, на три. Я не стала ждать особого случая. Просто налила остатки в кружку и выпила залпом.

Вино было гуще, чем в прошлые разы. Сладким, тёплым — оно текло по горлу, и мне казалось, что вместе с ним в меня вливается что-то живое. Что-то, что заставляет сердце биться чаще, а ладони — гореть.

Я поставила пустую бутылку на полку и вышла из кладовой и пошла на кухню.

Дарион сидел на лавке у окна. Он чинил ту же сбрую — или другую, я не разбиралась. Спина прямая, плечи широкие. Волосы упали на лицо, и мне вдруг безумно захотелось убрать их.

— Дарион, — позвала я.

Он поднял голову.

— Что?

— Ничего, — я подошла ближе, села рядом. Ближе, чем обычно. — Просто скучно.

Он покосился на меня, но ничего не сказал.

Я смотрела на его руки. Длинные пальцы, сжимающие ремень. Мне захотелось прикоснуться к ним. Просто взять и положить свою ладонь сверху.

Я потянулась.

— Ты чего? — он отдёрнул руку.

— Ничего, — я улыбнулась. — Просто… ты не замечал, какой у тебя красивый профиль?

Он замер.

— Что?

— Ну, профиль, — я продолжила улыбаться. — И ресницы. У тебя длинные ресницы.

— Марлина, — он отодвинулся. — Ты пьяна?

— Нет, — я покачала головой и вдруг поняла, что говорю слишком громко. — Я просто… ты мне нравишься. Знаешь?

Он смотрел на меня так, будто я ударила его. Потом медленно встал.

— Что с тобой происходит? — спросил он глухо.

— Со мной? — я обиделась. — Ничего не происходит. Я просто говорю, как есть. А ты…

— А я?

— А ты отстраняешься, — я надула губы. — Я тебе вроде не враг. И не рабыня уже. А ты…

Я замолчала. Потому что он уже не слушал. Он смотрел на дверь в кладовую.

— Ты пила то вино? — спросил он.

— Ну, — я отвела взгляд. — Немного.

— Сколько?

— Остатки, — призналась я. — Бутылка уже пустая.

Он быстро шагнул к кладовой. Я услышала, как открылась дверь, как он гремит на полках. Потом он вернулся с пустой бутылкой в руке. Поднёс к носу, вдохнул.

— Ну что? — спросила я. — Вино как вино. Дорогое, наверное. Прости, что выпила без тебя.

Он поставил бутылку на стол. Молча. Так, что она звякнула о дерево.

— Это не вино, — сказал он. — Это «Рассветный шёпот».

— Что?

— Любовное зелье. Для драконов.

Я смотрела на него и не понимала.

— Ты выпила всю бутылку? — спросил он.

— Я… да. Но… любовное зелье? — я рассмеялась, но смех вышел нервным. — Ты шутишь?

— Я не шучу, — его голос был жёстким. — «Рассветный шёпот» эльфы делали для драконов. Чтобы усыпить бдительность, чтобы влюбить в первого встречного. Оно действует и на людей.

Я перестала смеяться.

— Мои чувства…

— Не настоящие, — закончил он. — Зелье пройдёт. Обычно три дня.

Я смотрела на пустую бутылку. На рисунок дракона с сердцем. На эльфийскую вязь, которую я не смогла прочитать. «Не открывать» — было там? Или я просто не захотела видеть?

— Откуда ты знаешь, что они не настоящие? — тихо спросила я.

— Знаю, — отрезал он.

— Нет, — я подняла голову. — Откуда ты знаешь? Может, они настоящие, а зелье просто… усилило? Может, я бы и без него…

— Не рискуй, — перебил он. — Мы подождём, пока пройдёт.

— Мы?

— Ты. И я. — Он отвернулся к окну. — Три дня. Ничего не делай. Ничего не говори. И не пей больше ничего, что найдёшь в кладовой.

Я хотела возразить. Но слова застряли в горле.

Любовное зелье.

Всё это время я была под дурманом? Моя улыбка, мои взгляды, моё желание прикоснуться — всё это было ненастоящим?

Я закрыла лицо руками.

— Я идиотка, — прошептала я.

— Ты не знала, — сказал он.

— Должна была догадаться. Ты предупреждал.

— Я был недостаточно настойчив, — он помолчал. — Иди спать.

— Я не хочу спать.

— Марлина.

В его голосе прозвучало что-то, от чего я поднялась и послушно пошла к лестнице. На ступеньках я обернулась.

— Дарион?

— Что?

— А если я скажу, что чувствую то же самое, даже когда зелье выветрится?

Он не ответил.

Я поднялась в каморку, легла на тюфяк и уставилась в потолок.

«Три дня, — думала я. — Три дня — и всё пройдёт. И я пойму, что ничего не чувствую. Или…»

Я не закончила мысль.

Глава 16 Холодная оттепель

После того как Дарион обнаружил пустую бутылку из‑под зелья и объяснил мне, что со мной происходит, он словно растворился. Не то чтобы исчез — я слышала его шаги наверху, видела, как он иногда спускается к бочке с водой, когда думает, что я сплю, — но он перестал со мной разговаривать. Совсем. Я пробовала заговаривать первой, но он отвечал односложно, не глядя в мою сторону, или просто уходил. В какой‑то момент я не выдержала, схватила его немытую кружку, которая уже который день стояла на столе, и со всей силы швырнула её в стену. Звук был резкий, черепки разлетелись по всему полу, и я даже немного испугалась собственной злости, но вместе с этим грохотом будто прорвало что‑то во мне — стало легче дышать. Палец я порезала об осколок, лизнула кровь, привкус железа напомнил почему‑то пересоленный суп. Идиотский рефлекс, наверное, но это хоть немного отвлекло от того, что он наверняка слышал этот грохот и даже не поинтересовался, в чём дело.

Я перестала ждать, что он заговорит первым, и занялась бытовыми мелочами — перебрала травы на полках, подмела в кладовой, пересчитала банки с крупами. Дрова подходили к концу, и я подумала, что придётся просить его сходить в лес, но не решалась напомнить о себе, боялась снова наткнуться на глухое молчание. Вечерами я сидела у остывающего очага, укутавшись в тёплый плащ, и смотрела на огонь, хотя огня чаще всего уже не было — одни угли, едва тлеющие красными точками. В такие минуты я вспоминала почему‑то Москву, свою маленькую кухню, мамины звёзды на балконе. Она умела находить Сириус, его ещё называют «собачьей звездой», и смеялась, что мы с ней как два пса смотрим на небо в надежде увидеть чудеса. Здесь, в этом мире, звёзды были другими, чужими, и это одиночество среди незнакомого неба почему‑то жалило сильнее, чем его нежелание смотреть в мою сторону.

Однажды утром я проснулась от того, что замёрзла — плащ сполз на пол, дрова в печи давно прогорели. Я спустилась на кухню, уже готовая ругаться на себя за то, что вовремя не запаслись, и увидела у двери три аккуратно сложенных полена. Свежих, с ободранной корой, они пахли сосной и холодом, и когда я дотронулась до одного из них, почувствовала, что оно ещё тёплое — значит, он принёс их незадолго до моего пробуждения. Я присела на корточки, обхватила руками это полено и неожиданно для себя разревелась — не от обиды, нет, скорее от какого‑то глупого, беспомощного умиления, от того, что он не сказал ничего, не оставил записки, но принёс дрова и даже не стал будить, чтобы похвастаться или сделать мне приятно. Я сидела так несколько минут, потом утёрла лицо рукавом, разожгла огонь и сварила самый обычный суп, без всяких трав и мёда.

В сумерках он спустился, молча сел напротив и взял свою миску. Я смотрела на него украдкой — щетина отросла, под глазами залегли тени, он выглядел так, будто спал ещё хуже, чем я.

— Спасибо за дрова, — сказала я, а он пожал плечами, и мы некоторое время ели молча. Потом я добавила, — суп сегодня не очень, пересолен, наверное, — и он поднял на меня взгляд — первый раз за всё это время.

— Три дня ещё не прошло, — произнёс он негромко, и я поняла, что он помнит, помнит и считает.

— Я и не жду ничего, — ответила я как можно беспечнее. — Просто ем.

— Пересолен, — согласился он, и в его голосе не было раздражения, скорее усталость.

Я хотела рассказать ему про звёзды, про маму, про странное чувство, когда вокруг всё чужое, даже небо, но слова застряли где-то в горле, и я только сказала:

— Знаешь, дома мама показывала мне Сириус, собачью звезду. А здесь я вообще ничего не узнаю.

Он помолчал, потом негромко ответил.

— Когда всё пройдёт, могу показать тебе местные созвездия.

Это прозвучало так, будто он предлагал что-то большее, чем просто астрономическую экскурсию, но я не решилась уточнять, а только кивнула.

Позже, когда я уже лежала в своей каморке, укутавшись в тёплый плащ, я слышала, как внизу иногда скрипят половицы — он тоже не спал. Но теперь тишина не давила, потому что я знала: он где-то рядом, и даже если он не заговаривает первым, это не значит, что ему безразлично.

Глава 17 Ночные голоса и черный камень

В ту ночь я проснулась не от холода и не от сквозняка. Что‑то было не так — какая‑то неправильная тишина, слишком плотная, как будто воздух сгустился и давил на уши. Я полежала несколько минут, прислушиваясь, и вдруг услышала его голос.

Дарион говорил тихо, но в пустой башне каждый звук разлетался по камням, и слова долетали до меня сквозь щели в полу. Сначала я подумала, что он опять разговаривает сам с собой, как иногда делал, сидя у очага, — бормотал что‑то про дрова, про погоду, про эльфов. Но тут я различила другое, то, от чего внутри всё оборвалось.

«Через семь дней, — сказал он. — Я проведу ритуал. Я должен успеть, пока эльфы не пришли сюда сами».

Моё сердце застучало где‑то в горле. Я тихонько встала, на цыпочках вышла в коридор и прижалась к стене возле лестницы. Ступени скрипели, но я знала, куда ставить ногу, чтобы не выдать себя.

«…жертва, — донеслось до меня, и я замерла. — Неприкаянная душа. Невинная кровь». Пауза, потом ещё тише: «Она не подойдёт. Я не знаю… Не хочу. Но если Сильванель узнает…»

Он не договорил, и в наступившей тишине я услышала, как он тяжело вздохнул. Потом заскрипела кровать — он встал.

Я шмыгнула обратно в каморку, забилась под плащ и закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Внутри всё кипело — от страха, от злости, от какого‑то горького разочарования. Он думал об каком-то ритуале. Но он сказал «не хочу» — это что‑то значило? Или просто отсрочка?

Я долго не могла уснуть, ворочалась, и в какой‑то момент рука сама нащупала маленький чёрный камень, который я нашла в кладовой в тот самый первый раз, когда наводила порядок. Странный камень — гладкий с одной стороны и острый с другой, почти как лезвие. Я носила его в кармане фартука, потому что он приятно холодил ладонь и почему‑то успокаивал. Я сжала его так сильно, что грани впились в кожу, и вдруг пришла мысль — дурацкая, отчаянная, но другого выхода я не видела.

Если ритуал требует рун, а эльфы могут активировать их прямо с поляны, может, я смогу этому помешать? Не уничтожить проклятие целиком — нет, я не настолько глупа, но хотя бы ослабить, исказить, чтобы Сильванель не смог управлять Дарионом как марионеткой? Среди этих запылённых вещей в кладовой я видела обломки старых менгиров — те самые камни, на которых эльфы вырезали свои знаки. Один такой обломок я тогда отложила, сама не зная зачем. Теперь мне показалось, что судьба сама подсунула его мне.

Я дождалась, когда в башне стихнет, и босиком, стараясь не дышать, спустилась на кухню. Нашла обломок менгира там же, где и оставила, — за мешком с крупой, — и поднялась обратно. Дверь в комнату Дариона была приоткрыта. Я заглянула внутрь: он сидел на кровати, спиной ко мне, низко опустив голову. Черепа на полке смотрели на него пустыми глазницами.

Я тихо присела у порога и засунула обломок рунного камня под половицу — туда, где он мог бы глушить магическую связь. Хотя бы чуть-чуть, хотя бы на время. Я понятия не имела, сработает ли это, но бездействовать было хуже всего.

Утром Дарион спустился к завтраку. Он выглядел не выспавшимся, под глазами залегли тени, но он посмотрел на меня — и не отвернулся.

— Ты чего такая бледная? — спросил он, наливая себе чай.

— Спала плохо, — ответила я, пряча руки под столешницу. В правой ладони всё ещё был зажат чёрный камень.

— Сны? — Он поднял бровь.

— Не помню, — соврала я. — Ничего не помню.

Он кивнул и принялся за еду. Я смотрела на него и чувствовала, как камень становится горячим. Не от температуры — от моего напряжения. Я сделала то, что должна была, и теперь оставалось только ждать. И бояться.

Дарион спросил, приготовила ли я что‑нибудь новое, но я только покачала головой. Говорить о супе или о зельях не хотелось. Хотелось, чтобы он и дальше смотрел на меня не отводя взгляда, и чтобы этот его взгляд что‑нибудь значил по‑настоящему, без магии.

После завтрака он поднялся наверх, и я осталась одна. Я вымыла посуду, протёрла стол, поправила дрова в очаге, а потом достала камень из кармана и долго вертела его в пальцах.

«Теперь мы оба храним секреты», — подумала я и спрятала камень обратно.

Глава 18 Трещина

После той ночи я ждала, что он хоть слово скажет. Ну, как тогда — про сны, про бледность. Но Дарион словно язык проглотил. Завтракал молча, чай пил не поднимая глаз. Я кашлянула нарочно — ноль. Взяла его кружку, поставила перед ним — спасибо не сказал. Я смотрела, как он жуёт хлеб, и чувствовала, как внутри закипает что‑то липкое, горькое, будто я пересолила суп, в который раз.

К полудню я уже не могла сидеть на месте. Ходила по кухне туда-сюда, переставляла банки с травами, потом вернула на место. Дарион сидел у окна, чинил ту же сбрую, что и третьего дня, — кожаный ремень, который он драил иглой уже, наверное, в сотый раз.

Я выложила камень на стол.

Не грохнула, не бросила — просто положила. Серый обломок менгира, шершавый, с красноватым боком, лёг на доски, как побитая собака.

Дарион поднял голову. Посмотрел на камень, потом на меня. Я ждала вопросов, но он молчал, только руки на столе сжались — побелели костяшки.

— Ты знаешь, что это, — сказала я. — Я у тебя под половицей нашла. Той ночью, когда ты с черепами разговаривал. Про ритуал, про «неприкаянную душу», про жертву. Я тогда не поняла, о ком ты. А потом поняла.

Он не отводил взгляда, но и не говорил ничего. Тишина стояла такая, что слышно было, как в очаге потрескивают дрова — те самые, которые он принёс, пока я спала.

— Ты собирался принести меня в жертву, — сказала я. — Скажи.

— Нет, — он произнёс это так тихо, что я не сразу расслышала.

— А кого тогда? — я шагнула к нему. — Себя?

Он дёрнулся, будто я ударила.

— Не надо, Марлина.

— Что не надо? Правду?

Я наклонилась, взяла камень в руки. Он был холодный, даже ледяной — хотя утром я держала его у печки.

— Ты ведь тогда, когда я только пришла, ты меня уже в жертву записал? — спросила я. — Или я сама себя записала, когда суп сварила?

Он встал. Резко, стул отлетел в сторону.

— Я не знал, — сказал он. — Я вообще ничего не знал. Думал, что смогу… что пойму, когда придёт время. А потом ты стала везде лазить. Книги мои читать. Травы эти собирать. Перед глазами маячить.

— И что?

Он замолчал. Смотрел в пол.

— И я перестал думать о жертве, — выдохнул он. — Потому что всё время думал о том, не пересолишь ли ты суп, и как ты морщишься, когда чистишь клубни, и почему у тебя волосы пахнут мятой, даже если ты их не мыла три дня.

Я замерла. Это было похоже на признание, только без слов «люблю» и «нужен». Как если бы он мне душу вывернул наизнанку — грубо, неумело, но честно.

— Это зелье, — сказала я. — Оно ещё не прошло.

— Может быть, — он не спорил.

— А если прошло? — я не отступала. — Если мне не всё равно было до того, как я эту бутылку открыла?

Он посмотрел на меня. Взгляд тяжелый, как тот камень.

— Тогда ты ещё глупее, чем я думал, — сказал он. — Потому что я — не подарок. Я убил свою сестру. Я триста лет мечтал о ритуале, который вырежет всех эльфов под корень. И ты — единственная, кто не боится этого.

— Я боюсь, — сказала я тихо. — Просто не убегаю.

Он шагнул ко мне. Я не отодвинулась. Он поднял руку, провёл пальцами по моей щеке — там, где у меня веснушки, — и убрал ладонь.

— Завтра последний день, — сказал он. — Три дня. Ты помнишь?

— Помню.

— Тогда иди наверх. Пожалуйста.

Я не двинулась.

— Марлина.

— Я не хочу.

— А надо, — он отошёл к окну, встал спиной. — Потому что, если ты останешься, я… я не знаю, что сделаю.

Я постояла ещё секунду. Потом развернулась и пошла к лестнице. Ступени скрипели под ногами, но я не пряталась — пусть слышит.

В каморке я села на тюфяк, обхватила колени. Камень лежал в кармане фартука, грел бок.

Снизу была тишина.

Я закрыла глаза и представила, что он стоит там же, у окна, и смотрит на лес, а я — здесь, и между нами не три дня, а тысячи, и всё равно это расстояние не больше, чем толщина половицы.

Глава 19 Письмо

На следующее утро я проснулась от стука.

Стучали в дверь башни. Кто-то снаружи.

Я натянула плащ и спустилась. Дарион уже стоял внизу, у самого входа. Он не обернулся, но я видела, как напряжены его плечи.

— Кто там? — спросила я шёпотом.

— Не знаю, — ответил он так же тихо. — Но это не эльфы. Он один. И не воин.

Он открыл дверь.

На пороге стоял старик. Человек. Старый, морщинистый, с длинной седой бородой, в потрёпанном дорожном плаще. Он не выглядел ни опасным, ни напуганным — скорее уставшим, как будто прошёл много километров пешком.

— Дарион из клана Кровавого Пика? — спросил он. Голос хриплый, но твёрдый.

— Кто ты? — Дарион не двинулся с места.

— Посланник. Не бойтесь, не от эльфов. — Старик полез за пазуху и достал конверт. Старая бумага, сургучная печать с каким-то знаком — я не разобрала. — Лорд Сильванель перехватил это письмо много лет назад. Он прочитал его, а потом, когда понял, что оно не принесёт ему пользы, отдал одному из своих слуг-людей. Тот передал другому. И так, по цепочке, оно дошло до меня. Я поклялся доставить его вам.

Дарион взял конверт. Я заметила, как дрогнули его пальцы.

— Почему ты это делаешь? — спросил он.

— Потому что я был другом твоей матери, — старик посмотрел ему прямо в глаза. — Она спасла меня, когда гномы взяли в плен. Я не забыл ее доброты.

Он поклонился — Дариону, или памяти его матери, я не поняла — и развернулся, чтобы уйти.

— Постой, — сказала я. — Хочешь поесть? Обогреться?

Старик покачал головой.

— Нет, девочка. Мне пора. Береги его. — Он кивнул на Дариона и зашагал прочь, быстро для своих лет.

Мы остались стоять на пороге. Дарион сжимал конверт, как ребёнок — потерянную игрушку.

— Ты прочитаешь? — спросила я.

Он ничего не ответил. Вернулся в башню, сел на лавку, разорвал сургуч.

Я села рядом, не заглядывая, но он сам развернул письмо и положил его на стол между нами. Бумага пожелтела, чернила местами расплылись, но прочитать можно было.

«Мой сын, — начиналось письмо. — Если ты это читаешь, значит, меня уже нет в живых, а письмо чудом не сожгли эльфы».

Дарион читал молча. Я тоже глядела в строки.

«Я знаю, что ты ищешь способ снять проклятие. Я знаю, что тебе говорили о кровавой жертве. Не верь. Это обман. Эльфы сами придумали этот ритуал, чтобы драконы уничтожали друг друга из страха. Есть другой путь. В подземелье под башней, где мы когда-то прятались от врагов, хранится артефакт — Сердце Дракона. Это не камень, не амулет, а яйцо. Последнее яйцо нашего клана».

Я подняла глаза на Дариона. Он сидел не двигаясь.

«Оно содержит магию чистой крови. Оно может снять проклятие, если ты докажешь, что достоин его. Не кровью врага, а любовью к кому-то, кто дороже собственной жизни. Я не знаю, как это сделать. Но я знаю, что наш род не должен угаснуть. Прости меня, сын. Я не смогла защитить тебя».

Письмо обрывалось. Ни подписи, ни даты.

Дарион сидел, сжимая пальцами край стола.

— Вот оно что, — сказал он глухо. — Всё это время я искал жертву, а нужно было искать яйцо.

— Ты знаешь, где подземелье? — спросила я.

— Под башней. Давно завалено. Я думал, там пусто.

— Проверим?

Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах я увидела не надежду — скорее, страх. Страх, что снова ошибётся.

— Проверим, — сказал он.

Мы не пошли сразу. Сначала он перечитал письмо ещё два раза, потом сунул его за пазуху.

— Сильванель знал всё это время, — сказал он. — Знал про яйцо и не тронул его. Почему?

— Может, боялся, — ответила я. — Или надеялся, что ты сам себя убьёшь в ритуале.

— Возможно, — он помолчал. — Но теперь то я знаю про него.

— И что будешь делать?

Он встал, подошёл к двери в подвал — той самой, что вела вниз, под башню, куда я ни разу не спускалась.

— Спущусь, — сказал он. — И найду яйцо.

— Я с тобой, — сказала я.

— Нет, — он покачал головой. — Там могут быть ловушки. Эльфы или драконы могли оставить сюрпризы.

— Один ты не пойдёшь! — я подошла ближе. — Я боюсь за тебя.

— Это не твой страх, — он положил руку на моё плечо. — Это твоя глупость. Оставайся. Ведь я дракон, что со мной может случиться…

Я хотела спорить, но он уже взял со стола свечу и толкнул тяжёлую дверь в подвал. Из темноты пахнуло сыростью и чем-то древним.

— Дарион, — позвала я.

Он обернулся.

— Если не вернёшься через час, я спущусь за тобой. Сама.

Он усмехнулся — уголками губ, невесело.

— Договорились.

Он скрылся в темноте. Я осталась на кухне, прислушиваясь, как стихают его шаги на каменных ступенях.

Чёрный камень в кармане фартука нагревался, как живой.

Глава 20 Подземелье

Я стояла у двери в подвал и считала минуты. Сначала показалось, что прошёл час. Потом поняла — только пятнадцать минут. Я присела на ступеньку, обхватила колени. Камень в кармане фартука был горячим, почти обжигал, но я не вынимала.

Снизу доносились звуки — шорох, иногда металлический лязг, будто Дарион отодвигал камни. Потом стало тихо. Слишком тихо.

Я встала, постояла у двери, прислушиваясь. Ничего.

— Дарион? — позвала я. Голос прозвучал глухо, утонул в каменной темноте.

Никто не ответил.

Я взяла свечу, зажгла её от очага и шагнула вниз. Ступени были крутыми, скользкими, стены — влажными. Пахло сыростью, старым камнем и ещё чем‑то — железом, что ли. Или кровью.

На пятой ступеньке я поскользнулась, ухватилась за стену. Ладонь заскребла по шершавому камню, и я на секунду испугалась, что свеча упадет, но удержала.

Внизу было темно. Свет от моей свечи выхватывал только куски пола, какие‑то обломки, корни, проросшие сквозь стены.

— Дарион!

Эхо раскатилось, и вдруг я услышала его голос — глухой, откуда‑то издалека.

— Я здесь. Не иди дальше.

Я пошла дальше, конечно. Через несколько шагов подземный ход расширился, и я увидела его. Он стоял в небольшом зале — сводчатом, с осыпавшейся штукатуркой. Стены были исписаны рунами — не эльфийскими, другими. Драконьими, наверное.

Дарион сжимал в руках что‑то круглое, тёмное. Я подошла ближе, и он поднял это на свет.

Яйцо. Размером с мою голову, тёмно-серое, почти чёрное, с тусклым металлическим отливом. По поверхности пробегали слабые золотистые прожилки — как вены.

— Это оно? — спросила я шёпотом.

— Да, — он не отводил взгляда от яйца. — Сердце Дракона. Живое.

Я протянула руку, хотела коснуться, но он мягко перехватил мои пальцы.

— Не трогай. Оно может… я не знаю. Отреагировать.

— На что?

— На магию. На кровь. На злость. — Он помолчал. — На любовь тоже, наверное.

Мы стояли в темноте, и я смотрела на его лицо — освещённое свечой с одной стороны, тёмное с другой.

— Дарион, — сказала я.

— Что?

— Ты не злой. И не чудовище. Ты просто устал.

Он ничего не ответил, но и яйца не убрал. Стоял, сжимая его, как будто боялся выронить.

— Пойдём, — сказал он наконец. — Здесь долго находиться нельзя. Руны на стенах — они для защиты, но эльфы могли оставить ловушки.

Я кивнула, повернулась и пошла первой, освещая путь.

На ступеньках, уже почти у выхода, я зацепилась за что‑то ногой и чуть не упала. Камень вывалился из кармана и покатился вниз, звякнул о пол. Я нагнулась, подняла — гладкий чёрный бок отразил свет свечи. Кажется, на нём проступили какие‑то знаки, которых раньше не было. Или мне просто показалось.

— Что это? — Дарион тоже заметил.

— Так, ничего, — я сунула камень обратно в карман. — Просто камень. Успокаивает.

— Ты с ним спишь?

— Когда не спится, — сказала я и улыбнулась.

Мы вышли на кухню. Я задула свечу, поставила на стол. Дарион положил яйцо на охапку тряпья, которую я откуда‑то достала — не помню, когда.

Мы смотрели на него вдвоём. Яйцо лежало неподвижно, но прожилки иногда вспыхивали, как будто внутри кто‑то бился.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь нужно понять, как заставить его снять проклятие. В письме сказано — любовью. Но это не рецепт.

— А вдруг оно само почувствует? — я кивнула на яйцо. — Ты же говорил, оно живое.

Он пожал плечами.

— Я не знаю. Я никогда не был отцом.

— И я — матерью, — сказала я. — Но мы можем попробовать. Просто быть рядом.

Дарион сел на лавку, устало провёл рукой по лицу.

— Ты удивительная, Марлина. Ты говоришь такие простые вещи — и они работают.

— Потому что я не дракон, — сказала я. — Я просто повар.

— Ты не просто повар, — он посмотрел на меня. — Ты та, кто не боится дракона.

Я хотела ответить, но встала вместо этого, подошла к печи, подбросила дров.

— Завтра сварим суп, — сказала я. — Может, яйцу тоже понравится.

— Ты хочешь накормить яйцо супом? — он усмехнулся.

— А что? Вдруг оно голодное.

Мы замолчали. Тишина была не колючей, как раньше, а какой‑то домашней, почти уютной. Я села напротив, и мы смотрели на яйцо, как на ребёнка.

— Дарион.

— Ммм.

— Ты боишься?

— Чего?

— Что не получится.

Он долго молчал.

— Боюсь, — признался он. — Но теперь есть надежда.

— Надежда на что? — спросила я.

— Да, надежда, ведь ты рядом, — сказал он и отвернулся к огню.

Я не стала его дразнить. Просто сидела и смотрела на угли, пока они не превратились в пепел.

Камень в кармане остыл. Яйцо на столе мерцало золотыми прожилками.

В башне было тихо. Но не так, как в ту ночь, когда я подслушивала его. По-другому. Словно она тоже ждала.

Глава 21 Искры

Яйцо лежало на тряпках, и я всё утро косилась на него, пока месила тесто. Оно не двигалось. Только эти золотые прожилки иногда вспыхивали, как будто внутри кто‑то вздыхал во сне.

Дарион не спускался. Я слышала, как он ходит наверху — шаги тяжёлые, от одной стены к другой. Тоже, наверное, думал про яйцо. Или про письмо. Или про то, что завтра — последний день. Три дня прошли? Перепутать легко, когда в башне время течёт как густой кисель. Я перестала считать.

Достала с полки банку с мёдом, намазала на хлеб. Суп решила не варить — надоел. Сделала кашу с сушёными ягодами, те самые, что мы собрали в лесу. Они оказались кислыми, но с мёдом пошло.

Я поставила миску на стол, пододвинула к яйцу. На всякий случай.

— Если ты живое, ешь, — сказала я.

Прожилки вспыхнули ярче. Я чуть не подавилась.

— Да ладно, — прошептала я.

Яйцо лежало молча. Но мне показалось — или оно чуть подвинулось? Так, на волосок.

Дарион спустился, когда я уже мыла посуду. Сел на лавку, уставился на яйцо.

— Ты с ним разговаривала? — спросил он. В голосе не было насмешки.

— А ты подслушивал?

— Слышал. Стены тонкие.

Я вытерла руки о фартук, села напротив.

— Оно шевелилось, — сказала я. — Когда я про еду сказала.

— Тебе показалось.

— Может быть.

Он взял яйцо в руки, повертел, приложил к уху. Как арбуз на рынке, только вместо арбуза — надежда на спасение.

— Ничего не слышу, — сказал он.

— А ты скажи ему что‑нибудь.

— Что, например?

— Ну, не знаю. Что ты его не бросишь.

Он помолчал. Потом сказал, глядя на яйцо, как на живое:

— Я тебя не брошу.

Прожилки полыхнули золотом, и по кухне прошёлся тёплый ветерок — даже свечи на столе качнулись.

— Оно слышит, — выдохнула я.

Дарион осторожно положил яйцо обратно.

— Ты была права, — сказал он. — Оно живое. И ему нужны не жертвы, а… — Он запнулся.

— Что?

— Обещания, наверное. Слова.

Я смотрела на него. Он сидел, опустив плечи, и выглядел как человек, который только что разгадал загадку, но не знает, что делать с ответом.

— Дарион, — сказала я.

— Ммм.

— Помнишь, ты спросил, знаю ли я, чего хочу?

— Помню.

Я набрала воздуху.

— Я хочу остаться. Здесь. С тобой. И с этим… с яйцом. И даже с черепами, если они не будут на меня смотреть по ночам.

Он поднял голову. Глаза у него были усталые, но в них что‑то мелькнуло — как искра, которую я раньше не замечала.

— Ты же знаешь, что я могу не пережить ритуал? Даже с яйцом. Даже если оно снимет проклятие, эльфы могут…

— Не надо, — перебила я. — Не говори «если». Мы сделаем, что сможем. А остальное — как получится.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Знаю.

— И суп у тебя всегда пересолен.

— Это ты уже придираешься.

— Нет, — он почти улыбнулся. — Это ты много солишь.

Мы замолчали. Я смотрела на его руки, на ссадины от камней, на кусочки грязи под ногтями.

— Дай руку, — сказала я.

Он протянул. Я взяла его ладонь в свои, переплела пальцы. Он не отдёрнул.

— Твои холодные, — заметил он.

— А твои горячие.

— Я же дракон.

— А я человек.

Он сжал мои пальцы, и я почувствовала, как под кожей что‑то пульсирует — его кровь, или магия, или ещё что‑то, чему я не знала названия.

— Марлина.

— Ммм.

— Завтра последний день.

— Я помню.

— Если ты передумаешь…

— Не передумаю, — я подняла глаза. — Не дождёшься.

Он покачал головой, но руки не убрал.

Мы сидели так, пока в очаге не догорели дрова. Свечи оплыли, и стало темно. Только яйцо мерцало золотыми прожилками, и от него шло тепло — как от печки.

— Дарион.

— Ммм.

— А как мы его назовём? Когда оно вылупится.

Он помолчал.

— Я думал, ты захочешь назвать его в честь супа.

— Нет, — я улыбнулась в темноту. — Я предлагаю «Искра».

— Почему?

— Потому что маленькое, но светится.

Он усмехнулся, по-настоящему, впервые за много дней.

— Хорошо, — сказал он. — Договорились.

Мы так и сидели, держась за руки, пока я не задремала, привалившись к его плечу. А он меня не разбудил.

Глава 22 Сбор

На рассвете я проснулась от того, что кто‑то тряс меня за плечо. Дарион стоял надо мной, уже одетый, с мешком за спиной. В полумраке каморки его глаза казались не золотыми, а тёмными, почти чёрными — ни обычного свечения, ни тепла. Он выглядел уставшим, но собранным, как перед битвой.

— Вставай, — сказал он. — Идём в лес.

— Зачем? — я села, протирая глаза. Спала на лавке, после того как уснула на его плече, и шея затекла, спина заболела — непривычно жестко. Плащ сполз на пол, я натянула его обратно, зябко поведя плечами.

— За «слезой феникса». Ты сама говорила, что она поможет. Или я не так понял?

— Так, — я вскочила, потирая шею. — Ты решился?

— Решился, — он отвернулся, начал затягивать ремень на мешке. Движения были резкими, почти нервными. — Я больше не хочу ждать. Покажу тебе поляну, где растёт кровавник. Сама соберёшь — чуешь ты их лучше.

— А корень молнии?

— В другой раз. Сначала кровавник. Если успеем до темна.

Он замолчал, и я поняла: он тоже боится. Не леса и даже не эльфов — того, что может не успеть. Я быстро умылась из кадки — вода обожгла холодом, но терпеть можно. Натянула сапоги, проверила, затянуты ли шнурки. Чёрный камень в кармане фартука лежал на месте, тёплый, как вчера, будто живой. Яйцо мы оставили в корзине у печки — Дарион сказал, что так теплее, зарыв его в золу. Я успела бросить взгляд на золотистые прожилки перед уходом. Они пульсировали слабо, но ровно, как дыхание спящего.

— Готова? — он стоял уже у двери, сжимая в руке посох — обычную палку, но с заострённым концом.

— Да.

Мы вышли.

За порогом башни воздух оказался холоднее, чем я думала. Серый свет едва пробивался сквозь плотные кроны, и лес стоял чёрной стеной, бесконечной и чужой. Вчерашний туман ещё не рассеялся — он стелился низко, над самой землей, и я то и дело спотыкалась о корни, которых не видела.

— Держись за мной, — бросил Дарион через плечо, и я послушно шагнула след в след.

Мы обогнули скалу, на которой стояла башня, и спустились по каменистой тропе в низину. Здесь лес был другим — не таким мрачным, как у самых стен, но более влажным, глухим. Стволы деревьев покрывал мох, свисающий серыми космами, и пахло здесь не смолой и хвоей, а сыростью, гнилью и чем-то сладковатым, как перезревшие ягоды.

Я старалась запоминать дорогу, но тропа петляла, и вскоре я перестала понимать, где мы. Дарион шёл быстро, уверенно, иногда оглядываясь, чтобы проверить, не отстала ли я.

— Ты ходил сюда раньше? — спросила я, перепрыгивая через упавший ствол.

— Когда-то, — ответил он. — Давно. Когда эльфы не рыскали так близко.

— А теперь рыскают из-за меня?

— Да. Теперь они знают, что ты у меня. Ищут.

Меня пробрал холод, не от утреннего воздуха.

Мы углубились в чащу. Света стало ещё меньше, кроны смыкались над головой, и я то и дело задирала лицо, чтобы увидеть небо — но видела только серый сумрак и мокрые листья. Где-то вдалеке застрекотала, залилась трелью неведомая птица, потом вдруг оборвала и замолкла.

— Тишина — плохой знак? — спросила я.

— В этом лесу — да, — он сбавил шаг, пропуская меня вперёд, и я краем глаза заметила, как он крутит головой, принюхивается. — Птицы молчат, когда чуют опасность. Или, когда их кто-то спугнул.

Мы прошли ещё немного, и лес расступился. Открылся ручей — узкий, быстрый, с тёмной водой, которая бежала по камням не как весёлый ключ, а как торопливый беглец. Дарион шагнул в воду, даже не задумавшись, я последовала за ним. Сапоги промокли мгновенно, холод обжёг ноги, но я не жаловалась.

— Мы почти пришли, — сказал он, когда мы перешли на другой берег. — За следующим поворотом — поляна.

— Я чувствую… — я остановилась, принюхалась. — Эта трава, она пахнет… железом?

— Кровавник, — кивнул Дарион. — Он всегда так пахнет. Еще и светится.

— Почему ты не собрал его раньше? — спросила я, стараясь не отставать.

— Не хотел рисковать. Пока ты не появилась, мне не для кого было это делать. Ритуал жертвы не требовал кровавника, «слеза феникса» была не нужна. Я думал, что смогу… что получится иначе.

Он замолчал, и я поняла, что он имеет в виду: он думал, что принесёт в жертву меня, и ему не понадобится искать травы, нейтрализующие проклятие.

— А теперь так не думаешь? — спросила я тихо.

— Теперь я хочу попробовать иначе, — ответил он и сжал посох так, что пальцы побелели.

Наконец мы вышли на поляну. Не ту, где собирали травы в прошлый раз — далеко не ту. Здесь земля была чёрной, почти угольной, и кое‑где из неё торчали красные стебли. Кровавник. Я таких никогда не видела — они светились, как будто внутри у них горел слабый огонь, как угли, присыпанные пеплом. Воздух над поляной струился, как над костром, но без дыма, и пахло здесь сырой кровью и ржавым железом.

— Ничего себе, — выдохнула я.

— Срывай осторожно, — предупредил Дарион, оглядываясь по сторонам. — Только стебли, корешки не трогай. Выдернешь с корнем — больше не вырастет. Это не просто трава, это магия.

Я присела на корточки. Пальцы сами знали, где отщипнуть — будто трава сама подсказывала, отзываясь на моё тепло. Стебли были тёплыми, чуть влажными, и красный сок липнул к коже, пах железом. Я сорвала три, положила в мешок.

— Сколько надо?

— Шесть. И ещё листьев немного.

Мы работали молча. Я собирала, он стоял на страже — чуть в стороне, но так, чтобы видеть и лес, и меня. Оглядывал деревья, вслушивался. В лесу было тихо — слишком тихо. Даже птицы замолкли. Ни ветра, ни треска веток, ни шороха листьев. Только моё дыхание и его — ровное, тяжёлое, как у хищника перед прыжком.

— Дарион, ты что‑нибудь слышишь? — спросила я, не поднимая головы.

— Слышу.

— Что именно?

— Тишину, — он шагнул ко мне, положил руку на плечо, сжал так, что я замерла. — Заканчивай. Уходим.

Я поднялась. В руке у меня был последний, шестой стебель. Я успела сунуть его в мешок и затянуть горловину. В тот же миг я увидела — воздух между деревьями пошёл рябью, как вода перед грозой. Из ниоткуда появились эльфы. Сначала трое, потом ещё, и ещё — целый отряд, молчаливый и быстрый, как тени. Они выходили из-за стволов, из-за камней, из-за самого тумана, смыкая кольцо.

Я хотела крикнуть — не успела. Мне зажали рот сзади, жёстко, до хруста в челюсти. Сильные руки схватили за плечи, рванули назад. Дарион обернулся, в его глазах полыхнуло золото, но в тот же миг тёмный эльфийский клинок вошёл ему в бок. Он упал на колени, выпустив когти, и зарычал — глухо, страшно, так, что у меня по коже побежали мурашки.

— Марлина! — прорычал он, рванулся ко мне, сбивая одного эльфа ударом посоха, но его уже окружили плотным кольцом заклинателей.

Сильванель шагнул вперёд из-за спин своих воинов. Он улыбался. В одной руке он держал амулет на цепочке, и тот светился тёмно-синим. Он коснулся его — и меня затянуло в воронку портала. Последнее, что я увидела, — как огонь из пасти Дариона сжигает трёх эльфов, но его самого бьют заклинаниями со всех сторон. Он падает, пытается встать, выпускает ещё струю пламени — и снова падает. Лицо в крови, в глазах — ярость и бессилие.

А потом темнота.

Глава 23 В лапах змея

Очнулась я на мягкой перине. В комнате пахло лавандой и кровью. Моей кровью — я расцарапала себе руки о камни, когда меня тащили сквозь портал. Ногти были сломаны, под ними запеклась грязь с болота. Голова гудела, перед глазами всё плыло, и первые несколько секунд я не понимала, где нахожусь.

Потом увидела его. Сильванель сидел в резном кресле напротив кровати, закинув ногу на ногу, и пил вино из хрустального бокала. Он смотрел на меня так, как сытый кот смотрит на придавленную мышь — не спеша, с предвкушением. На каминной полке мерцали свечи, их отблески играли на его платиновых волосах.

Я попыталась встать. Тело не слушалось. Не то чтобы боли не было — она была, но глухая, где-то на фоне. Главным было другое: на лбу, на запястьях, на шее горели серебристые руны. Новые. Не такие, как-то грубое клеймо на рынке — эти были тоньше, изящнее и в сто раз злее. Они не просто жгли — они пульсировали в такт моему сердцу и высасывали волю, как пиявки высасывают кровь. Я чувствовала, как что-то во мне слабеет с каждым ударом.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал, — сказал Сильванель, ставя бокал. — Дракон уберёг тебя, но теперь он далеко… Ранен… Истекает кровью в лесу… А ты здесь, со мной.

Он щёлкнул пальцами, и печать на моей шее обожгла так, что я закричала — коротко, сдавленно, не в силах сдержаться. Боль пронзила позвоночник, скрутила внутренности, и я поняла: это не закончится. Он будет делать это снова и снова, пока я не сломаюсь.

— Печать подчинения, — пояснил он, с наслаждением глядя, как я корчусь. — Не на коже, и даже не на костях. Я поставил её тебе на душу. Через несколько часов ты станешь моей вещью. Навсегда.

Он встал, подошёл к кровати, провёл пальцем по моей щеке. Я отпрянула, но руны сжали грудь, перехватили дыхание — я замерла, хватая ртом воздух. Он улыбнулся. Наслаждался.

— Сначала ты будешь делать всё, что я скажу. Потом тебе самой захочется этого. А потом… — он наклонился, взял меня за подбородок, сжал так, что хрустнули кости. — Потом ты забудешь, что была человеком. Ты будешь моей рабыней, моей игрушкой, моей вещью. И сама будешь умолять меня о ласке.

Я сжала зубы. Всё, что оставалось — не закричать, не заплакать. Он видел мои слёзы? Не важно. Я не дам ему удовольствия.

— Упрямая, — он усмехнулся. — Мне это нравится. Но это пройдёт.

Он отпустил мой подбородок, прошёлся по комнате, взял с каминной полки хрустальный флакон с тёмно-синей жидкостью. Пробка открылась с тихим хлопком, из горлышка потянулся запах горечи и цветов — как будто лаванду смешали с полынью.

— Последний штрих, — сказал он, приближаясь. — Эликсир полного подчинения. Ты выпьешь его сама, без принуждения. Потому что будешь умолять меня об этом.

— Ты сошёл с ума, — прошептала я. Голос был чужим, хриплым.

— Может быть, — он сел на край кровати. — Но это не меняет того факта, что скоро ты будешь ползать у моих ног и благодарить за это.

Я отвернулась. Он схватил меня за волосы — резко, больно, дёрнул так, что шея хрустнула. Притянул моё лицо к своему.

— Смотри на меня, — голос стал жёстким, холодным, как лёд. — Я хочу видеть, как гаснут твои глаза.

Я не отвела взгляда. В его глазах — пустота. Ни злобы, ни страсти, только холодное любопытство учёного, который ставит опыт на живом существе.

Он улыбнулся и влил эликсир мне в рот. Жидкость была сладкой. Слишком сладкой. Она обожгла горло, и я закашлялась, попыталась выплюнуть, но он зажал мне рот ладонью, запрокинул голову.

— Глотай, — приказал он. — Не то я волью вторую дозу. А вторая — смертельна.

Я сглотнула. Жидкость потекла внутрь, и в ту же секунду я почувствовала, как что-то тёплое разливается по телу. Не как от зелья любви — там было приятно, щекотно, волнующе. Здесь жар был липким, мерзким, он обволакивал мысли, гасил желание сопротивляться, превращал меня в тряпку. Я сжала край кровати, впилась ногтями в шёлк, оставляя кровавые следы.

— Не… буду… — прошептала я. Зубы стучали, губы дрожали.

— Будешь, — он накрыл мою руку своей, сжал, не давая отдернуть. — Ты уже хочешь мне подчиниться. Просто ещё не поняла этого. Но скоро — поймёшь.

Он поднёс мою руку к своим губам, поцеловал кончики пальцев, и я не смогла сразу отдёрнуть — руки онемели, пальцы не слушались. Я выдернула руку, но движение вышло вялым, неуклюжим, почти смешным. Он рассмеялся.

Потом встал, подошёл к камину, бросил в огонь щепотку серебристого порошка. Пламя вспыхнуло ярко-синим, и по комнате разнеслось облако дурманного дыма. Сладковатый запах ударил в нос, в горле запершило.

— Это ускорит процесс, — сказал он. — Не бойся, ты не умрёшь. Но потеряешь счёт времени. И себя.

Я задержала дыхание, но дым проникал сквозь кожу, сквозь глаза, сквозь каждую пору. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Он вернулся к кровати, склонился надо мной.

— Ложись, рабыня.

Я попыталась встать. Ноги подкосились, я упала на колени, ударившись о твёрдый паркет. Он подхватил меня под мышки, почти ласково, поднял и швырнул обратно на постель. Голова ударилась о резную спинку кровати, перед глазами взорвались белые звёзды.

— Хорошо, — он навис надо мной, упёрся ладонями по бокам от моей головы. — Ты дрожишь. Боишься? Правильно. Страх тоже подчиняет. Он делает тебя слабой, послушной, удобной.

Я собрала остатки воли. Дарион. Башня. Яйцо. Чёрный камень в кармане фартука — он обжигал бедро, лезвие впивалось в кожу. Я сжала пальцы, пытаясь дотянуться до него, но руки не слушались.

— Не смей трогать меня, — выдавила я.

— А я и не спрашиваю, — он провёл рукой по моему лицу, по шее, спустился к плечу, сдвинул край рубахи. Я дёрнулась, но руны сжали горло, и я захрипела, как от удушья. — Видишь? Я даже не касаюсь печатей. Ты сама себя душишь. Потому что боишься меня ослушаться. Потому что твоё тело уже знает: меня надо бояться. Надо слушаться.

Я знала — это правда. Воля утекала, как вода сквозь пальцы. Я чувствовала, как границы между «хочу» и «должна» стираются, как мои собственные желания — быть свободной, вернуться в башню, видеть Дариона — тают, превращаются в чужие, ненужные мысли.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах — лаванда и сладкая горечь эликсира.

— Сейчас ты поцелуешь меня первой, — сказал он. — И попросишь продолжать.

— Нет, — прошептала я. Губы не слушались, слова выходили с хрипом.

— Да, — он улыбнулся. — Через мгновение.

Я закрыла глаза. В кармане чёрный камень вдруг стал горячим — раскалённым, почти жгучим, как кусок угля, выпавший из очага. Боль обожгла бедро, и эта боль на секунду вернула мне ясность. Я рванулась, ударила его в плечо — со всей силы, которая осталась. Он даже не пошатнулся.

— Глупая, — он схватил меня за запястья, прижал к кровати, сжал так, что хрустнули кости. — Я сам возьму своё.

Он поцеловал меня. Жёстко, грубо, вдавливая в подушку. Я пыталась отвернуться, кусалась, дёргалась — но губы уже немели от дурмана, тело становилось чужим, ватным. Он целовал долго, неторопливо, с наслаждением, и я чувствовала, как печать на шее пульсирует в такт его дыханию и побеждает. Я переставала быть собой.

Он оторвался, облизал губы.

— Ты сладкая, — сказал он. — Вкуснее, чем я думал. И ты будешь моей. Навсегда.

Он разжал руки, поднялся, отошёл на шаг, любуясь мной — распростёртой на чужой постели, в чужой рубахе, с чужими знаками на теле.

— А теперь, — сказал он тихо, почти ласково. — Встань.

Я не хотела. Я сжала все мышцы, какие могла, вцепилась в пол угасающей волей. Но ноги разогнулись сами. Я поднялась с кровати, шатаясь, неуверенно, и посмотрела на него. Внутри всё кричало, но тело слушалось его. Каждое слово было приказом, каждый приказ — не требующим осмысления.

— Хорошо, — он усмехнулся. — Иди ко мне.

Я сделала шаг. Потом второй. Ноги дрожали, я почти падала, но продолжала идти. Он стоял с распростёртыми объятиями, улыбался, и в его глазах было торжество.

— Ещё немного, — прошептал он. — И ты сама меня поцелуешь. Сама разденешься. Сама упадёшь на колени.

Я подняла на него глаза. Чёрный камень в кармане стал ледяным — таким холодным, что я почувствовала озноб, разливающийся по телу. И в этом холоде, в этой последней чистой боли, я вдруг услышала то, чего ждала.

Тишина. Шаги за стеной? Нет.

Грохот.

И в этот миг окна разлетелись вдребезги.

Глава 24 Огненное возмездие

Стекла разлетелись в тысячу осколков.

Я успела увидеть, как взрывной волной снесло раму, как шторы вспыхнули синим пламенем — и в тот же миг комната наполнилась чёрной чешуёй и золотом глаз. Дарион. Дракон. Он ворвался внутрь, разбив стену плечом, и я впервые увидела его настоящим — не в человеческом обличье, а в истинной форме.

Он был огромен. Голова под потолком, крылья расправлены так, что задевали стены и срывали картины. Чешуя переливалась угольным блеском, из пасти вырывались струйки дыма. Рваные крылья, царапины на боках — он летел сквозь эльфийские стрелы, сквозь магические барьеры, не останавливаясь.

Сильванель отшатнулся к камину, но не успел выхватить меч. Дракон лапой сгрёб меня, прижал к груди, прикрыл крылом — жар чешуи обжёг кожу через тонкую рубаху, но я не сопротивлялась. Слышала его сердце — оно билось так же бешено, как моё.

— Как ты посмел, — голос Дариона прозвучал не как человеческий, а как рокот земли, как камнепад. — Прикоснуться к ней.

Сильванель попятился, сунул руку в карман мантии, выронил флакон с эликсиром. Хрусталь разбился о пол, по паркету растеклась липкая синева.

— Ты пожалеешь, дракон! — закричал он. — Её печати не снять! Она навсегда останется моей собственностью, даже если ты убьёшь меня!

Я почувствовала, как руны на шее, на запястьях, на груди пульсируют — в такт словам Сильванеля. Тело снова начало неметь, воля усыхать. Я вцепилась в когтистую лапу, сжимавшую меня, и прошептала:

— Не слушай его…

Дарион зарычал.

— Твоя магия умрёт вместе с тобой.

Он втянул воздух — я видела, как раздулись его ноздри, как в глубине горла засветилось алое. А потом он выдохнул огонь.

Пламя ударило в камин, в стены, в потолок. Взметнулись ковры, лопнула хрустальная люстра. Сильванель упал на пол, закрывая голову руками, но огонь не дошёл до него — дракон бил в очаг и в перекрытия, чтобы обрушить всё вокруг, но не убить эльфа. Он хотел не смерти. Он хотел уничтожить самое дорогое для Сильванеля — его власть, его дом, его безопасность.

За шипением пламени я услышала звон мечей в коридоре, крики эльфов. Кто-то пытался войти, но дверь завалило горящей балкой.

— Приготовься! — рявкнул Дарион, и я почувствовала, как его лапы разжались, чтобы схватить меня поудобнее. Он поднырнул под дым, развернулся к проломленной стене.

— Держись!

Я обхватила его шею, вцепилась в чешую. Он рванул вперёд, вылетел в ночь, и в тот же миг крыша замка обрушилась — не вся, а тот флигель, где была спальня Сильванеля. Камни падали вниз, высекая искры, огонь вырывался из окон нижних этажей. Половина замка полыхала, как огромный костёр.

Холодный ветер ударил в лицо, высушил слёзы, которые я не замечала до этого. Я смотрела вниз, на горящий замок, и не могла отвести взгляда. Там, среди дыма и руин, осталось моё унижение, страх, который я почти позволила победить. Теперь это сгорело.

— Он жив? — спросила я. Голос дрожал.

— Жив, — прорычал Дарион. — Но его больше нет. Тот, кого ты знала, сгорел.

Мы поднимались выше, над деревьями, над облаками. Луна светила сквозь разрывы туч, и я видела, как далеко внизу лес чёрен, а огонь замка уже не различить — только алое зарево где-то у горизонта.

— Руны, — прошептала я. — Они всё ещё на мне. Я чувствую.

Дарион не ответил. Он сжимал меня так, что хрустели рёбра, но я не жаловалась. Я чувствовала, как его чешуя вибрирует — то ли от гнева, то ли от боли. В боку у него торчала стрела, из раны сочилась чёрная кровь.

— Ты ранен.

— Ерунда, — он сплюнул сгусток пламени. — Держись, я лечу к башне.

— А яйцо? Ты оставил его?

— С ним все в порядке.

Я прижалась к его шее, закрыла глаза. Ветер трепал волосы, но мне было тепло. Впервые за много дней по-настоящему тепло, не от зелья, не от дурмана, а от живого огня, который держал меня в лапах.

Мы летели молча. Дарион иногда сжимал меня сильнее, как будто проверял, не исчезла ли я.

— Я здесь, — прошептала я в чешую.

Он зарычал, но не зло — утвердительно.

Вскоре показалась башня — чёрный силуэт на фоне звёзд. Дарион снизился, заложил круг, приземлился на террасу. Я съехала по его лапе вниз, упала на четвереньки, но он подхватил меня, придержал за плечи.

— Идти можешь?

— Могу, — соврала я, но ноги дрожали.

Он фыркнул, обернулся человеком, подхватил меня на руки и понёс вниз по лестнице.

— Не смотри на меня, — буркнул он. — Я в крови и саже.

— А я — в эльфийском яде.

Он ничего не ответил. Уложил меня на лавку у очага, развёл огонь, достал из печи яйцо — оно было тёплым, золотые прожилки пульсировали ярче, чем обычно.

— Живое, — сказал он. — Тоже ждало.

Я протянула руку, погладила яйцо. Мне показалось, что изнутри донёсся слабый писк.

— Руны, — повторила я. — Они всё ещё на мне.

Дарион сел рядом, взял мою ладонь, посмотрел на запястье. Серебристые линии горели.

— Я сниму их, — сказал он. — Есть способ.

— Какой?

— «Слеза феникса». И моя кровь.

Я посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Нет, — он усмехнулся. — Но я не позволю ему владеть тобой.

Он встал, смешал в пиале порошок, добавил каплю своей крови из порезанного пальца. Жидкость вспенилась, зашипела, стала золотистой.

— Выпей, — сказал он, поднося к моим губам.

Я отпила. Тепло разлилось по венам, руны зажглись ярче, дернулись — и погасли одна за другой. Боль ушла, осталась слабость.

— Готово? — спросила я.

— Готово, — он отставил пиалу. — Сильванель больше не сможет тебя найти. Я сжёг его святая святых — библиотеку рун.

После выпитого, меня склонило в сон и проваливаясь, я сказала:

— Спасибо, Дарион.

— Спи, — он укрыл меня плащом.

Сквозь дремоту я слышала, как он ходит по кухне, чем-то гремит, подкладывает дрова. Яйцо мерцало золотом. Я улыбнулась и провалилась в сон без сновидений.

Только перед тем, как уснуть, я подумала: он пришёл за мной. Пробился сквозь эльфов, сквозь заклинания, сжёг половину замка. Ради меня.

И я не знала, что с этим делать.

Эпилог

Зима пришла в этом году рано. Я проснулась оттого, что в каморке стало светло — не от свечи, а от снега, который намело за окно. Белый, слепящий. Я такого здесь ещё не видела.

Внизу уже возился Дарион. Я слышала, как он гремит котлами, потом выругался — наверное, опять уронил крышку. Я усмехнулась, натянула плащ и спустилась.

На кухне было жарко. Печь топилась с утра, и дрова пахли сосной. Дарион стоял у стола, пытался нарезать хлеб, но у него получались толстые, неровные ломти.

— Дай я, — сказала я, забирая нож.

— Сама напросилась, — буркнул он, но отошёл.

Я нарезала хлеб, поставила на стол. Искра — так мы назвали дракончика — сидела на печи, свернувшись клубком. За месяц он вырос размером с кошку, крылья ещё не расправились, но искры из ноздрей пускал уже вовсю. Вчера поджёг мне фартук. Я не злилась.

— Сегодня придёт торговец, — сказал Дарион.

— Знаю. Я приготовила мясо.

— Не мясо. Он просил суп.

— Какой суп?

— Твой. Тот самый, с фиолетовыми клубнями.

Я подняла голову. Дарион смотрел на меня серьёзно.

— Ты хочешь, чтобы я сварила суп для торговца?

— Для людей, — поправил он. — Слух пошёл, что в башне живёт ведьма, которая варит волшебный суп.

— Ведьма? — я чуть не поперхнулась.

— Я не распространяюсь, — он усмехнулся. — Но, если они хотят есть, пусть приходят.

Я покачала головой, но на душе стало тепло. Не от печки. От того, что он сказал «пусть приходят». Не «пусть уходят», а приходят.

Мы позавтракали кашей, которую я сварила ещё вчера. Искра сползла с печи, уткнулась носом мне в колено. Я погладила её по голове — чешуя была ещё мягкой, как у котёнка.

— Дай, — сказал Дарион и отодвинул мою тарелку.

— Я не доела.

— Ну и что. Ты худеешь.

— Это ты так заботишься?

— Это я так ворчу.

Я засмеялась. Он не улыбнулся, но глаза у него стали светлее — те самые золотые, без боли, без проклятия.

После завтрака я вышла на крыльцо. Снег скрипел под ногами. Лес стоял белый, тихий. На ветках сидели птицы — не здешние, другие, из тех, что прилетают зимой.

Дарион вышел за мной, встал рядом.

— Ты не замёрзла?

— Нет.

— Врёшь.

Я не ответила. Смотрела на снег, на деревья, на небо — серое, низкое, но не злое.

— Дарион.

— Ммм.

— А если бы можно было вернуться? Ну, в мою Москву.

Он помолчал.

— Ты хочешь?

— Я спросила про тебя.

— Я бы не вернулся, — сказал он. — Мне здесь хорошо.

— Даже с супом, который вечно пересолен?

— Даже с ним.

Я привалилась к его плечу. Он не отстранился. Так мы стояли, пока Искра не выбежала на крыльцо и не чихнула искрами — снег подтаял вокруг.

— Пошли, — сказал Дарион. — А то сожжёт башню.

Я взяла его за руку. Он сжал мои пальцы.

Мы вошли внутрь. Я зажгла свечи, поставила на огонь кастрюлю. Дарион сел на лавку, взял в руки книгу о травах — ту самую, с которой я начинала.

— Ты так и не выучила названия, — сказал он.

— Выучила, но не все.

— А какие выучила?

— Те, что про любовь.

Он поднял голову. Я улыбнулась.

— Ты дразнишь меня.

— Немного.

Суп закипел, я помешала его и убавила огонь. И вдруг — стук в дверь. Три удара, глухих, уверенных. Дарион напрягся, встал, положил руку на край стола.

— Я открою, — сказал он. — Стой здесь.

— Если это эльфы…

— Это не эльфы. Торговец.

Он вышел в сени. Я слышала, как скрипнула дверь, как заскрипел снег под чужими сапогами, как кто‑то откашлялся на морозе. Дарион сказал, что‑то короткое, а потом раздался голос — низкий, хрипловатый, с дребезжащей ноткой:

— Ну и погодка, хозяин. Замёрзнуть можно за полверсты. А ты говорил — суп горячий…

Через минуту Дарион вернулся, а за ним — невысокий плотный мужчина в овчинном тулупе, с красным от мороза лицом и мешком за плечами. Он остановился на пороге, снял шапку, поклонился не Дариону, а мне, и я не сразу поняла, шутит он или всерьёз.

— Здравствуй, добрая душа, — сказал он, растирая уши. — Только ты уж прости, но слухи такие… Кто говорит, что ты ведьма, кто — знахарка. А я человек простой, далече шёл, думал: если байки не врут, то я и до башни не дойду — сожгут или в болоте засосут. А выходит — ты красавица.

— Суп будет через полчаса, — сказала я, стараясь не краснеть. — Садитесь, погрейтесь.

— О, это мы с превеликим удовольствием, — он скинул тулуп, повесил на гвоздь, уселся на лавку, пододвинувшись к огню. — Руки-то, руки, как ледышки. А скажи, милая, — он кивнул на Искру, которая свесилась с печи и настороженно нюхала воздух, — это кто у вас тут такой? Крылатый, вроде?

— Пёс, — буркнул Дарион, стоя у стены, скрестив руки на груди. — Очень умный пёс.

— Ага, умный, — торговец кивнул, но переспрашивать не стал. Достал из мешка свёрток, развернул — засушенное мясо, две банки с соленьями, мешочек с серебряной монетой. — Вот, за суп. И за то, что слух пустили. Честно сказать, я ползимы по лесам хожу — то к эльфам, то к людям… А тут люди байки говорят: есть башня, живут там двое, и у них суп от любой хвори исцеляет, даже тоску сердечную. И дракон их не трогает, потому что сам с ними хлебает.

— Ты слишком много болтаешь, — заметил Дарион.

— А чего мне молчать? Я торговец, я языком вожу, товар продаю и покупаю, — усмехнулся тот. — Но суп, если правда варит, я не просто слова, я деньги платить буду.

Я сняла пробу, чего-то чуть-чуть не хватало.

— Досолить?

— А ты как чуешь, так и делай, — он пододвинул миску, поглядывая с любопытством. — Я таким делам не указ.

Добавила щепотку, налила. Торговец дул, хлебал, крякал, причмокивал. Неспешно, с толком, даже глаз зажмурил от удовольствия.

— Ну, — проговорил он, отставив пустую миску и вытирая усы рукавом, — это я зря боялся. Это же надо — какой суп! У эльфов бы такое — они бы локти кусали, что дракона извели. А откуда, кстати, клубни такие берёте? Фиолетовые?

— В лесу растут, — сказал Дарион. — Я их и сам не знал, пока…

— Пока она не пришла? — торговец кивнул на меня и довольно ухмыльнулся. — Ну, везёт же вам, дракон. Я, когда в тулупе хожу, мне такие женщины только снятся. Ладно, ладно, не гляди волком, я в ваши дела не лезу.

Он встал, потянулся, натянул тулуп, застегнулся и снова поклонился.

— Спасибо за угощение. Я пойду, людям расскажу, кто ищет тепла и сытости — пусть валят к башне к ведьме и дракону. И не бойтесь, эльфов я не позову, у меня к ним свой счёт. А вам — отдельное спасибо.

— Мы не ведьма и не дракон, — сказала я.

— А я и не говорю, что вы, — он уже взялся за дверную скобу. — Я говорю: суп хорош. И хозяева — ничего. Не сожгли, не обманули. Значит, и дальше торговать буду, если позволите.

— Приходи, — сказал Дарион, и это прозвучало почти как разрешение.

Торговец кивнул, вышел, прихлопнув дверь. Искра чихнула искрами, проводив его недовольным взглядом, и уткнулась носом в мою ладонь.

— Ну вот, — сказала я. — Теперь у нас есть постоянный клиент.

Дарион фыркнул, взял ложку, но ничего не ответил.

Я налила суп и ему, и себе. Мы сели за стол. За окном темнело, снег падал всё гуще. Искра свернулась на печи, и в её чешуе отражался свет очага.

— Ты мой дом, — сказал Дарион тихо, глядя в миску.

— А ты — мой огонь, — ответила я.

Он поднял голову. Смотрел долго, потом усмехнулся.

— И не смей подгорать.

Я засмеялась. Мы доели суп, и я убрала со стола. Дарион подбросил дров в печь.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Ты не идёшь спать?

— Посижу ещё. С Искрой.

Я кивнула, поднялась наверх. В каморке было холодно, но я натянула плащ, укуталась.

Снизу доносился треск огня, иногда — его голос, тихий, он разговаривал с дракончиком.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

Суп остыл. Но это не страшно — мы всегда можем разогреть.