Когда у дверей конторы раздался звонок, Эвелин Майерс уже догадывалась, кто стоит на пороге, — её новый возможный клиент, от которого ей пока был знаком лишь голос. А голос этот, надо сказать, изрядно её заинтриговал.

«…поэтому я хотел бы условиться с вами о встрече на завтра», — необычно высоко, почти звонко звучало из динамика автоответчика, а где-то на заднем плане постукивал поезд.

— Это он? — спросил Фло.

Эвелин кивнула.

— Я перезвонила вчера вечером и назначила встречу на сегодняшнее утро.

Фло взглянул на настенные часы. Ровно девять.

Вообще-то его звали Флориан Цок, но имя казалось ему слишком длинным и неудобным. Молодой стажёр-юрист, он уже год подрабатывал у Эвелин, чтобы дотянуть скудно оплачиваемую судебную практику. Впрочем, Фло давно перерос обычного стажёра — он стал, скорее, её ассистентом. Да и «молодой» — понятие растяжимое. Двадцать семь лет, рыжевато-светлые волосы, лёгкая трёхдневная щетина и поистине обаятельная внешность.

Фло проводил Эвелин по коридору к входу.

— Что мы о нём знаем?

Она развела руками.

— Увы, ничего.

Обычно она наводила справки о каждом потенциальном клиенте заранее, но на сей раз пришлось обойтись без этого: попросту не было времени. Из-за перебоев с электричеством по всему зданию и обилия судебных заседаний неделя началась накануне ещё суматошнее обычного, так что она едва успела коротко подтвердить запрос Михаэля Коттена с автоответчика.

Теперь она открыла дверь — и вот он стоял перед ней. Эвелин подняла на него взгляд. Он казался юным, ростом был без малого метр девяносто и сложен по-спортивному, стройно.

— Эвелин Майерс? — Голос его звучал необычайно мягко.

— Да. — Она посторонилась. — А это мой ассистент, Флориан Цок. Полагаю, вы Михаэль Коттен. Прошу, входите.

Она пропустила гостя в прихожую.

Внешность Коттена вполне соответствовала голосу с автоответчика. Узкие джинсы, чёрные ботильоны на каблуке повыше обычного, серый свитер с воротником-шалькой и чёрное стёганое пальто — всё это придавало ему какую-то женственность.

И дело было не только в фигуре, в тонкой шее, изящных пальцах с безупречным маникюром, но и в чертах лица, и в едва заметной подводке век. И, конечно, глаза. Боже, эти глаза! Большие, миндалевидные, с длинными ресницами и выразительными бровями. Эвелин с ходу могла бы назвать дюжину подруг, готовых ради таких глаз пойти на убийство.

Краем глаза она поймала взгляд Фло. Тот словно говорил: «Хватит пялиться».

— Простите, что перезвонила вам только вчера вечером, — сказала Эвелин, — но из-за стройки у нас несколько раз отключали электричество. День выдался сумбурный: и сигнализация не работала, и холодильник разморозился, и вообще…

— Ничего страшного. Главное, теперь я здесь.

Словно в подтверждение её слов, на улице застрекотал отбойный молоток. Коттен повесил пальто в гардеробной, и Эвелин провела его в переговорную, где он опустился в кресло с высокой спинкой, перед низеньким журнальным столиком.

Фло подошёл к окну, и старый паркет скрипнул под его шагами. Контора Эвелин по-прежнему располагалась в старом доме на Гонцагагассе[2] — в самом сердце венского центра. Правда, год назад она дополнительно сняла маленькую соседнюю квартиру и расширила помещение.

Подав гостю и себе чай — Фло можно было даже не спрашивать, чая он не пил никогда, — она устроилась в кресле напротив Коттена.

— Как вы на меня вышли?

Он закинул ногу на ногу.

— Мне неоднократно рекомендовали вас как превосходного защитника по уголовным делам. Говорят, вы — лучшая.

— Спасибо, но… — Эвелин примирительно подняла руку. — Слишком щедрые авансы — штука вредная, — улыбнулась она. — Всё зависит от конкретного дела. Чем я могу вам помочь?

— Первая консультация — бесплатно?

Эвелин кивнула.

— А адвокатская тайна?

— Распространяется и на этот разговор, даже если я не возьмусь за ваше дело.

Коттен бросил взгляд на Фло.

— И на вашего…

— Да, и на ассистента, — ответила Эвелин.

— А нельзя ли поговорить с глазу на глаз?

— Если хотите — извольте, — сказала она. — Господин Цок возражать не станет. Но имейте в виду: его присутствие может оказаться весьма полезным. Дело в том, что он окончил полицейскую школу.

Коттен приподнял бровь.

— И что же он тогда делает у вас?

— Многих преступников ловят, а на суде оправдывают. Поэтому он решил изучать право, чтобы со временем стать прокурором или судьёй.

Похоже, и это Коттена не убедило.

— Но тогда он, выходит, на стороне противника?

— Когда-нибудь — да. Но поверьте, сейчас его знания нам только на руку. Учёбу он закончил, имеет право представлять меня и сейчас завершает девятимесячную практику в земельном суде по уголовным делам[3]. Все свои дела я обсуждаю с ним.

Коттен кивнул.

— Что ж, как скажете.

— Прекрасно.

Фло стоял у окна, скрестив руки. Его вполне устраивало, как она его представила. Чего она клиентам, как правило, не сообщала, так это того, что они оба убеждены: справедливость в зале суда торжествует крайне редко.

Поэтому Фло хоть и собирался завершить судебную практику, но потом намеревался стать частным детективом — выяснять для адвокатов настоящую правду в спорных делах. Подработка в конторе должна была обеспечить ему старт в самостоятельную карьеру. Задатки для этой профессии у него были самые лучшие — и кому, как не Эвелин, было об этом судить. Ведь её спутник, убитый два года назад, сам был детективом.

Эвелин откашлялась.

— Что ж, расскажите, почему вы здесь.

К чашке Коттен так и не притронулся. Он явно был слишком взволнован — нога мерно покачивалась.

— Неделю назад был убит менеджер Йоханн Вульф.

— Вульф был руководителем отдела разработок в крупной фирме, — кивнула Эвелин. — Сначала его задушили шнуром от жалюзи, а потом несколько раз ударили ножом в шею. — Кто только не знал об этом деле из новостей?

— Предположительно ножом для писем. Но орудие убийства до сих пор не нашли, — добавил Коттен.

— Откуда вам это известно?

Коттен убрал длинные чёрные волосы с лица — и тут Эвелин заметила пирсинг в брови.

— Полиция считает, что это сделал я.

Эвелин вгляделась в его черты. Она дала бы ему лет двадцать пять, а может, и того меньше.

— И — это были вы?

— Нет.

Ну разумеется! Адвокатская тайна там или нет — едва ли кто-то признается в подобном. Тем более при первом, ни к чему не обязывающем разговоре.

— Криминальная полиция вас уже допрашивала?

— Вчера. Я как раз перед этим вам и звонил.

— Перед допросом?

— Да. Мне сообщили, что хотят побеседовать со мной по делу об убийстве, и по дороге в участок я наговорил сообщение на ваш автоответчик.

А мальчик-то не промах. В её тридцать семь он и впрямь казался совсем юным.

— Алиби на момент убийства у вас есть?

— Нет. В это время я был ещё дома. В постели. Один.

— Ордер на арест уже выписан?

— Нет, но, боюсь, ждать его недолго.

— С чего вы так решили?

— Свидетели, по их словам, видели меня в день убийства поблизости от места преступления.

— А вы там были?

— Нет. Но им нужно как можно скорее раскрыть дело — а значит, нужен виновный.

Эвелин равнодушно пожала плечами, словно ничего нового тут не было.

— Так бывает всегда. Об этом я бы сейчас не беспокоилась. — Она задумалась. — И всё же… полиция вышла на вас только по показаниям свидетелей?

— Есть ещё видео.

Ах да, верно. Эвелин слышала об этом в новостях. Она подалась вперёд.

— Какой-то рабочий со стройки, по слухам, снимал на телефон фрагменты убийства с крыши, но мобильный упал в дымоход.

— Шесть дней назад его достали пожарные, и полиция изъяла телефон. Каким-то чудом память уцелела при падении. После этого по показаниям свидетелей и фотороботу меня… как это правильно называется?

— Установили? — пришёл на помощь Фло и подождал, пока Коттен кивнёт. — И всё-таки удивительно, что вышли именно на вас.

— Был ещё анонимный звонок: некто заявил, что узнал меня на записи.

Эвелин задумалась.

— Этот аноним видел запись?

Коттен устало улыбнулся.

— Её видели, считай, все. Со вчерашнего дня она в сети — больше полумиллиона просмотров.

— Что? До сих пор не заблокировали? — Фло шагнул к письменному столу и подключил ноутбук к интернету.

Эвелин тоже поднялась.

— На YouTube, — сказал Коттен. — Просто наберите «гей-парочка в кровавом угаре».

Этого даже не понадобилось. Хватило «гей-парочки», и поисковая подсказка YouTube тут же предложила нужный ролик. Эвелин встала рядом с Фло, и они вместе посмотрели запись. Семь минут.

— Скачаем? — спросил Фло.

— Конечно.

Не отрываясь от экрана, Эвелин вставила ссылку в загрузчик. Ролик наверняка скоро заблокируют — а если нет, она сама об этом позаботится. Зато тогда у них хотя бы останется копия. И этот фильм гарантированно станет самой увесистой уликой, которую обвинение выкатит на стол.

Когда данные надёжно осели на жёстком диске, Эвелин закрыла ноутбук.

— Должна признать: лица убийцы не видно, но цветом волос и сложением он действительно похож на вас.

— Но это не я.

— Возможно, мы снимем с вами сравнительный ролик, чтобы показать присяжным разницу, — предложил Фло, снова прислоняясь к подоконнику. — Вы согласны?

— А так можно?

— В зале суда практически нет ничего, что нельзя было бы пустить в ход ради доказательства невиновности, — пояснила Эвелин и снова села. — Простите, но я вынуждена спросить: вы… — Она едва не сказала «голубой», но вовремя спохватилась. — Вы гомосексуальны?

Коттен сжал губы — но и сжатые, они оставались красиво очерченными и полными. От такого лица недолго побледнеть от зависти!

— Нет. Но я как раз меняю пол.

— Где труп? — спросил Вальтер Пуласки, шагая следом за полицейской через холл мотеля.

Сирена «скорой», застывшей на парковке у входа, только что смолкла, но синие отблески мигалки всё ещё переливались в окнах. По правде говоря, мотелем это заведение на окраине Лейпцига можно было назвать лишь с натяжкой — нечто среднее между приличной придорожной забегаловкой и почасовой гостиницей. Пахло мятой, и где-то журчал настольный фонтанчик, чьё бульканье действовало Пуласки на нервы.

— Девятый номер, на втором этаже, — сказала сотрудница.

Не успел Пуласки шагнуть за ней к лестнице, как из-за стойки администратора выпорхнул маленький человечек: костюм, галстук, плешь, очки, маслянистый взгляд и нервные красные пятна на щеках. Он был на голову ниже Пуласки, однако вырос перед ним так, словно сравнялся ростом.

— Это вы тот полицейский, который наконец заберёт труп?

Пуласки уставился на него в недоумении. Видимо, это первый покойник в его клоповнике.

— Тело увозит ритуальная служба, а не я.

— Только не на катафалке же, на виду у всех?

— Нет, разумеется, — буркнул Пуласки. — У машины розовый бантик и большая разноцветная вывеска сбоку: «Добро пожаловать в лейпцигский мотель «АвтоРест» — здесь вам самое место».

— Вы что, надо мной издеваетесь?

— А вы крадёте у меня время!

— Я просто хочу, чтобы труп исчез из моего мотеля, прежде чем об этом узнает кто-то ещё.

Кто-то ещё? В такую рань мотель казался почти вымершим.

— Чемодан в моей руке весит пятнадцать килограммов, — пояснил Пуласки. — Мне за пятьдесят, у меня астма, поясница ноет, а по утрам бедро ломит так, что натура понежнее блевала бы от боли. Если будете и дальше торчать у меня на пути, мне придётся поставить чемодан. И тогда я разозлюсь.

— Послушайте, я хочу одного: чтобы номер привели в порядок и заведение продолжило работу. Вам ясно?

— Я… — снова попытался Пуласки спокойным тоном.

— Мне насрать, кто вы и что вы, — прошипел человечек, понизив голос. — У меня связи в полиции. Кое-кто из них — желанные гости здесь, и вам стоило бы свернуть весь этот спектакль поскорее и без шума. Вам ясно, дружок?

Дружок? Всегда не на тех нарываешься, — подумал Пуласки. Не мог разве вместо постояльца из девятого номера копыта откинуть этот фигляр?

— И если думаете, что можете изображать тут большого начальника, — то ошибаетесь, — продолжал тот. — Вы рядовой полицейский, и я подам жалобу в ваш участок, если вы немедленно не уберёте отсюда «скорую» и не закроете это дело за полчаса.

— Это не участок, а комиссариат.

— И на это мне насрать, — взвизгнул человечек и ткнул Пуласки пальцем в грудь.

Серьёзная ошибка.

Со вздохом Пуласки опустил чемодан и снова выпрямился.

— Я не рядовой полицейский, а следователь оперативного отдела по уголовным делам. И сдаётся мне, что вы сейчас как раз пытаетесь воспрепятствовать полицейскому расследованию.

— Что? Я? Вы спятили? Наоборот! Я…

Но Пуласки уже не слушал. Коротким жестом он подозвал полицейскую.

— Задержите его и доставьте в комиссариат на Димитроффштрассе.

— О чём вы вообще говорите? — задохнулся человечек.

— Если для допроса не найдётся коллег — они сейчас изрядно заняты, — невозмутимо продолжал Пуласки, — я буду там самое позднее через три часа и допрошу его сам. Заприте его пока где-нибудь, а если ему захочется пить — дайте стакан воды.

— Вы с ума сошли?! — заорал человечек.

— Тише, — шикнул Пуласки. — Подумайте о постояльцах. Позвольте напомнить: вы же хотели избежать всякого шума.

Человечек продолжал бушевать.

— Ну же, действуйте! — приказал Пуласки полицейской. — Похоже, он сопротивляется. Наденьте ему наручники в машине, чтобы успокоился.

— Вы уверены? — спросила та, уже потянувшись за наручниками.

— Я что, выгляжу неуверенно? — отозвался Пуласки. — И проследите, чтобы он ни с кем не разговаривал. Возможно, есть опасность сговора.

Эту фразу ему всегда хотелось когда-нибудь произнести.

Пуласки не стал дожидаться, как уволакивают орущего и брыкающегося управляющего этой ночлежки с его пресловутыми связями в полиции, — подхватил чемодан и наконец двинулся к лестнице. Девятый номер он найдёт и без сопровождения. Слишком давно он на этой работе, чтобы какой-нибудь самозваный туз, который грозится и хамит, портил ему день.

И тут ему в голову пришла другая мысль. Он быстро обернулся, прежде чем полицейская успела увести управляющего наружу.

— Эй, постойте-ка! — он снова поманил их к себе. — Этот человек идёт со мной. Допрос с тем же успехом можно провести и наверху.

Глаза управляющего округлились.

— В номере?

— Да, в номере.

Пуласки продолжил подниматься по лестнице, а полицейская двинулась следом, подталкивая человечка перед собой.

У дверей номера стоял ещё один полицейский, заметно моложе, — видимо, чтобы отпугивать любопытных постояльцев. Впрочем, коридор был пуст. Остальные жильцы, надо полагать, попрятались по комнатам, когда под мигалками подъехали полиция и санитары.

Пуласки прошёл мимо постового, толкнул прикрытую дверь носком ботинка, вошёл и поставил чемодан на тумбу. Постель была не разворочена; на ночном столике лежали наручные часы, бумажник и серебристый смартфон.

Управляющий ввалился в комнату вслед за полицейской.

— Я вас так засужу — мало не покажется!

— Если у вас останется на это время, — обронил Пуласки. — Потому что я повешу на вас пособничество убийству, если вы сию секунду не заткнётесь и не будете открывать рот только тогда, когда я вас о чём-нибудь спрошу.

Ошарашенный управляющий уставился на него сквозь толстые стёкла очков.

— Вы хотя бы наручники с меня снимете?

— Нет, останутся. Не хочу, чтобы вы случайно к чему-нибудь прикоснулись. А теперь идите.

Он подтолкнул человечка мимо кровати к ванной.

Там, на животе, в одних серых, плотно облегающих плавках, лежал мертвец. Лет сорока — пятидесяти, с широкими плечами, мускулистой спиной и шеей, узкой талией.

Врач «скорой» как раз склонился над телом и осматривал ножницы, вогнанные по самое кольцо в правое ухо мужчины. Покойник всё ещё сжимал рукоятку в кулаке. Он лежал в большой засохшей луже крови, и на краю раковины тоже подсыхали тёмные пятна.

На полу валялось полотенце — значит, в момент смерти плитка была мокрой, как и волосы убитого, торчавшие нечёсаными вихрами. В сливе душевой кабины застыли остатки пены и волос.

— Как зовут постояльца? Бывал ли здесь раньше? Если да — когда? И с кем? — Пуласки уставился на управляющего и ждал ответа. — Ну же, говорите!

Тот, бледный, не сводил глаз с трупа.

— Нет, он у нас впервые. Вчера вечером записался как Ханнес Россбахер и снял номер всего на два часа. Когда сегодня утром он так и не выехал, горничная заглянула и нашла его в таком виде. Он был не один, но даму я ни вчера, ни сегодня не видел.

— Откуда же вы тогда знаете, что это была дама?

— Я… э… я её слышал.

— Подслушивали под дверью?

— Нет! Я случайно проходил по коридору.

— Когда?

— Около двадцати одного.

— И в замочную скважину заглянули?

— Нет, ну что вы!

— Так что вы слышали?

— Хихиканье и шёпот.

Пуласки перевёл взгляд на двуспальную кровать. Простыня была чистая, ровно натянутая, ни одеяло, ни подушка не смяты.

Похоже, мужчина умер прежде, чем со своей спутницей успел оказаться в постели. Или они в постели побывали, а потом дама, убийца или кто-то третий перестелил кровать.

Вопрос лишь в том, почему спутница сбежала. Замужем за другим? Или какая-нибудь знаменитость, желавшая избежать скандала?

— У вас в мотеле есть видеонаблюдение? Хотя бы на парковке? — спросил Пуласки. — Если есть — как оно работает и как сохранить запись?

Управляющий покачал головой.

— Что — нет? — рявкнул Пуласки. — Сохранить нельзя?

— Нет, у нас нет видеонаблюдения.

— Хорошо. Тогда мне нужен список всех постояльцев — имена и адреса. — Он повернулся к полицейской. — А вы опросите всех, кто ещё здесь, не видел ли кто эту даму. Мне нужны возраст, рост, цвет волос, одежда, внешность и возможный акцент.

Управляющий простонал:

— Нельзя ли это хотя бы поделикатнее?

— Этот покойник тоже не отличался деликатностью, — сказал Пуласки. — И если вы ещё раз сунетесь с добрыми советами в моё расследование, я всё-таки прикажу отвезти вас в комиссариат.

Управляющий поджал губы и проводил полицейскую взглядом, пока та не скрылась за дверью.

Пуласки оглядел полочку под зеркалом. На ней лежал раскрытый несессер: расчёска, бритва, футлярчик с пилочками для ногтей, флакон лосьона после бритья. Он повернулся к врачу «скорой».

— Что вы можете мне сказать?

— Мужчина мёртв уже не меньше десяти часов. Скорее, дольше. Ножницы длинные и узкие, вошли глубоко в слуховой проход.

— Но от этого ведь не умирают, — возразил Пуласки. — Лезвие соскользнуло бы по кости свода черепа.

Слишком давно он этим занимается.

— Они и не пошли вверх — ушли наклонно вниз. Минуя кость, прямиком в мозжечок, — поправил его врач. — А там — дыхательный центр. Дурацкое стечение обстоятельств. Случается нечасто, но в этот раз случилось.

Случайность или умысел? — задумался Пуласки.

Врач выпрямился.

— Полагаю, готовясь к свиданию, после душа он подравнивал волоски ножницами — скорее всего, в носу и в ушах. Должно быть, наклонился к зеркалу, поскользнулся в луже, упал, ударился головой о край раковины — и при этом всадил ножницы себе в голову.

Пуласки заглянул в раковину. На дне темнели короткие чёрные волоски.

— И? — буркнул он.

— Я бы сказал, несчастный случай.

— А дама?

— Запаниковала и сбежала.

— Я того же мнения, — поддакнул врачу управляющий. — Только описание получить будет непросто. Я уже говорил: у нас заведение деликатное. Постояльцы не задерживаются ни в холле, ни на парковке. К тому же есть боковой вход.

Врач одобрительно кивнул.

Два сыщика-любителя за работой.

— Я скажу вам, что меня смущает в вашей блистательной теории, — прервал их Пуласки. — С какой стати человеку сначала лезть под душ, а уже потом бриться лезвием и подравнивать волоски в носу и ушах? Обычно это делают до того, как помоешься, или хотя бы под струёй воды.

Оба молчали.

— Так. Что-нибудь ещё? — спросил Пуласки.

— Кровь подозрительно тёмная, почти чёрная, — сказал врач. — Думаю, покойный принимал сильные препараты. Я бы поставил на седативные или антидепрессанты. Это, кстати, ещё одно объяснение, почему он мог быть не скоординирован и оступиться.

Оступиться! Почему все так непоколебимо уверены, что это несчастный случай?

Пуласки вспомнил хихиканье из-за двери и нетронутую с виду постель. С чего бы человеку приводить себя в порядок именно в почасовой ночлежке? Зачем он вообще притащил с собой несессер? И что в это время делала женщина?

— А не могла дама уже потом застелить постель?

— Откуда мне знать? — отозвался управляющий.

— Так взгляните же, чёрт возьми! — рявкнул Пуласки. — Простыня заправлена так, как обычно делает горничная? Подушки и одеяло разложены, как у вас принято?

Управляющий уставился на кровать.

— Да, пожалуй. У нас тут единых правил нет. Мы, скорее, ставим во главу угла…

— Деликатность, да, я уже усвоил!

Чудно!

Пуласки повернулся к врачу.

— Ещё что-нибудь?

— Помимо обычных кала и мочи — мышцы ведь расслабляются — я заметил несколько капель крови сбоку, на трусах покойного.

— От падения?

— Нет, на внутренней стороне, в области заднего прохода. Но это не редкость. От внезапного болезненного спазма могли лопнуть внутренние геморроидальные узлы.

— И эти капли не оказались поверх замазаны калом?

— Похоже, нет. Возможно, в агонии человек перевернулся.

— Странно, — Пуласки поморщился. — Ну да ладно. Вы закончили?

Врач кивнул. Пуласки достал из чемодана камеру и сделал несколько снимков ванной и ножниц, торчавших из головы мужчины.

В случае убийства или причинения смерти работу возьмёт на себя отдел по расследованию убийств; но, возможно, перед ним и впрямь лишь нагромождение злосчастных совпадений. По крайней мере, на данный момент явных следов постороннего вмешательства не было.

— Я готов. Можно переворачивать, — сказал Пуласки, и они вдвоём перевернули тело на спину.

Пуласки повидал на своём веку немало мертвецов — старых, молодых, избитых, изувеченных, обожжённых, разложившихся в воде, — и одно бросилось ему в глаза сразу.

— Трупных пятен нет.

Врач осмотрел грудь и живот мужчины.

— Они есть, — поправил он. — Смотрите, вот и вот. На месте, просто очень слабо выражены. К тому же кожа необычно бледная, но и в этом нет ничего из ряда вон.

Тогда Пуласки взглянул в лицо покойника — и по спине у него пробежал холодок. Можно было обойтись без отпечатков пальцев, зубной формулы и сверки ДНК.

— Я знаю этого человека, — пробормотал он. — Только его зовут не Ханнес Россбахер, а Клаус Хинце.

Тут подал голос молодой полицейский, по-прежнему стоявший на посту у входной двери.

— Да, Хинце, — подтвердил он. — Это и есть имя в удостоверении. — Он кивнул в сторону тумбочки.

— И вы говорите мне об этом только сейчас? — накинулся на него Пуласки. — Бумажник трогали?

— Нет, только раскрыл шариковой ручкой.

Спасибо, как предусмотрительно!

Клаус Хинце был отцом лучшей школьной подруги его дочери Ясмин. Нины. Иногда девочка ночевала у них, и тогда Пуласки забирал её у Хинце, а наутро отвозил обратно, прежде чем ехать на службу.

При таких встречах он несколько раз перекидывался с господином Хинце парой слов — о футболе, о его работе, о машинах, об их дочерях. Человек был не то чтобы неприветливый, но всегда довольно немногословный. Тип задёрганного менеджера.

Пуласки хорошо помнил, что у Хинце был внедорожник «Хонда». Особенно потому, что прошлым летом Хинце на три месяца лишился прав — пьяным въехал на полицейский пост. Тогда Пуласки замолвил за него словечко, иначе тот распрощался бы с правами на все шесть.

И вот точно такая же машина стояла теперь на парковке мотеля. Оранжевый внедорожник «Хонда». Дорогая тачка, нашпигованная опциями.

Насколько Пуласки знал, прежде Хинце был ИТ-директором в какой-то компьютерной фирме, а уже много лет — гендиректором «Урания ГмбХ», компании по разработке онлайн-игр, чей вычислительный центр располагался в Лейпциге. Об этом они тоже однажды говорили.

Пуласки бросил взгляд через окно на автомобиль Хинце, затем на свою чёрного металлика «Шкоду», на торпеде которой на всякий случай лежал красно-белый полицейский жезл. На стоянку как раз въехало такси и остановилось у входа в мотель.

— «Хонда» на парковке — машина покойного, — сказал Пуласки полицейскому. — Проследите, чтобы к ней никто не прикасался. И известите жену. Минутку, я дам вам номер…

Пуласки потянулся к телефону, но полицейский его перебил:

— Я уже.

— Что-что?

Тот снова покосился на тумбочку, где лежали ключи от машины, мобильный и бумажник убитого.

— Я нашёл в бумажнике его визитку и позвонил жене домой.

— Что? Вы…

В этот момент переливчатый синий свет «скорой» погас. Пуласки снова взглянул в окно. Дверца такси открылась.

— Вы что же, велели ей сюда приехать? — рявкнул он на полицейского.

— Ну да, конечно, — отозвался тот, теперь чуть менее уверенно. — Фотография в удостоверении уже довольно старая, и я подумал — кто-то ведь должен опозна…

— Хотя бы психолога вызвали?

— Нет, я думал…

— Молчите! Не желаю больше слышать ни слова!

Этому олуху, того и гляди, понадобится инструкция, как дышать.

Пуласки посмотрел на парковку.

Вот же дерьмо!

Госпожа Хинце — на шпильках, в пальто с меховым воротником под тигра — как раз выбиралась из такси.

Смена пола… вот это поворот!

Эвелин склонила голову набок.

— То есть вы хотите… стать женщиной?

Краем глаза она заметила, как Фло разглядывает молодого человека — без особого, впрочем, удивления, словно с самого начала об этом догадывался.

— Я и есть женщина, — сказал Михаэль Коттен. — Глубоко внутри я это чувствую.

— Чувствуете, что родились не в том теле?

Коттен поморщился.

— Скажем так: в моём теле есть кое-что, что ощущается пока неправильно.

Эвелин окинула взглядом узкие джинсы, ботильоны и свитер — наряд стильный, но не сказать, чтобы непременно женский.

— Я не трансвестит, который расхаживает в кричащих платьях, на шпильках, в парике и с вызывающим макияжем, — добавил Коттен, явно перехватив её взгляд. — Я трансгендер, или трансидент, если угодно. И хочу не просто выглядеть как женщина, а прежде всего жить ею — и чтобы со мной так и обращались.

Эвелин подумала о видеозаписи.

— Это, разумеется, осложняет дело. В таком случае на видео вполне могли быть и вы.

— Не мог, — возразил Коттен. — Меня действительно влечёт к мужчинам, но не потому, что я гей, а потому, что я гетеросексуальная женщина. А на видео отчётливо виден анальный половой акт двух геев.

Так-так, вот, кажется, где зарыта собака!

Эвелин подалась к краю кресла.

— Когда вы приняли решение сменить пол?

Коттен почти не задумывался.

— Если вы ждёте, что в детстве я играл в куклы, — придётся вас разочаровать. Зато ребёнком я уже увлекался модой и фотографией, музеями, искусством, литературой — и до сих пор увлекаюсь. Но если отвечать по существу: решение я принял три года назад.

Последнюю фразу Эвелин слушала уже вполуха. Мысли были о другом.

Увлекается фотографией?

Она невольно скользнула взглядом по стене, где висели большие репродукции Энни Лейбовиц в рамах — пройти мимо них было невозможно. Чёрно-белые портреты Джона Леннона, Кита Ричардса и Сьюзан Сарандон — кадры, которые благодаря обилию деталей выглядели на редкость выразительно.

И только теперь Эвелин обратила внимание, что Коттен ни разу даже не удостоил их взглядом. Она отмахнулась от этой мысли.

— Главной уликой против вас будет именно эта запись. Поэтому для успешной защиты крайне важно, насколько далеко вы продвинулись в своей трансформации. Мне придётся задать несколько весьма деликатных вопросов.

— Не стесняйтесь. К этому я привык на психотерапии.

— Когда трансформация началась?

— Три года назад. Мне было двадцать. Сначала пришлось предоставить клинико-психологическое заключение, потом урологическое, после — несколько приёмов у психотерапевта, а затем у психиатра.

— У психиатра?

— Чтобы исключить психическое заболевание. Дальше — психотерапия и год так называемого «теста повседневностью», когда живёшь как женщина.

— И каково оно — жить женщиной? — спросил Фло, стоявший сбоку у окна, скрестив руки на груди.

— Пришлось научиться нести последствия женского быта. Иногда тебя дискриминируют или задают унизительные вопросы — вроде вашего, например.

Туше.

Фло промолчал.

— И приходится смириться с тем, что детей родить не сможешь, — добавил Коттен.

Фло по-прежнему молчал, но, в отличие от него, последний пункт Эвелин вполне могла понять.

— А для вас это проблема — что вы не сможете выносить ребёнка?

— Для меня нет. Для других — да.

— И что было дальше?

— Восемь месяцев ждёшь приёма в трансгендерной амбулатории при Общегородской больнице[4] — а потом денситометрия, анализы крови, гормональная терапия.

— Вы её уже начали?

Коттен кивнул.

— Принимаю эстрогены и тестоблокаторы — те подавляют выработку тестостерона.

— Пока что незаметно, — вставил Фло.

Коттен на него даже не взглянул.

— Это занимает время. Пропадает оволосение, кожа становится мягче, начинает расти грудь, жир перераспределяется с плеч на бёдра.

— А борода?

— Удаляется лазерной эпиляцией.

— Голос?

— Некоторые сбривают кадык, чтобы не выпирал. — Коттен пожал плечами. — По-моему, это лишнее. Для меня важнее занятия с логопедом — чтобы голос смягчился.

— Звучит как чертовски тяжёлый путь, — заметила Эвелин.

— Скорее, чертовски изматывающий. — Коттен откинулся в кресле и очень по-женски закинул ногу на ногу. — Первое время на гормонах — это эмоциональные американские горки. Иногда какая-нибудь ерунда доводит меня до слёз. Эти перепады настроения сводят с ума. Кажется, я становлюсь всё более тонкокожей, ранимой и… — он глубоко вдохнул, — …непредсказуемой.

— Вот этого ни в коем случае не повторяйте в суде, — посоветовала Эвелин. — И вы по-прежнему носите имя Михаэль. В документах всё ещё значитесь как мужчина?

— Пока да. — Он кивнул. — Через полгода собираюсь подать на изменение записи о поле в книге актов[5]. Тогда я официально стану женщиной и получу новые документы — справку о регистрации, загранпаспорт, водительские права и свидетельство о гражданстве.

— Операции у вас уже были?

Он указал на нос, подбородок, глаза и скулы и убрал волосы в сторону.

— Да, две, но пока только на лице. Страховка такое, разумеется, не оплачивает — извольте платить из своего кармана.

— Вы обращались к специалисту?

— Сейчас подобные операции уже не редкость. Я был в клинике Нагорского — частное заведение на юге Вены, у них большой опыт и хорошая репутация.

— Позволите?

Эвелин подалась вперёд. И правда: шрамы хорошо зажили и почти не видны. Пусть расположены и не вполне симметрично — результат говорил сам за себя; этим объяснялись и андрогинная внешность Коттена, и его женственные черты. Однако в связи с видео оставался ещё один вопрос, который ей нужно было прояснить.

— А вы уже… оперированы внизу?

Коттен улыбнулся.

— Транссексуалы этот вопрос не любят. Он в самом прямом смысле «ниже пояса». Но откуда вам было знать?

— Ответить всё равно придётся — в вашем случае это важно.

— Пенис у меня пока есть. Но я воспринимаю его как чужеродное тело, которое никто не должен видеть, — и тем более не мой партнёр. Поэтому я никогда бы не использовал его в сексе так, как показано на видео.

Упоминание о видео навело Эвелин на следующий вопрос.

— Сегодня найти партнёра-гея несложно. А как ищет партнёра трансженщина? Это ведь непросто?

— Велик зверинец Господень. В тусовке все друг друга знают, а ещё знакомятся через приложения для свиданий.

— Спасибо за откровенность.

Час расспросов подошёл к концу, и Эвелин снова откинулась в кресле. Всё это казалось ей удивительно увлекательным — тем более что Михаэль был первым человеком в её ближнем кругу, оказавшимся в межполовой стадии.

Вдруг ей почудилось, что во взгляде Коттена проступила та молодая женщина, что заперта в этом теле. И теперь Эвелин спрашивала себя: способна ли эта женщина на столь жестокое убийство? Чисто инстинктивно ответ был — нет. Однако имеющиеся улики выглядели против неё — точнее, против него — более чем удручающе: даже те косвенные доказательства, что были им известны, однозначно указывали на Михаэля как на убийцу.

Коттен, похоже, угадал её мысли.

— Вы будете меня защищать? — спросил он.

Эвелин вздохнула.

— Вы нам задачу не облегчаете — пока что многое говорит против вас. Вы знали жертву?

— Нет.

— Хорошо.

На самом деле это ничего не меняло: Коттен и Иоганн Вульф вполне могли познакомиться накануне — через приложение или в гей-баре.

— Как звали следователя, который вас вчера допрашивал?

— Понятия не имею. — Коттен пожал плечами. — Старший инспектор Гусерих или что-то в этом роде.

— Может быть, Ганзер из Федерального управления уголовной полиции в Вене? — уточнила она. — Лицо в оспинах, угловатый подбородок?..

— Да-да, именно он.

Так, это уже хуже.

Ганзер из убойного отдела был, конечно, грубым предвзятым чурбаном, но при этом отнюдь не глуп и совсем не безобиден. Только зачем сразу подключили федералов, а не венский угрозыск?

Краем глаза она увидела, как Фло нахмурился. Ему это тоже явно не нравилось.

— Кто прокурор, вы, скорее всего, ещё не знаете. Но это не страшно, я выясню.

— Я слышал, как оперативники говорили, что некий Остович лично возьмётся за дело. Хотя, может, это и была просто угроза.

— Ах ты ч… — Эвелин едва успела себя остановить. — Нет, это не угроза. Его фамилия Островский, — поправила она. — И он не просто прокурор, а старший прокурор[6].

— Это плохо?

— Ну, хорошего мало.

Эвелин взглянула на Фло — лицо у того мрачнело всё заметнее. Теперь ей стало ясно, почему расследование передали федералам. Островский разделает Михаэля Коттена в суде так, что каждый из восьми присяжных-непрофессионалов вкатит ему по высшей планке.

Как же сказать это, чтобы Коттен не пал духом?

— Островский — старая, прожжённая, упёртая лиса, обожающая вгрызаться в свои дела. Я его знаю. Когда-то он преподавал у меня в университете. После смерти моих родителей он стал, можно сказать, моим опекуном, моим наставником.

Михаэль удивлённо приподнял брови.

— Тогда мне нечего опасаться.

— Совсем напротив, — улыбнувшись, отмахнулась Эвелин.

Тут многое нужно прояснить.

Она посмотрела на Фло. Тот разнял скрещенные руки и взял объяснения на себя:

— Большинство студентов «Юридикума»[7] боятся его до смерти. Островский — Князь Тьмы. Мы пока, конечно, не знаем, почему он ухватился именно за это дело, но ваш адвокат, кем бы он ни был, должен выяснить это как можно скорее.

Коттен растерянно переводил взгляд с Фло на Эвелин и обратно.

— То есть вы не будете меня защищать?

Она только что выиграла два процесса и теоретически вполне могла взять нового клиента с громоздким делом — но решалось не только этим.

— Я ещё не знаю, — призналась Эвелин. — Островский подтянет тяжёлую артиллерию. Нам придётся выстроить чертовски хорошую стратегию защиты, иначе вы сядете минимум на пятнадцать лет.

Коттен подскочил.

— Пятнадцать лет?!

— А вы как думали? — Эвелин извиняющимся жестом развела руки. — При таком зверском убийстве о самообороне говорить вряд ли приходится.

Она вспомнила про видео — и буквально воочию увидела вереницу экспертиз и контрэкспертиз, которые будут пытаться доказать, что молодой человек на записи либо Михаэль Коттен, либо нет.

— А почему, собственно, эта запись вообще оказалась в Сети? — пробормотала она задумчиво.

— Моё настоящее имя — Михаэль фон[8] Коттен.

— Что? — Эвелин подняла глаза. — А это здесь при чём?..

Она осеклась. И тут до неё дошло.

— Боже мой, вы же сын того аристократа-магната… — Она щёлкнула пальцами, чувствуя, что фамилия вот-вот сорвётся с языка.

— Рихард фон Коттен, — подсказал Фло, у которого, видимо, тоже зажглась лампочка.

— Да, верно, — подтвердил Коттен. — Только в отличие от отца я этому титулу значения не придаю.

— Понятно, — пробормотала Эвелин.

Насколько ей было известно, Рихард фон Коттен возглавлял одно из крупнейших и самых успешных частных предприятий страны. Она встала и прошлась по комнате. У дела внезапно появилась и политическая подоплёка. На кону — большие деньги и репутация семейной империи.

Ага, вот, значит, почему Островский набросился на это, как стервятник.

Она посмотрела на Михаэля.

А вот и ключевая фигура в этой игре за деньги и власть — собственной персоной.

— Ваш отец ведь в игорном бизнесе, верно? — спросила она и тут же заметила, как Фло, хмурясь, заинтересованно смотрит в окно.

Когда она тоже взглянула на улицу, к стройке как раз подъезжали — и встали в зоне запрета остановки — гражданская легковушка и полицейский автомобиль. Из них вышли двое полицейских в форме и двое в штатском, направились через дорогу. Эвелин отодвинула штору. Один из мужчин был похож на Ганзера.

— Полиция знает, что вы здесь? — спросила она, не отрывая взгляда от мужчин, которые в этот момент скрылись в подъезде.

— Я был обязан сказать, куда сегодня собираюсь. И меня предупредили, что покидать город нельзя.

Звучит как в плохом фильме — но это стандартная процедура.

— Хорошо, тогда готовьтесь — вас сейчас арестуют.

Коттен вскочил.

— Что?!

— И не говорите ни слова, ясно?

В ту же секунду в дверь позвонили. Фло остался с Коттеном, а Эвелин вышла из переговорной и открыла.

В коридоре действительно стоял Ганзер. Запыхавшийся, с усталым взглядом. Помахивал конвертом.

— Маленькая педрилка у вас?

— Приберегите свои выпады и попробуйте хоть раз в жизни показаться по-деловому собранным и сколько-нибудь умным.

— Очаровательны, как всегда.

— Можно?

Эвелин взяла конверт и вскрыла его. Пока она читала ордер на арест, выписанный по запросу старшего прокурора Островского, мужчины уже зашли в её бюро и сразу направились в переговорную.

— Вы Михаэль Коттен?

— Да.

— У нас ордер на ваш арест. Вы задержаны по подозрению в убийстве. — Тут Ганзер сменил тон. — Сладенький, вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете — и можете на свою задницу побиться об заклад, — почти наверняка обернётся против вас в суде. Вы имеете право пригласить на допросы защитника. Если адвокат вам не по карману — в чём я сомневаюсь — или никто не захочет вытаскивать вашу сахарную задницу из тюряги — что куда вероятнее, — защитника вам предоставит палата. Понятно? — Голос Ганзера снова стал жёстким. — А если непонятно — мне на это насрать. Уводите!

Эвелин вошла в комнату как раз в тот момент, когда Ганзер грубо схватил Михаэля за руку и пихнул к одному из полицейских. Тот снял с пояса наручники и защёлкнул их у Михаэля за спиной.

— Наручники не нужны, — запротестовала Эвелин.

Полицейский повернулся к ней:

— Это уж позвольте решать нам. И вообще, чего вы вмешиваетесь?

— Я адвокат Михаэля Коттена и буду защищать его в суде, — пояснила она и тут же повернулась к Ганзеру: — Я полагаюсь на то, что отныне с моим клиентом будут обращаться по-человечески и в соответствии с законом. Иначе всё, что вы делаете, обернётся против вас.

— Это что, угроза? — Ганзер пренебрежительно ухмыльнулся. — С ним обращаются как со всеми. Не хуже, но и не лучше.

— Прекрасно. Тогда оставляю за собой право подать жалобу на способ задержания. Для верности с вами поедет мой ассистент Флориан Цок.

Краем глаза она видела, как Коттен боязливо смотрит на неё. Похоже, до него только теперь дошло, что дело для него — нешуточное.

Она ответила улыбкой.

Только нам понадобится не одна улыбка — а аргументы получше и чертовски много удачи.

Вальтер Пуласки выпроводил управляющего из номера и уже в коридоре снял с него наручники. Затем повернулся к полицейскому:

— Проследите, чтобы в номер никто не входил и чтобы этот тип никуда не делся.

Был ли в этой смерти замешан кто-то посторонний, наверняка сказать он пока не мог, а потому на всякий случай следовало сделать ещё снимки места происшествия, пронумеровать и измерить все следы, взять пробы и отпечатки пальцев, опросить свидетелей. Но обо всём этом до поры до времени можно было забыть.

Сейчас в первую очередь надлежало заняться вдовой, которая как раз в эту минуту влетела в холл мотеля.

Пуласки сбежал по лестнице, выудил из кармана пиджака ингалятор от астмы, разок основательно вдохнул и шагнул в холл. Фрау Хинце едва не сбила его с ног. Безвкусное пальто с меховым воротником было распахнуто, под мышкой торчала подобранная в тон сумочка под тигровую шкуру.

Сквозь стеклянную дверь Пуласки видел, как такси уже выруливает с парковки. Женщина рванулась было мимо, но он успел её перехватить.

— Фрау Хинце? Минуточку.

Она ошалело уставилась на него и узнала только со второго взгляда.

— Вы же…

— Отец Ясмин. Наши дочери учатся вместе.

— Да-да, верно, вы тот самый полицейский. Это благодаря вам моему мужу в прошлом году побыстрее вернули права. Это вы мне звонили?

— Я из дежурной криминальной службы[9], — уточнил он. — И нет, я вам не звонил. Я бы вас сюда ни за что не вызвал.

— Что случилось? — В её взгляде застыл страх. — Я слышала, будто Клаус якобы… — Она осеклась.

Он взял её ладони в свои. Они были ледяными.

— Мне очень жаль, что вам пришлось узнать об этом вот так. Да, ваш муж мёртв…

Глаза её расширились, а в следующее мгновение лицо побледнело так, что тени и помада проступили ещё резче.

— Что? Почему? Вы уверены? Я хочу сказать… почему здесь? — Она бросила взгляд на лестницу, по которой только что спустился Пуласки.

— Да, уверен.

— Что он здесь делал? И как это произошло?

Знать бы мне самому!

По её щеке скатилась слеза.

— Можно к нему?

Чёрт возьми! Утешать тех, кто потерял близких, Пуласки никогда не умел. Психологического чутья в нём было примерно как в одряхлевшем кашляющем добермане — и всё же он обнял эту женщину. Сначала неуверенно, ожидая, что она вот-вот вырвется и кинется наверх.

Но вдова лишь опустила голову ему на грудь и заплакала. Он держал её, и в нос ему ударял слегка навязчивый парфюм.

— Мне очень жаль, — повторил он. — Если я хоть чем-то могу вам помочь, скажите.

Ничего другого в голову ему не пришло, а прежде чем выдать какую-нибудь расхожую формулу вроде «жизнь продолжается, и время лечит все раны», он скорее откусил бы себе язык. По собственному опыту он знал: это неправда — как-никак его жена умерла десять лет назад. Дать волю слезам — пожалуй, лучшее, что эта женщина могла сделать прямо сейчас.

Краем глаза он заметил, как к ним приближается полицейская.

— Простите, что мешаю, — тихо сказала она. — Я опросила всех постояльцев, но, к сожалению, безрезультатно.

Только не продолжай!

Однако его предостерегающий взгляд она пропустила мимо ушей и добавила:

— Никто этой женщины не видел.

Пуласки почувствовал, как фрау Хинце высвобождается из его объятий и смотрит на него красными глазами с расплывшейся тушью.

— Что? Какой женщины? — Она нервно теребила цепочку на шее.

— Принесите нам, пожалуйста, две чашки кофе, — попросил он сотрудницу и сунул ей в ладонь две монеты. — Мне крепкий, чёрный, без сахара.

Затем он взял фрау Хинце под руку и провёл через холл в нишу с диванчиком, рядом с которым высилась до самого потолка искусственная пальма.

— К мужу вас сейчас, к сожалению, пустить не могу, — мягко сказал он. — Мы как раз выясняем обстоятельства его смерти и должны сначала установить, действительно ли это был несчастный случай.

Она кивнула, выудила из сумочки платок, высморкалась и тыльной стороной ладони стёрла слёзы.

— Понимаю. — Заметив на руке тёмные разводы, она попыталась улыбнуться. — Я ведь сейчас выгляжу ужасно, правда?

— Вовсе нет, — заверил он. — А если и так — вы имеете на это полное право, и причин у вас более чем достаточно.

— Здесь курить можно?

Пуласки проигнорировал табличку «Не курить» рядом с пальмой и поднял глаза к потолку. Дымовых датчиков не было.

— Конечно, закуривайте.

Дрожащими пальцами она достала из сумочки пачку и вытянула сигарету. Пуласки поднёс ей огонь. Когда-то он и сам курил «Эрнте 23»[10], но уже несколько лет как бросил. Из-за дочери, которая твердила, что курение и астма уживаются, как огонь и бензин.

К тому же он старался правильно питаться, регулярно занимался спортом и, за редкими исключениями, не прикасался к спиртному. Отцу-одиночке поневоле приходится идти на компромиссы. Единственными его пороками оставались литры кофе и собственный цинизм.

Фрау Хинце сделала три глубоких затяжки и затушила сигарету о картонную пивную подставку, валявшуюся на столе.

— Что произошло?

Похоже, она снова взяла себя в руки.

— Пока всё указывает на несчастный случай, — начал Пуласки, умолчав о своём скептицизме относительно версии врача. — По всей видимости, ваш муж этой ночью поскользнулся в ванной и упал. Смерть наступила мгновенно.

Она снова посмотрела в сторону лестницы.

— Что он здесь вообще делал?

— А обычно в это время он был бы в офисе?

Она кивнула.

— Да, но он и вчера ночью не вернулся домой. Я подумала, он где-то задержался с коллегами и, может, попал в аварию. Поэтому утром обзвонила и работу, и полицию, и все больницы.

— Что ж, похоже, вчера вечером у него тут было свидание с одной женщиной.

— С женщиной? — Она поджала губы и кивнула — так, словно в этот миг подтвердилось давнее подозрение.

— Обычно я не имею привычки расспрашивать родных погибшего сразу же, но обстоятельства таковы, какие есть. Иногда разговор помогает.

Она глубоко вздохнула.

— Да, возможно. Что вы хотите знать?

— У вашего мужа был кто-то на стороне?

— Очевидно, был. — Она пожала плечами. — За эти годы мы как-то отдалились друг от друга. Ничего конкретного я не знала, лишь однажды у меня возникло вполне определённое подозрение.

— А именно?

Взгляд её устремился куда-то вдаль, и говорила она словно сама с собой:

— Однажды он пришёл домой позже обычного. Я уже лежала в постели, читала. Он вошёл в спальню и стал раздеваться. И тут я заметила, что трусы у него надеты наизнанку — швами наружу.

Пуласки невольно вспомнил о капельках крови на трусах господина Хинце.

— И как вы это для себя истолковали?

— Видимо, он торопился, когда раздевался и одевался, и при этом…

— Понимаю.

Пуласки кивнул и умолк: полицейская как раз поставила перед ними на журнальный столик два пластиковых стаканчика.

— Спасибо. — Он порылся в бумажнике, достал визитку и протянул сотруднице. — Позвоните, пожалуйста, по этому номеру. Пусть приедет немедленно. Это срочно.

Та взглянула на карточку.

— Психотерапевт из Маркклееберга?

— Да, давайте уже.

В полиции, разумеется, имелись свои хорошо подготовленные психологи службы поддержки, но сейчас они его не интересовали.

Фрау Хинце подняла глаза.

— Мне не нужен психотерапевт.

Пуласки подождал, пока сотрудница отойдёт и возьмётся за мобильный, и только тогда продолжил:

— Я знаю, что не нужен. Но с этой женщиной я познакомился много лет назад по другому делу. Она хороший, чуткий человек — куда более чуткий, чем я когда-либо смогу быть. Она проводит вас домой и поговорит с вами, если вы того захотите. Не отказывайтесь.

— Эта женщина мне не нужна.

— Вам, может, и нет, а вашей дочери — да. Насколько я успел узнать Нину, она очень привязана… была очень привязана к отцу.

— О боже, Нина… я ведь даже не подумала…

Она снова разрыдалась и закрыла лицо руками.

Через полчаса на парковку въехало такси, и из него вышла психотерапевт Соня Вильхальм. Сердце Пуласки тут же забилось чаще. Он вывел фрау Хинце наружу.

— Здравствуй, Вальтер, — поприветствовала его Соня.

Пуласки кивнул:

— Привет. Спасибо, что нашла время.

— Ну что ты, само собой.

Голос у неё был всё такой же — приятный и мягкий.

Пуласки смотрел на неё. Когда-то он несколько раз приглашал её на свидания, но дальше этого дело не пошло. А жаль: то были самые приятные вечера со дня смерти его жены. Но он сам всё запорол.

Он до сих пор носил обручальное кольцо и не мог его снять — с того самого дня, как жена умерла в больнице из-за неправильно подобранной дозы химиотерапии. Не нужно быть гением, чтобы понимать: сначала ему придётся примириться с самим собой, а уж потом открываться новому. Только времени на это у него сейчас, по правде говоря, не было — это вполне могло подождать до пенсии.

Соня бережно повела фрау Хинце к такси. Они сели в машину, и вскоре та покинула стоянку.

Пуласки повернулся, чтобы вернуться внутрь, и тут зазвонил его мобильный. На экране высветился номер комиссариата с добавочным начальника отдела Хорста Фукса.

— Да, Пуласки слушает.

— Вальтер, ты что, совсем рехнулся? — закричал Фукс. — О чём ты вообще думал?

— О чём? О психотерапевте? — буркнул Пуласки. — По-моему, это было лучшее, что можно было сделать.

— Каком психотерапевте? Ты о чём вообще? Я об управляющем мотелем! — взревел Фукс. — Ты надел на человека наручники, грозился арестовать. А потом допрашивал его рядом с трупом! У него шок!

— Да брось! Какой шок! Со мной он держался как индюк надутый.

— Он пожаловался прокурору Клеменсу, что ты обошёлся с ним как с особо опасным преступником. Между нами: Клеменс — один из его друзей-клиентов.

Ну вот, пожалуйста!

— Да, он мне тоже уже плешь проел.

— Плешь проел?! — взвился Фукс. — Ты теперь всех будешь арестовывать, кто перед тобой нос задерёт и плешь проест? Ты больше не шишка из земельного уголовного розыска! Ты в дежурной службе, и сошка там — мельче некуда! Вбей это наконец себе в башку!

— Да, спасибо, что напоминаешь снова и снова. Песню знаю наизусть, избавь меня от неё.

Сыт он был по горло всеми этими галстуконосцами и канцелярскими задницами.

— Лучше с расследованием поторопись!

— Конечно — только ковёр найду побольше, чтоб всё под него замести.

Пуласки разъединил связь и в ярости толкнул дверь мотеля.

Может, теперь ему наконец-то дадут спокойно заниматься своим делом.

В кабинете старшего прокурора Островского Эвелин, как всегда в его присутствии, чувствовала себя маленькой и ничтожной — будто зелёный новичок на первом процессе. И, похоже, это ощущение не покинет её и через десять лет.

— Стало быть, мы снова сцепимся, — констатировал Островский.

— Похоже на то. Если только ты не передашь обвинение по делу Михаэля Коттена кому-нибудь из своих молодых.

— Ишь чего захотела, Линни.

Островский стоял за письменным столом с акульей улыбкой. Даже в этот ранний час рукава его рубашки были закатаны, а галстук и пиджак висели на спинке стула. Когда он вышел из-за стола, Эвелин увидела, что брюки от костюма, как всегда, держатся на подтяжках. Ремням он не доверял отродясь.

На голову ниже её, своей кряжистой фигурой он откровенно смахивал на бочку для дождевой воды. Те, кто его не знал, недооценивали этого человека в зале суда и считали безобидным. Тяжкая ошибка.

— Я слышал, ты расширила контору, — заметил он.

— Уже год как.

Островский кивнул.

— Похоже, дела идут неплохо. И стажёр у тебя завёлся. Что ж не привела? Я бы охотно с ним познакомился.

Чтобы ты его припугнул? Фло на испуг не возьмёшь. Это и было одной из причин, почему она его взяла. Сейчас же её только радовало, что Фло следит за тем, чтобы первый допрос её подзащитного в следственном изоляторе прошёл по всем правилам, пока сама она находится здесь, во Дворце правосудия[11].

— И каков же он, твой ученик чародея?

— Как все, ему ещё многому учиться, — преуменьшила Эвелин.

На самом деле Фло за время своей подготовки повидал столько безумных историй, что в жизни его уже мало чем можно было удивить. Тем более что прежде он работал санитаром в Красном Кресте. Но какого незаурядного помощника она заполучила, Островскому знать незачем — особенно теперь, когда в этом деле он окажется её противником.

— А почему ты сам берёшься за это дело и выходишь на ринг? — сменила она тему.

Островский направился к столу для совещаний. Сесть он Эвелин по-прежнему не предложил, и ей пришлось остаться на ногах.

— Отец парня — Рихард фон Коттен. Родом из бывшей ГДР[12]. Перебрался в Австрию и женился на Лилиане фон Коттен. Она умерла десять лет назад, но он остался здесь.

— То есть он взял её фамилию?..

— Да, взял. Старая австрийская аристократия его, видимо, завораживает. Но женился он не только ради того, чтобы наконец-то стать кем-то, — ещё и ради денег.

Эвелин поморщилась.

— Это же домысел. Как ты можешь…

Островский жестом велел ей замолчать. На столе для совещаний стояла наполовину пустая бутылка с зелёной жидкостью; он плеснул себе немного в стакан. Эвелин была рада, что ей он ничего не предложил, — горький желудочный отвар, который Островский пил от изжоги, она знала более чем достаточно.

Сделав глоток и скривившись, он продолжил:

— А третьей причиной этого брака было предприятие отца Лилианы. Альфред фон Коттен, патриарх старой закваски, одним из первых в Вене и окрестностях открыл букмекерские конторы. Не какие-нибудь грязные забегаловки, а заведения приличного уровня — на них можно было неплохо заработать.

Островский перевёл дыхание.

— Двадцать пять лет назад Рихард фон Коттен принял дело тестя и развернул его шире. Букмекерские конторы закрыл, а вместо них устроил залы с игровыми автоматами. А потом, да, потом… — Со стиснутым лицом он сделал ещё глоток. — Потом взялся за строительство и оснащение казино и вывел компанию на международный уровень. «Casino Kotten GmbH» теперь сияет всем мыслимым блеском и гламуром.

Эвелин пока понятия не имела, при чём здесь Михаэль. Однако пренебрежительный, чуть ли не ненавидящий тон Островского трудно было не заметить. Он взял с подноса трубку и кисет, неспешно набил её и раскурил спичкой.

— Спасибо, что спросил. Кстати, я не против, чтобы ты курил, — заметила Эвелин.

Островский старательно пропустил её реплику мимо ушей и затянулся. Мятный табак! Уже много лет в здании суда действовал общий запрет на курение, но Эвелин знала: Островский на это плевал. И, между прочим, был такой один. В кабинетах прокуратуры даже датчиков дыма не держали.

В один прекрасный день он спалит к чертям всё здание.

— Так ты всё-таки скажешь, зачем явилась? — спросил он.

Она лишь покачала головой с виноватой улыбкой.

— А, тебе, видимо, нужно ознакомиться с делом. За документами лучше всего сходи в уголовный розыск.

— Ты прекрасно знаешь, что я могу получить их только от прокурора. И чем дольше ты будешь меня мариновать, тем крепче я вцеплюсь в это дело. Это ведь тебе понятно? Так что давай оставим игры. Дай мне то, что есть, и избавь от долгой беготни.

Он широким жестом указал на зелёную бутылку.

— Чаю не желаешь?

— Нет, спасибо.

— Эвелин, я научил тебя всему, что знаю сам, — вздохнул он. — Жаль, что ты ушла в защиту, а не в прокуратуру или на судейскую скамью. Нам бы ты очень пригодилась.

— А кто тогда будет защищать отдельного человека от общества?

— Верно, Линни, ты всегда стояла за обездоленных.

Это прозвучало с ехидцей, но в следующий миг Островский снова сделался серьёзным.

— С того самого мгновения, как я взял тебя под крыло, я был о тебе высокого мнения. Юриспруденция у тебя в крови. Хорошо, что я в своё время выхлопотал тебе стипендию, чтобы после смерти родителей ты могла продолжить учёбу.

— Странное дело: ты вспоминаешь об этом всякий раз, когда мы сталкиваемся в зале суда.

— Да, ты права, ты уже взрослая, и мне пора — это бросить.

Островский вернулся к столу, нажал кнопку быстрого набора и включил громкую связь.

— Марта, мне нужна копия протокола допроса Михаэля Коттена, — сказал он и уже потянулся отпустить кнопку.

— И заключения судмедэксперта и криминалистов, — добавила Эвелин, — а также показания свидетелей и личное дело потерпевшего.

Хмуро Островский снова склонился к динамику и продиктовал недостающее.

— Всё записала, — донёсся голос Марты. — Полагаю, госпожа доктор Майерс у вас. Передайте ей, пожалуйста, мой привет — через четверть часа она сможет забрать дела у меня в кабинете.

Островский отключил связь, не сказав ни слова. Эвелин с трудом сдержала ухмылку. Студенткой она не раз бывала в священных стенах Дворца правосудия — и уже тогда Марта была частью обстановки.

Здание правосудия! Ну конечно! Внезапно перед нею выстроилась вся картина. Вот почему он лично взялся за это дело.

— У тебя такой вид, будто тебя только что осенило, — буркнул Островский.

— Так и есть.

— Поделишься своим озарением?

— Ты сам меня на это и натолкнул, — сказала она. — Со своим упорным желанием ставить мне палки в колёса. Михаэль и Рихард фон Коттены — родственники Хайнриха фон Коттена, начальника управления по уголовному праву?

Островский кивнул.

— Хайнрих фон Коттен — брат Лилианы, то есть дядя Михаэля.

Так я и знала! В отличие от министра юстиции и его главы кабинета — оба политики, оба сменялись после каждых выборов, — начальник управления был чиновником. И хотя Хайнрих фон Коттен, возглавлявший IV управление по уголовному праву, подчинялся напрямую очередному министру, на этом месте он сидел уже два десятка лет — невзирая ни на какое правительство.

— А Хайнрих фон Коттен давно у тебя как кость в горле, — продолжила Эвелин. — Лоббист, и про него ходят слухи о коррупции. Якобы в Брюсселе он…

— Не «якобы», — перебил её Островский. — Чего ты, видимо, не знаешь, так это того, что «Casino Kotten GmbH»[13] как раз сейчас расширяется во все восточноевропейские страны, чтобы открывать там государственные казино. А такие сделки не делаются без взяток продажным политикам — и австрийским, и тамошним. Там нужно подталкивать поправки к закону об азартных играх, и наш достопочтенный начальник управления, разумеется, в этом по уши, а в Брюсселе находит правильных людей, которые — скажем так — небезразличны к чёрным переводам Рихарда фон Коттена.

— А доказательства у тебя есть? Обвинения-то чудовищные.

— Смейся-смейся, — буркнул он. — Я работаю над этим. И связи там тянутся куда дальше, чем ты можешь вообразить. Весь клан фон Коттенов нечист на руку.

— Весь? — переспросила Эвелин.

— Одна часть семьи запустила лапы в юстицию, — пояснил он. — Вторая — в азартные игры, третья — в медицину. И всё это туго переплетено.

Это уже звучало почти как заключительная речь в зале суда. Похоже, Михаэль для него — лишь необходимая пешка, через которую он наконец доберётся до семьи и поднимет шум в прессе.

— И почему ты мне всё это рассказываешь? Ты же обычно так карты не раскрываешь.

— Хочу, чтобы ты отказалась от дела, пока ещё можешь.

— Размечтался, — сказала Эвелин. — Ты вообще заглядывал Михаэлю в глаза? Этот мальчик никого не задушит, не говоря уже о том, чтобы заколоть ножом для бумаг.

— Ты всегда позволяла чувствам собой руководить.

— И почти всегда оказывалась права.

Островский кивнул.

— Да, твоё знаменитое чутьё. Но в этот раз ты ошибаешься. Мы оба слишком давно в ремесле и слишком многое повидали. Сама знаешь — порой вещи не таковы, какими кажутся на первый взгляд, и безобидные с виду люди, от которых никогда такого не ждёшь, совершают ужасные поступки. На сей раз доверься фактам, а не чувствам. Как бы там ни было, желаю тебе удачи.

— Себе её и пожелай, — ответила она.

Он приподнял бровь.

— Что так раздражённо?

— Уничтожай эту семью на здоровье — твоё дело. Но мальчишку ты не получишь.

И тут она поняла ответ на один из вопросов, мучивших её с момента визита Михаэля.

— Это ты позаботился о том, чтобы видео попало в сеть, верно?

— Я? — Островский посмотрел на неё с напускным возмущением. — Какой-то продажный полицейский продал запись прессе, а оттуда она каким-то образом попала на YouTube. Виновный уже отстранён.

— Но ты мог позаботиться о том, чтобы её удалили.

— Мне ещё и об этом думать?

— Вот именно, ведь это великолепно укладывается в твой план, — упрекнула его Эвелин. — Чтобы как можно больше людей увидели зверское убийство и сложилось нужное общественное мнение, которое ты сможешь использовать в своих целях.

Манеру Островского она, к сожалению, знала слишком хорошо. Пиранья в костюме в полоску, для которой все средства хороши.

Островский отошёл от стола и придвинулся к ней ближе. Взгляд его сделался серьёзным.

— Я скажу это лишь однажды — по старой дружбе, и потом при любом удобном случае буду отрицать, что вообще когда-либо это произносил: я убеждён, что этот высокомерный сопляк убил Йоханна Вульфа. Но, по правде говоря, мне глубоко плевать, он это или нет. Потому что за это он сядет. Я много лет ждал такого момента — и это первый гвоздь в гроб его отца и всего семейства.

— Ты собрался бороться с коррупцией коррумпированными средствами? — упрекнула его Эвелин.

— Никаких коррумпированных средств, — снисходительно произнёс он. — Только всё, абсолютно всё, что есть в моём распоряжении легально, — а ты сама знаешь, как далеко можно растянуть закон.

По спине Эвелин пробежал ледяной холод. Да, она это знала.

Через пять минут она вошла в кабинет секретарши Островского. Марта вручила ей толстую стопку бумаг — все заключения, фотографии и протоколы.

— Спасибо, Марта.

Эвелин зажала папку под мышкой и уже собиралась выйти, но остановилась, увидев, как Марта нервно ёрзает на стуле.

— Я… не знаю, как и сказать, — женщина понизила голос.

Эвелин огляделась. Они были в кабинете одни, и дверь была плотно закрыта.

— Ну, начните с чего-нибудь.

— Старший прокурор Островский ввёл строжайший запрет на разглашение по делу Коттена. Со вчерашнего дня он совещается со штабом своих лучших прокуроров, следователей, специалистов по ДНК из инсбрукского угрозыска и даже несколькими частными детективами.

Частными детективами? Это звучало совсем нехорошо.

— И отменил отпуск и все личные встречи на ближайшие две недели.

Час от часу не легче.

— А почему вы мне это говорите? — спросила Эвелин.

Голос Марты звучал глухо.

— Вы знаете, я всегда хорошо к вам относилась. С самого начала. Я следила за вашей карьерой по прессе и всегда вами гордилась. — Она помедлила. — Но в этом деле вам стоит как следует подготовиться. Поход против Островского и его команды воскресной прогулкой не станет.

Ясмин стояла в самом дальнем углу женского туалета и стучала в дверь последней кабинки.

Тишина.

Она постучала ещё раз.

— Нина? Я знаю, что ты там.

— Отстань! Всё нормально.

В этот миг прозвенел звонок. Перемена закончилась. Сейчас должна была начаться контрольная по математике — интегралы и теория вероятностей, — но Ясмин и не думала уходить без подруги.

— Я же вижу: тебя что-то гложет. Кому ты только что звонила?

— Иди в класс и пиши контрольную.

— Без тебя — ни за что.

Нине уже исполнилось восемнадцать, она была почти на год старше Ясмин, но в школу они ходили в один класс с самого детства: родившись в сентябре, Нина пошла в первый класс довольно поздно. Обычно именно она была из них двоих и взрослее, и крепче — а сейчас казалась пугающе беззащитной.

— Так кому ты звонила? — повторила Ясмин.

— Папе на мобильный… — Нина всхлипнула. — А трубку взял какой-то полицейский. Спросил, кто я такая.

Ясмин сглотнула. Она уже знала, что отец Нины не вернулся домой ночью.

— И что дальше?

— Он хотел сразу положить трубку, но я успела спросить, арестовали папу или с ним что-то случилось. И тут он начал мяться…

— Что он сказал?

— Ничего. Только спросил, что мой отец делал в мотеле «АвтоРест».

Делал? Звучало совсем нехорошо. По работе собственного отца Ясмин знала, почему полиция в таких случаях задаёт именно такие вопросы.

— А о чём ещё он спрашивал? — осторожно произнесла она.

— Больше ни о чём… — всхлипнула Нина. — Я спросила, жив ли мой отец, но он промолчал и просто положил трубку. А когда я перезвонила, было занято.

Чёрт!

Ясмин достала из кармана джинсов швейцарский ножик, выщёлкнула пилочку и просунула её в дверную щель. Резким движением сдвинула щеколду и распахнула дверь.

Нина сидела, сгорбившись, на закрытой крышке унитаза и плакала. Поразительно, какие бесчувственные кретины работают в полиции.

Ясмин шагнула в тесную кабинку, заперла дверь и опустилась рядом с подругой.

— Спасибо, — выдохнула Нина и прислонилась головой к её плечу.

Ясмин тут же обняла её.

— Маме звонила?

— Пыталась. У неё телефон выключен. — Слова вырывались у Нины короткими толчками.

— Может, он просто попал в аварию, — попробовала успокоить её Ясмин, хотя сама в это не верила.

— Тогда полицейский так бы и сказал. — Нина подняла глаза.

Выглядела она ужасно: убитой, потерянной, и размазанная подводка только усугубляла впечатление.

— Нет, случилось что-то по-настоящему страшное. И что он вообще делал ночью в этом мотеле?

Ясмин убрала ей со лба длинные волосы. Когда десять лет назад умерла её собственная мать, Нина была рядом. Две девочки, семи и восьми лет, поразительно похожие — отличались разве что цветом волос: Нина — черноволосая, Ясмин — светловолосая, — думавшие в унисон, увлекавшиеся одним и тем же.

С того дня они шли по жизни вместе — и в горе, и в радости. До сих пор Нину обходили серьёзные потрясения, но, похоже, теперь настал черёд Ясмин подставить ей плечо.

— Что бы ни случилось, мне очень-очень жаль. Я знаю, каково тебе сейчас, — прошептала она.

— Ни хрена ты не знаешь!

Ясмин промолчала и обняла её ещё крепче.

— Прости… — всхлипнула Нина. — Конечно, ты знаешь. Прости, что я так сказала.

— Ничего.

— А ты хорошо помнишь свою маму и… как это тогда случилось?

Такое не забывается.

— Будто это было вчера, — коротко ответила Ясмин.

После смерти жены её отец добровольно перевёлся из земельного управления уголовной полиции в Дрездене на постоянное дежурство в Лейпциге. В его возрасте никто бы такого на себя не взвалил — всегда первым приезжать на место преступления, чтобы выяснить, что произошло, — но он шёл на это сознательно: лишь бы быть поближе к дочери и проводить с ней побольше времени по выходным.

— Слушай… — Нина высвободилась из объятий и подняла глаза, словно умела читать мысли. — А может, спросишь у него? Вдруг полицейский в мотеле — его коллега.

— Нет. — Ясмин покачала головой. — Дома он никогда не говорит о работе.

Иногда, если отца в очередной раз вызывали на какое-нибудь жуткое убийство, он даже прятал газету, чтобы дочь не увидела заголовок и потом не приставала с расспросами. Кажется, он до сих пор не осознал, что его маленькая девочка почти выросла, и упорно пытался оградить её от всего тёмного, что есть в мире.

И всё-таки она достала телефон и набрала его номер. Но он сбросил вызов после первого же гудка. Дурной знак. Хотя смена у него сейчас, она помнила точно. Ясмин открыла Google Maps.

— Что ты делаешь? — шмыгнула носом Нина.

— Смотрю, где этот «АвтоРест». Совсем недалеко отсюда.

Нина подняла голову.

— Поедешь со мной?

— Что? Нет! — испуганно воскликнула Ясмин. — Я просто хотела проверить, не рядом ли он с папиным комиссариатом…

Нина поднялась на ноги.

— Я еду. Может, всё это вообще никак не связано с моим отцом.

Чёрт! Вот навела подругу на дурацкую мысль. С другой стороны, она и сама знала, до чего изматывает неизвестность. Узнать правду — наверняка лучшая терапия, чем сейчас схлопотать «двойку» по математике.

— Я с тобой, — решила она, не раздумывая.

— Тебе-то зачем прогуливать?

— В таком состоянии ты за руль не сядешь. Так что давай ключ.

— Чтобы ты у меня его отняла?

— Дура, я поведу!

Нина усмехнулась — и на короткий миг всё снова стало как прежде. Правда, лишь на миг.

— Только я сматываюсь через окно.

— В таком виде? В топике, с голым животом? Ты на улицу-то смотрела? Там ноль градусов!

— Плевать. Не хочу столкнуться в коридоре с придурками из параллельного. Слушай, загляни в чат. Наверняка уже разнесли: «отец Нины откинулся в мотеле, наглотавшись таблеток виагры».

— Не говори так! А кто это разнесёт, тому я зубы повыбиваю.

Нина опять усмехнулась, всхлипнула одновременно и стёрла слёзы со щёк.

— Ладно, сиди здесь, — сказала Ясмин. — Я схожу за куртками. А потом вместе сиганём в окно.

Через пять минут она вернулась с парками — тёмно-синей и чёрной, — рюкзаками, перчатками, Нининым шлемом и ещё одним, «позаимствованным» у Фиди, самого первостатейного козла во всей школе.

Тот недавно встречался с Ниной и одновременно пытался подкатить к Ясмин, после чего обе послали его куда подальше. Свистнуть у него шлем — самое меньшее, чем они могли с ним поквитаться.

Они натянули куртки, выпрыгнули в окно на газон перед школой и помчались к парковке, где стоял Нинин эндуро[14] — внедорожный мопед с грубым протектором и длинным ходом подвески, как у мотокроссового.

Ясмин ударила по кикстартеру, пустила заднее колесо дымить по асфальту — и они рванули в сторону мотеля.

Отель «Стефани» на окраине Вены был четырёхэтажным. Напротив возвышалось пятиэтажное здание с пентхаусами — там Эвелин и условилась встретиться с Фло.

Он уже ждал у подъезда — в кожаной куртке, шарфе и вязаной шапке — и дышал в кулаки, отогревая пальцы.

— Холодрыга собачья, — выругался он, когда она подошла.

— Говорят, в ближайшие дни ещё подморозит.

Эвелин была в пальто поверх блейзера. Она подняла глаза на отель «Стефани». Так вот, значит, на той самой крыше и стояли двое рабочих, случайно снявших убийство.

— Тебе ребята дали ключ от пентхауса Вульфа?

Он улыбнулся.

— Дали, но пришлось как следует поуговаривать.

Они вошли в подъезд и поднялись на лифте на верхний этаж.

— Кстати, как прошёл допрос? — поинтересовалась Эвелин.

— Коттен созвонился с отцом, потом — обычная бюрократическая канитель, и теперь он в следственном изоляторе. — Фло похлопал по карману куртки. — Зато я успел прибрать его удостоверение, телефон и бумажник, прежде чем всё уехало в камеру хранения вещдоков.

Молодец!

— Мы ведь так и не поговорили толком, — заметила Эвелин. — Что ты сам о нём думаешь?

— О Коттене? Если смотреть видео — никаких сомнений: это он. А посмотришь в глаза — и хочется сказать, что не он. Либо это сходство — на редкость несчастливое совпадение, либо парень — чертовски талантливый враль.

У Эвелин было ровно то же чувство — в этом и состояла вся загвоздка.

— Я тоже не верю, что он убийца. Но… — Она сунула Фло в руки стопку папок. — Я заглянула в них ещё в метро, и для нас всё выглядит, прямо скажем, скверно. Этот анонимный звонок, голос которого якобы узнал Михаэля на видео; плюс двое свидетелей, твердящих как заведённые, что видели его на этой самой улице — до и после убийства, по дороге к станции метро.

— А есть шанс выяснить, кто звонил?

— По бумагам — этого не знает даже полиция.

Какая жалость! Иначе она в суде разделала бы его так, что присяжные не поверили бы ему даже в собственную дату рождения.

Они вышли из лифта и огляделись. Квартиру Вульфа долго искать не пришлось: поперёк двери была наклеена красно-белая полицейская лента — точнее, то, что от неё осталось: её уже сорвали. Пломба уголовного розыска тоже исчезла.

— Так-так, — пробормотал Фло и нажал на ручку.

Дверь оказалась незапертой, а изнутри доносилась классика — какой-то концерт не то Генделя, не то Баха, не то Вивальди.

— Мог бы и не выторговывать ключ.

— Осторожнее.

Эвелин толкнула дверь носком ботинка. К музыке примешивались звон жестяных вёдер и шуршание целлофана.

Они с Фло шагнули внутрь. В прихожей, спиной к ним, стоял дородный мужчина лет пятидесяти в белом комбинезоне и выкладывал из большого чемодана тряпки, щётки, шпатели, губки. У стены были прислонены швабра и веник.

— Вы из криминалистов? — окликнула его Эвелин, перекрывая музыку.

Мужчина резко обернулся. Толстощёкий, с буйной густой бородой, в респираторе.

— Что? Нет! А вы кто? — Он сдвинул маску за резинку на лоб. — Это ваша квартира?

Эвелин ответила, что нет, представилась сама, представила Фло и предъявила адвокатское удостоверение.

— Нельзя ли убавить музыку?

— Конечно.

Не нагибаясь, он нажал ногой на плеер магнитолы, стоявшей на полу; крышка щёлкнула, музыка смолкла.

— Меня зовут Фетцгер. Дезинфекция, уборка зданий и мест преступления — у меня всё блестит, и работа всегда найдётся! — Прозвучало как рекламный слоган. — Вам мои услуги нужны? — добавил он чуть тише.

— Нет. Можно ваше удостоверение? — попросила Эвелин.

— Да, разумеется.

Показав документ, он выудил из кармана визитку — на ней красовался тот самый слоган, что он только что произнёс.

— Делаю и грубую, и тонкую уборку, дезинсекцию и финальную дезинфекцию. Мой гонорар, между прочим, можно списать в декларации как похоронные расходы и…

— Да-да, понятно, — перебила Эвелин.

— Об этом мало кто знает.

— Мы поняли, — вмешался Фло.

Фетцгер стоял возле большого вентилятора с пропеллером и аппарата с наклейкой «озоногенератор» — видимо, для нейтрализации запахов.

Хотя тело Иоганна Вульфа полиция нашла сразу после убийства, а похоронная служба отвезла его в судебно-медицинский морг, в квартире стояла невыносимая вонь. В момент смерти раскрываются все сфинктеры, и кал с мочой выходят из тела.

К тому же повсюду оставалась его кровь. Хлестнувшая под напором из сонной артерии, она въелась в ковёр, в обои, в каждую щель паркета — железистая, источающая тошнотворный смрад. Фетцгеру, по всей видимости, придётся скоблить стены и выламывать половицы.

Эвелин мысленно вернулась к отчёту уголовного розыска. Криминалисты закончили работу ещё четыре дня назад.

— А почему вы только сейчас здесь? — спросила она. — Полиция ведь давно сняла квартиру с осмотра.

— Только сейчас? — переспросил Фетцгер. — Из родных никто не желает оплачивать уборку, поэтому управляющая компания обратилась в магистрат, а уже магистрат поручил это мне. — Прозвучало почти как оправдание.

Фло, листавший документы, поднял голову.

— Звучит правдоподобно. Иоганн Вульф был женат, и, судя по всему, ни жена, ни дети ничего не знали о его тайной двойной жизни в этом пентхаусе.

— И вы действительно только сейчас приступаете? — уточнила Эвелин.

— Послушайте, прежде чем взяться, мне надо всё огородить, оформить документацию…

— Да-да, всё в порядке, это не упрёк, просто вопрос, — мягко перебила Эвелин. — Это хорошо. Даже очень хорошо!

Фетцгер нахмурился.

— Кому хорошо?

— Нам, — пояснил Фло. — Так мы сможем осмотреть квартиру в её первозданном виде. Кстати, что вы делаете со всем, что выносите?

— Мусор вместе с инструментом и моющими средствами идёт в контейнер и вывозится на полигон как опасные отходы. — Фетцгер показал мимо кухонного гарнитура в сторону спальни, где начинались брызги. — Полы, занавески, ткани — всё в мусоросжигательный завод на Ринтерцельт.

Эвелин тоже заглянула в спальню.

— Вы не возражаете, если возьмёте сейчас часовой обеденный перерыв и продолжите работу позже? — предложила она. — Этот час я вам, разумеется, оплачу. С удовольствием — даже с надбавкой.

Фетцгер нахмурился.

Чёрт, ни за что не согласится!

Фло на мгновение задержал взгляд на упитанном животе Фетцгера.

— И, конечно, обед за наш счёт, — добавил он. — Напротив, в отеле «Стефани», превосходный ресторан.

Фетцгер надул щёки.

— Ну ладно, если вам это поможет. — И тут же замялся: — А ключ-то от квартиры у вас вообще есть?

Фло достал из кармана ключ, и Фетцгер удостоверился, что это тот же самый, который ему выдала управляющая компания.

— Хорошо.

Он стянул маску со лба и расстегнул комбинезон. Под ним оказалась чёрная футболка с белым принтом — лицо Бетховена со всклокоченной шевелюрой. Ниже шла надпись: «Long Hair, Loud Music». (Длинные волосы, громкая музыка)

Эвелин тем временем достала из сумочки двести евро — она всегда держала такие наличные именно для подобных случаев.

— Этого хватит?

— Конечно, более чем, спасибо.

Он уже направился к выходу, но Эвелин, бросив взгляд в спальню, остановила его.

— У меня ещё один вопрос.

На видео гастарбайтера было отчётливо видно, что окна пентхауса были закрыты.

— Это вы открывали окна и поднимали жалюзи в спальне?

— Нет, я ничего не трогал. И вообще никогда окон не открываю. Наоборот: мне приходится даже уплотнять рамы, прежде чем включить генератор. А что?

— Да так, ничего.

Значит, это сделали либо сотрудники уголовного розыска, либо криминалисты, — подумала Эвелин и снова обратилась к Фетцгеру:

— У меня ещё одна просьба. Не дадите ли несколько прозрачных или просто полиэтиленовых пакетов?

— Конечно. — Фетцгер указал на свой рабочий чемодан. — Берите сами. От больших до маленьких — всё имеется.

— Спасибо. Ах да, и не подпишете ли вы мне вот эту квитанцию о расходах?

Эвелин достала из сумочки ручку и небольшую папочку для чеков. Фло искоса странно на неё посмотрел.

Наверняка задаётся вопросом, к чему всё это. Объясню ему позже.

Фетцгер расписался в квитанции на двести евро и хотел вернуть блокнот, но Эвелин уже стояла на пороге спальни.

— Просто положите на комод. Большое спасибо.

Когда Фетцгер вышел из квартиры и притворил за собой дверь, Фло тоже шагнул в спальню.

— Странная планировка, — заметил он. — Сначала попадаешь в спальню, и только потом — в гостиную.

— Зато сразу видно, что было в приоритете у Иоганна Вульфа. Да и спальня — со скошенным потолком и большим окном — самая светлая и приветливая комната.

— Если не считать брызг крови. А почему тебе так важна была эта история с окнами? — спросил Фло.

Эвелин остановилась и посмотрела на узор из кровавых крапинок на белой простыне.

— Видимо, в полицейской школе ты видел не так уж много мест преступлений, — констатировала она.

К сожалению, о себе она того же сказать не могла.

— Для криминалиста нет ничего лучше, чем застать помещение наглухо закрытым. Он ни за что не откроет окно — это изменит температуру в комнате и уничтожит микроследы.

— Может, открыли уже потом, когда закончили, — в квартире-то смердит.

— Они мажут под носом ментоловой мазью. И к трупному запаху давно привычны. Нет, я думаю, дело в другом: они знали, что запись преступления и так есть, и не было нужды работать с особой дотошностью. Вот и подняли жалюзи и приоткрыли окна.

— Ага. — Фло снова зашуршал бумагами. — Это, кстати, объясняет, почему в отчёте криминалистов нет ни слова о ДНК-пробах: ни крови, ни спермы, ни слюны, ни волос, ни частиц кожи. Похоже, они попросту забыли всё это собрать. А ведь это азы.

— Я тоже обратила внимание, — задумчиво отозвалась Эвелин.

Вообще-то, такого не должно было случиться ни при каких обстоятельствах.

— Объяснение у меня одно: они были настолько уверены, что вычислят убийцу по видео, что осмотрели квартиру спустя рукава.

Странно — это совсем не походило на обычный почерк Островского. Скорее наоборот: за малейший огрех он лично снимал с любого следователя стружку.

— Кстати, у Михаэля Коттена брали мазок изо рта? — спросила Эвелин.

— Якобы ещё вчера, на первом допросе. Только зачем — если ДНК с места преступления не собирали, ума не приложу.

— А отпечатки пальцев?

— Сняли вчера, на «живом» сканере[15].

— Но в полицейском отчёте нет ни одного его отпечатка с места убийства.

Она перевела взгляд на тумбочку, где, судя по видео, стоял бокал — тот самый, что убийца сначала держал в руке, а потом поставил рядом с кроватью. Сейчас бокала не было. Полицейские наверняка сняли с него отпечатки и упаковали как вещественное доказательство. Во всяком случае, на тумбочке лежала теперь лишь маленькая карточка с номером.

— Никто до сих пор не сверял улики с ДНК Михаэля Коттена, — проговорила Эвелин вслух.

А ведь при убийстве это делается за считаные часы.

Что-то во всей этой картине не сходится!

— Зато мы можем снять отпечатки сами, — пробормотала она наконец.

— С чего? — Фло огляделся. — Все улики увезли.

— Возможно, не все.

Эвелин прошла на кухню.

— На видео отчётливо видно, как убийца уходит из спальни с пустым бокалом и возвращается с полным.

Она открыла холодильник. На нижней полке стояла бутылка шампанского, опустошённая на две трети. Эвелин нагнулась и внимательно её осмотрела. Никаких следов того, чтобы кто-то снимал с неё отпечатки клейкой плёнкой, не было.

— Так. — Она закрыла холодильник, выпрямилась и вернулась в спальню. — Сделаем вот что. На записи прекрасно видно, где убийца сидел во время секса. Возьми у Фетцгера из чемодана пинцет, шпатель и прозрачные пакетики и собери с постели кровь, волосы и всё, что хоть отдалённо похоже на пятна пота или спермы.

С его-то полицейской подготовкой это для Фло — раз плюнуть.

— И упакуй бутылку из холодильника, — добавила она. — Если не найдёшь пробку в мусорке, вылей содержимое в раковину.

— А ты?

— А я договорюсь о срочном приёме в частной лаборатории, которая делает анализ ДНК. Если повезёт, заключение снимет подозрения с нашего клиента, и мы докажем, что Михаэль Коттен в этом пентхаусе никогда и не бывал.

Пока Фло принимался за работу, Эвелин созванивалась с лабораторией. Закончив, она тоже натянула латексные перчатки из чемодана Фетцгера, шагнула в гостиную — и невольно отшатнулась. Здесь тоже всё было в крови.

После того как Вульфа схватили сзади за горло у окна спальни, ему, видимо, всё-таки удалось вырваться, и он бросился в гостиную. Почему не сразу через кухню — наружу, в подъезд?

Я бы поступила именно так, — подумала Эвелин.

Но ответ напрашивался сам собой: потому что он был голым. Скорее всего, он рассчитывал запереться в гостиной. Однако убийца кинулся следом, оттеснил его, схватил со стола нож для бумаг и нанёс несколько ударов. По крайней мере, согласно заключению судмедэкспертизы, колотые раны на теле Иоганна Вульфа были оставлены острым предметом, по форме напоминающим именно нож для бумаг.

Перед письменным столом брызги были самыми густыми. Здесь-то всё и произошло. По видеозаписи и кровавому следу Эвелин восстановила дальнейшее.

Вульф понимал, что обречён. В предсмертной агонии он метнулся обратно в спальню — теперь уже всё-таки пытаясь выбраться из пентхауса. Но убийца, должно быть, не пустил его. Зажав одной рукой рану, Вульф потянулся к ночнику — видимо, чтобы защититься. Но как следует ухватить лампу не успел: она опрокинулась и рухнула на пол.

Сейчас на этом месте лежала только карточка с номером, однако на снимках с места преступления кровавые отпечатки Вульфа отчётливо проступали на белом абажуре.

Дальше — либо убийца снова оттеснил его, либо Вульф в панике сменил план побега. Так или иначе, он, спотыкаясь, метнулся обратно в гостиную и попытался запереть за собой дверь. Брызги крови на ручке, на замке, на ключе — он до сих пор торчал в скважине. Тщетно.

На руках и предплечьях у Вульфа были и резаные раны: судя по всему, он пытался прикрываться. Наконец он добрался до письменного стола и смахнул с него почти всё — должно быть, искал, чем защититься. Кровь была повсюду — на ручках, на бумаге, на латунных скобах ящиков.

В этой комнате каждый след кричал об ужасе хозяина. Видно было, где он бежал, за что хватался. Как вообще человек мог потерять столько крови? На полу валялся пульт. Рядом — брызги и ещё одна номерная карточка, оставленная уголовным розыском.

По фотографиям Эвелин знала, что здесь же лежала ваза, на керамике которой Вульф тоже оставил кровавые следы пальцев. Перед телевизором, после своей одиссеи отчаяния и страха, он наконец рухнул. В отражении на тусклом экране он, должно быть, увидел себя — жалкого и нагого.

Эвелин мысленно вернулась к фотографии тела из полицейского отчёта. Иоганн Вульф лежал на животе, кровь была размазана по мускулистой шее и широким плечам, на левой лопатке темнела крупная родинка, похожая на татуировку в виде сердца, голова была повёрнута набок, в сторону двери спальни. Последний взгляд умирающего, по-видимому, предназначался убийце, который у него на глазах покидал комнату.

Эвелин отвернулась и снова окинула взглядом письменный стол. Тот был почти пуст. Либо за ним никогда не работали, либо уголовный розыск унёс всё подчистую. Однако в полицейском отчёте не упоминались ни ноутбук, ни планшет, ни перекидной календарь — ничего подобного.

И телефона не было тоже. Что, впрочем, выглядело странно: на столе лежала зарядная док-станция для мобильника. Если уголовный розыск аппарат не забирал, значит, тот должен быть где-то ещё. Но где?

Эвелин выдвинула все ящики. Пусто. Она подошла к настенному стеллажу. Керамические бюсты, глиняные фигурки, безвкусные пустые шкатулки и переплетённые в кожу, ни разу не раскрытые классики в новёхоньких изданиях «Reader’s Digest»[16]. Довольно банальная попытка придать комнате обжитой вид.

Перед шкафом стоял немой слуга[17] из сосны: на нём висели брюки от костюма с ремнём, белая рубашка и пиджак. И здесь — пятна крови на ткани. Всё это Фетцгер упакует в мусорные мешки, отвезёт на полигон — и улики будут уничтожены окончательно.

На всякий случай Эвелин нагнулась и ощупала брюки и пиджак. Ничего. Да и если бы тут что-то было, уголовный розыск давно бы нашёл.

Она уже собиралась выпрямиться, как вдруг пальцы наткнулись в пиджаке на небольшой твёрдый предмет.

Ну надо же!

Она торопливо ощупала находку. По форме напоминало зажигалку. Эвелин быстро сунула руку в боковой карман — он был пуст.

Как такое может быть?

Она снова прошлась пальцами по ткани. Предмет был там, явно был — внутри пиджака, — однако в карман не попадал. На этот раз она систематически прощупала весь карман. Пусто. И тут она наткнулась на дыру — размером как раз в палец. Шов разошёлся, и предмет провалился в подкладку.

Вот почему уголовный розыск его не нашёл!

Они и впрямь работали из рук вон плохо. С завидным терпением Эвелин протолкнула находку через прореху обратно в карман и вытащила. Брелок-ключ от «Порше»!

Она обыскала остаток гостиной, но ничего полезного больше не нашла. Затем вернулась в спальню. Фло наполовину лежал под кроватью и пинцетом сгребал волокна в пакетик. На покрывале уже выстроились с дюжину прозрачных мешочков. В одном лежала бутылка из-под шампанского, снова закупоренная пробкой.

— Готово? — спросила Эвелин.

— Только ковёр под кроватью остался — настоящий клад.

— Глянь, что я нашла. — Она показала ему ключ.

Фло поднял глаза.

— И это уголовный розыск проворонил?

— Похоже на то.

Она опустила ключ в полиэтиленовый пакет.

— А не стоит ли передать его полиции?

— Может, ещё передадим. Но наша задача в первую очередь — уберечь молодого человека от обвинения в убийстве. Думаю, сейчас ключ у нас сохраннее, чем в прокуратуре.

Эвелин сложила все пакеты в большой мусорный мешок и наконец стянула перчатки.

— Кстати, об отпечатках, — пыхтя, произнёс Фло, выбираясь из-под кровати. — Фетцгер был без перчаток, и мы понятия не имеем, к чему он успел прикоснуться. Не отхлебнул ли, чего доброго, из бутылки и не смазал ли отпечатки.

— Этого мы как раз не боимся. — Эвелин вышла в прихожую и кончиками пальцев аккуратно опустила свою ручку и папочку с квитанцией в ещё один пакет. — Его отпечатки мы сможем отсеять.

После того как врач «скорой» покинул место происшествия, Пуласки обмерил и отснял в номере мотеля всё, что только можно было обмерить и отснять, снял отпечатки пальцев, зафиксировал следы и аккуратно уложил пакетики с уликами в свой чемоданчик. Потом он встал у окна, перевёл дух и уставился на серую тоску гостиничной парковки. Мелкая морось ложилась на асфальт, а низко нависшие свинцовые тучи тянулись над горизонтом.

Ну и мерзкая погода!

Не считая одного звонка от Ясмин, который он сбросил, заранее догадываясь, чего ей от него надо, поработать дали спокойно. Сейчас было без малого час, и оставалось только осмотреть «Хонду» Клауса Хинце.

Он стянул латексные перчатки и бахилы, сунул всё это в карман брюк и подхватил с прикроватной тумбочки автомобильный ключ.

— Сотрудники похоронного бюро вот-вот подъедут за телом, — пояснил он полицейской, которая снова стояла в коридоре рядом с напарником. — Будьте добры, опечатайте после этого дверь.

Затем сменил тон и обернулся к молодому полицейскому:

— А вы отнесёте чемоданчик в машину.

— А обувь вам почистить и задницу подтереть не надо? — отозвался тот, но тут же получил локтем под рёбра от коллеги и умолк.

— Не сомневаюсь, что вам бы это доставило удовольствие, но с этим я уж как-нибудь сам. Чемоданчика будет вполне достаточно.

Дожидаться ответа Пуласки не стал, спустился вниз и прошёл через холл. Кислую физиономию управляющего, который напряжённо восседал за стойкой и при виде Пуласки демонстративно принялся растирать запястье, он великодушно проигнорировал.

На улице он пересёк серый асфальтовый прямоугольник, открыл внедорожник дистанционным ключом и распахнул водительскую дверцу.

В этот миг донёсся треск мопеда. Пуласки обернулся, вытянул шею — и увидел приближающийся кроссовый мотоцикл, а на нём двух длинноволосых девчонок.

Вот чёрт! Мог бы и догадаться.

Он захлопнул дверцу.

Мопед остановился метрах в ста от входа в мотель, и его дочь спрыгнула на землю. Следом с сиденья соскользнула Нина.

На Ясмин были кроссовки, парка и джинсы с дырами на коленях. Когда она наклонилась, чтобы пристегнуть цепью заднее колесо эндуро, отец заметил, что в её джинсах ещё и под ягодицей зияет прореха.

И это в такой холод, юная леди!

Он зашагал к девчонкам. Ясмин его заметила и посмотрела с укором.

Конечно, злится, что я не взял трубку.

Семнадцать лет! Им семнадцать и восемнадцать, практически взрослые, — напомнил он себе, чтобы не поддаться искушению отчитать их, как первоклашек.

Глаза Ясмин сузились.

Те же веснушки, тот же узкий подбородок, что у матери!

Было почти жутко наблюдать, как с каждым годом она становилась всё больше похожей на неё — и одновременно всё красивее.

Пуласки коротко кивнул Нине, потом обратился к дочери:

— Я знаю, зачем вы приехали, но сейчас не время. Отвези Нину домой.

— С отцом Нины что-то случилось?

Пуласки сжал губы.

Вот же дрянь!

Краем глаза он заметил, как у Нины на глазах выступили слёзы. Слегка кивнул. Потом пристально посмотрел на Ясмин.

— Увези её отсюда!

В этот миг на парковку въехал чёрный автомобиль похоронного бюро.

Великолепный момент!

— Почему ты здесь? — спросила Ясмин. Это прозвучало почти как упрёк. — Нина имеет право знать, что с её отцом. Он мёртв?

Пуласки молчал.

Ясмин широко раскрыла глаза.

— Он покончил с собой?

Пуласки покачал головой.

— Скорее всего нет. Несчастный случай, — пробормотал он, хотя там оставалось ещё немало неясного. — А теперь убирайтесь отсюда.

— Что он здесь забыл? — всхлипнула Нина. — Он что, провёл здесь всю ночь? Зачем?

Очень надеюсь, ради тебя самой, что ты этого никогда не узнаешь!

Катафалк подкатил к мотелю, водитель и его напарник открыли заднюю дверь и выдвинули цинковый гроб. В этот миг Нина не выдержала. Её затрясло, она громко зарыдала. Взгляд её точно прилип к гробу.

К счастью, Ясмин тут же оказалась рядом, обняла её и развернула в сторону парковки.

— Ладно, оставляйте мопед здесь, — сказал Пуласки. — Я пришлю патрульную машину, вас отвезут домой.

Ясмин помотала головой:

— Нет, всё в порядке, я доеду сама.

— А Нина — нет! — рявкнул Пуласки на дочь.

Что за безумие — притащить её сюда!

В эту минуту из мотеля вышел управляющий, замахал руками и накинулся на похоронщиков:

— Сколько вы ещё будете тут торчать? Уберите наконец труп!

Идиот!

Пуласки шагнул к нему и взмахом руки попытался заставить его замолчать.

— А вы что опять здесь делаете? Вы вообще закончили?

— Заткнитесь! — Пуласки с удовольствием свернул бы ему шею.

Он придержал дверь похоронщикам:

— Второй этаж, девятый номер.

Тем временем он увидел, как Ясмин и Нина направляются к «Хонде». Лихорадочно зашарил в кармане в поисках ключа, но Нина уже распахнула пассажирскую дверцу.

— Эй, держите же дверь открытой! Эти болваны мне сейчас гробом всю раму покорёжат, — ругался управляющий.

Зря я не отправил тебя в участок!

Краем глаза Пуласки заметил, как Нина что-то вытащила из машины, спрятала под куртку и захлопнула дверцу.

Когда похоронщики наконец скрылись в мотеле и управляющий, к счастью, ушёл за ними, девчонки уже сидели на мопеде. Ясмин ударила по кикстартеру — и поминай как звали.

Чертыхаясь, Пуласки смотрел им вслед. Дочь была такой же упрямой, как он сам.

Что вы стащили из машины?

Эвелин и Фло вышли из дома с пентхаусами. Через большие окна отеля «Стефани» напротив было видно, что уборщик мест преступлений Фетцгер сидит в ресторане один за столиком и как раз расплачивается с официанткой за обед.

— Возьми такси и отвези это в лабораторию. — Эвелин дала Фло адрес частной лаборатории. — И ещё. Пусть сравнят отпечатки пальцев.

Она вынула из полицейского отчёта лист с отпечатками Михаэля фон Коттена.

Фло сложил его и сунул в карман куртки.

— А как мы добудем ДНК Коттена для сравнения?

— Этим займусь я. Но сначала найду эту машину.

Она взглянула на ключ в прозрачном пакетике.

Они попрощались. Эвелин зажала под мышкой папки по делу и обвела взглядом припаркованные автомобили. Она искала «Порше». На всякий случай через равные промежутки нажимала на кнопку дистанционного ключа сквозь плёнку, идя вниз по улице, пока в нескольких метрах перед ней не вспыхнули поворотники одной из машин.

Серебристо-серый двухместный родстер с люком на крыше, литыми дисками, кожаным рулём и тончайшей отделкой панели приборов под дерево. Эвелин прикинула: тысяч сто пятьдесят евро, не меньше.

Похоже, на посту руководителя отдела разработок крупной фирмы Йоханн Вульф зарабатывал весьма недурно.

На приборной доске лежала просроченная парковочная квитанция, а за щёткой стеклоочистителя торчал штрафной талон. Эвелин взглянула на него. Выписан на следующий день после убийства. Переднее колесо «Порше» сжимал блокиратор.

Не волнуйся. Хозяин этой машины уже никуда не уедет.

Прежде чем двери снова автоматически заблокировались, она забралась внутрь и положила папки на пассажирское сиденье. В салоне пахло деревом, кожей и пластиком. Она повернула ключ зажигания — одометр показал две тысячи километров.

Да, и впрямь почти новая.

Сначала она открыла центральную консоль, но там обнаружились лишь упаковка жевательной резинки, бутылка с водой, бумажные платки и презервативы. Три штуки в красной, синей и жёлтой обёртках.

Типичный набор. На все вкусы и на любой случай жизни.

Затем она открыла бардачок. Инструкция по эксплуатации, технический паспорт, выносной навигатор, старые компакт-диски — Кейт Буш, R.E.M. и Дэвид Боуи — и мобильник.

Ну надо же. Вот и он.

Заглянув в техпаспорт и убедившись, что машина зарегистрирована на Йоханна Вульфа — причём первичная регистрация всего три месяца назад, — она не стала утруждать себя укладкой телефона в пакетик к ключу для сохранения возможных отпечатков. Она и так сидела в машине Вульфа.

За неделю аккумулятор окончательно сел. Она выудила из бардачка кабель и подсоединила телефон к USB-разъёму в центральной консоли. Питание появилось, но экран оказался заблокирован.

Тогда она наклонилась к приборной доске и поднесла дисплей к свету полуденного солнца. На стекле отчётливо проступал жирный след в форме буквы «М». Эвелин провела пальцем по этим линиям — сработало, загорелся главный экран.

Обычно операторы блокируют SIM-карту, едва получают свидетельство о смерти владельца, но в этот раз ей повезло. Это был предоплаченный мобильник со ста пятьюдесятью евро на счету, о котором, судя по всему, никто не знал.

— Так-так, — пробормотала она. И что же ты мне покажешь?

За последнюю неделю в памяти не было ни одного пропущенного вызова. Очевидно, Вульф редко звонил с этого телефона.

Значит, это не личный аппарат и не служебный. Зачем вообще менеджеру предоплаченный мобильник? Наверняка для тайной двойной жизни.

В записной книжке не оказалось ни одного сохранённого номера, в папке СМС — ни одного сообщения, в журнале вызовов — пусто. Только несколько незначительных приложений.

Чёрт возьми! Тогда зачем этот телефон? Может, он всё-таки чужой.

Прежде чем повнимательнее разобраться с приложениями, она открыла фотогалерею.

Может, тут отыщутся селфи Вульфа с его юным любовником.

С бьющимся сердцем она ткнула пальцем в первый снимок, со смутным страхом наткнуться на изображение Михаэля фон Коттена — голого, развалившегося на кровати, ухмыляющегося, с бокалом шампанского в руке, поднятым в честь Йоханна Вульфа. Но никаких селфи там не было. Вместо этого она увидела фотографии страниц из плотно исписанной записной книжки.

В этот миг в стекло постучали, и Эвелин вздрогнула. С водительской стороны стояла женщина-полицейский, наклонившись к окну.

Эвелин нашарила нужную кнопку и опустила боковое стекло.

— Да, слушаю.

— Это ваш автомобиль?

— Владелец скончался. Я адвокат, занимаюсь оплатой штрафа.

— Самое время. Машина уже неделю здесь стоит.

— Я же сказала — занимаюсь.

— Хорошо. Могу я взглянуть на ваше удостоверение?

— Конечно.

Эвелин раскрыла сумочку и протянула документ.

Пока полицейская изучала удостоверение, отошла на пару шагов, проверила номер и запросила сведения по рации, Эвелин рассматривала первый снимок в галерее. Она увеличила его и пролистнула к следующим. Везде был один и тот же мотив.

Подняв на мгновение глаза, в зеркале заднего вида она увидела, как Фетцгер переходит улицу и заходит в жилой дом. Полицейская всё ещё что-то говорила в рацию.

Эвелин быстро пролистала остальные кадры. Все они были фотографиями страниц с рукописными записями: денежные суммы, имена, даты и время. Выглядело это не слишком официально — скорее как тайная бухгалтерия.

Ей вспомнился разговор с Островским.

Есть ли тут связь с фирмой фон Коттена, и не указания ли это на те самые перечисления чёрного нала, о которых подозревал Островский? Если так, то перед ней — скрупулёзно задокументированные нелегальные доходы и взятки лицам с иностранно звучащими именами.

Согласно дате, снимки были сделаны всего две недели назад, а сами записи — несколько лет назад.

А может, тут пахнет шантажом?

Внезапно полицейская снова возникла рядом с машиной и наклонилась к окну.

— Вы знакомы со старшим инспектором Ганзером? — Рация на её ремне затрещала.

Эвелин постаралась ничем не выдать себя.

— Да, а в чём дело?

— Как мне только что сообщили, машина принадлежала убитому Йоханну Вульфу. Я обязана изъять её как вещественное доказательство. Прошу вас выйти из автомобиля и проследовать со мной в участок — там вы дадите свидетельские показания, что вы здесь делали.

— Разумеется. Мне только нужно отправить одно сообщение.

Эвелин улыбнулась, выключила телефон Вульфа и опустила его вместе с кабелем во внутренний карман пальто.

Ясмин не только довезла Нину домой на её мопеде, но и, перехватив умоляющий взгляд подруги, поднялась вместе с ней в дом.

В гостиной мать Нины сидела с какой-то женщиной. Горел торшер, пахло кофе, женщины негромко переговаривались. Вторую даму Ясмин узнала — это была психотерапевт, к которой пару раз ходил на свидания её отец.

— Иди пока в мою комнату, — шепнула Нина и, шагнув в гостиную, коротко бросила: — Привет.

Ясмин прокралась наверх и услышала, как Нина заговорила с матерью.

— Сядь к нам. Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Спасибо, я уже всё знаю.

— Что? Откуда?

— Представь себе, мне случайно позвонили из полиции. А потом я съездила в мотель.

Нина двинулась к лестнице.

— Нина, останься. Нам надо поговорить.

— Да? Это теперь, что ли? А раньше, когда я пыталась до тебя дозвониться, ты была мне нужна. Но ты не подходила к телефону.

— Я…

— Тебе так трудно было мне перезвонить? Я наверху, у себя.

Ясмин услышала, как Нина с рыданиями взбежала по ступеням, и обняла её на верхней площадке.

— Ну, тише, тише, всё хорошо, — прошептала она, прижимая Нину к себе и поглаживая по волосам.

Снизу доносились возбуждённые голоса. Госпожа Хинце явно не собиралась так просто отпускать дочь, но психотерапевт сумела убедить её, что Нине сейчас нужно хотя бы немного побыть одной.

Через какое-то время Нина вытерла слёзы.

— Идём, — шепнула Ясмин.

Они вместе вошли в комнату. Здесь пахло свежевыстиранным бельём. На напольной вешалке висели кое-какие вещи Нины. Ясмин знала: с четырнадцати лет подруга сама их стирала и гладила.

Ясмин сбросила парку и опустилась на диван — и тут зазвонил её мобильник. Она взглянула на дисплей. Пять пропущенных. Чёрт! Все от отца. И сейчас снова он.

Ясмин посмотрела на Нину, которая зашвырнула куртку в угол, приложила палец к губам и приняла вызов.

— Да?

— Что вы стащили из машины?

— Папа, мы ничего не стащили, — ответила Ясмин. — Только забрали из бардачка планшет Нины. Он нужен ей для школы.

— Не вешай мне лапшу на уши!

— Честно.

— И почему было просто не попросить меня?

— Ну ладно тебе! Я же знаю, как это бывает. Ты бы не имел права отдать ей что-либо из машины. Вещественное доказательство.

— Слишком умной себя считаешь, барышня.

— Прости. Да, надо было тебя спросить, — вздохнула она.

— Ты сейчас у Нины? — Голос отца уже заметно смягчился.

— Да.

— Хорошо, побудь с ней. Сейчас ты, наверное, можешь помочь ей лучше, чем кто бы то ни было. Я приеду к шести. Скажи, если за тобой надо заехать.

— Да, спасибо, пока.

Ясмин завершила звонок.

— Уф, на волоске.

Нина вытащила из-под одежды узенькую книжицу, которую прятала на себе ещё на входе в дом, и швырнула её на кровать. На обложке значилось: «Путевой журнал».

— И что ты будешь с этим делать? — спросила Ясмин.

Нина ещё раз провела ладонью по щекам и разочарованно уставилась на книжку покрасневшими глазами.

— Облом. Я думала, это его ежедневник. Просто хотела узнать, что он делал в этом мотеле… — Её взгляд рассеянно скользнул по фотографиям на письменном столе. — …что ты там делал?

Ясмин тоже посмотрела на снимки Нины с отцом. Воспоминания: палатка у озера, скалолазание, рафтинг. В некоторые из этих поездок Ясмин и сама ездила с ними. Господин Хинце был привлекательным, спортивным мужчиной, обожал дочь и постоянно что-нибудь с ней затевал.

Вот, например, фотография: они с отцом стоят по колено в реке и вдвоём тянут спиннинг. Нина выглядит такой счастливой. Только ни на одном из снимков нет её матери.

Нина снова смахнула слезу со щеки.

— Я никогда бы не подумала, что у моего отца есть от меня тайны, — всхлипнула она.

— У отцов всегда есть тайны, — сказала Ясмин.

— У моего — нет.

— Как скажешь.

— У него было мало времени для нас, но если уж он не сидел в офисе, мы всегда что-нибудь придумывали вдвоём.

— А мама?

Нина пожала плечами.

— Она могла бы ездить с нами куда угодно, но ей никогда не хотелось. Так что мы вечно отправлялись только вдвоём. В последний раз — в декабре, три дня катались на лыжах в Тироле. На обратном пути обедали в Куфштайне, а после полудня — рождественский базар в Нюрнберге. Боже, какая там была толчея! Отец полчаса не мог найти место для парковки и кружил, кружил, потому что хотел во что бы то ни стало показать мне этот базар.

Она засмеялась — и снова смахнула набежавшие слёзы.

— Мне так жаль… — сказала Ясмин.

— Ладно. — Взгляд Нины снова прояснился. Она глубоко вздохнула, взяла журнал и помахала им. — Зато так мы хотя бы узнаем, где он бывал. Он сюда заносит каждый километр для своей фирмы — ему оплачивают пробег.

— И что тебе это даст?

— Пока моя мать внизу устраивает кофейные посиделки с подругой, я хочу узнать побольше о смерти моего отца. Довольна?

— Это не подруга, а психотерапевт. Я её знаю, она хорошая и…

— А, прекрасно! Она хорошая. Замечательно! Моя мать уже у хорошего психотерапевта нашла, но при этом не находит времени мне перезвонить.

Ясмин понимала: говорить с Ниной разумно сейчас бесполезно. Та была слишком взвинчена.

— Хорошо. Если тебе от этого легче, мы потом узнаем побольше об обстоятельствах его смерти.

— Не потом, а сейчас!

— Да пожалуйста, давай сейчас.

— Спасибо. — Нина снова улыбнулась. — Это моя терапия, понимаешь?

Ясмин кивнула. Конечно, понимаю.

Они вместе раскрыли журнал и склонились над ним. Быстро пролистали до последней страницы — и разочарованно опустили плечи.

— Толку никакого. Только отпуск в Тироле и поездки из дома в офис и к клиентам.

— Я заметила, что прошлым летом три месяца подряд вообще ни одной записи нет, — сказала Ясмин.

— Отец тогда остался без прав, и его возил из дома и обратно его бывший стажёр.

— Бывший стажёр?

— Ему было уже девятнадцать, кудрявый шатен, очень симпатичный.

В тот раз Нина об этом ни словом не обмолвилась, хотя обычно они доверяли друг другу всё. Но Ясмин решила сейчас не углубляться. Она пролистала журнал назад.

— Но и помимо этого тут то и дело попадаются пробелы — небольшие провалы в показаниях одометра. Вероятно, это и есть по-настоящему интересные поездки.

Нина уставилась в журнал.

— Зато по нему хотя бы можно вычислить дни, когда эти по-настоящему интересные поездки случались.

Ясмин подняла глаза:

— А ты не такая уж и дура.

— Видишь. А ведь это ты — дочка следователя из полиции. У тебя разгадывать загадки в крови. Что бы ты сделала на моём месте?

Ясмин задумалась.

— Нам нужен мобильник твоего отца — но его наверняка уже изъяла полиция. Может, тогда хотя бы доберёмся до выписок по его кредиткам?

— Я знаю, где они. Он всегда их распечатывает и галочками отмечает каждую позицию.

— Серьёзно?

— Да, он помешан на контроле. Ты умеешь вскрывать замок в ящике письменного стола?

— Нет. А ты?

Нина поднялась, схватила со стола большие ножницы и вышла из комнаты.

Ясмин услышала, как она возится в соседней комнате — отцовском кабинете. Через мгновение раздался треск и хруст ломающегося дерева, и в следующую секунду Нина снова была в комнате. В кожу ей впилась щепка, и она высасывала кровь из пальца. Зато в другой руке держала папку с бумагами.

— Ты у меня тут истечёшь кровью раньше, чем мы что-нибудь найдём, — пожурила её Ясмин.

— Вот видишь, как это для меня важно.

Очко в твою пользу.

Нина раскрыла папку. Похоже, у её отца было целых три кредитки. Mastercard от фирмы, Visa, по которой проходили все отпуска и личные покупки, и American Express.

Этой последней он, по всей видимости, тоже пользовался для частных нужд — но только для тех покупок, о которых не должны были знать ни Нина, ни его жена: ею он расплачивался за рождественские и именные подарки.

— Но не только… — пробормотала Нина. — Смотри: счета из мотелей. И сколько! За три с лишним года. И каждый раз — новый. Почему не один и тот же? О боже, мне дурно.

— «Motel 23», «Motel Windorf», «24h», «Motel Plus», «Waldmotel»… — зачитала Ясмин некоторые из них. — Может, он бронировал номера для приятеля или для клиентов фирмы, — попыталась она разрядить обстановку.

— Ты ведь сама в это не веришь? — отрезала Нина.

Нет, не верю. Но мне хотелось бы, чтобы поверила ты.

— И вообще, это не отели, а мотели, — продолжала Нина. — И почти наверняка такие же убогие, замызганные ночлежки, как та, в которой он…

На глаза у неё снова навернулись слёзы, голос сделался плаксивым.

— Думаешь, он каждый раз встречался там с одной и той же женщиной? Раз в две недели в новом месте? — Она провела ладонью по лицу. — Этот гад вёл двойную жизнь, чёрт побери.

— Мы этого пока не знаем! Это всего лишь домыслы. — Ясмин потянула стоп-кран, пока Нина не накрутила себя окончательно.

— Я сейчас не способна нормально соображать. — Нина провела рукой по бумагам. — Что бы ты делала дальше?

— Ты правда хочешь это знать? — спросила Ясмин и дождалась, когда Нина кивнёт. — Ладно, у меня по крайней мере есть представление, как поступил бы мой отец.

Она потянулась за телефоном.

— Ты что, сейчас ему позвонишь?

— Естественно. А ты как думала? — Ясмин покачала головой. — Нет, для начала посмотрим, где находятся эти мотели.

Через полчаса они нашли расположение всех мотелей, оплаченных по кредитке, и пометили их на старой карте Лейпцига. Каждый — в своём районе; похоже, отец Нины не пропустил в городе и его окрестностях ни одного. Видимо, он не полагался на скромность какого-то одного заведения. Или не желал впадать в определённую рутину.

— А теперь? — спросила Нина.

— А теперь возьмём в Google Maps расстояния от фирмы твоего отца до мотелей и от мотелей до дома.

Нина широко раскрыла глаза:

— Ты гениальна.

Да, к сожалению, — подумала Ясмин. Потому что вскоре они уже знали: пробелы в путевом журнале отца Нины в точности соответствовали расстояниям до мотелей, оплата за которые в те же дни проходила по кредитке.

Ясмин отложила телефон.

— Боюсь, тут вырисовывается закономерность.

— Ещё какая, — пробормотала Нина, прикусив нижнюю губу. — Мой отец изменял матери не один раз, а регулярно — каждый раз после работы.

— Этого мы пока точно сказать не можем — мы не знаем, с кем он был в этих мотелях, — напомнила Ясмин. — Но я выясню. Сегодня вечером, когда отец напишет свой отчёт.

После того как Эвелин дала показания в полицейском участке и объяснила сотрудникам, где нашла ключ от «Порше» Йоханна Вульфа, её отпустили. Разумеется, без ключа.

А вот о существовании телефона Вульфа со странными заметками она умолчала. Возможно, именно эти снимки и были тем решающим доказательством, что Михаэль Коттен невиновен и Йоханна Вульфа убил кто-то другой. Не исключено, что в основе преступления лежало нечто совсем иное, чем им до сих пор представлялось.

Но пусть старший инспектор Ганзер и старший прокурор Островский сами шевелят мозгами.

Из короткого разговора по телефону она узнала, что Михаэля Коттена конвой судебной охраны доставил из Земельного суда в Федеральное бюро уголовной полиции, где у него повторно взяли мазок на ДНК и отпечатки пальцев. Поэтому следующий путь Эвелин лежал на площадь Йозефа Холаубека, рядом с венским Дунайским каналом, где располагалось БКА[18]. Летом здесь всегда стояла вонь от мусоросжигательного завода, но сейчас воздух был холодный и прозрачный.

Она прошла через вращающуюся дверь, подошла к стойке и записалась на встречу с Михаэлем Коттеном. Затем сдала пальто и сумочку, оставив при себе лишь два мобильных — собственный и Йоханна Вульфа, — и получила пропуск посетителя. Ганзер встретил её у ресепшена.

— Надеюсь, мне не нужно напоминать, что вы обязаны уведомить меня, как только снова станете допрашивать Михаэля Коттена, — произнесла Эвелин после короткого приветствия.

— Не нужно, — буркнул Ганзер.

Он отвёл её в скудно обставленную комнату без окон на втором этаже и оставил одну.

Пока Коттена приведут, могло пройти немало времени, но к ожиданию Эвелин давно привыкла. Она села за стол со стаканчиком кофе и набрала Фло. Тот наверняка ещё час назад был в лаборатории и сдал все образцы на анализ.

Слушая гудки, она оглядела помещение. Эту комнату она знала по прежним беседам — ни зеркал, ни камер, ни скрытых микрофонов. Наконец Фло ответил.

— Как дела? Отпечатки уже отдал на сравнение?

— Да, они сразу взялись за работу, — ответил Фло. — И ты не поверишь, что я сейчас скажу. На бутылке из-под шампанского чётко видны следы двух разных людей. Не смазанные и не вытертые. Одни принадлежат Йоханну Вульфу, а вот вторые — точно не Михаэлю Коттену.

Эвелин невольно расслабила напряжённые плечи.

— Это уже очко в нашу пользу. А вдруг это пальцы нашего уборщика мест преступлений? Он трогал бутылку?

— Нет, не трогал.

Тогда чьи же? Без сравнительных образцов не выяснить.

— Спасибо, можешь идти. Остальное я беру на себя. — Она задумалась. — Сколько у тебя ещё времени до возвращения в суд?

— Времени? — переспросил Фло. — Хоть отбавляй. Я взял отпуск до конца недели. Подумал, что в этот раз закрутится сильнее обычного.

— Так и будет. Спасибо. — Она вспомнила про группу Ганзера из БКА, прокурора Островского и созданную им следственную группу. — У меня для тебя новое задание.

— Поиск?

— Да. Сейчас пришлю на телефон несколько фотографий записок. Распечатай и выясни, о ком идёт речь. После этого тебе понадобится тот, кто разбирается в хозяйственном праве и финансовых переводах.

Эвелин продиктовала ему контакты своего налогового консультанта. На первых порах та поможет наверняка.

— И это всё?

— По-моему, более чем достаточно. Снимков сорок пять. Завтра утром встретимся в конторе. Спасибо.

Она положила трубку, подключила телефон Йоханна Вульфа к зарядке и переслала Фло снимки.

Пока шла передача данных, на её собственный мобильный пришло SMS.

Я уже в здании.

Она тут же ответила:

Подождите ещё десять минут. Я свяжусь с вами.

Едва сообщение ушло, дверь открылась, и Эвелин подняла взгляд. В допросную вошёл Михаэль Коттен. На нём была та же одежда, что и утром, — джинсы, рубашка и свитер; только сотрудники сняли с него ремень и убрали пирсинг из брови.

Ганзер подвёл его к столу и вопросительно посмотрел на Эвелин.

— Нам понадобится всего четверть часа.

— Хорошо. — Ганзер недовольно кивнул и вышел.

Коттен опустился на стул напротив. Он устало улыбнулся. И снова показался ей до невероятности юным — почему-то ей было трудно называть его господином Михаэлем фон Коттеном. Про себя она звала его просто Михаэлем.

— У вас всё в порядке? Обращаются с вами корректно?

Михаэль положил руки на стол. Они дрожали. Он приподнял бровь и попытался говорить твёрдо.

— Ну, как сказать. Со мной обращаются как с убийцей.

Даже слепой бы заметил, что эмоционально он на дне и лишь делает вид, будто всё ему нипочём.

— Это всего лишь психологическая тактика Ганзера, чтобы выбить признание. Они всегда так работают. Запомните одно: говорить вы можете только в присутствии меня или господина Цока. Со всеми остальными — ни слова. Когда следующий допрос?

— По-моему, только завтра.

— Хорошо.

К тому времени она, возможно, уже узнает больше о фотографиях с телефона Вульфа.

— А зачем вы здесь? — спросил Михаэль.

— Вы мне совсем не рассказали, насколько влиятелен семейный клан ваших родителей, — начала она.

— Клан моей матери, — поправил он. — У отца родственников больше нет. А вот её семья довольно влиятельна. И хотя мама умерла десять лет назад, отец к тому времени уже давно прижился в высшем свете.

— Вот как. — Эвелин с интересом кивнула.

— Уж не пытаетесь ли вы взвинтить свой гонорар?

Поначалу его реакция её ошарашила — ведь именно он сам с ней связался. Но тут же она списала эту резкость на последние часы в камере.

— Нет, дело не в гонораре, — попыталась улыбнуться она. — Мои часовые ставки определяются адвокатским тарифом и одинаковы — представляю ли я сына миллионера или сына матери-одиночки с фабрики.

Михаэль смущённо отвёл взгляд.

— Между прочим, не имеет значения и то, осудят вас или нет: гонорар вам в любом случае придётся заплатить. Правда, в случае оправдания вы можете подать в Венский земельный суд по уголовным делам ходатайство о возмещении расходов. Но сразу предупрежу: больше десяти тысяч евро вы там не получите.

— Деньги у меня есть.

— В этом я не сомневалась. В противном случае — в отличие от той самой работницы фабрики — счёт получил бы ваш отец.

— Он бы показал вам средний палец.

Очаровательно.

— Возможно. Но прежде чем до этого дойдёт, у меня сейчас один-единственный приоритет: как можно скорее вытащить вас из предварительного заключения. Если же не выйдет — постараюсь хотя бы добиться освобождения под залог: я знаю, насколько изматывающим бывает это время. Следующий шаг — не допустить предъявления обвинения. А если и это сорвётся, я надеюсь, что мы выиграем процесс с оправдательным приговором. Но для этого…

— Да, я понял.

— Но для этого… — Эвелин подняла руку, — есть одно важное условие: безоговорочное доверие. А оно строится на откровенности, и я берусь за дела только тогда, когда такая откровенность между мной и клиентом гарантирована. Это понятно?

Михаэль кивнул.

— Хорошо. Тогда поговорим о вашей семье. Почему вы так пренебрежительно отзываетесь об отце и о светских замашках вашей родни?

— Это не моя семья. По крайней мере, я стараюсь себя в этом убедить. Я хотел во всём быть другим, не таким, как отец.

Эвелин кивнула на свой телефон.

— Не возражаете, если я запишу разговор?

Михаэль качнул головой.

— Если вам это поможет — пожалуйста. Моя мать была единственным нормальным человеком в этом клане. Занималась исключительно благотворительностью, поддерживала фонды, опекала несколько небольших художественных проектов.

— Отчего она умерла?

Он отвёл глаза.

— Об этом я говорить не хочу. Так или иначе, мне было тринадцать, когда она меня покинула. Её брат Хайнрих — начальник секции в Федеральном министерстве юстиции, её сестра Оливия руководит медицинским центром, а её отцу принадлежала фирма, которую двадцать пять лет назад взял в свои руки мой отец.

Эвелин обратила внимание на выбор слов. Он избегал говорить «мой дядя», «моя тётя», «мой дед» — смотрел на всё глазами матери. Видимо, к ней он был особенно привязан.

— А что в этом такого ужасного?

— Их волнуют лишь четыре вещи: влияние, власть, связи и богатство. Отец считал, что я идеально впишусь в этот мир. Он хотел, чтобы я учился экономике и получил MBA, но я никогда не хотел быть бизнесменом. Этот мир я ещё в детстве научился ненавидеть. Зачем мне MBA? Посмотрите на меня. Разве я похож на хладнокровного менеджера, идущего по трупам?

— А ваш отец идёт по трупам?

Михаэль промолчал.

Эвелин вспомнила о его увлечениях.

— Вы видите себя художником… или, точнее, художницей? — поправилась она.

Он улыбнулся — похоже, такое определение пришлось ему по душе.

— Я хотел учиться графике и дизайну, но отец не позволил. Мол, это слишком по-бабски! Тем сильнее я погрузился в свои увлечения — модельный бизнес и фотографию.

— Вы что-то на этом зарабатывали?

— Тайком — да. Отец не должен был об этом знать; мы с ним настолько разные, насколько вообще возможно. Он работает день и ночь, а я пытаюсь найти самого себя. Я чувствую, что вырос не только не в той семье и не в том теле, но и вообще совершенно чужим на этой планете. — Он снисходительно улыбнулся Эвелин. — Возможно, вам этого не понять. Этого никто не понимает. Но, может, когда-нибудь люди и сообразят.

— Когда-нибудь?

— Когда меня не станет. На моём надгробии должно стоять: «не родился, не умер — лишь побывал на этой планете»… а ниже — даты рождения и смерти. — Он поднял глаза. — Я могу теперь идти? — Он уже привстал.

— Вообще-то я здесь ещё и по другому поводу.

— Вот как. — Он снова опустился на стул.

— Мне нужно ваше согласие на взятие пробы ДНК.

— Её уже брали дважды.

— Уголовная полиция — да, но не я.

Он скептически взглянул на неё.

— И зачем это?

— Что бы ни было у Федерального бюро уголовной полиции против вас, мы подготовим частное альтернативное заключение. И если докажем, что вашей ДНК на месте преступления не было, тем самым подтвердим вашу невиновность.

Михаэль задумался.

— На месте преступления?

Эвелин кивнула.

— Господин Цок и я взяли оттуда образцы.

— Но зачем?

Похоже, до него не доходило. Она наклонилась вперёд.

— Криминалисты сработали небрежно. Если мы будем действовать быстро и точно и предъявим прокуратуре нужные доказательства, расследование против вас, возможно, прекратят ещё до предъявления обвинения. Сейчас это наш лучший шанс.

Теперь и Михаэль подался вперёд и понизил голос.

— А если выяснится, что в пентхаусе вы нашли именно мою ДНК?

Что? Эвелин озадаченно посмотрела на него.

— Так она там есть?

— Нет, конечно нет. Но если результат всё же это покажет?

— Каким образом? Вы что, верите в заговор?

— Не важно почему. Что будет, если так?

— Тогда мы, разумеется, не станем использовать эти результаты в процессе.

— И вы можете вот так просто положить их под сукно?

Она невольно улыбнулась — её клиенты задавали этот вопрос нередко.

— Прокурор обязан стремиться к объективному установлению истины. Я как защитник — нет.

— Потому что вы и тогда будете пытаться доказать мою невиновность, даже если я… — он не договорил.

— Разумеется. Вы же именно для этого меня и наняли, забыли?

Она помолчала. Несколько лет назад при таком подходе у неё ещё шевельнулись бы лёгкие сомнения, но эти времена прошли. Гибель её друга, убитого во время расследования одного дела, сделала её жёстче. Свои принципы у неё, конечно, остались. Она бы никогда не взялась защищать в суде педофила — но всех остальных взялась бы, тут она различий не делала.

— Послушайте, — заговорила она снова, видя, что Михаэль всё ещё смотрит с недоверием. — Как ваш адвокат я обязана без обиняков выдвигать всё, что служит вашей защите, и не имею права приводить ничего, что могло бы свидетельствовать против вас. Что бы я была за никудышный защитник, если бы бросила клиента в беде?

Михаэль кивнул.

— Понимаю. Я согласен.

— Хорошо. — Эвелин поднялась. — За дверью ждёт врач, которого я попросила приехать. Сейчас впущу его. Ему понадобятся ваши волосяные луковицы, и он возьмёт мазок изо рта.

— Прямо сейчас?

— Конечно. Или у вас сегодня ещё какие-то планы?

Эвелин взяла телефон и набрала SMS.

Можете подниматься. Второй этаж, кабинет № 218.

В половине седьмого вечера Пуласки сидел в гостиной на диване — ноги на столе, ноутбук на коленях — и дописывал отчёт.

Из-за приступов астмы и потому, что дочь он растил один, много лет назад ему удалось выторговать у начальника отдела Фукса право заниматься писаниной дома. Ясмин шёл уже восемнадцатый год, но в этом распорядке с тех пор так ничего и не изменилось.

В теории он давно мог бы вернуться в дрезденское ЛКА[19]. Однако своими самовольными вылазками успел перессориться со всем начальством, и эта дорога, похоже, была закрыта для него навсегда.

Он только что отправил последний файл в центральную систему оперативного управления. Завтра в офисе оставалось распечатать отчёт и подписать. На этом дело для него было закончено: и криминалисты, и следователи отдела убийств ещё днём взялись за обстоятельства гибели Клауса Хинце — пока было неясно, несчастный это случай или убийство.

Перед домом остановилась машина, хлопнула дверца. В следующий миг открылась входная дверь, и Пуласки услышал шаги на лестнице. Шаги Ясмин! Подниматься она явно не торопилась.

В замочной скважине звякнул ключ. Ясмин вошла, тихо буркнула «привет» и тут же скрылась на кухне.

— Почему не позвонила? Я бы тебя забрал.

— Не хотела отрывать от работы.

Ах, вот оно как! Спасибо, как мило с твоей стороны.

— Тебя фрау Хинце привезла?

— Нет, она всё ещё с психотерапевтом.

Знаю. Пуласки только что говорил с ней по телефону. Но ему хотелось проверить, говорит ли дочь правду.

— На такси, значит?

— Да.

— Сядь, пожалуйста. Нужно поговорить.

Ясмин страдальчески застонала. Она пришла в гостиную с банкой арахисовой пасты, из которой торчала ложка, и устроилась напротив, по-турецки забравшись в кресло.

— Пока я был в управлении, к фрау Хинце наведались коллеги из полиции.

— Слышали. Я была у Нины.

— Они обыскали кабинет её отца и нашли взломанный ящик стола.

— В дом залезли? Нина мне ничего не говорила.

— Не строй из себя святую невинность, — рыкнул Пуласки. — Что тебе об этом известно?

— Ничего. А что-то пропало?

— Похоже, нет. В ящике лежали только выписки по кредиткам — Visa и Mastercard. Больше ничего. Тебе это ни о чём не говорит?

— Господи, нет! Я же сказала.

— Ясмин, это не игрушки!

Пуласки захлопнул ноутбук, отложил его и спустил ноги со стола.

— Ты знаешь, как погиб отец Нины?

Она покраснела.

— Нет.

— Хочешь знать?

Раньше он ни разу её об этом не спрашивал, но сейчас, как ему казалось, это было необходимо.

— Да нет, в общем-то…

— У него в ухе торчали длинные узкие ножницы. Кончик глубоко вошёл в мозг. Ванная в мотеле была залита кровью.

Губы Ясмин задрожали.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Затем, что это, возможно, был не несчастный случай. Понимаешь, что это значит?

— Что его кто-то убил?

— Именно. Возможно — и я нарочно говорю «возможно» — где-то ходит убийца, а мы пока не знаем, за что он расправился с отцом Нины. Поэтому я хочу, чтобы ты держалась от этой истории подальше. Ты меня поняла?

— Но я…

— Я прекрасно знаю, что ты хочешь помочь Нине. Но вы не девочки-сыщицы из детских книжек, которые на каникулах шутя раскрывают похищение пони на конном ранчо. Здесь, может быть, речь о зверском убийстве! И пока мы не знаем подоплёки, я не желаю, чтобы ты совала туда нос!

Ясмин молчала.

— Что вы вынесли из машины господина Хинце?

Её губы дрогнули.

— Нинин планшет.

— Хорошо, верю.

Он поднял палец.

— Но обещай: ничего на свой страх и риск.

Она опустила взгляд в пол.

— Обещаю.

— Вот и славно. Этого мне достаточно.

Он поднялся.

— Есть хочешь?

— Нет.

— Я делаю себе тост с сыром и огурцом. Точно ничего?

Она подняла голову, на мгновение скосила глаза на ноутбук и снова уставилась в пол.

— Сделаешь мне сэндвич с ветчиной?

— Конечно.

Он уже много лет был вегетарианцем, но Ясмин никогда не заставлял следовать своему примеру. Тем более что она души не чаяла в колбасе и леберкезе[20].

Пуласки ушёл на кухню, а когда минут через десять вернулся с чашкой чёрного кофе и тостами с сыром, Ясмин сидела всё там же и задумчиво смотрела в окно, в ночь.

— Сэндвич на кухне.

— Спасибо.

Она встала и принесла поднос со своим ужином.

— Можно я пойду к себе? — спросила тихонько. — Я сегодня прогуляла школу и пропустила контрольную по математике. Надо разобраться с интегралами и подготовиться к зачёту по бухучёту. Плюс стащила у одноклассника мотоциклетный шлем. С этим тоже надо как-то разруливать.

Пуласки глубоко вдохнул.

Ладно, не за что сейчас её отчитывать. Она же сказала правду.

— Хорошо. Если что — я здесь.

— Знаю, спасибо.

Она скрылась в своей комнате.

Пуласки отхлебнул кофе и взглянул на ноутбук. Тот лежал на диване в точности так, как был оставлен. Даже сетевой кабель и мышь — на прежних местах.

Не думал, что ты такая осторожная и сообразительная.

Медленно, бесшумно, чтобы не скрипнул паркет, он прокрался по коридору к двери дочери. Осторожно приложил ухо к дереву и прислушался. Через несколько секунд донёсся её шёпот:

— …и долго ждать не пришлось. Папа уже дописал отчёт.

Так я и знал. Попалась, голубушка моя!

Сердце невольно забилось чаще. Он почувствовал лёгкий приступ астмы, но быстро взял его под контроль и задышал глубоко и размеренно.

— Да, и протоколы допросов тоже. Администратор мотеля на допросе сказал, что не знает, как выглядела спутница твоего отца… да, прямо так и записано… верно, значит, спутница у него всё-таки была, — шептала Ясмин. — Нам осталось только найти эту женщину.

Пуласки сжал кулак.

Что я тебе только что сказал?

— Да, я тоже так думаю, — продолжала шептать Ясмин. — Может, он встречался всё время с одной и той же.

Пока Фло вечером пытался отыскать хоть какой-то смысл в распечатанных сорока пяти страницах, Эвелин сидела у себя в адвокатской конторе и изучала материалы по Иоганну Вульфу, полученные от Островского.

Главное было вот что: согласно полицейскому отчёту, в доме Вульфа — ни в сейфе, ни где-либо ещё — не нашли той записной книжки, с которой были сделаны фотографии в его телефоне. Стало быть, об этих данных знали только сам убитый, Фло и она. Ну и, возможно, тот, кто его убил, — если он за ними и охотился.

Прочее в отчёте интереса не представляло. Иоганн Вульф окончил гимназию, защитил диплом в Венском техническом университете, успел поработать техническим директором в нескольких компаниях, был женат на женщине на десять лет моложе — по слухам, счастливо, — растил двоих детей-подростков и последние семь лет служил в новой фирме, расположенной в промышленной зоне на юге Вены.

А именно… — и тут у Эвелин перехватило дыхание… — в «Casino Kotten GmbH»!

Глаза её не обманывали. Вульф, возглавляя у Рихарда фон Коттена отдел разработок, отвечал за электронику игровых автоматов и табло рулеточных столов. В ярости Эвелин скомкала листок с биографией Вульфа и швырнула его в угол.

Вот же чёрт!

Убитый был сотрудником отца Михаэля! Значит, между её клиентом и жертвой существовала прямая связь. А Михаэль уверял, будто Иоганна Вульфа не знает.

Да ни за что на свете я тебе не поверю! Почему ты ни словом об этом не обмолвился?

Эта деталь играла обвинению на руку. Скверно. Очень скверно. Петля на шее Михаэля затягивалась всё туже.

Эвелин поднялась и снова разгладила скомканный лист.

Возьми себя в руки, — сказала она себе. Не впервой ведь клиент тебе недоговаривает.

Что верно, то верно, — отозвался в ней другой голос. Но что это значит? Что Михаэль всё-таки и есть убийца?

В это ей верить не хотелось.

— Мне нужен свежий воздух, — пробормотала она, схватила телефон, ключи от конторы и пальто, погасила свет и сбежала по лестнице.

Она пройдётся в холодном вечернем воздухе, приведёт мысли в порядок, заскочит ненадолго домой, откроет банку кошачьего корма для Бонни и Клайда, потом вернётся в контору и набросает новый план. До сих пор это всегда срабатывало — сработает и теперь.

Но едва она вышла из дома и собралась свернуть к Рудольфпарку, дорогу ей преградил пожилой мужчина. Худощавый, рослый, широкоплечий, с длинноватыми вьющимися светлыми волосами, в чёрном пальто.

— Госпожа доктор Майерс? — Голос у него был хриплый.

Она огляделась. Поднимался ветер, чёрные тучи затягивали горизонт. Кое-кто из прохожих уже прибавлял шагу, спасаясь от близкого дождя. У тротуара, прямо в зоне запрета, стоял серебристо-серый «роллс-ройс». Какой-то тип, смахивающий на бывшего зэка, но в шофёрской униформе, прислонился к хромированной решётке радиатора и курил.

— Сейчас я не могу брать новых дел, — заявила она собеседнику.

— Дело не в этом.

— А в чём же? И, простите, кто вы такой?

— Меня зовут Петер Верман, а это наш сегодняшний водитель.

У Вермана были тонкие губы, широкий рот и зубы, пожелтевшие от чрезмерного курения, говорил он невнятно. По морщинам Эвелин дала бы ему как минимум за пятьдесят пять. Однако физически он, похоже, был в отличной форме.

Кем бы он ни оказался, по части растраты симпатий этот тип играл в одной лиге со старшим инспектором Ганзером.

— И что вам от меня нужно?

— Я советник по безопасности Рихарда фон Коттена. Его правая рука — та, что заботится, чтобы дела шли так гладко и плавно, как ему угодно.

— Красиво сказано. Стало быть, вы у него мальчик на побегушках. Так что вам от меня нужно? — повторила Эвелин, хотя уже догадывалась.

Верман сдвинул брови. Если она верно его прочитала, к такому тону он не привык — разве что от шефа.

— Господин фон Коттен желает с вами побеседовать. В библиотеке своей виллы.

— Хочет порекомендовать мне хорошую книгу?

Верман остался серьёзен.

— Боюсь, что нет. — Он коротко мотнул головой в сторону автомобиля.

Водитель тут же небрежным щелчком отправил сигарету на мостовую, подошёл и распахнул перед Эвелин заднюю дверцу.

— Приятно сознавать, что я так востребована, — сказала она. — Но ваш шеф вполне может записаться ко мне на приём в моей конторе. Первая консультация бесплатная.

— Поверьте, господин фон Коттен о расходах не задумывается. А приём я только что и согласовал — если вы не возражаете. Прошу вас?

Это уже верх наглости. Эвелин едва сдержалась, чтобы не расхохотаться в голос.

Кем этот Рихард фон Коттен себя возомнил? Стоит ему спустить с поводка своего паршивого пса — и все пляшут под его дудку? Неудивительно, что Михаэль с годами научился ненавидеть отца.

— Сожалею, но на сегодняшний вечер у меня уже другие планы.

— Какие именно? — спросил Верман.

— Мне нужно домой, покормить кошек.

Они, должно быть, уже мяукают под дверью и скребут её, едва заслышав шаги на лестнице.

— Уверяю вас, это не займёт много времени. А водитель господина фон Коттена потом доставит вас домой.

— Простите, но мне совершенно не нужно, чтобы вы, господин фон Коттен, его водитель или кто бы то ни было ещё знали, где я живу.

Верман с сожалением пожал плечами и назвал её домашний адрес — у моста Зальцторбрюкке, на другой стороне Дунайского канала.

Чёрт. Неужели она и впрямь надеялась, что отец её клиента не наведёт о ней справок заранее? Не исключено, что и совет нанять именно её исходил от него же.

— Где находится вилла господина фон Коттена? — спросила она.

Названная Верманом улица располагалась на северо-востоке Вены, неподалёку от Дунайской башни, где в последние годы вдоль Старого Дуная — стоячего рукава реки — одна за другой выросли виллы.

— Минуту, вы позволите?

Она достала телефон, сфотографировала Вермана, сняла номер автомобиля и отправила оба снимка Фло, добавив короткое сообщение и адрес фон Коттена.

На всякий случай.

Затем убрала телефон.

— Эта встреча, конечно, более чем необычна, но раз она может оказаться полезной моему клиенту, я согласна.

Она устроилась в салоне — и, пока в нос ударял запах свежеотполированной кожи, Верман захлопнул за ней дверцу.

Библиотека Рихарда фон Коттена была обставлена мрачно. Массивная мебель из красного дерева, открытый камин из тёмно-красного кирпича, шторы цвета бордо, люстра — обильно убранная хрусталём, но скудная на свет, — и тёмный персидский ковёр, гасивший последние следы лёгкости в этой комнате.

И всё это — наверняка с умыслом.

Эвелин попросили передать телефон горничной, прежде чем впустить в библиотеку. Так уж заведено в этом доме, пояснили ей: господин фон Коттен не желает, чтобы его разговоры здесь кто-либо мог подслушать. Эвелин заблокировала смартфон и протянула служанке.

С тех пор она и ждала в этой странной комнате, где главным мотивом, казалось, была смерть. По крайней мере, ей так чудилось. На стенах над громоздкими книжными шкафами повсюду висели рога и чучела орланов-белохвостов.

Но самый внушительный трофей восседал над письменным столом хозяина: голова аляскинского лося — как гласила надпись на золочёной табличке снизу — с рогами огромного размаха, чьи зазубренные лопасти нависали над кожаным креслом фон Коттена.

Кошмар.

В высокое окно с полукруглым сводом стучали ветви сосны, а за ним наплывающие тучи затмевали луну. Время от времени молния озаряла сад поместья, и тут же обрушивался гром.

Постепенно Эвелин стало казаться, будто она угодила в старомодный фильм ужасов. Как кстати. Единственным светлым пятном в комнате служил большой аквариум у окна, в котором сновали разноцветные рыбки. С каждой вспышкой молнии стекло вспыхивало, и по стене расходились волнистые узоры.

Эвелин разглядывала фотографии в рамках на массивном письменном столе, царившем над всем кабинетом. Семейные снимки. На некоторых — Михаэль в самых разных возрастах: ребёнком, подростком, юношей. До операции он выглядел немного иначе: уже тогда очень женственным, но ещё не таким хорошеньким и по-женски привлекательным.

Однако больше всего Эвелин заинтересовало фото матери Михаэля, Лилианы, — точнее, той женщины, которую она по сюжету снимка приняла за его мать. Привлекательная, рослая и стройная, как сын, с длинными светлыми волосами, но с чуть ожесточёнными чертами лица.

Она, по-видимому, стояла в саду перед виллой, держа за руку пятилетнего Михаэля, и явно тяготилась камерой. Другой рукой она удерживала милую девочку с каштановыми волосами, на год младше брата. Видимо, его сестру.

Едва Эвелин собралась рассмотреть снимок поближе, как дверь библиотеки отворилась. Она резко обернулась.

— Благодарю, что пришли.

Перед ней, без сомнения, стоял Рихард фон Коттен. Островский был прав: фон Коттен — немец, и за все годы, проведённые в Вене, всё ещё сохранил восточногерманский акцент. К тому же голос звучал старчески, с лёгкой брюзгливостью, а тон выдавал человека, не терпящего возражений.

— Рихард фон Коттен, — представился он, прикрыл за собой дверь, шагнул к Эвелин и подал руку. — Мой советник по безопасности сообщил, что у вас мало времени, поэтому я не стану ни предлагать вам сесть, ни тем более угощать. У меня, признаться, времени тоже в обрез. То, что нам предстоит обсудить, вполне укладывается и в разговор стоя.

Эвелин промолчала.

Какой самодовольный мерзавец. Как там выражался Михаэль? Что хочет во всём быть не похожим на отца. И тебе это удалось, — подумала она. Действительно, во всех отношениях.

На фон Коттене были элегантный серый тройной костюм, запонки и лакированные туфли. Один каблук — выше другого, отметила про себя Эвелин. Видно, нога короче или бедро перекошено.

Когда он направился к комоду и открыл домашний бар, в котором тут же вспыхнул автоматический свет, она заметила, что хозяин слегка прихрамывает. Может, охотничья травма? Учитывая, сколько в этом доме рогов, — предположение не из невероятных.

Фон Коттен налил полстакана виски, пригубил, прошёлся по комнате и оглядел Эвелин, словно добычу, на которую нацелился.

— Я думал, вы старше.

— Какой комплимент. Спасибо.

— Не обольщайтесь, госпожа Майерс, это вовсе не комплимент. Молодёжь чересчур охотно верит услышанному. Ей ещё предстоит научиться составлять собственное мнение.

— Вот как? Ради этого вы меня сюда и вызвали? — спросила Эвелин.

— Нет, я лишь хочу уберечь вас от поспешных суждений.

— О вашем сыне?

Он покачал головой.

— Обо мне.

— О вас? — вырвалось у неё. — Стало быть, эта встреча — о вас?

— Видите ли. — Он покрутил виски в стакане. — Ходит такой слух, будто я женился исключительно ради денег или дворянского титула.

— С чего бы мне в это верить? В Австрии ношение дворянских титулов запрещено уже давным-давно, господин Коттен, — сказала она, нарочно опуская «фон».

— Вот именно. Да, это правда: фон Коттены — или были, если угодно, — старый австрийский дворянский род с обширными владениями, лесами и охотничьими угодьями. Но и сам я в Бад-Дюрренберге, в Восточной Германии, откуда я родом, владею большим загородным имением с лесами и далеко не маленьким озером. И там я тоже выхожу на охоту, когда позволяет время.

— Значит, вы охотник? — спросила Эвелин, изобразив удивление и стараясь не задерживать взгляд на чучелах. — Говорят, на охоте заключается немало сделок, верно?

Ей вспомнились обвинения Островского — в коррупции и подкупе.

Фон Коттен усмехнулся.

— Старые штампы и предубеждения — снова и снова. Что ж, вы, как я уже сказал, ещё молоды.

Самовлюблённый мерзавец. Что ещё ей предстоит услышать? Что она слишком молода и неопытна, чтобы защищать его сына в суде? Что лучше передать дело юристу постарше и поопытнее? Или что ей следует расшибиться в лепёшку, лишь бы вытащить его сына из-под стражи, а не разгуливать по паркам? Любой ценой, хоть незаконными методами, иначе его охранник переломает ей ноги?

Но тут она крупно ошиблась.

— Закончим препирательства. — Лицо фон Коттена окаменело, голос обрёл жёсткий металл. — Мой сын — убийца. И если в вас есть хоть капля порядочности, вы сделаете всё, чтобы он как можно дольше просидел за решёткой.

— Простите?..

Хорошо, что виски он ей так и не предложил, — иначе она сейчас, прыснув, выплюнула бы его на дорогущий ковёр.

— Вы не ослышались. Видите ли, после самоубийства жены я воспитываю сына один.

Самоубийство, значит! Вот почему Михаэль не желал об этом говорить.

Эвелин искоса взглянула на фотографии.

— У Михаэля есть сестра?

— Была. — Взгляд фон Коттена ушёл куда-то вдаль. — Кристина умерла совсем маленькой, четырёх лет от роду. Нелепый несчастный случай в нашем поместье в Бад-Дюрренберге. С тех пор всё стало, мягко говоря, непросто. — Он поднял глаза. — По крайней мере с таким сыном, как Михаэль.

— Что вы имеете в виду?

— Да полно вам! Вы же его видели. Он гомик. Позор всей семьи.

— Из-за его сексуальной ориентации? Помилуйте! В наше время…

— Ах, оставьте это «наше время»! — перебил он. — В тринадцать лет я застукал его за рукоблудием — в женском платье! В платье его покойной матери! Он сказал, будто запах позволяет ему чувствовать её рядом. Своего, как теперь выражаются, «каминг-аута» он, правда, так и не устроил, но я всегда знал: он ощущает себя другим и сам толком не понимает, чего хочет.

— Это вы так определили? Или ваши приятели по охоте помогли вам с этим тонким анализом?

Циничный тон он пропустил мимо ушей.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Тогда лучше помолчите на эту тему. — Он пригубил виски. — Решающий случай произошёл на корпоративе по случаю карнавала в моей фирме. Все были в костюмах, и Михаэль в том числе — ему было пятнадцать, и он нарядился женщиной. Наутро за завтраком я похвалил его костюм, а он посмотрел на меня очень серьёзно и сказал: «В тот вечер, отец, переоделись все, кроме меня. Я единственный был не в наряде». Каково, а?

Это не сумасшествие. Это глубоко, бесконечно грустно.

— И за это вы его презираете?

— Не только. Главное — он трусливый убийца. Вам следовало бы признать его вину и избавить казну от лишних издержек, чтобы этот никчёмный малый поскорее оказался там, где ему и место, — за решёткой!

— Но почему? Он всё-таки ваш сын!

— Почему? — Рихард фон Коттен расхохотался. — Чтобы он перестал быть угрозой для рода человеческого. Вот и всё. А что вы хотели от меня услышать? «Кровь не водица»? Какая чушь! Убийцам место в тюрьме.

Краем глаза Эвелин покосилась на чучело орлана-белохвоста — тот явно не от старости испустил дух и не сам собой свалился к ногам таксидермиста.

Убийцам место в тюрьме!

Вот, значит, в чём она ошиблась, гадая, зачем Рихарду фон Коттену так срочно понадобилась её аудиенция. И в ту же секунду ей открылось, отчего он не желает помогать сыну.

Если непутёвый, занятый рукоблудием отпрыск окажется на свободе — да ещё, чего доброго, в женских тряпках, да ещё, не приведи господь, по более чем сомнительному оправдательному приговору, — это ударит по репутации Рихарда фон Коттена куда больнее, чем тюремный срок, под которым сын скроется от посторонних глаз. А значит, от своей «проблемы» он стремится избавиться как можно скорее — обвинением, вступившим в законную силу.

Чем дольше Эвелин разглядывала этого человека в сером костюме-тройке, с сединой, гладко зачёсанной назад, и стаканом виски в руке, тем сильнее его презирала. Но презрение лишь подстёгивало её добиваться оправдания. Хотя бы потому, что она терпеть не могла, когда ей указывали, что и как ей делать.

Эвелин ещё раз посмотрела на снимки, выставленные на столе.

— Если вы так презираете сына, почему держите здесь столько его фотографий?

— Тогда он был ещё славным мальчишкой. А теперь превратился в душевнобольного гомосексуального уродца.

От этих слов Эвелин внутренне — и заметно внешне — вздрогнула.

— Я всегда был человеком ясных формулировок, — отчеканил Рихард фон Коттен. — Иначе моя фирма не оказалась бы там, где она сегодня. На этом всё сказано. Наш разговор окончен. Благодарю за визит.

Оторопев, Эвелин смотрела, как он отпил ещё глоток, подошёл к аквариуму и вылил остаток в воду.

— Но как же?.. — вырвалось у неё.

— Боже мой, не делайте такое лицо. Это виски за пятьсот евро, рыбкам он не повредит.

Этот человек попросту безумен!

Ей давно следовало покинуть жилище этого помешанного. И всё-таки она задержалась.

— Вы всё время говорите о том, что Михаэль гомосексуалист, — сказала она. — На самом же деле он транссексуал.

Фон Коттен протёр пустой стакан салфеткой и вернул в бар.

— Желает он лечь под нож хирурга или нет — какая разница? Он педик. И Иоганн Вульф был педиком.

— Простите?..

Да, фон Коттен и впрямь любитель называть вещи своими именами.

— А вы не знали? Вульф боялся заявить об этом открыто. На деле же был ярче иного парикмахера в Лас-Вегасе. Откуда мне известно? Они с моим сыном много лет состояли в связи.

Тут уж рот у Эвелин окончательно приоткрылся.

Значит, эти двое всё-таки знали друг друга!

Если он повторит это в суде, Михаэлю конец.

— Вы уже делились вашими подозрениями с уголовной полицией?

— Подозрениями? Помилуйте! Но если отвечать прямо — нет, господа в погонах сюда ещё не наведывались. Однако приедут непременно, и когда меня спросят, я не стану скрывать, что мой сын состоял в отношениях с моим начальником отдела разработок.

Эвелин потребовался один глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

— Но зачем вашему сыну убивать собственного любовника?

Рихард фон Коттен направился к двери, распахнул её и кивнул охраннику — что было равнозначно окончанию встречи.

— Он всегда был болезненно ревнив.

Эвелин получила обратно телефон и минуту спустя стояла одна-одинёшенька под проливным дождём и пронизывающим холодом перед коваными двухметровыми воротами усадьбы. Над ней мигал красный огонёк камеры наблюдения, а у её ног дождевая вода уходила в канализационную решётку.

Проклятье!

Сразу после прощания Рихард фон Коттен распорядился, чтобы шофёр не утруждал себя её доставкой домой на «роллс-ройсе». Она ведь молода, у неё две здоровые ноги, а от небольшого дождя с ней ничего не сделается.

Она укрылась под ветвями сосны и вызвала такси.

Пока ждала, не могла решить, на кого злится сильнее — на Михаэля Коттена или на его отца. Либо парень врёт ей напропалую, либо старик. В любом случае Островский выберет из этого пирога все изюминки и обернёт их против неё.

Сейчас ей хотелось одного: домой, к кошкам, в тёплой вязаной кофте свернуться на диване.

А если ты с Фло в ближайшее время не отыщешь блестящего решения, ты проиграла это дело ещё до того, как оно по-настоящему началось.

Спектакль в Земпер-опере[22] подошёл к концу, и публика хлынула к гардеробу. В такую мерзкую погоду каждому хотелось как можно скорее очутиться дома.

Каждому — но только не доктору Биркенталю.

Он прошёл через фойе к одному из небольших стоячих столиков, на которых в антракте был накрыт фуршет, и облокотился о столешницу. Прислуга к этому часу уже убрала остатки бутербродов, расстелила свежие салфетки и расставила вазочки с арахисом. Биркенталь рассеянно зачерпнул горсть орешков, пожевал и снова принялся высматривать в редеющей толпе ту самую длинноногую брюнетку в красном коктейльном платье.

Он приметил её ещё в антракте, но где она сидела во время спектакля — так и не понял. Судя по всему, пришла одна. И пока остальные с воодушевлением обсуждали новую постановку «Тоски»[23], она в одиночестве курила у входа, на холоде.

Биркенталь, по своему вторничному обыкновению, тоже был в опере один — а потому без долгих раздумий вышел к ней и заговорил. Получилась славная беседа об опере. Она курила тонкую сигарету марки «Eve», и он предложил ей бокал шампанского. Голос у неё оказался мягким, ровным, без тени суеты — и при этом удивительно чувственным; в нём угадывался едва уловимый венский говор, который казался ему очаровательным.

Теперь Биркенталь снова искал её взглядом. Увидеть её ещё раз нужно было непременно — пока она не исчезла из здания, потому что после этого все шансы будут потеряны. Он не знал ни её имени, ни тем более адреса, и ему позарез требовалось выяснить, откуда у неё этот сладкий говорок, из каких она краёв, что её занесло в Дрезден и свободна ли она.

И тут он её заметил. Она вышла из дамской комнаты и направилась к гардеробу, скользнув мимо его столика, не удостоив его взглядом.

— Как вам понравилась вторая часть? — окликнул её Биркенталь.

Видимо, в общем гомоне она всё-таки различила его голос — и в самом деле обернулась.

— А, это вы!

Боже мой, что за улыбка. Этот сладкий рот, полные губы, большие глаза, чуть вздёрнутый носик. Он дал бы ей лет двадцать пять. Было бы чудом, если бы у такой женщины не было мужчины. Но Биркенталю в эту минуту было всё равно.

— В общем-то, неплохо, — сказала она. — По крайней мере, для разнообразия. — Она повела плечами и снова улыбнулась. — Хотя, признаться честно… бокал шампанского сделал всё это куда более терпимым.

Он рассмеялся.

— Будьте откровенны: спектакль был ужасен!

Она поморщилась.

— Так и есть, отвратителен. Пуччини в гробу перевернулся бы. Я уже подумывала уйти, не дожидаясь финала.

— Это было бы очень жаль. Тогда я не увидел бы вас снова и не смог бы поболтать. — Произнося «поболтать», он попытался передразнить венский выговор.

— Вы что, со мной флиртуете?

— Да. Именно так. Я уже несколько недель ни с кем не разговаривал так увлечённо — и тем более с такой очаровательной женщиной, как вы.

— Боже правый, а вы не из робкого десятка.

— Позволите угостить вас ещё одним бокалом?

Она оглянулась — сначала на гардероб, потом на выход. Шёл дождь; кто-то раскрывал зонт, кто-то выбегал на улицу, прикрыв голову программкой, к веренице такси у тротуара.

— Вообще-то я собиралась домой.

Вообще-то! Она сказала «вообще-то». Значит, полдела сделано.

— Вы на машине?

— Нет, на общественном.

— До ближайшей остановки далеко. Вы промокнете до нитки и закоченеете. Мой автомобиль припаркован прямо у входа. Если хотите, я отвезу вас домой.

Или к себе. Я, конечно, чуть ли не втрое старше тебя, но всё ещё в форме и мог бы тебе…

— Прямо у входа? — перебила она его мысли. — Уж не директор ли вы Земпер-оперы?

Он кивнул, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо.

— Готфрид Земпер. — Затем рассмеялся и протянул ей руку. — Нет. Биркенталь. Ойген Биркенталь.

— Ойген? — Теперь рассмеялась она.

— Знаю, ужасное имя, — вздохнул он. — Стоит мне его произнести — и у дам уже нет ко мне никакого интереса.

Она скользнула взглядом по его смокингу, по рукам, серебряным наручным часам, бабочке, по тронутым сединой вискам. И сморщила нос.

— Простите, и спасибо за предложение, но я что-то не уверена. Если я и откажу — то уж точно не из-за вашего имени; напротив, оно даже звучит интересно. Просто я ведь вас совсем не знаю.

Он достал из внутреннего кармана смокинга бумажник, вынул визитную карточку и положил её перед собеседницей на столик.

Она взглянула на карточку и одобрительно поджала губы.

— Доктор Ойген Биркенталь. «Биркенталь и партнёры», адвокатская контора.

— Контора в центре, — добавил он.

— А я живу в пригороде. — И вдруг снова протянула ему руку. — Кристина. Большего вам обо мне сейчас знать не нужно.

— Сейчас?

— А там посмотрим, как сложится сегодняшний вечер.

Сердце у него забилось чаще.

— Не понимаю.

— Предлагаю поехать к вам. У вас наверняка большая гостиная с открытым огнём в камине, медвежья шкура перед ним и шампанское в холодильнике — получше, чем в моей двухкомнатной квартире.

— Э-э… камин — да, медвежьей шкуры нет, а шампанское — это организуем. — Он сунул руку в карман брюк за ключами от машины.

— Вы женаты?

— Нет.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Я только заберу пальто.

Биркенталь смотрел ей вслед — как она, покачивая бёдрами, шла к гардеробу.

Когда ей подали шубу, он подошёл и помог накинуть её на плечи. Будто бы случайно коснулся её плеч — и почувствовал, как кровь ударила в пах, а плоть налилась так, как уже давно не бывало.

Кристина не стала тянуть. После бокала шампанского, короткого пикантного разговора об их сексуальных предпочтениях — оказавшихся не такими уж далёкими друг от друга — и небольшой отлучки в ванную, чтобы освежиться, она, кажется, готова была к скачке всей своей жизни.

Какие чудеса творит одно лишь упоминание о том, что ты успешный адвокат, живёшь на роскошной вилле и водишь «мазерати». Чаще всего одна его визитка действовала как заклинание, а свежий запах кожи в салоне довершал дело, работая безотказным афродизиаком.

Пока она была в ванной, он проглотил две таблетки. Пилюли страсти, как он их называл. А когда она вышла, они уже целовались. Целовалась она ровно так, как и выглядела: порочно, развратно и так бурно, словно завтрашнего дня не существовало. Язык у неё был длинным, сильным и отдавал лимоном. И она прекрасно знала, в каком именно месте брюк сжать, чтобы оба маленьких, до отказа налившихся «помощника адвоката» едва не лопнули.

Не прошло и пяти минут, как они оказались в его спальне. Шторы были задёрнуты; Биркенталь схватил пульт, включил мягкую красноватую подсветку и поставил негромкую классику. Не «Тоску» — «Болеро» Равеля. Эта музыка напоминала ему фильм «Прекрасная женщина» с Бо Дерек, но Кристина наверняка его не знала. Слишком молода.

И того, что я собираюсь с ней сделать, она тоже наверняка ещё не знает. Уж точно никогда раньше не пробовала. Для этого она, при всей своей раскованности, всё-таки слишком приличная и слишком неопытная.

— Что ты так смотришь? — хихикнула она, выскальзывая из туфель на шпильках.

— Я ведь говорил тебе, что люблю жёсткий секс.

— А я говорила, что я не против, — тут же отозвалась она.

— Очень жёсткий!

— Насколько же?..

Он ударил её по лицу — так, что она опрокинулась навзничь на кровать. Через миг он уже был сверху: прижал её руки над головой, вдавил бёдра ей в пах, словно собирался насадить её на копьё. По уголку её рта потекла кровь.

— Это слишком, — выдохнула она.

— Заткнись, шлюха! — пропыхтел он. — Ты же сама этого хотела, я ещё в антракте по тебе видел, так что не вздумай теперь идти на попятный.

— Трахни меня, делай со мной что хочешь, бей меня — но не по лицу, слышишь?

— Хорошо.

Сопротивление в ней угасло, и он ослабил хватку.

— Поцелуй меня и слижи кровь с моих губ! — приказала она.

Он наклонился к ней — и в тот миг, когда поцеловал, она откусила ему кончик языка. Ошарашенный, он рывком приподнялся. Кровь хлынула изо рта, пронзительный крик тут же оборвался — пришлось сглотнуть. Вкус был солёный, железистый; его сразу замутило.

Только теперь он заметил, что Кристина выскользнула из-под него, скатилась с постели и схватила сумочку.

— Что ты наделала?! — пролепетал он, снова сглатывая.

Она стояла у кровати, выплюнула что-то — и маленький розоватый комочек, похожий на кончик его языка, влажно шлёпнулся на подушку.

Чёрт! Мне немедленно нужно в больницу.

Желудок свело судорогой. Но ярость взяла верх. Он сжал кулак, попытался скатиться следом за ней с кровати и ударить её по лицу — но она уже держала в руке какой-то небольшой предмет.

— Чт?..

Это походило на электрошокер — и в следующую секунду его пробил разряд.

Он рухнул с кровати на спину, ударился затылком о стену. Не успел сообразить, что происходит, как его настиг второй разряд, а за ним и третий.

На короткое время сознание ушло. А когда он снова смог хоть что-то соображать, обнаружил, что лежит на полу у изножья кровати, на спине; обе руки наручниками прикованы к столбикам кроватной рамы. Вдобавок Кристина обмотала ему запястья мокрыми полотенцами. Он рванулся — тщетно: чувствовал лишь, как железо давит сквозь ткань.

Осторожно ощупал остатком языка передние зубы. Ощущение было кошмарное — словно ему вырвали изо рта половину языка. А от обилия крови мутило так, что хотелось одного: вывернуться наизнанку.

Кристина стояла перед ним. На ней снова были шпильки.

— Прости, что я ударил тебя по лицу, — невнятно выдавил он.

— Забудь! — Она провела указательным пальцем по уголку рта и слизнула с него кровь. — Я бы тебя всё равно вырубила и связала.

Он растерянно уставился на неё.

— Я и не смотрела «Тоску», — спокойно объяснила она, доставая из сумочки фотоаппарат. — У меня и билета-то не было, понимаешь?

— Но…

— Я просто сдала шубу в гардероб, во время антракта смешалась с публикой в фойе и высматривала тебя.

— Тебя? Меня?

Она улыбнулась.

— Ты сам всё облегчил, когда вышел ко мне. Я не думала, что будет так просто.

— Просто? Развяжи меня! Ты что, частный детектив?

— Что? — Она громко расхохоталась. — Из-за фотоаппарата? Нет. Он мне нужен, потому что этой ночью я сделаю с тебя много снимков.

Биркенталь молчал. Он подумал о мокрых полотенцах.

Зачем? Чтобы не оставить следов на запястьях? Куда я угодил — к сумасшедшей? К сталкерше? Или к…

— И я не бывшая недовольная клиентка твоей конторы — это так, чтобы предупредить твой следующий вопрос. — Она достала из сумочки нечто вроде дилдо, полого внутри — словно трубку, через которую посмотрела на него, как сквозь окуляр.

— Чего ты хочешь?

— Я просто хочу медленно смотреть, как ты умираешь, Ойген…

Утро началось серой тоской — туман и стылый холод. Пуласки проснулся ещё в пять, принял душ, оделся и теперь сидел над чашкой крепкого кофе с бутербродом с огурцом[24], лениво перелистывая газету.

На этот раз можно было даже не прятать в макулатурное ведро[25] страницу с заголовком о смерти Клауса Хинце: Ясмин всё равно прочтёт всё, что напишут, в интернете.

В семь зашумела вода в ванной. Дочь поднялась. Пуласки собрал ноутбук и бумаги, готовый уйти, но всё же помедлил, дожидаясь, когда юная сыщица-любительница покажется на пороге.

Через пять минут она прошлёпала на кухню — мокрые ступни, халат, полотенце, намотанное на голове чалмой.

— Доброе утро, индийская принцесса, — буркнул он.

— Доброе. И избавь меня от шуточек, я и без тебя знаю, что выгляжу ужасно.

— Ничего подобного. Ты самая красивая девочка во всей школе, — пробормотал Пуласки. — Кстати, о школе. Сегодня туда собираешься?

— Разумеется.

— Имей в виду, я позвоню. Не для того, чтобы тебя проверять, — а чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Ладно, звони. Обещаю больше не прогуливать.

Так же, как обещала не лезть в расследование на свой страх и риск?

— Хорошо. Спасибо, — сказал он вслух.

В конце концов, он играл в открытую, и это было лучше, чем если бы Ясмин однажды обнаружила, что отец ей лгал. Так, как солгала ему она.

— И что теперь? — спросила она.

Пуласки сунул компьютер и папки под мышку.

— Моё дело сделано. Со вчерашнего дня этим занимаются коллеги из полиции.

— А если они ничего не найдут?

Он пожал плечами.

— Найдут. Это их работа.

— Ну а если решат, что это был несчастный случай, — а на самом деле никакой не случай? Ты тогда продолжишь?

— Ты же знаешь, что не могу.

— Но если отца Нины убили, ты обязан найти убийцу. Где твоя въедливость, где твой нюх? Ты ведь когда-то был не последним человеком в УУП[26] и наверняка сохранил связи — с коллегами, с криминалистами, с судебными медиками и с…

— Давай не будем об этом! Ты прекрасно знаешь, почему я с той работой завязал.

— Знаю. Мне тогда было семь. А теперь я взрослая!

Пуласки вздохнул.

— Обещай мне! — настаивала Ясмин.

— Что именно?

— Что не отступишься, пока не докопаешься до конца. Иначе мы с Ниной… — Она осеклась.

Боже мой, тебя что, шантажирует семнадцатилетняя девчонка?

Чем её приструнить? Домашним арестом, телефоном и компьютером под замок? Лишить карманных денег, отшлёпать по заднице, чтобы наконец оставила его в покое? Смешно. К таким мерам он никогда не прибегал — да и поздновато сейчас было за них браться.

Поговорить по-хорошему? По-хорошему — с Ясмин? Она была не менее упряма и упёрта, чем он сам. И думать нечего — особенно когда дело касалось её и лучшей подруги. А ведь Нине он, по сути, обязан: без неё Ясмин ни за что не пережила бы тех месяцев после смерти матери.

— Я…

— Да?

Дочь стояла перед ним — мокрые ступни, полотенце на голове — и ждала.

Откажи он сейчас — и она снова сбежит с уроков и снова возьмётся за расследование сама.

— Ладно. Ты идёшь в школу — а я уж позабочусь о том, чтобы все обстоятельства и нестыковки прояснились до последней мелочи, — пообещал он.

— По рукам! — Ясмин протянула руку.

— По рукам.

Пуласки тоже протянул ладонь, и она звонко по ней ударила.

Значит, договорились!

Но это означало, что и он, со своей стороны, дал слово. А слово это вряд ли придётся по душе Хорсту Фуксу и коллегам из полиции — равно как и господам сверху, в УУП.

Впрочем, плевать ему на них с высокой колокольни. Главное — чтобы дочь не наделала глупостей.

Утренняя пробежка Эвелин — через городской парк к обсерватории, оттуда вдоль Дунайского канала и обратно — неизменно проветривала ей голову.

Потом, свежая после душа, в спортивном костюме, она садилась с чашкой кофе за стол, а Бонни и Клайд, пристроившись у её ног, причмокивая, расправлялись с небольшой добавкой в своих мисках.

Эвелин рассеянно помешивала ложечкой кофе. Михаэль Коттен утверждает, что хочет хирургически сменить пол, потому что чувствует себя женщиной. Отец, напротив, уверяет, будто сын — гей, поскольку у того был роман с не менее «голубым» руководителем отдела разработок.

Отсюда напрашивается вопрос: если мужчина решается на операцию по смене пола, значит ли это, что потом — уже как обычная женщина — он намерен быть с мужчиной? Или он действительно гей и потому ищет мужчину? Или же он — лесбиянка, мечтающая о другой транс-женщине?

Чем дольше она об этом размышляла, тем сильнее путалась. Да и так ли всё это важно? Важно — для оценки видео и для того, чтобы понять, может ли там быть Михаэль Коттен. И есть лишь один человек, способный ответить на эти вопросы: профессор Янеке!

Он-то, надо надеяться, и сумеет объяснить, что творится в душе Михаэля, — никто лучше него не разбирался в гей- и трансгендерной среде.

Эвелин махнула рукой на распорядок дня и первым делом позвонила Фло.

— Доброе утро, Эвелин, — отозвался он сонным голосом.

— Похоже, ночка выдалась длинная, — пошутила она.

— Ещё какая. В постели оказался только в два. — Он громко зевнул. — Дай мне ещё час, и я приеду в офис, расскажу, что нарыл по фотографиям.

— Маленькая поправка к плану, — перебила она. — Встречаемся не в офисе, а у профессора Янеке.

В трубке повисло молчание.

— Это тот самый Янеке, который раньше работал судебным психологом-экспертом?

— Он самый.

— Но ведь он… вроде как с катушек слетел.

— Ничего подобного, — возразила Эвелин. — Я с ним не раз пересекалась. Просто чудак, который больше не практикует. Но психолог и терапевт он по-прежнему блестящий.

— Ладно, тебе виднее. Буду через час.

Фло записал адрес и отключился. Наверняка опять зарылся под одеяло.

Эвелин расчесала кошек, убрала чашку и оделась. Брючный костюм, белая блузка, шарф. Для квартиры профессора это, пожалуй, чересчур, но являться к нему в трениках и кроссовках совсем не хочется. К тому же одежду потом всегда можно отдать в химчистку.

Она взяла полицейский протокол с фотографиями с места преступления и сведениями о Михаэле Коттене, прихватила баночку ментоловой мази — той самой, какой пользуются сыщики у трупов, — накинула пальто и вышла.

Через полчаса Эвелин уже стояла на пятом этаже старого дома у Венского Дунайского канала перед дверью с номером тринадцать.

Профессор Янеке всегда был странным чудаком. И при этом — самым одиноким человеком, какого Эвелин знала. Поговаривали, что у него тяжёлая депрессия, но Эвелин думала иначе: он просто всё ещё оплакивает покойного спутника жизни, тоже психолога.

Странности Янеке начались с того, что в один прекрасный день он стал выходить из квартиры лишь затем, чтобы вынести мусор к контейнерам на первом этаже, — а с некоторых пор перестал и это. С тех пор минуло уже почти три года.

Благо был интернет: всё необходимое профессор заказывал онлайн. Квартира тем временем превратилась в свалку настоящего «Плюшкина»: выбросить хоть что-нибудь хозяин не мог и лишь время от времени выставлял за дверь мешок с пустыми упаковками, который соседи великодушно уносили.

На приёмы Янеке являться перестал и работу судебного эксперта потерял. С тех пор зарабатывал на хлеб случайными статьями.

Эвелин позвонила, хотя знала, что профессор не соизволит подойти к двери. Да дверь и не запиралась. У Янеке нечего брать, кроме старого хлама.

Она нажала на ручку и вошла. Её встретили сумрак и затхлый дух слежавшейся бумаги и спёртого воздуха. Соседи, конечно, правы, когда говорят, что у него свинарник, — но я последний человек, который возьмётся его перевоспитывать. Напротив, она принимала Янеке таким, какой он есть.

Эвелин медленно двинулась сквозь полумрак. Профессор расставил по квартире больше двух дюжин разваливающихся деревянных поддонов, оставшихся от последнего ремонта дома. По ту сторону этой баррикады комнаты служили складом.

Хлам уже громоздился до самого потолка: бесконечные стопки журналов, иллюстрированных еженедельников, газет, книг, видеокассет, киноплёнок и магнитофонных бобин, упаковок, полотенец и старого белья. И всё это чудовищно смердело.

Проходы между поддонами напоминали окопы Первой мировой. Они вели в ванную, на кухню, в спальню и в уборную, опознать которую можно было лишь по табличке на двери:

«Stand up for your rights, sit down for your piss». (Стойте за свои права, чтобы помочиться - садитесь).

Эвелин прошла дальше — в сумрачную гостиную, чьи окна были забаррикадированы стопками газет. Тут она и достала из сумочки ментоловую мазь, втёрла немного под нос. Это перебьёт смрад минут на пять, не больше, но и того хватит, чтобы обоняние притерпелось. Главное — не дать слабину и не выскочить посреди разговора на лестничную площадку глотнуть воздуха.

— Доброе утро, господин профессор.

— А, Эвелин, рад вас видеть.

Янеке сидел к ней спиной за столом с ноутбуком, закутавшись в старый махровый халат, который много лет назад был синим и который он когда-то, во время оздоровительного отдыха в термах, «прихватил» в качестве так называемого «сувенира».

При всём состоянии квартиры сам себя Янеке не запускал. Помытый, свежевыбритый, от него даже пахло дорогим лосьоном после бритья, под халатом — чистая рубашка. И ногти, насколько Эвелин могла разглядеть, тоже в порядке. Эта двойственность многих сбивала с толку, но я давно её приняла и больше вопросов не задаю.

Янеке склонился над монитором, заливавшим комнату синеватым светом, дописал фразу и обернулся.

— Эвелин, — пробормотал он, окинув её взглядом. — Вы становитесь всё краше.

Он снял очки, протёр стёкла влажной салфеткой, выуженной из кармана халата, и снова водрузил на нос.

— Вы тоже, — ответила она. — Шикарная причёска, и халат вам очень к лицу.

— Премного благодарен. Я видел на вашем сайте, что вы взяли в контору помощника адвоката.

— Да, толковый молодой человек. Я попросила его подъехать сюда — если вы не возражаете.

Янеке окинул взглядом гостиную, словно ему вдруг снова сделалось неловко за то, как он живёт.

— Он умеет молчать, он деликатен?

— На него можно положиться.

— А хорош собой?

— О, ещё как. Только, боюсь, ориентация у него иная, чем у вас.

— Хм, какая досада. Но пусть всё равно приходит. Чем я могу быть вам полезен?

Эвелин рассказала о видео, о том, что на нём, об убийстве Иоганна Вульфа, о своём подзащитном и о его предстоящей операции. Всё — не называя имён.

— И теперь у меня вопрос: мой подзащитный — гомосексуал или…

— Дорогая Эвелин, — перебил Янеке, — вы произносите слово «гомосексуал» так, будто стесняетесь сказать «гей».

Он сложил руки и сцепил мясистые пальцы на животе. Тут она заметила у него на запястье золотую цепочку.

— Я подумала, что… «гей» звучит слегка снисходительно.

— Снисходительно? Помилуйте. Ни один гей не назовёт себя «гомосексуалом». Как это вообще звучит? Слово «гомосексуал» в ходу разве что у консервативных гетеросексуалов.

Эвелин тут же дала себе слово впредь употреблять это слово только в исключительных случаях.

— Нет, дорогая моя, мы — геи, просто геи. — Янеке улыбнулся и пожал плечами. — Между собой мы и вовсе зовём друг друга «педиками».

— Значит, вас бы совсем не задело, если бы я назвала вас педиком?

— Минуточку! — Он поднял ладонь. — Тут есть тонкая разница: вы это говорите или я!

— Понимаю. Я и правда слышала, как геи между собой в шутку зовут друг друга «маленький педик», но…

— Именно. А вот если бы нас так назвал гетеросексуал, мы восприняли бы это как оскорбление. Как с чернокожими из Гарлема. Они сами зовут друг друга «ниггерами». Но стоит белому сказать чёрному «ниггер»… о-о, о-о! — Он замахал рукой.

— Можно мне присесть? — Эвелин покосилась на кресло, заваленное ворохом проспектов.

— Да, конечно. — Он широким жестом указал на кресло. — Если вас это не смущает. У меня сегодня ещё руки не дошли до уборки.

— Ну что вы.

Возможно, он и впрямь говорит это всерьёз. Эвелин переложила брошюры на пол и опустилась в кресло.

— Так что же может происходить в душе у моего подзащитного? Он утверждает, что — как гетеросексуальная женщина — увлекается мужчинами. Это я понимаю. Но теперь выясняется, что у него, возможно, был многолетний роман с пожилым геем. Так кто он — трансгендер или гей? И если он любит своего партнёра — то любит его как мужчина или как женщина?

— Вы требуете от меня заочного диагноза? Это было бы крайне непрофессионально.

— Я не стану цитировать вас в суде. Я просто хочу понять.

Она извлекла из папки снимок Михаэля Коттена, сделанный при аресте, и протянула Янеке.

— Хорошенький юноша. — Он внимательно вгляделся в фотографию, потом помахал ею в воздухе. — В сущности, вариантов немного. У большинства трансидентных людей сексуальная ориентация не меняется ни от операции, ни от гормональной терапии. Если до перехода тебя влечёт к мужчинам — будет влечь и после. Поначалу, разумеется, думаешь, что ты гей, это напрашивается само собой, но потом выясняется, что у тебя другая гендерная идентичность. Совершенно нормальный путь.

— Допустим, — пробормотала Эвелин. — Но почему пожилого, явно гея, тянет к молодому мужчине, который как раз превращается в женщину?

— Дорогая Эвелин, вы мыслите слишком узко, в чересчур жёстких категориях. Снимите же шоры! У гетеросексуалов есть огромный спектр предпочтений: мужчинам нравятся полные, худые, юные, зрелые, волосатые, гладкие, рубенсовские, длинноволосые, мальчишеские или маскулинные женщины. Точно так же есть свой спектр и у геев. Существуют «медведи», «кожаные дэдди», фетишисты, «ковбои», мальчишески-андрогинные, бисексуалы, — перечислял он. — Столько игровых вариаций и разных вкусов, что границы между ними совершенно стираются.

Похоже, я и впрямь мыслю слишком узко. Но как юристу мне видится только одна правда. И правда — это то, что можно доказать!

— И всё же мне это понять трудно.

— Что ж. — Янеке снова взглянул на снимок. — Этот пожилой мужчина, по всей видимости, считает привлекательными андрогинных людей. А «андрогинный» означает не что иное, как соединение мужских и женских черт. Что тут непонятного?

— Допустим, этот пожилой гей увлекается мальчишески-андрогинными, — три года он состоит в связи с моим подзащитным. Но за это время подзащитный всё больше превращается в женщину. Как одно вяжется с другим?

Профессор шумно вздохнул.

— Хорошо, предложу вам такое объяснение. Возможно, он не желал признаться себе в том, что он гей. Возможно, страдал от предрассудков и боялся общественных последствий. Тогда отношения с транс-женщиной стали бы его компромиссом.

— Но почему гей будет годами жить с мужчиной, у которого однажды — уже как у транс-женщины — попросту не станет пениса?

— Вы опять мыслите исключительно в плоскости секса, — упрекнул её Янеке. — Отношения ведь не сводятся к одной постели.

— А к чему же?

Янеке поглядел на неё с нескрываемым изумлением.

— Сколько лет было партнёру вашего подзащитного?

— Сорок пять.

— Напрягите-ка как следует свои невеликие мозги — хоть это вам сейчас, по всей видимости, и даётся с трудом, — и попробуйте представить себе следующую картину.

Он откинулся на спинку стула.

— Возможно, ваш юный андрогинный подзащитный потому и сошёлся с мужчиной постарше, что тот видит в нём женщину и поддерживает его на пути к тому, чтобы ею стать. Душевно или же материально. Партнёр старше — он вводит его в среду. Подзащитному это в радость: быть может, он ищет фигуру отца, замену настоящему. Кого-то, кто принимает его таким, какой он есть, потому что ожиданиям родного отца он соответствовать не способен и чувствует себя неудачником.

Янеке перевёл дыхание.

— И этот партнёр открывает ему то, чего он иначе позволить себе не смог бы. И речь, повторяю, вовсе не о постели. Я о хобби, об увлечениях. У них общие темы для разговоров. Оба, скажем, тянутся к искусству, ходят в музеи, на мюзиклы, в кабаре. Так отношения перестают сводиться к одной плоти, как вам угодно их представлять, и обретают объём.

Профессор шумно перевёл дух.

Эвелин уже жалела, что обещала не цитировать его в суде. И всё же… что-то в этой картине пока не складывалось.

— Рискну показаться вам непонятливой. Что-то здесь не сходится, что-то цепляет. После полного перехода в женщину пожилой гей оказался бы ровно в том же положении, что и в начале. Ведь когда-то он был женат на биологически настоящей женщине и вёл двойную жизнь. И теперь снова окажется рядом с женщиной. Где же в этой схеме место его гомосексуальной склонности?

— А кто, собственно, сказал, что транс-женщина обязана получить нео-вагину?

— Простите?

Нео-вагина? Так это называется?

— Похоже, одну вещь, дорогая Эвелин, вы себе так и не уяснили. Генитальная коррекция — последний шаг и лишь один из многих на пути к женщине, и сами транс-женщины вовсе не обязательно считают его главным.

— То есть эта нео-вагина — не всегда цель?

— Конечно, нет! Многие транс-женщины живут с пенисом, и, по всей вероятности, ваш подзащитный обойдётся без операции. Его пожилой партнёр любит андрогинных мужчин, ваш подзащитный хочет, чтобы с ним обращались как с женщиной, и партнёр ему в этом помогает. Идеальная синергия!

— Это, пожалуй, многое объясняет, — пробормотала Эвелин.

Их разговор прервал звонок в дверь. Эвелин машинально взглянула на наручные часы. Десять.

— О, должно быть, ваш молодой и привлекательный помощник. — Профессор Янеке поджал губы и крикнул в сторону прихожей: — Входите!

Дверь отворилась, и какое-то время не было слышно ни звука.

— Иди сюда, Фло! — позвала Эвелин.

— Фло? — шепнул Янеке. — Боже мой, до чего мило.

Дверь закрылась, и Эвелин различила, как кто-то наконец пробирается к ним в гостиную.

Фло был в кожаной куртке и джинсах, в руке он держал мотоциклетный шлем.

— О Господи, твою же ма…! — выругался он, ошеломлённо озираясь.

— Позволь представить: профессор Янеке, — поспешила Эвелин. — А это — Флориан Цок.

Янеке, кряхтя, поднялся и протянул Фло руку.

— О, какие у вас тёплые ладони — и это притом, что вы только что были на улице, в такую отвратительную погоду. Простите, молодой человек, я отлучусь на минутку. Налью себе чего-нибудь. Может, и вам чашечку чая?

Фло, нахмурившись, ещё раз обвёл взглядом комнату.

— Нет, благодарю.

Эвелин тоже отказалась.

— Мята благотворна для серых клеточек. — Янеке постучал себя по лбу и зашаркал на кухню.

Прежде чем Фло успел открыть рот, Эвелин полезла в сумочку и сунула ему баночку ментоловой мази.

— Нанеси немного под нос, — шепнула она.

Фло зачерпнул мази, вернул баночку и придвинулся ближе.

— Ты с ума сошла — тащить меня сюда? — теперь шептал и он. — Этот тип только что предложил мне чай. Уж лучше бы укол от столбняка. Ты погляди, как он живёт. Удивляюсь, как его до сих пор не выселили.

— Дом принадлежит ему.

— Что?

Фло уставился на неё в изумлении.

— И всё-таки — как можно так жить?

— У него сейчас тяжёлая полоса, — заступилась Эвелин.

— Ну, не хотел бы я на него посмотреть, когда настанет настоящий кризис.

— Ум у него по-прежнему острый — и поверь, нам сейчас любая помощь не лишняя. Что ты выяснил?

Фло оглянулся через плечо в сторону кухни, где Янеке гремел дверцами шкафчиков.

— Я просмотрел данные на телефоне Михаэля Коттена. — Он похлопал по нагрудному карману куртки, из которого торчал аппарат. — И ещё пробил номер мобильника Иоганна Вульфа, того, что ты нашла в «Порше». Между ними — ни единой связи.

— Если бы ты знал… — отозвалась Эвелин шёпотом. — Отец Михаэля Коттена утверждал, что у его сына был роман с Иоганном Вульфом.

Глаза у Фло округлились.

Эвелин коротко пересказала, что узнала вчера вечером в библиотеке у фон Коттена.

— А что показали фотографии с телефона Вульфа? — спросила она затем.

Фло надул щёки.

— Очень многое!

Он было собрался объяснить, но его перебил Янеке, неожиданно выросший рядом.

— Voilà![27]

В руке у профессора дымилась чашка, пахнущая мятой.

— О, как быстро, — вырвалось у Фло.

Янеке успел даже причесаться чуть бойчее. И, похоже, освежил одеколон. Подчёркнуто церемонно протиснувшись мимо Фло, он опустился обратно на стул.

— Мы остановились на сексуальных предпочтениях. — Он поставил чашку рядом с ноутбуком и принялся разглядывать гостя. — А вы, мой юный друг, случаем не гей?

— Я? — переспросил Фло. — Уж точно нет.

— Ну, я бы на вашем месте не был так уверен.

Янеке заговорщицки подмигнул Эвелин.

— Есть несколько признаков, по которым на этот счёт можно высказаться вполне определённо.

— Это даже любопытно. — Фло скрестил руки на груди.

Янеке улыбнулся.

— Многие из тех, кто напоказ маскулинен, вытесняют собственное гомосексуальное начало. Чем громче человек публично клеймит геев, тем сильнее ему хочется отвести подозрения от самого себя.

— О Боже! — Фло закатил глаза.

— И к тому же эта ваша модная трёхдневная щетина. Типично!

— Ну, знаете ли!

— Но самый верный признак… Телефон у вас при себе?

Янеке посмотрел выжидающе.

— Конечно.

— Превосходно.

Янеке полез в карман халата и достал смартфон.

— Существует одно приложение для знакомств, которым пользуются и геи, и лесбиянки, и бисексуалы, и трансгендеры, — преимущественно подростки и те, кому слегка за двадцать, — чтобы находить единомышленников по соседству.

— И как эта штука работает? — спросила Эвелин.

— Большинство молодых людей зарегистрированы с фотографией, и устроено это, в принципе, как car2go[28]. Так вы найдёте ближайший резвый «болид», готовый присоединиться к вашему движению — во всех смыслах слова.

Янеке хмыкнул, довольный собственной двусмысленностью.

— И как же приложение называется?

— Sase2go[29]. Sase — сокращение от Same Sex. Пришло из Америки, у нас уже два года, сейчас на пике моды. Сейчас покажу.

Янеке открыл приложение.

— Вот, смотрите.

Он повернул к ним экран, на котором светилась карта ближайших улиц.

— Только в радиусе пятисот метров — семеро геев. Вероятно, как раз сидят в каком-нибудь кабачке за кружечкой пива и ждут, что… О-о, о-о! Один и вовсе в этой комнате. Я так и знал!

Янеке торжествующе вскинул голову.

— Что?! — воскликнул Фло. — Только не я!

— Не вы?

Разочарованно повернувшись, Янеке перевёл взгляд на Эвелин.

— Тогда — это вы!

— Я?

Тут до неё вдруг дошло. Ну конечно!

Она сунула руку в сумочку и достала телефон Иоганна Вульфа, найденный в «Порше».

— Дело в этом, верно?

— Кому бы ни принадлежал этот аппарат, моя дорогая, — он не питает отвращения к собственному полу.

Что хорошо видно на видео, — мысленно прибавила Эвелин.

— Но зачем это приложение Иоганну Вульфу? Они с моим подзащитным и без того были парой. К чему ещё ходить на свидания с другими?

— В этом приложении речь идёт не только о сексе, но и в целом о том, чтобы встречать единомышленников, — пояснил Янеке.

— Логично, — поддержал профессора Фло. — Наш подзащитный, в конце концов, и сам признал, что знакомился с другими через подобные платформы. Но погодите-ка…

Он вытащил из нагрудного кармана телефон Михаэля Коттена.

— А с этим как?

— А что с ним должно быть? Ровным счётом ничего, — пробормотал Янеке.

— Это телефон нашего подзащитного, — пояснил Фло.

— Возможно, ваш юный красавчик, о котором мы только что говорили, удалил приложение, чтобы не отпугнуть партнёра, — предположил Янеке. — Но знать о нём он наверняка знает.

— А если нет?

— Тогда я сильно сомневаюсь, что он хотя бы отдалённо гей или трансгендер. Разве что последние двадцать лет провёл на обратной стороне Луны.

Когда они распрощались с профессором и оказались на улице, Эвелин стала чуть лучше разбираться в самом предмете — но в том, что касалось её дела, не прояснилось ровным счётом ничего. Скорее наоборот.

— Всё это более чем странно… — пробормотала она, провожая Фло до мотоцикла, и несколько раз оглянулась.

— Что с тобой?

— Да ничего, — солгала она, хотя её не покидало ощущение, что за ней наблюдают. — Михаэль Коттен утверждает, что он не гей и хочет операцией превратиться в женщину. Его отец, напротив, уверяет, что сын — гей и состоял в связи с гомосексуалом Иоганном Вульфом. А его телефон при этом удивительно гетеросексуален.

— Да и ладно. На твоём месте я бы не придавал словам профессора слишком большого значения.

Эвелин задумчиво грызла ноготь.

— Меня уже давно не оставляет чувство, что во всём этом деле что-то не так.

Она вдруг подняла взгляд.

— Что ты выяснил по фотографиям?

— Ах да, записи в блокноте! Это имена польских, румынских, болгарских, венгерских и чешских политиков. Кто из бизнеса, кто из судебной системы. Твоя налоговая консультантка считает, что это вполне могут быть взятки: средства, выведенные через так называемые «оптимизированные» доходы, осевшие на чёрных счетах, обналиченные и перевозившиеся тоже наличными.

— За границу?

Фло кивнул.

— Это как раз те страны Восточной Европы, в которых «Casino Kotten GmbH» строила игорные заведения.

— Именно. Причём всякий раз ровно через год после платежей. Думаешь, Иоганн Вульф собирался вынести это на публику?

Они подошли к мотоциклу, и Эвелин рассеянно уставилась на эндуро, к боку которого присохла грязь.

— Возможно, но тогда Вульф как руководитель отдела разработок подставил бы и самого себя — или, по меньшей мере, лишился бы работы.

— Тогда остаётся одно: он хотел шантажировать своего работодателя. Может, ради зарплаты повыше — на двойную жизнь с «Порше» и пентхаусом.

Эвелин кивнула.

— Возможно… или же шантажировали и его, и Рихарда фон Коттена. Вариантов хватает. Так или иначе, теперь он мёртв, а нам по счастливой случайности достались документы.

Эту информацию необходимо передать в полицию — никаких сомнений. Но момент пока не тот. Сначала надо найти способ обернуть данные в свою и подзащитного пользу.

— Я знаю этот взгляд, — пробурчал Фло. — Ты опять что-то затеваешь.

— Возможно, ты прав, и Вульф попытался прижать Рихарда фон Коттена. Но такого, как фон Коттен, шантажом не возьмёшь — поверь, я на него вчера насмотрелась досыта. Не исключено даже, что это он сам прикончил своего руководителя отдела разработок — или, по крайней мере, заказал, — а козлом отпущения теперь должен стать его собственный сын.

— Ты вообще о чём? — спросил Фло.

Или за всем этим стоит Петер Верман — его человек для грязной работы!

— Ты подумай сам, — сказала Эвелин. — В этом ведь есть логика.

— Я уже подумал — нет, это слишком надуманно. Может, Михаэль и впрямь убил своего любовника, потому что тот шантажировал его отца.

— Полная чушь!

Эвелин покачала головой. Впервые с тех пор, как она взялась за это дело, у неё было хорошее предчувствие.

— Я думаю, истинная причина убийства кроется в коррупционной истории — и руки у Рихарда фон Коттена в этом по локоть!

Она выхватила телефон и набрала номер БКА[30], добавочный старшего инспектора Ганзера.

Тот ответил после пятого гудка:

— Ганзер.

— Эвелин Майерс. Мне нужно срочно встретиться с моим подзащитным Михаэлем…

— Вы же только вчера у нас были.

— Вы что, ведёте учёт моих визитов?

— С ним всё в порядке, сидит в следственном изоляторе земельного суда, мы его балуем. Что вам от него надо?

— Уж кому-кому, а вам я об этом точно докладывать не стану.

Есть неплохой шанс его вытащить, если уж тебе так интересно!

— Он сделал признание, — сказал Ганзер.

— Что?

Эвелин показалось, что она ослышалась.

— Повторите, пожалуйста.

Фло нахмурился, придвинулся и склонился к ней, чтобы слышать разговор.

— Михаэль Коттен полчаса назад в присутствии старшего прокурора Островского сделал признание в том, что во вторник, четвёртого марта сего года, в пентхаусе своего любовника Иоганна Вульфа сначала задушил его, а затем заколол ножом для писем.

— И где орудие убийства?

— Это мы ещё выясним.

В полдень Пуласки вернулся в управление: сперва он разбирался с поножовщиной, устроенной каким-то наркоманом на лейпцигском вокзале, а после — с налётом на бензоколонку на окраине города.

На отчёты ушёл бы добрый час, но прежде, чем засесть в кабинете, он направился к начальству.

Хорст Фукс был громила с моржовыми усами и ручищами размером с крышку унитаза. Пуласки всякий раз поражался, что Фукс не переламывает по неосторожности карандаши, проставляя в графике галочки напротив утверждённых отпусков.

— Уже вернулся? — буркнул Фукс, не поднимая головы. Он сидел за столом и, судя по всему, набивал электронное письмо.

Пуласки остановился в дверях.

— На бензоколонке ничего особенного. Утащили триста евро, два шоколадных батончика и четыре журнала с сиськами.

— А там такие водятся?

— Шоколадные батончики? — переспросил Пуласки. — Ну конечно — с марципаном и грильяжной крошкой.

Фукс поднял глаза и едва сдержал смех.

— Идиот ты, каких поискать.

— Спасибо, приму за комплимент. Камера видеонаблюдения дала отличные кадры — и преступника, и его мопеда. Возьмём в считаные часы.

— Хорошо. — Фукс снова застучал по клавишам. — Сейчас у меня для тебя ничего нет. Иди обедай.

— Что нового по делу Хинце?

Фукс пожал плечами.

— Тебя обычно не интересует, что было дальше, как только ты с делом разделаешься. Чего вдруг сейчас?

— Я знал Хинце.

— Это как? Играешь онлайн?

— Нет, но его дочь — школьная подруга Ясмин.

— А-а. — Лицо у Фукса сделалось скорбным, будто он уже готов был выразить соболезнования. Но в следующий миг в его голове, похоже, взвыли сирены: он отодвинул клавиатуру, положил на стол свои могучие предплечья и подался вперёд. — Э, нет, дружочек! Для тебя дело закрыто, и не вздумай в это лезть.

— Спутницу Хинце разыскивают?

— А я почём знаю? Я что, в ЛКА служу?

— В ЛКА? — переспросил Пуласки.

При чём тут земельное управление уголовной полиции? Даже если бы выяснилось, что это убийство, дело вела бы лейпцигская крипо.

Фукс со вздохом провёл пальцами по усам.

— Да ну же! — настаивал Пуласки. — Почему расследует ЛКА?

— Прокурор Клеменс хочет закрыть всё как можно скорее и без шума.

— Смотри-ка, Клеменс, — пробурчал Пуласки. Дружок нашего владельца мотеля. — И кто из ЛКА ведёт?

— Винтереггер.

— Это что за фокусы? Он же сидит в Дрездене.

— Сегодня он здесь. Допросил вдову, осмотрел тело в судебной медицине, поговорил с сослуживцами Хинце.

— Женщину из мотеля разыскивают? — повторил Пуласки.

— Какую ещё женщину? — Фукса начинало раздражать. — У нас есть только показания управляющего: он, видите ли, слышал женский смех. В номере ничто не указывает на дамский визит, и саму её никто толком не видел. Может, у Хинце был включён телевизор. А может, он болтал с кем-то по громкой связи.

— Это же легко проверить.

— Что?

— Звонил ли он незадолго до смерти.

— Вальтер! — Фукс поднялся. — Он был в номере один. Эта женщина — выдумка.

— И что же тогда Хинце делал один в мотельном номере? Дрочил под телевизор?

— Принял душ, привёл себя в порядок. Скорее всего, ждал даму, но та не пришла.

— Значит, несчастный случай?

— Винтереггер не новичок. Эту женщину он поищет. Но пока нет ни описания, ни малейшего подтверждения, что она вообще существовала, ЛКА будет квалифицировать смерть как несчастный случай — нравится тебе это или нет.

— Душ — перед бритьём и стрижкой — в картину не вписывается, — упорствовал Пуласки. — К тому же эти загадочные капли крови в трусах. Откуда они взялись? И, может быть, такие визиты у Хинце случались не впервые…

— Это всё есть в твоём рапорте?

Кроме «дамских визитов», о которых он узнал только вчера вечером, тайком подслушав разговор дочери, — да. А может, всё это была одна и та же женщина!

— Да, — солгал он.

— Вот и не кипятись.

— Я…

Фукс угрожающе выставил палец.

— Знаю, тебе это слышать не нравится, но останься ты в ЛКА — сейчас сам бы вёл это расследование.

Пуласки молча развернулся и вышел из кабинета.

— Только ты больше не в ЛКА! — крикнул ему вслед Фукс.

Спустя несколько минут Пуласки настиг Винтереггера в подземном гараже — едва успев перехватить его до того, как тот сел за руль.

— Одну минуту! — Пуласки старался не пыхтеть: он слишком быстро сбежал по лестнице. Дыхание срывалось с губ маленьким белым облачком. Внизу было собачье холодно.

Винтереггер обернулся. Высокий молодой человек: очки в стальной оправе, «Ролекс», тёмный костюм, жёсткий воротничок рубашки и шёлковый галстук с серебряной булавкой. Шесть лет назад он был самым молодым комиссаром ЛКА в Дрездене и до сих пор выглядел так, будто только-только со школьной скамьи.

— Коллега Пуласки, — пренебрежительно бросил он. — Как ваша астма?

Пуласки пропустил вопрос мимо ушей.

— Вы ведёте дело Хинце, — констатировал он.

— Я ещё ночью прочитал ваш рапорт в системе. И вы действительно намерены обсуждать его прямо здесь? — Винтереггер демонстративно кивнул на бетонные колонны и люминесцентные лампы под потолком.

А где и когда же ещё, если не здесь и сейчас?

— Возможно, Хинце часто наведывался в мотели и встречался с разными женщинами, — предположил Пуласки. — А может, всё время с одной и той же. Если поднять его телефоны…

— Пуласки, сбавьте обороты! — перебил Винтереггер. — Я уже это сделал. Меня не касается, чем Клаус Хинце занимался задолго до своей смерти и со сколькими женщинами он спал, изменяя жене. Меня интересует только одно: что он делал в вечер своей гибели.

И пока не доказано обратное, мы должны исходить из того, что в тот вечер Хинце был в мотельном номере один, ножницами стриг волосы в ушах, неудачно поскользнулся и всадил себе ножницы в мозг. Не повезло человеку.

— Господи, и вы в это верите?

— Вы и сами знаете: самое простое объяснение — чаще всего самое верное.

— О, мы уже подключаем теорию вероятностей?

— Не «мы». — Он указал на себя и на Пуласки. — А прокурор и я. И если он закроет дело — это его прерогатива.

Какое удобное решение. Пуласки не раз видел, как начатые расследования внезапно глохнут: прокурор без объяснений прекращает производство, а на пресс-конференции объявляет, что после так называемого тщательного изучения подтверждена версия самоубийства или несчастного случая.

— Но прежде чем окончательно закрыть на этом несчастном случае, стоило бы устранить кое-какие нестыковки, — не сдавался Пуласки.

— Нестыковки? — переспросил Винтереггер. — Вы в своём рапорте сами написали, что всё похоже на несчастный случай.

— Что может им оказаться! — поправил Пуласки.

— Так вы теперь верите в убийство? Нет? Или всё-таки да? Или вам просто хочется успокоить вдову?

Пуласки в изумлении уставился на собеседника.

— Да-да, не смотрите на меня так! Я говорил с полицейскими, которые были в мотеле, и они подтвердили, что вы лично знакомы с фрау Хинце. Я понимаю, в этом деле вы пристрастны. Но не зацикливайтесь — лучше прислушайтесь к своему чутью.

Я именно так и делаю!

Пуласки смотрел, как Винтереггер, для которого разговор, по всей видимости, был окончен, садится в служебную машину, пристёгивается, включает навигатор и выруливает с парковочного места.

Без навигатора он и из гаража не выберется, — подумал Пуласки. У моей дочери чутья и то побольше. Бросить дело сейчас, когда столько вопросов ещё висит в воздухе? Нет — как любит повторять Ясмин: «Сдают только в гардероб»! К тому же я ей обещал. И в действительности речь идёт не о фрау Хинце, как решил Винтереггер, а о Нине.

Когда служебная машина выехала из здания, Пуласки достал из кармана мобильный и набрал Майке, судебного медика университетской клиники Лейпцига. От управления до института было всего пятнадцать минут пешком, но всё, что его интересовало, можно было выяснить и по телефону. После недолгого ожидания Майке наконец отозвалась.

— Это ты делала вскрытие Клауса Хинце? — спросил он без предисловий, направляясь к лифту.

— Клаус Хинце… — пробормотала она. — Это тот, с ножницами в голове?

— Он самый. Что выяснилось?

— Во всяком случае, никакого внешнего воздействия — если ты к этому клонишь. Я ж тебя знаю!

— Да, именно к этому.

— Он был слегка не в себе. Принял лёгкий антидепрессант, больше ничего, но и того, видимо, хватило, чтобы поскользнуться. Ни алкоголя, ни наркотиков. К тому же ножницы он сжимал крепко, и…

— Их же мог сунуть ему в руку кто-то после смерти.

— Дай договорить! Угол вхождения совпадает идеально. И сила удара — когда он поскользнулся и боком приложился головой о край раковины. Лезвие вошло в мозжечок. А там сходится больше двухсот миллионов нервных волокон — в том числе и те, что отвечают за дыхательный центр. Всё указывает на несчастный случай.

— А мог кто-нибудь усыпить его этим антидепрессантом и инсценировать падение? — спросил Пуласки.

— Исключено. Доза слишком слабая.

— А чрезвычайно бледная кожа и почти невидимые трупные пятна?

— Это, конечно, странно, но в редких случаях бывает.

— А капли крови в трусах? — напомнил Пуласки.

— Я обратила внимание. По всей видимости, лопнул геморроидальный узел.

Вот же дрянь! За годы службы он повидал немало трупов, но с подобным не сталкивался ни разу. И тут он насторожился.

— Что значит «по всей видимости»? Ты что, не делала полное вскрытие?

— Нет — а зачем? Это же был несчастный случай.

Господи!

В трубке Пуласки услышал звон — будто Майке только что пришло сообщение на компьютер.

— И как ты можешь утверждать это наверняка без вскрытия? — спросил он.

— Очень просто: потому что другого правдоподобного объяснения нет. Подожди-ка… — Она застучала по клавиатуре. — Кстати, мой шеф только что выдал тело для похорон. Прокурор Клеменс прекратил расследование.

Эвелин подъехала на такси к зданию земельного уголовного суда — тому самому, в котором Фло проходил судебную практику. Сам он уже добрался сюда на мотоцикле раньше и теперь поджидал её у главного входа. В здание они вошли вместе.

— Ты ведь в отпуске, — напомнила Эвелин. — Коллеги не удивятся, что ты тут нарисовался?

Фло огляделся.

— Вряд ли. Они все по своим кабинетам. Да и знают, что я веду одно дело.

Они прошли по так называемому «полузакрытому переходу» — коридору, соединяющему венскую следственную тюрьму Йозефштадт с корпусом для подследственных.

Эвелин ещё помнила из детства, как старики называли это место «Серым домом» — потому что заключённые тогда носили серую робу. До вступления приговора в законную силу Михаэль Коттен будет теперь сидеть здесь, под следствием, а многие убеждены, что предварительное заключение страшнее самой тюрьмы — и к этим стенам сказанное относилось особенно.

При почти 1200 заключённых тюрьма была переполнена на двадцать процентов сверх нормы, и Эвелин однажды собственными глазами видела, как в одной камере ютились десятеро. Сексуальное насилие случалось здесь регулярно — и не только со стороны самих сидельцев. Думать о том, каково сейчас Михаэлю, ей не хотелось.

После досмотра в предбаннике они отметились на встречу со своим подзащитным. На сей раз Ганзер пришёл за ними не один, а в сопровождении Островского.

Так он, значит, тоже здесь!

Оба молча проводили её и Фло к лифтам. Когда они вошли в кабину и поехали на второй подвальный этаж, Островский наконец заговорил.

— Эвелин, мне правда жаль, что всё так обернулось, искренне жаль. Но я ведь предупреждал: на этот раз ты не выиграешь.

Всё кончается лишь тогда, когда кончается, — горько подумала она, но промолчала.

— Тебе следовало меня…

— Избавь.

Двери лифта раскрылись со звонком, они вышли и снова шли молча. В нескольких метрах от переговорной стоял вооружённый полицейский и пристально их оглядел.

Ганзер открыл дверь, и Эвелин увидела, что Михаэль Коттен уже сидит внутри. Действительно, в сером комбинезоне и в наручниках.

— А это обязательно?

— Да, обязательно! — отрезал Ганзер. — У вас двадцать минут. Затем у нас с вашим подзащитным заседание у следственного судьи.

Не добавив ни слова, он развернулся и зашагал обратно к лифтам.

Прежде чем судья на слушании составит о Михаэле собственное впечатление, ей хотелось услышать признание из его собственных уст.

Фло уже входил в переговорную, а Эвелин задержалась снаружи и взглянула на Островского.

— А ты пока, будь добр, сделай мне копию признания Коттена и протокола допроса.

— Передам, как только готова будет расшифровка.

— Не нужна расшифровка. Просто пришли копию аудиозаписи. Спасибо.

— Хорошо. И ещё — мне нужны от твоего стажёра удостоверение, телефон и бумажник Коттена.

— Получишь завтра с утра. — Она понизила голос до шёпота. — А ты вообще понимаешь, что, упрятав Михаэля Коттена за решётку, ты его отцу не вредишь, а наоборот — оказываешь услугу?

Островский засунул большие пальцы за подтяжки. Густые усы его дрогнули.

— Что ты несёшь?

— Подумай на досуге.

Эвелин вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

Фло сел напротив Михаэля, а она подошла к нему сбоку. По опущенному в пол взгляду Эвелин поняла, что у её подзащитного нечистая совесть. Да ещё какая!

— Добрый день. Сидите спокойно, я вам ничего не сделаю.

Больше она ничего не прибавила.

Эвелин отвела с лица Михаэля упавшие на лоб волосы и осмотрела его. Никаких следов побоев. Только то место на брови, где конвоиры вынули пирсинг, было воспалённо-красным. Потом оттянула воротник комбинезона у него на шее и заглянула на спину. Чисто.

— Вы позволите? — спросила она и одновременно задрала ему рукава.

На предплечьях — ни единого синяка.

— Что вы делаете? — спросил Михаэль.

Эвелин села напротив.

— Вас били?

— Нет.

— Вам угрожали?

— Нет.

— Вас принудили к этому признанию?

— Нет, чёрт возьми!

— Тогда почему вы сознались в убийстве? Да ещё без меня и не согласовав ни единого слова?

— Я больше не мог поддерживать эту ложь. Она меня вымотала.

— Вздор! — оборвала Эвелин.

Он вздрогнул.

— Я вам кое-что скажу. — Она придвинулась ближе к столу. — Внутренний голос подсказывает мне, что этого человека убили не вы. Я не знаю, кто это сделал, и не знаю, как всё это было обставлено. Знаю одно: вы здесь ни при чём. Но я не понимаю, ради чего вы хотите взять чужую вину на себя. Помогите мне докопаться до правды.

— С Иоганном Вульфом я познакомился на корпоративе у отца. Три года у нас была тайная связь. Мне тогда едва исполнилось двадцать, а он был женат. Пентхаус был нашим, как мы это называли, «любовным гнёздышком». Я его любил. А он меня жестоко разочаровал.

Слова вылетали у Михаэля торопливо — и при этом так чётко, без малейшей запинки, словно он заучил их наизусть ещё несколько дней назад.

— Хорошо, — сказала Эвелин, стараясь не выдать своей реакции. — Допустим на минуту, что вы и впрямь совершили это убийство — убили своего любовника. Значит, вы солгали мне у меня в конторе, когда утверждали, что на видео не можете быть вы, потому что на самом деле вы — гетеросексуальная женщина, а не гомо… — она запнулась, — …не гей, — поправилась она.

— Какая разница, кто я?

— Большая. Потому что я пытаюсь выстроить вашу защиту, а для этого мне нужно понимать вашу мотивацию.

— Я его любил — а кем при этом был, дело десятое.

— Допустим. Но факт остаётся фактом, — подытожила Эвелин. — У вас был анальный секс с Иоганном Вульфом. Вероятно, вы делали ему минет. И вы знали о большой родинке у него на правой лопатке, похожей на татуировку в виде сердца, — потому что у вас действительно была с ним многолетняя связь. Так?

— Так. У нас был анальный секс, и его член бывал у меня во рту. И родинку я знаю. И мне совершенно плевать, как вы это назовёте. — Он поднял руки. — Ради бога — гей. Хотите — называйте педиком.

Педиком, — мысленно повторила Эвелин и вспомнила слова профессора Янеке. Это навело её на ещё одну мысль.

— Значит, педиком. Вам нормально, если я буду вас так называть? Это не оскорбление? — уточнила она.

— Конечно нет. Мы и сами себя так зовём.

— Стало быть, вы — мелкий, трусливый педик, совершивший убийство.

— Да, чёрт побери!

Любопытно!

Краем глаза Эвелин заметила, как Фло беспокойно покачивает ногой под столом, словно у него на языке вертится с десяток вопросов, — и коротким взглядом дала понять: подожди ещё.

— Вам знаком sase2go? — спросила она.

— Что?

Значит, ты понятия не имеешь, о чём я.

Фло перестал качать ногой и тоже подался вперёд.

— У вас же на телефоне куча приложений, — заметил он словно бы между делом.

Очевидно, он давно уловил, к чему Эвелин ведёт своей провокацией.

— А sase2go вы не знаете?

— Никогда не слышал.

— Этим приложением пользуются лесбиянки, чтобы найти партнёршу, — продолжил Фло.

— А, это. — Михаэль махнул руками, и наручники звякнули у него на запястьях. — Конечно, знаю. Но у меня его нет. Зачем оно мне?

— Понятно, — пробормотал Фло и многозначительно посмотрел на Эвелин.

Она и виду не подала, лишь взглянула на часы.

— У нас ещё пятнадцать минут, и стоит решить, как действовать дальше. Если только вы не хотите, чтобы я и дальше вас защищала.

— Хочу.

— Желаете, чтобы господин Цок и я сопроводили вас потом к следственному судье?

— Нет, не нужно.

— Как угодно.

В обычной ситуации Эвелин на этом месте отказалась бы от дела: она не желала работать с подзащитным, который действует за её спиной и не считает нужным согласовывать свои шаги. Но здесь что-то было не так, и она хотела выяснить, что именно.

— У нас сейчас один шанс, — продолжила она, глубоко вздохнув и снова перейдя на деловой тон. — После вашего признания мы можем настаивать на невменяемости. С соответствующим заключением экспертизы, возможно, удастся повернуть дело так, что вас освободят от уголовной ответственности.

Эвелин почувствовала, как при этой мысли Михаэлю стало не по себе.

— Вы хотите выставить меня сумасшедшим?

Она покачала головой.

— Нет, не хочу. Но вы сами говорили, что гормональная терапия делает вас непредсказуемым, более уязвимым, более чувствительным. Этим можно воспользоваться. Я хочу представить вас жертвой.

— Не уверен, что хочу этого.

Ну хорошо. Значит, по-другому.

— Вам что-нибудь известно о том, велись ли в фирме вашего отца чёрные счета или переводы за рубеж?

— Нет. Откуда бы? Вы же знаете, меня это всё не интересует.

— Может быть, вам говорил Иоганн Вульф? Он был вашим любовником и, как-никак, начальником разработок у вашего отца.

Михаэль покачал головой.

— Мы никогда не говорили о фирме отца. Кроме того утра, когда… — Он осёкся.

— Хорошо, тогда поговорим о мотиве, — предложила Эвелин. — Что произошло в то утро?

Она достала из папки фотографии с места преступления и подвинула их по столу так, чтобы Михаэлю было видно. На них — гостиная и спальня, брызги крови, опрокинутый светильник, упавшая ваза и пропитанный кровью ковёр. Снимок самого тела она намеренно оставила в папке.

Михаэль с минуту равнодушно разглядывал фотографии, потом отвёл взгляд.

— Я хотел…

Эвелин положила телефон на стол и включила запись.

— Прошу вас, продолжайте.

— Я… был геем, да, но в то же время с какого-то момента ощущал себя трансгендером. Двойственное чувство — когда не знаешь точно, к кому ты принадлежишь. Подумывал, среди прочего, сменить запись в документах, чтобы жить как женщина, — но всё ещё колебался. Все эти обследования, заключения, психологические тесты… Иоганн меня поддерживал, уговаривал решиться. Говорил, что после этого разведётся с женой и мы сможем официально съехаться в другой, просторной квартире.

— И вы ему поверили? — спросил Фло.

Михаэль на секунду поднял глаза. Мудак! — словно говорил его взгляд.

— Да, поверил.

— Я не понимаю одного, — перебила Эвелин. — Если Вульф был геем, зачем ему было быть с вами — то есть с женщиной?

Михаэль не ответил.

— Может, он был би? — предположила она.

Михаэль поднял глаза.

— Да, можно подумать, что был, — двух детей же нажил. — Он снисходительно улыбнулся. — Но нет. Он был геем, без сомнения. Просто свою ориентацию он не мог демонстрировать публично. Никогда бы не сделал каминг-аут. Боялся этого панически. Общественные предрассудки его бы уничтожили.

— И всё-таки это не отвечает на мой вопрос: почему Вульф, если он был геем, хотел быть с трансженщиной, у которой — возможно, уже через год — не будет пениса?

Михаэль снова поднял глаза.

— Эту операцию мне по медицинским причинам делать нельзя, — сказал он. — Мы оба об этом знали. Но даже если бы было иначе, я, скорее всего, всё равно сохранил бы пенис. Хотя бы из-за моего двойственного чувства — и чтобы по-прежнему удовлетворять партнёра.

— Значит, Вульф ждал, когда вы официально станете женщиной — но с пенисом. И тогда для него все проблемы оказались бы решены. Но не казалось ли вам при этом, что вас попросту используют? Что вы для него — нечто вроде запасного варианта, в лучшем случае компромисс?

— Да. Но это я понял позже, когда выяснилось, что всё было ложью. Его обещание развестись, съехаться, пожениться.

— Расскажите всё по порядку, — попросила Эвелин.

— Хорошо, — вздохнул Михаэль. — Мы встретились во вторник, четвёртого марта, в половине восьмого утра у него в пентхаусе. Так бывало нередко: после того, как он позавтракает дома с женой и детьми, и перед тем, как ехать в офис. И у нас был секс. Хороший секс. Чаще всего он лежал внизу, а я — сверху. У него были такие сильные руки…

Йоханн Вульф впился пальцами в бедро Михаэля и вошёл глубже, пока наконец не выгнулся, не скомкал в кулаке простыню, не закричал — и не кончил.

Обессиленный, задыхающийся, мокрый от пота, он лежал, раскинув руки. Мускулистая, поросшая седыми волосами грудь медленно вздымалась и опадала. Потом он коснулся щеки.

— Ты ударил меня по лицу.

— Думал, тебе нравится. — Михаэль ощутил, как член Вульфа сморщивается у него внутри. И тут же сжал ягодицы.

— Ай! — вскрикнул Вульф.

Михаэль грязно усмехнулся.

— Хватит. — Вульф вдруг посерьёзнел. — Нам больше нельзя видеться.

— Что? — Михаэль смахнул со лба пот. — Ты про эту неделю?

— Нет. Вообще.

— Вообще? — Михаэль рывком соскочил с кровати. — Ты о чём?

— Твой отец узнал про нас. Требует, чтобы я тебя больше не трогал.

Михаэль усмехнулся и ткнул в него пальцем:

— А вот чтобы я не трогал тебя — этого он не требует.

— Перестань паясничать. Ты же знаешь, на что он способен.

— Это всё одна и та же шарманка не первый год. Чтобы я познакомился с какой-нибудь девочкой, отучился на экономиста, женился, наплодил детей и пришёл к нему в фирму.

— Михаэль, это серьёзно! Он пригрозил всё рассказать моей жене. Я не могу пожертвовать ради тебя семьёй и детьми.

— Жена, семья, дети? Что-что? Мне надо выпить.

Михаэль пробормотал это, схватил с тумбочки пустой бокал из-под шампанского и прошёл на кухню. Достал из холодильника початую бутылку, наполнил бокал.

— Но ты же всё равно собирался разводиться! Вот и разведись наконец! — крикнул он из кухни. — И только не вешай мне сейчас эту лапшу, что всё было ложью, лишь бы затащить меня в постель.

Вульф не ответил.

Михаэль с фужером в руке вернулся в спальню, пригубил шампанское и поставил бокал на тумбочку.

— А теперь слушай меня внимательно, ты, жалкий педик! Это ради тебя я лёг под нож, ради тебя выдержал все эти грёбаные сеансы психотерапии, все осмотры, все бесконечные расспросы. Думаешь, гормональная терапия — это весело? Ради тебя я хотел стать женщиной!

— Не надо. Ты сам хочешь стать женщиной — для себя!

— Ради тебя! — заорал Михаэль. — Из любви! Покажи мне ещё хоть одного гомика, который зашёл бы ради любви так чертовски далеко, как я. Который врал бы на обследованиях и…

— Да брось, не так уж много ты и насочинял. Ты и сам ощущаешь себя женщиной, и тебе нравится, когда я обращаюсь с тобой как с женщиной. Так в чём же дело?

Михаэль почувствовал, как горят щёки и подступают слёзы.

— Может быть. Но мы же любим друг друга.

Вульф покачал головой — и в этом движении было что-то пугающе отрезвляющее.

— Нет. Мы любим иллюзию, которую сами о себе сочинили. Всего лишь переводную картинку собственного вымысла.

— Мы хотели пожениться, — хрипло напомнил Михаэль. — Так давай поженимся сейчас!

Вульф фыркнул.

— Сейчас? Да ты на себя посмотри! Хорошо, ты высокий и стройный. Но эти жилистые плечи, эти бёдра, эти икры… Ты что, всерьёз думал, будто пара надрезов на лице, горсть таблеток и эстрогенов за одну ночь сделают из тебя женщину? На это годы уходят! Ты пока ещё выглядишь не так, чтобы мы могли…

— Что? Показаться вместе на людях? С этим уродом под боком?

— Я не это имел в виду.

Слёзы Михаэля разом высохли.

— Значит, ты не станешь ждать, пока я закончу переход?

— Нет. Всё кончено.

— И всё это только из-за моего отца? Мы могли бы снять другую квартиру. За пределами Вены.

— Забудь! Рихард пригрозил уволить меня без выходного пособия, в один день.

— Как это — уволить? Ты ведь знаешь о его грязных делишках слишком много.

— Вот именно поэтому! Он пригрозил, что повесит на меня что-нибудь, если я раскрою рот. И поверь, в профессии я буду конченый человек. С его связями другой работы в этой отрасли мне уже не найти.

— Тебе работа важнее, чем я?

Вульф не ответил.

— У меня есть деньги, — попытался Михаэль в последний раз, хотя и понимал, что разговор ни к чему не приведёт.

— При твоём образе жизни их хватит на год.

— Знаешь что — а ведь я тебя по-настоящему любил, — бросил Михаэль.

— Любил? — переспросил Вульф.

— Да, ты не ослышался. Прошедшее время!

Михаэль шагнул к окну и опустил жалюзи.

Вульф улыбнулся.

— Это к чему? На прощание решил трахнуться по-быстрому в темноте?

— Да, последний раз, только ты и я. — Михаэль обернулся. — Иди сюда. Теперь моя очередь. Стоя.

Вульф выбрался из постели и подошёл к окну.

Михаэль почувствовал, как набухает и твердеет его член. Кровь толчками била в нём, гулко отдавалась в висках. Он был больше и твёрже, чем всегда. И Михаэль знал: на этот раз его подстёгивает не желание, а мысль о том, что он сейчас сделает.

Не целуя и не лаская, он схватил Вульфа, развернул, прижал к стеклу, развёл ему ягодицы и вошёл.

— Без смазки? — выдохнул Вульф.

— Обойдёмся.

Михаэль резко толкнулся, и Вульф застонал.

В следующий миг Михаэль ухватил шнур жалюзи, дважды обмотал его вокруг шеи Вульфа и затянул, не прекращая мощных, размеренных толчков.

— Что ты дела… — захрипел Вульф, впился пальцами в планки жалюзи и попытался вырваться.

Но Михаэль тянул так, что шнур врезался ему в ладони, и они посинели. На предплечьях вздулись жилы, и на мгновение ему почудилось, что, дёрни он чуть сильнее, — и голова Вульфа отлетит прочь.

Вульф давно уже не мог даже хрипеть. Он попытался ударить Михаэля, но тот вжимал его в стекло. Тогда Вульф резко мотнул головой назад и угодил Михаэлю в лоб. На миг у того потемнело в глазах.

Не ослабляй хватку!

Но было поздно. Вульф высвободился из петли. Хрипя, отплёвываясь и судорожно хватая воздух, он стянул шнур с шеи. На коже отпечаталась глубокая, тёмно-багровая полоса.

Он попытался что-то сказать, но не выдавил ни звука. Шатнулся в сторону, однако Михаэль уже шёл на него со сжатыми кулаками. Ему не нужно было опускать взгляд, чтобы убедиться: его член по-прежнему стоит. От горечи, ярости и злобы, что горячо пульсировали внутри.

Вульф, спотыкаясь, попятился через спальню и в дверь — в гостиную. Кинулся к письменному столу. Там лежал нож для писем!

Но Михаэль оказался у стола первым, схватил нож и тут же ударил. Первый удар пришёлся в шею и распорол такую глубокую рану, что Михаэль и сам опешил. Вульф попытался отбить следующий выпад руками, но удержать Михаэля было уже невозможно.

И тогда из сонной артерии широким фонтаном хлынула кровь. Через всю комнату — на стену, на письменный стол, на вращающееся кресло, на паркет, на ковёр; долетело даже до окна.

Окно! Чёрт! В гостиной жалюзи были подняты!

На мгновение Михаэль отвлёкся, и Вульф воспользовался этим, чтобы рвануться обратно в спальню. Но движения его становились всё медленнее и беспорядочнее. С каждым ударом сердца он терял всё больше крови — как ни прижимал ладонь к ране.

Михаэль настиг его у самой кровати.

— Далеко не уйдёшь!

Вульф схватился было за лампу на тумбочке, но в следующий миг она выскользнула у него из руки. Колени подломились.

Михаэль ножом для писем оттеснил его обратно в гостиную, но сам остался в дверном проёме. И смотрел, как Вульф, шатаясь, добрёл до письменного стола. Как провёл по столешнице рукой. Как отчаянно искал хоть какое-нибудь оружие. Как качнулся вперёд, осел на ковёр, поднял глаза — и взглянул так, будто всё это можно было решить иначе.

Я пытался. Это ты не захотел.

Ты отмёл все мои предложения.

И пока ты лежишь и гадаешь, поймают меня или нет, я приму душ, смою с себя твою кровь и кое-что приготовлю в этой квартире. А потом соберу свои вещи, исчезну — и избавлюсь от ножа.

Михаэль ещё раз посмотрел на Вульфа сверху вниз.

Если уж тебя не получу я, то пусть тебя не получит и твоя жена…

— …и мой отец! — закончил Михаэль и поднялся. — Вот и всё. Больше мне сказать нечего.

Пока двое полицейских уводили его, эти слова ещё какое-то время звучали в памяти Эвелин. Наконец они с Фло поднялись на лифте на первый этаж, где их уже поджидал Островский.

В руке он держал тонкую свёрнутую папку и протянул её Эвелин.

— Копия подписанного признания Михаэля Коттена. Аудиозапись допроса — на флешке.

Эвелин раскрыла папку. В прозрачном файле лежала флешка; она передала её Фло.

— Сохрани на нашем сервере. У тебя ведь один из университетских коллег — звукорежиссёр. Пусть сравнит этот голос с записью Коттена у меня в телефоне.

Островский посмотрел на неё с сожалением.

— Ты что, и впрямь подозреваешь меня в подлоге?

— Не только в этом. — Эвелин вытащила бумаги и пролистала до последней страницы.

Михаэль Коттен действительно подписал признание. Она пробежала глазами по тексту, запнулась и удивлённо подняла взгляд.

— Он ещё и сознался, куда спрятал орудие убийства?

Островский скривился в виноватой гримасе.

— Вообще-то он намеревался забрать нож для писем с собой и утопить в Дунае, но, выйдя из дома, наткнулся на уже подъехавшую полицию. Поэтому, недолго думая, бросил его прямо на улице, у дома напротив отеля «Стефани», — через решётку ливнёвки в канализацию… Где мы его и нашли полчаса назад.

— Отпечатки?

— Нет, стёр. Но мы как раз проверяем, принадлежит ли кровь на лезвии Йоханну Вульфу и совпадает ли форма клинка с колотыми ранами.

— Спасибо, — вздохнула она и сунула листы обратно в файл.

Чёрт! С опротестованным признанием у неё, может, ещё и оставался бы шанс добиться оправдания Михаэля. Но находка орудия убийства означала окончательный крах.

Через пять минут Эвелин получила обратно сумочку и пальто, Фло — куртку и мотоциклетный шлем, и они стояли уже перед зданием Земельного суда. Мимо, грохоча, прокатил трамвай.

Фло достал из кармана брюк флешку и вернул её Эвелин.

— Нет у меня никакого знакомого звукорежиссёра.

— Знаю. Я просто хотела посмотреть, как отреагирует Островский.

— И как же?

— Как я и боялась. Его это даже не задело.

— А дело-то закрывается быстрее, чем я ожидал. — В голосе Фло прозвучала лёгкая досада. Он выудил из кармана куртки ключ от мотоцикла.

— Да, — вздохнула Эвелин.

С этим признанием её версия о коррупционном скандале в Восточной Европе, о попытке шантажа со стороны Йоханна Вульфа или его угрозе обратиться в прессу — всё это разом утратило смысл. Защитная стратегия рассыпалась как карточный домик.

— Нам остаётся только настаивать на невменяемости.

— Михаэль не похож на человека, которому это нужно.

— В том-то и беда! — выругалась Эвелин. — У меня даже впечатления не сложилось, что он рассчитывает отделаться более мягким приговором за убийство в аффекте.

— Он хочет понести наказание за содеянное — и прозвучало это весьма убедительно.

Эвелин задумалась.

— Да, рассказ его выглядел правдоподобно. И, главное, тютелька в тютельку совпадает с тем, что мы видели на видео.

— Но ты всё равно не веришь ему ни на грош, я прав?

— Прав. Именно поэтому и не верю.

Фло покачал головой.

— Допустим даже, признание сфабриковано. И что с того? Он сознался в убийстве, дал правдоподобные показания и вдобавок привёл следователей к орудию.

Эвелин достала из папки с полицейским отчётом фотографию: труп Йоханна Вульфа в пентхаусе. Он лежал животом в луже крови на ковре перед телевизором. Не говоря ни слова, она протянула снимок Фло.

Тот какое-то время разглядывал фотографию.

— И? Что тут… Чёрт побери! — вырвалось у него.

Эвелин устало улыбнулась.

— Родинка у Йоханна Вульфа на левой лопатке. А Михаэль признался, что она у него справа.

— Ты подстроила ему ловушку? Своему же подзащитному?

Эвелин кивнула.

— И он тут же в неё угодил. Ровно как и в историю с этим гей-приложением, о котором понятия не имеет.

— И как ты всё это теперь объяснишь?

Она пожала плечами. — Он лжёт. Только, к сожалению, я ни малейшего понятия не имею — зачем.

— А если бы и имели — нам бы это всё равно ничем не помогло, — признал Фло. — Его всё равно обвинят в убийстве.

В том-то и весь абсурд!

Тут телефон Эвелин завибрировал. Пришло письмо.

— А, заключение из ДНК-лаборатории.

— Можно было и не возиться с этими образцами, — пробормотал Фло. — И не тратиться. Дёшево, поди, не вышло.

И верно! Раздосадованная, она открыла PDF и пробежала глазами по тексту. У неё перехватило дыхание.

— Что там?

— Это невероятно, — пробормотала Эвелин, пролистнув на следующую страницу.

Она протянула Фло телефон, чтобы он сам взглянул.

— Лаборатория не нашла ни единого совпадения с ДНК Михаэля Коттена. Ни на пробах слюны, что ты собрал на месте преступления, ни на следах пота или спермы. Ни подходящего ногтя, ни волосяной луковицы, ни чешуйки кожи.

— Ничего себе, — пробормотал Фло. — Может, они перепутали образцы или ошиблись?

— Я лично знаю врача, который брал у Михаэля мазок из ротовой полости. — Она покачала головой. — Эти ребята не ошибаются и перепроверяют всё по три раза.

Фло вдруг ухмыльнулся.

— А знаешь, что это значит? Что Михаэль Коттен ни разу не переступал порог этого пентхауса.

Именно это и значит! А стало быть, Михаэль невиновен. Но если уж их собственная экспертиза не выявила ни единого совпадения, то и криминалисты из уголовного розыска ничего бы не обнаружили.

Не обнаружили бы?

Эвелин обернулась и подняла взгляд на ряды окон Земельного суда, возвышавшегося перед ней.

— Теперь мне понятно, почему в отчёте уголовного розыска нет ни одного результата криминалистической экспертизы. Не потому, что криминалисты халтурили, как мы ошибочно решили…

— …а потому, что экспертизу-то они провели как миленькие, только результат против Михаэля использовать не могут, — подхватил её мысль Фло.

— Вот именно! Все анализы были сделаны — иначе и быть не могло. Но Островский решил не предъявлять их в суде: они в лучшем случае оправдывали бы Михаэля, а ему нужно прижать его любой ценой. Вот он и распорядился изъять их из дела. — Она замолчала.

— Это сокрытие доказательств, — вырвалось у Фло.

— Да, это оно и есть, — задумчиво пробормотала Эвелин.

Краем глаза она заметила, как Фло побледнел.

Во что же они вляпались?

Под вечер, отслужив смену, Пуласки стоял перед домом Хинце — приятным особняком с садом. На улице, судя по всему, было изрядно ниже нуля: в бочке, что стояла в тени под водосточной трубой, поверху затянуло тонкой коркой льда. Да и сам Пуласки чувствовал, как воздух колет лёгкие при каждом вдохе.

У бочки, под навесом-карпортом[31], был припаркован «хонда»-внедорожник Клауса Хинце. Насколько Пуласки знал, прав у фрау Хинце не было; машину сюда из мотеля пригнала коллега из уголовного розыска. Теперь автомобиль будет стоять и ждать, пока за руль не сядет Нина, — так что от отца ей в наследство достанется хотя бы новенькая машина. Слабое утешение.

Пуласки смотрел на внедорожник. Что, собственно, делал планшет Нины в бардачке? Девчонки соврали ему, в этом он не сомневался. Только зачем? Под навесом стоял и Нинин эндуро-мопед[32]. Значит, она дома. А раз дочери у себя он не застал, то, скорее всего, и Ясмин здесь же.

Пуласки позвонил, и прошла минута, прежде чем фрау Хинце открыла. Он ожидал увидеть покрасневшие, заплаканные глаза, но женщина была накрашена, в нарядной блузке и явно успела заглянуть к парикмахеру. Из глубины дома доносились женские голоса и звон бокалов.

Что ж, каждый переживает горе по-своему.

— Вы за дочкой пришли? Она наверху. Позвать?

От её дыхания тянуло алкоголем.

Пуласки покачал головой.

— Вообще-то я к вам — поговорить. Но у вас, я вижу, гости. Я не вовремя?

— Подруги пришли. Стараются меня отвлечь, утешить. Жизнь ведь продолжается, не правда ли?

Это были именно те слова, которых Пуласки избегал ещё вчера. Да, жизнь продолжается — но уже на следующий день?

— Я знаю, о чём вы думаете. Что я бессердечная, — констатировала она. — Вчера ещё лила слёзы, а сегодня будто устроила дамский кофейный кружок.

Она выпрямилась, силясь держать осанку.

— Я пришёл не для того, чтобы упрекать вас или указывать, как вам переживать утрату, — мягко пояснил Пуласки. — Я просто хотел поговорить о вашем муже.

— А что тут ещё обсуждать? — Она на мгновение возвела глаза к потолку и плотно сжала губы — явно стараясь сохранить самообладание. — Он мне, очевидно, изменял. Видимо, давно. Но я решила, что подробностей знать не желаю. Не желаю знать ни сколько ей лет, ни откуда она, ни как они познакомились, ни как она выглядит, ни как давно это тянулось. В конце концов, всё кончено, и счёт ему уже выставлен.

Пуласки кивнул. У женщины, которой изменял муж, всегда наготове несколько стратегий выживания. Одна из них — играть, хотя бы внешне, жёсткую, уверенную в себе, несгибаемую. И если не считать усталости и шлейфа спиртного, фрау Хинце справлялась с этой ролью неплохо.

Он понизил голос:

— А если это всё-таки был не несчастный случай?

Она на миг опешила — эта мысль, похоже, вообще не приходила ей в голову, — но тут же снова взяла себя в руки.

— И даже если так… что бы это изменило?

— Кое-что, представьте себе. — Пуласки подышал в кулак. — Можно войти?

— Да, конечно. Простите. — Она впустила его. — Если вы немного подождёте — мои подруги всё равно как раз собираются. Потом сможем поговорить без помех.

— Спасибо. — Он стянул пальто и повесил на вешалку. — А пока я мог бы воспользоваться вашим туалетом?

— Да, разумеется. Только гостевой санузел сейчас не работает — кран нужно чинить. — Она махнула рукой. — Поднимитесь наверх, в ванную.

— Благодарю.

Пуласки скинул ботинки и направился наверх. Из-за закрытой двери доносились голоса Нины и Ясмин, но на этот раз он не стал прислушиваться.

Узнаю ещё, что они там нарыли.

Дверь в ванную была приоткрыта. Светлая плитка с цветочным узором, ванна, душевая кабина, унитаз, биде и две раковины с широким зеркалом. Рядом — высокий шкаф. Пахло травами и лимоном.

Заперев за собой дверь, Пуласки раскрыл шкаф и принялся методично перебирать полки. Похоже, нижние четыре занимала фрау Хинце, верхние три — её муж.

Пуласки интересовали только вещи хозяина. Бритва, пена, лосьон после бритья, маникюрный набор, крем для лица, крем для ног и целая батарея флаконов туалетной воды. Нашлась аптечная сумочка с пластырями, запасные очки, контактные линзы в стаканчиках с раствором, расчёска, щётка, краска для волос и кое-какие лекарства. Таблетки от головной боли, средство для желудка, антидепрессанты. Дозировка действующего вещества и впрямь совсем щадящая.

А вот одного он так и не нашёл. Ни в шкафу, ни в ящиках под раковиной не было мази от геморроя.

Пуласки спустил воду, вымыл руки и вышел. На лестнице он увидел, как последние гостьи целуют фрау Хинце в щёку и одна за другой покидают дом.

Дверь захлопнулась, и хозяйка разгладила юбку.

— Кофе будете? Крепкий, чёрный, без сахара?

— Вы запомнили?

— Это же было только вчера.

Только вчера. А произошло, похоже, многое.

— Да, пожалуйста.

Они прошли в гостиную, где на столе ещё стояли кофейные чашки, тарелочки с пирогом и бокалы из-под игристого. Фрау Хинце наполнила Пуласки свежую дымящуюся чашку. Они сели, и он сделал глоток. Затем удивлённо приподнял брови:

— Чертовски хороший кофе.

Она пожала плечами.

— Старая мокка-машина[33].

— Сейчас такие почти ни у кого не остались, а варят лучше всех.

— Так о чём вы хотели поговорить?

Пуласки поставил чашку.

— Я не имею права раскрывать вам подробности следствия, но…

— Я думала, расследование уже закрыто.

Он кивнул. К чему лгать?

— Закрыто. Но остались сомнения… точнее, сомневаюсь я — в том, что это был несчастный случай.

— Я уже сказала. Для меня это ничего не меняет. Клаус мне изменял, теперь его нет. Я должна как-то справляться одна, с дочерью на руках. И если сомневаетесь только вы, — что ж, вам и продолжать в одиночку. Я вам не помощница.

— Помощница, и ещё какая. Прокуратура уже выдала тело, но вы можете заказать частное вскрытие.

— Зачем мне это?

Пуласки надул щёки. И в самом деле — зачем? Затем стал загибать пальцы.

— Чтобы выяснить, не убил ли вашего мужа кто-то другой. Если убил — то как? Если убил — то почему? И главное — кто?

Она ненадолго задумалась, потом подняла глаза:

— Вы здесь по службе?

— Нет.

— Так я и думала. Вас, может, удивит, но я хочу как можно скорее покончить со всем этим — похороны, завещание, страховки, прочая бумажная волокита — и потом всё забыть. Клауса не вернёшь, а мне нужно заново обустраивать жизнь.

— Я понимаю, — отозвался он, вспомнив странную мертвенную бледность и след крови в области заднего прохода Клауса Хинце. — И всё же я хотел бы попросить вас немного отложить погребение — возможно, появятся новые данные, если мы тело вашего мужа…

— Вы что, хотите, чтобы его кромсали? — На глазах у неё всё-таки блеснули слёзы. — Нет.

Она решительно покачала головой.

— Каким бы ужасным Клаус ни был со мной, я не хочу класть его в гроб разрезанным на куски. Хочу, чтобы он остался цел. Этим я ему хотя бы обязана. Его кремируют, и как можно скорее. Это моё последнее слово.

Ну как можно быть такой упрямой?

В этот миг наверху скрипнули половицы.

Девочки вышли из Нининой комнаты? Подслушивают?

Фрау Хинце тоже коротко глянула вверх, но тут же снова повернулась к нему.

— Когда будете уходить, заберите, пожалуйста, дочь с собой. Со вчерашнего дня я пытаюсь поговорить с Ниной, но пока ваша рядом, у меня ничего не выходит.

— Если вы считаете, что так лучше. — Пуласки кивнул, хотя сильно сомневался, что Нина станет говорить с матерью, пока та так упирается. — Если вам всё же понадобится кто-то, с кем можно поговорить…

Он достал из кармана пиджака визитку и положил её на стол.

— Нет, едва ли. К тому же, боюсь, присутствие вашей дочери Нину только сбивает, — поспешила прибавить хозяйка. — Не поймите меня неправильно, но впредь я бы хотела, чтобы она держалась от Нины подальше.

Пуласки хрустнул костяшками. Только вчера — да и только что — он предлагал этой женщине помощь, а теперь она выставляет за дверь и его, и Ясмин.

Больше всего хочется сказать ей: будьте чертовски осторожны. Похоже, вы как раз вытесняете реальность, обрастаете сомнительными подругами и забрасываете собственного ребёнка.

Но он не сказал ничего — просто поднялся.

Поднявшись наверх за дочерью, пока хозяйка убирала посуду в гостиной, он увидел, что комната Нины пуста, и всё стало ясно. Слух его не подвёл: они были в коридоре. Но не для того — или, по крайней мере, не только для того, — чтобы подслушать его разговор с Нининой матерью.

Он тихо приоткрыл дверь в кабинет Клауса Хинце и заглянул в полутёмную комнату. Горела лишь настольная лампа; Нина и Ясмин застыли на полудвижении. Они склонились над наполовину выпотрошенным ящиком стола.

— Папа! — приглушённо вскрикнула Ясмин. — Ты что тут делаешь?

— Забираю тебя.

— Я в смысле — в этой комнате.

— Этот же вопрос мог бы задать тебе я. Нет, не «мог бы». Задаю! Что ты делаешь в этой комнате?

— Помогаю Нине искать.

Нина стояла рядом и молчала.

— Ясмин, у нас был уговор, и я не хочу, чтобы ты мне врала.

Он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Фрау Хинце ни к чему слышать, что я скажу девочкам. Он перевёл взгляд на Нину.

— Вы ведь вчера не планшет из машины забрали, верно?

Чтобы молчание не сделалось совсем уж невыносимым, Нина подняла голову.

— Нет. За путевым журналом[34] отца.

— Мама знает?

— Нет.

— Ящик вы взломали?

Нина молчала.

— Да, это мы, — вдруг тихо произнесла Ясмин, испуганно сжавшись, словно боялась, что отец сейчас прямо при лучшей подруге устроит ей разнос. — Мы нашли выписки по кредитке — куча оплат в мотелях, — оправдывалась она. — И вот… — Она кивнула на ящик. — …футляр от очков пустой, в нём спрятана добрая дюжина презервативов.

— Мой отец, выходит, вёл двойную жизнь, и я имею право знать всё об этом — и прежде всего почему, — добавила Нина.

В её голосе было полно разочарования, гнева и злости.

— Я понимаю, — сказал Пуласки. — Но…

— Я не понимаю свою мать. Почему она ничего не желает знать, прячет голову в песок, как будто ничего не случилось! — прошептала Нина.

— А я тебе скажу. Она хочет вытеснить это из памяти. Она просто не такая, как ты.

— Вот именно. А я как раз и хочу найти ту женщину, с которой отец был в последнее время. Возможно, только она и сможет ответить на мои вопросы.

— Я тебя понимаю, — тихо повторил Пуласки. — Беда лишь в том, что мы трое сейчас — единственные, кто вообще верит, что эта женщина существует.

У здания Федерального ведомства уголовной полиции Эвелин простилась с Фло, отпустив его до конца недели: пусть продолжает практику в земельном суде. По крайней мере не придётся в эту мерзкую погоду без толку проедать отпускные.

К вечеру посыпались запросы — не возьмётся ли она за новые дела, — но Эвелин всем отказала. Прихватив плитку шоколада и кружку горячего молока с мёдом, она затворилась у себя в кабинете. С кружки на неё ухмылялись Твити и Сильвестр. «Размажь их!» — гласила надпись мультяшным шрифтом.

А не то они размажут тебя! — мысленно добавила Эвелин, вздохнула и раскрыла папку с признанием Михаэля Коттена.

Дважды перечитав протокол, она прослушала аудиозапись допроса, ещё раз спокойно пробежала глазами полицейские материалы и в конце концов сравнила голос Михаэля на допросе с его голосом на собственном телефоне. Как и следовало ожидать, специально скачанная для этого программа подтвердила совпадение.

Сплошные тупики!

Поздно вечером, уже дома, когда Эвелин как раз собиралась сунуть в духовку кусок лазаньи и устроиться на диване с детективом, раздался звонок Островского.

— Ну что, всё ещё в депрессии? — спросил он.

В устах любого другого этот вопрос прозвучал бы снисходительно, но Островский действительно был встревожен.

— Да ладно, это просто работа, — отозвалась она, задвинула противень в духовку и ногой прихлопнула дверцу. — Иногда выигрываешь, иногда проигрываешь. Надо учиться не принимать всё близко к сердцу.

— Правильный подход.

— Только ты, чёрт возьми, страшно мне это усложняешь. Какое-то время я ведь и впрямь думала, что ты, Ганзер и БКА готовы упрятать невиновного за решётку, лишь бы покончить с семейством фон Коттен.

— Ну, если честно… не сознайся Коттен, я бы и эту мысль не отбросил.

Так я и думала.

Эвелин вспомнила про отсутствие ДНК-следов в материалах дела и про возможное сокрытие улик. Островского она знала действительно хорошо, но чтобы он рискнул дисциплинарным взысканием за злоупотребление полномочиями и поставил на карту собственную должность — даже для него это было слишком. Хотя, может быть, с возрастом человек просто становится немного фанатичным.

— А чего ты, собственно, звонишь? Коттен отозвал признание?

— Надежда умирает последней, верно? — пробурчал Островский. — Нет, я просто хотел сообщить, что отправил тебе по электронке заключение экспертизы по орудию преступления. Результат однозначный.

— Нож для бумаг из канализационного люка — и есть орудие убийства?

— Да. Кровь Йоханна Вульфа, форма лезвия соответствует колотым ранам.

Что ж, на этом, похоже, всё.

— А до утра подождать не мог?

— Ты же меня знаешь. Я не сторонник того, чтобы тянуть с иллюзиями. Ты, по крайней мере, сражалась храбро. Спокойной ночи, Эвелин. Хороших снов.

В трубке щёлкнуло.

Что вполне отвечало её настроению.

Пока Эвелин ела лазанью под бормотание радио на кухне, а кошки, мурлыча, дежурили под обеденным столом в надежде, что им что-нибудь перепадёт, она открыла письмо и прочитала заключение.

Да, всё прекрасно складывается одно к одному.

Через два часа она легла спать.

Спала беспокойно, то и дело вскидывалась… Сначала светящиеся цифры будильника показывали час ночи, потом два, потом три.

Снова и снова её выдёргивал из сна один и тот же кошмар. Островский в костюме в тонкую полоску и при галстуке вышагивает по залу суда мимо ряда присяжных — восьмерых консервативных стариков, ненавистников геев. Большие пальцы заложены за подтяжки; на мгновение он замирает, покачивается на носках и произносит заключительное слово.

Ты же меня знаешь. Иллюзии надо разрушать как можно скорее!

Следующий эпизод сна тоже был про Островского. Только теперь он не расхаживал по залу, а сидел перед Эвелин на собственном столе, держа в руке стакан со своим ужасным желудочным чаем. Правда, и сам он, и стакан были огромными, и этот Островский-из-кошмара снова и снова грохочущим голосом повторял:

Мы с тобой давно в деле и много чего повидали. Запомни раз и навсегда: ничто не таково, каким кажется на первый взгляд!

— Ничто не таково, каким кажется, — пробормотала Эвелин, со взмокшим лбом переворачиваясь на другой бок.

Освободись от иллюзий!

Советы Островского заглядывать дальше собственного носа, Михаэль Коттен, нож для бумаг, фотографии Энни Лейбовиц в её адвокатской конторе, сравнение голосов, следы ДНК и отпечатки пальцев, не давшие совпадений…

Эвелин резко повернулась и широко раскрытыми глазами уставилась в темноту.

— Я знаю, как всё было!

У неё на груди сидела кошка, впившись когтями в одеяло, и, мурлыча, смотрела ей в лицо.

— Бонни, ты что тут делаешь?.. — сонно пробормотала Эвелин и взглянула на дверь.

Спальню она забыла плотно закрыть, и теперь дверь стояла приоткрытой. Рядом с подушкой устроился Клайд и тоже мурлыкал.

Чтобы кошмар не успел смешаться с явью и не растворился в воздухе, Эвелин в полумраке нашарила на тумбочке карандаш и блокнот. Наугад раскрыла страницу и впотьмах нацарапала самой себе записку.

Это не он!

— Ого, так вот ты где живёшь? Шикарная нора, — заплетающимся языком выговорила Кристина, держась за дверной косяк и, слегка подавшись вперёд, заглядывая внутрь.

Перед ней простирался длинный коридор: белая плитка, стильная мебель из красного дерева с серебряными ручками и целая прорва картин по стенам.

— Спорим… упс. — Она прикрыла рот рукой. — Прости, этот чёртов красный реально пробивает. — Кристина рассеянно махнула в воздухе. — Спорим, все картины — подлинники.

— Некоторые. — Ирис встала рядом и будто невзначай коснулась её плеча. — Заходи, холодно. Подожди, я помогу. Сначала пальто.

Кристина, спотыкаясь, ввалилась в дом, и Ирис закрыла за ней дверь. Тут же пискнула сигнализация. Ирис набрала код и снова поставила её на охрану. Кристина лишь мельком повела глазами в её сторону и хихикнула:

— Хочешь запереть нас?

— Только чтобы нам было спокойно и никто не помешал. — Ирис помогла Кристине выбраться из шубы и убрала её в шкаф.

— Ох, мать честная.

Кристина выскользнула из туфель на каблуках и так пнула их ногой, что они с грохотом врезались в комод.

— Ой, прости. Они правда жутко неудобные. Бр-р, а пол ледяной.

Ирис тоже скинула пальто и туфли.

— Одно нажатие кнопки — и включается отопление на двадцать три градуса. А если и этого мало… — она улыбнулась, — могу либо налить нам джакузи, либо растопить в подвале сауну.

— У тебя есть джа… джак… дзаку… вихревая ванна? — спросила Кристина.

— Интересно?

— Уй, мне там точно жарко станет.

— Мне рядом с тобой уже жарко.

Ирис снова — словно случайно — её коснулась.

Слушай, эта баба идёт напролом.

Но Кристину это не смущало. Не с Ирис. Эта женщина была убойная: высокая, эффектная, с длинными огненно-рыжими волосами. В любом случае куда лучше, чем какой-нибудь небритый мужик, который воняет потом и думает только о том, как бы трахнуться.

Кристина познакомилась с Ирис в тот вечер на благотворительном банкете в центре Берлина. У барной стойки, где скучала на высоком табурете в красном платье, закинув ногу на ногу, уже над вторым бокалом красного. К ней подкатывали в общей сложности семеро мужчин, и всех она отшила резким словцом. А потом подошла Ирис — и ей Кристина холодного приёма не оказала.

За очередным бокалом и долгим, интересным разговором она узнала, что её зовут Ирис Шмидт-Ульмен, ей сорок два, родом она из Рохлица, но теперь живёт в Берлине и работает начальником производства в крупной фирме где-то в пригороде.

Менеджеру в машиностроении приходится быть жёсткой. Иначе среди прочих топ-менеджеров — сплошь мужчин — и генерального ей бы себя не отстоять. Той же уверенностью Ирис, похоже, руководствовалась и в личной жизни — потому что через полтора часа уже зазывала Кристину к себе на виллу в центре Берлина.

Туда, где уютно тепло, где можно без помех слушать Селин Дион и где, главное, нет мужиков, которые вечно пялятся им на задницу и считают, что в их присутствии надо непременно острить и пошлѝть.

— Уф, тут вдруг и правда стало жарко, — простонала Кристина.

Она чуть-чуть приспустила сзади молнию на платье, так что одна бретелька соскользнула с плеча. Покачиваясь, Кристина стояла посреди гостиной и оглядывалась. Картины во всю стену, открытый камин, мягкая подсветка, акустические колонки, подсвеченные стеклянные витрины.

— Что ты там говорила? Тебе принадлежит фирма? Она же должна приносить адские бабки.

— Я всего лишь начальник производства, — напомнила Ирис.

Господи, такая сексуальная — и при этом такая скромная.

Кристина улыбнулась:

— Жаль, что мы не познакомились гораздо раньше.

— Тогда ты была бы для меня слишком молода. — Ирис подошла ближе и спустила ей с плеча вторую бретельку.

— Точно, чёрт! — Кристина хихикнула. — Тогда бы ты пошла под суд за секс с несовершеннолетней. — Она прикрыла рот ладонью.

Ирис вдруг посерьёзнела:

— Ты ведь тоже этого хочешь?

Улыбка с лица Кристины слетела.

— С той самой минуты, как увидела тебя на банкете. Господи, как я надеялась, что ты там без мужчины.

— Я тебя заметила гораздо раньше, чем ты меня, — прошептала Ирис, заправляя за ухо длинную прядь, и поцеловала Кристину в плечо. — А когда увидела, как ты по очереди отшиваешь мужиков, подумала: ну, попробуй и ты.

Ирис притянула Кристину к себе и поцеловала. Медленно, нежно, полными губами, осторожно пробуя языком. Её рука скользнула по бедру Кристины, пробралась под юбку, поднялась выше и замерла. Кристина невольно вздрогнула от прикосновения.

— Что это у тебя?

— Где? Здесь? — Кристина взяла руку Ирис и провела ею по шраму. — Старый ожог. Маленькой девчонкой на Рождество прислонилась к открытой духовке.

— Бедняжка.

— Ощущается хуже, чем выглядит. Единственный мой изъян.

— У каждой совершенной женщины должен быть изъян. Обещаю, об этом месте я позабочусь особенно тщательно.

— Звучит как предложение! — Кристина высвободилась из объятий. — Эх, не быть бы мне такой пьяной…

— По-моему, ванна в джакузи нас обеих взбодрит. Что скажешь?

— Упс… — хихикнула Кристина. — Только бикини у меня в сумочке нет.

— Он тебе и не понадобится. — Ирис улыбнулась. — Так чего бы тебе хотелось больше всего?

— А что у тебя в меню?

Ирис кивнула на дверь в противоположной стене гостиной.

— Прямо за ней — джакузи. Шикарный вид через мансардное окно на огни центра Берлина. А можно спуститься в подвал и устроиться поудобнее в сауне. Там даже музыка в кабине, и можно поддать любого аромата, какого пожелаешь.

— Звучит неплохо. — Кристина подняла палец и зажмурилась. — Намешаем себе джин-тоник, посидим в сауне, а потом, когда хорошенько пропотеем, нальём дза… вихревую ванну с горой пены.

— Как скажешь, золотце. Сейчас принесу.

Через пять минут Ирис вернулась с бокалами. Она уже сменила деловой костюм на тёмное неглиже на тонких бретельках, едва доходившее до середины бедра.

— Уй-юй… — промурлыкала Кристина, оглядывая её.

— Тебе, увы, придётся ещё немного потерпеть, — сказала Ирис. — Сначала надо включить сауну. Минут через пятнадцать всё будет готово.

Через какое-то время Ирис снова поднялась из подвала, и они выпили джин-тоник.

— Я тут пока принесла куфшин… упс, кувшин воды из кухни, — пролепетала Кристина. — А то, если мы и дальше так нажираться будем, тебе придётся таскать меня вниз и обратно.

Ирис посмотрела на журнальный столик, где стоял полный кувшин. Быстро подошла и переставила его на подставку.

— А то на дереве остаются разводы.

— Ох ты, ну и зануда, — пробормотала Кристина. — Не удивительно, что ты до сих пор не нашла себе мужчину.

Ирис нахмурилась:

— Мы что, теперь дерзим?

— Дерзим? Я только говорю правду, — ответила Кристина. — Из дыры под названием Рохлиц, благовоспитанная гэдээровская девочка, всё сама, всё горбом, ишачила и надрывалась, лишь бы выбиться в люди. До чего же ты жалкая.

Ирис прищурилась, но промолчала.

— И ты думаешь, вся эта роскошь меня впечатляет? — Кристина демонстративно повела глазами по комнате. — Думаешь, можешь подцепить меня на одну ночь, поставить Селин Дион, накачать джин-тоником и в сауне полизать мне киску?

— Ну, всё, хватит! — крикнула Ирис. — По-моему, тебе лучше покинуть мой… — Она запнулась. — Мой… Чёрт!

Ирис уставилась на свои руки. Они дрожали. Потом потёрла глаза. Взгляд расфокусировался.

— Что… что такое?

— Ах, забыла упомянуть, — сказала Кристина, — что, пока ты была в подвале, я подмешала тебе в джин-тоник сильное снотворное.

Притворяться пьяной и неуклюже спотыкаться по дому больше не требовалось.

— Что с тобой… вдруг? — выдохнула Ирис.

— Со мной ничего. Просто я не такая пьяная, как ты думала. — Голос Кристины звучал совершенно трезво, без всякой заплетающейся каши.

— Но ты же…

— Что? — передразнила Кристина её интонацию. — Достаточно шепнуть бармену, что ты, мол, выздоравливающая алкоголичка, — и он будет понимающим и тактичным, а тебе нальют в винный бокал красный виноградный сок.

— Но зачем ты это… сделала?

Ирис схватилась за лоб, пошатнулась, попятилась, ударилась пятками о диван и завалилась на спину. Кожа жалобно скрипнула.

В следующую секунду Кристина была уже рядом, подхватила её ноги и закинула на диван.

— Удобно лежишь? Не двигайся, я сейчас.

Кристина прошла в соседнюю комнату, не зажигая света, опустила жалюзи на мансардном окне и пустила воду в вихревую ванну. Потом спустилась в подвал, отыскала сауну и выключила нагрев. Наконец вернулась в гостиную, где Ирис без движения лежала на диване, смотрела в потолок и судорожно пыталась не уснуть.

— Что… ты… задумала?..

— Я налила джакузи, — пояснила Кристина. — С тобой сегодня ночью, к сожалению, произойдёт трагический несчастный случай.

Ирис прикусила язык. От боли и выброса адреналина её взгляд снова немного прояснился.

Давай-давай. Тебе это особо не поможет.

— У тебя… ничего не выйдет, — выдавила Ирис.

— Послушай, я тебе кое-что объясню. — Кристина опустилась рядом и понизила голос до угрожающего шёпота. — Я могу совершить сколько угодно зверских убийств и делать что угодно и как угодно — обвинения мне не предъявят. Никогда. Потому что за моей спиной стоит тот, кто настолько могуществен, что со мной ничего не случится. Ты меня поняла?

— Ты… не выйдешь… из дома…

— Ты про сигнализацию? — Кристина улыбнулась. — Ты забываешь, что я не так пьяна, как ты думала. Я видела, как ты вводила код. Два, ноль, один, пять — полагаю, год, в котором построен дом. Какая банальность.

Веки Ирис дрогнули.

Хорошо, начинает действовать.

— Спи сладко, и пусть тебе приснится что-нибудь чудесное, моя сладкая королева, — прошептала Кристина, наклонилась и поцеловала её в лоб.

Затем одной рукой потянулась за кувшином, а другой зажала Ирис нос. Рот рефлекторно открылся, но прежде чем Ирис успела вдохнуть, Кристина опрокинула ей в горло первую порцию воды.

Глотка тут же наполнилась, и Ирис закашлялась. Правда, уже совсем слабо. Тело её выгнулось, но Кристина продолжала зажимать ей нос, упёршись ладонью в лоб и прижимая голову к подушке.

Изо рта Ирис фонтаном брызгала жидкость, а Кристина вливала всё больше и больше.

Утонуть — страшная смерть, — думала она. — Да ещё и пьяной в стельку, в собственном джакузи. И никого, кто бы помог. Конечно, душенька, я могла бы попросту утопить тебя в самой ванне, но есть что-то освобождающее в том, чтобы вблизи наблюдать, как медленно подкрадывается смерть, как расширяются твои зрачки и как потом стекленеет взгляд.

После предстояло ещё промокнуть кожаный диван полотенцем, вымыть на кухне свой бокал из-под джин-тоника, стереть отпечатки со всего, к чему она прикасалась, раздеть Ирис, дотащить тело до джакузи и сделать пару снимков.

Но впереди была целая ночь — и лучшие альбомы Селин Дион на выбор.

После утренней пробежки — на этот раз она урезала её до двадцати минут, — горячего душа и чашки крепкого кофе Эвелин натянула что-то попроще. В джинсах, свитере и куртке-анораке она вышла из дома.

По дороге в пекарню она набрала эсэмэс Фло:

«Ты уже проснулся?»

Ответ пришёл тотчас же:

«С семи. Подъехать в офис?»

«Нет, как насчёт завтрака у тебя?»

«Хорошо, когда?»

«Буду через пятнадцать минут».

Сунув телефон в карман, она зашла в пекарню, взяла капучино и круассаны, а потом спустилась на эскалаторе в метро.

Несколько остановок на четвёртой линии — и она вышла на северо-западе Вены, там, где Дунайский канал отходит от Дуная. В детстве Эвелин часто бывала тут с родителями и младшей сестрой. В те времена по реке ещё поднимались составы угольных барж — теперь они давно ушли в прошлое.

Эвелин шла вдоль вереницы припаркованных машин: стёкла их до сих пор были затянуты ледяными узорами после ночных заморозков. Она подошла к большому жилому дому — квартиры здесь были в собственности, имелись детская площадка и гаражи.

Однажды она уже здесь бывала: как-то после судебного заседания, затянувшегося далеко за полночь, подвезла Фло до подъезда. Тогда он предложил ей подняться «на посошок», но Эвелин отказалась. Вышло слегка неловко, и впоследствии они об этом ни разу не вспоминали. С тех пор у неё было чувство, будто она должна ему визит. Пусть не за бокалом шампанского после полуночи — хотя бы за чашкой кофе на завтрак.

У гостевой парковки она бросила взгляд в один из соседних гаражей. Рольставни были подняты, на стояночном месте — мотоцикл, а рядом возился Фло: в спортивных штанах, кроссовках и ветровке, с замасленными руками и гаечным ключом.

Эвелин достала из термосумки стаканчики с кофе.

— Доброе утро. Уже за работой? А в суд так и не пошёл?

— Привет, — коротко бросил он и поднял глаза. От его лица на холоде поднимался пар. — У меня же ещё на этой неделе отпуск, завтра, может, схожу в бассейн.

— Я и не знала, что ты умеешь чинить мотоциклы.

Он пожал плечами:

— Ютуб. Только это не мой мотоцикл. То есть… не только мой. Нас трое, скидываемся на расходы. — Он поднял на неё взгляд и, видимо заметив немой вопрос, продолжил: — У нас в вотсапе группа, шлём друг другу геолокацию, где он сейчас стоит.

— Ага.

Эвелин уже не раз слышала об этой моде на «share economy» среди студентов — делить всё со всеми. Современная причуда, которую она, впрочем, находила вполне разумной.

Фло выпрямился, обтёр руки тряпкой и принюхался:

— Пахнет хорошо.

— Свежий капучино и круассаны с нугой.

Она протянула ему стаканчик, достала из пакета выпечку и салфетки и разложила всё на откидном столике, где уже лежали телефон Фло и разный инструмент.

Фло отхлебнул из стаканчика:

— Ох, как же это кстати. — Он кивнул на дом за спиной. — Я, конечно, делю квартиру с однокурсником, но он с минуты на минуту должен уйти. Поднимемся? Если, конечно, тебя не смутит запах ёжиков и летучих мышей — они у меня зимуют.

Тут Эвелин вспомнила: Фло однажды ей об этом рассказывал. Мать у него была ветеринаром — видимо, любовь к животным он унаследовал от неё.

— Останемся здесь, не будем мешать твоему соседу, — предложила она и застегнула молнию анорака.

Солнце как раз перебралось через крыши и в одном месте пробилось сквозь хмурую пелену облаков.

— А почему ты, кстати, живёшь в этом районе?

— Квартира досталась мне после развода родителей.

Только теперь Эвелин поняла, как мало знает о Фло помимо работы. Знала разве что, мать у него ветеринар, а отец — врач в Красном Кресте; потому-то и сам Фло одно время работал там санитаром-волонтёром. Семья весьма деятельная.

Он с любопытством смотрел на неё, пока она прихлёбывала кофе:

— Вчера ты была совсем кислая, а сегодня прямо сияешь. Что случилось? У старшего инспектора Ганзера за ночь случился инфаркт?

Если бы!

Вместо этого Эвелин рассказала ему о вчерашнем звонке Островского и о заключении криминалистов по орудию убийства.

— И это тебя так радует? — спросил он, жуя.

— Не это. Но сегодня ночью у меня было… как бы это сказать? Озарение.

Фло взял тряпку и принялся протирать днище мотоцикла.

— Рассказывай.

— Давай ещё раз подведём итоги. На месте преступления — ни одного совпадения по отпечаткам Михаэля. Ни на ноже для бумаг, который протёрли, ни на бутылке шампанского, которую как раз не тронули, ни где-либо ещё. И по ДНК — пусто. Ни под ногтями, ни на пятнах пота или спермы, ни на волосах, ни на частичках кожи. Зато в квартире полно других, неидентифицированных отпечатков и следов ДНК.

Фло тем временем подтягивал спицы на колёсах.

— Это говорит о том, что у Йоханна Вульфа в пентхаусе бывали и другие любовники. А Михаэль после убийства тщательно вытер за собой все следы.

— Тогда исчезли бы и все остальные, — возразила Эвелин. — Если только… наш подзащитный вообще не бывал в этой квартире.

Фло поднял взгляд:

— То есть ты считаешь, что у Михаэля Коттена вообще не было никакой связи с Йоханном Вульфом?

— Нет. Я как раз уверена, что связь между ними была. И что убийство совершил действительно Михаэль. Но в то же время я убеждена, что наш клиент к этому делу не имеет ни малейшего отношения.

Фло замер. Отложил инструмент и выпрямился.

— Я правильно тебя понимаю? Ты подозреваешь, что наш подзащитный на самом деле вовсе не… Михаэль Коттен?

— Именно!

Она сунула руки в карманы анорака и нащупала там клочок бумаги, на котором прошлой ночью корявым почерком нацарапала три коротких слова.

Это не он!

Фло понизил голос:

— Я и сам уже о чём-то таком думал, но не решался сказать вслух — боялся, что ты сочтёшь меня сумасшедшим.

Она вскинула брови:

— Чему я тебя учила?

— Ладно-ладно, никогда не держать идею при себе, какой бы безумной она ни казалась. — Он посмотрел на неё. — И как ты до этого додумалась? Я имею в виду — помимо отпечатков и ДНК?

Ничто не таково, каким кажется, — всплыли в памяти слова Островского.

— Первое. — Эвелин выставила большой палец. — Наш так называемый Михаэль не знал, на какой лопатке у Йоханна Вульфа была родинка. Второе: его совершенно не задело, когда я назвала его педиком. Третье: он понятия не имеет о приложении sase2go.

Фло задумался:

— Окей, не слишком убедительно, но допустим.

— А ещё это признание — звучало как заученный текст. К тому же, на мой вкус, он слишком холодно и отстранённо говорил о смерти своего возлюбленного.

— Хорошо, но всё равно жидковато.

— И, наконец, я вспомнила: при первом визите он ни секунды не задержался взглядом на снимках у меня в кабинете — а ведь увлекается фотографией, даже зарабатывает этим. Он их попросту не заметил. Меня это с самого начала смущало.

— Ты про снимки Энни Лейбовиц — Кит Ричардс и Джон Леннон? — Фло прикусил нижнюю губу. — Ладно, засчитаю. Но это всё.

— А что, мало?

— У меня тоже есть одно наблюдение. — Он поднял палец. — Пирсинг в брови у него воспалён. Может, конечно, и по другой причине, но не исключено, что прокололи совсем недавно.

А ведь точно!

Вдруг из соседнего гаража раздался голос:

— Может, вы поговорите о чём-нибудь другом, кроме пирсингов, родинок, педиков, пятен пота и спермы?

Эвелин испуганно подняла голову и увидела мужчину с охапкой дров.

— Это кто? — шёпотом спросила она.

— Иди отсюда! — крикнул Фло.

И, уже тише, обернулся к Эвелин:

— Управдом. Безобидный, IQ у него — как у плинтуса.

— Может, всё-таки продолжим в другом месте? Не хочешь прогуляться?

Фло взял телефон и стаканчик с кофе:

— Конечно, пошли к каналу.

Он опустил рольставни.

По бетонной лестнице они спустились на набережную Дунайского канала. По дорожке навстречу попадались только редкие бегуны да собачники. На траве по склону блестел иней, и, несмотря на солнце, было всё ещё пронизывающе холодно. Несколько уток плыли против течения.

Фло швырнул пустой стаканчик в урну и сунул руки в карманы:

— Давай предположим, что твоя теория верна, и мысленно её проиграем. — Он подцепил носком камешек и отправил его в воду. — Кто-то, неважно кто, выдаёт себя за Михаэля Коттена. Но как это возможно?

— Потому что после всех операций он стал на него похож как две капли воды.

— Тогда это должно было планироваться очень давно.

— Может, так и было.

— Не верится. — Фло прищурился, глядя на солнце. — Зачем ему это? И с какой стати он вообще берёт адвоката?

По привычке, которой его научила Эвелин, Фло принялся прощупывать теорию на предмет логических дыр.

— Почему этот фальшивый Михаэль не признался сразу при аресте, не взял на себя убийство Вульфа без всего этого цирка? Боюсь, одного этого вопроса хватит, чтобы разнести твою теорию в пух и прах.

— Как раз наоборот! Что сделал бы настоящий Михаэль Коттен, если бы его задержала полиция?

Фло помедлил:

— Скорее всего, нанял бы на деньги отца лучших адвокатов, каких только можно купить.

— Вот именно! — подхватила Эвелин. — Вся фишка в том, чтобы создать иллюзию, неотличимую от реальности. Настоящий Михаэль, конечно, попытался бы выкрутиться с помощью адвоката. Весь этот цирк, как ты выразился, и затевался ради одного: разыграть подмену как можно достовернее, чтобы ни прокурор, ни полиция ни о чём не догадались. Они не хотели облегчать властям задачу — чтоб те ничего не учуяли.

— И кто такие «они»?

Эвелин растерянно пожала плечами. Они проходили мимо места, где когда-то ходил пассажирский паром на другой берег. Теперь из земли торчали лишь ржавые железные столбы с лебёдкой для тросов.

— В любом случае подмена — если она вообще была, — заметил Фло, — должна была произойти до ареста. Точнее, ещё до первого допроса.

— Верно, — кивнула Эвелин. — Михаэль рассказывал, что сам поехал в участок, когда узнал, что его хотят допросить. По дороге туда он и наговорил мне сообщение на автоответчик.

— Что ж, звучит правдоподобно. Но полиция-то должна была заметить обман.

— А как они вообще проверяли его личность? — парировала она.

— После задержания я сопровождал Коттена в Федеральное управление уголовной полиции — там у него лишь удостоверение проверили.

— Вот именно.

— Но кто это всё подстроил? Кто может за этим стоять? — повторил Фло.

— Мне в голову приходят только Михаэль Коттен и его отец. Ты же сам говорил, что он из BKA звонил отцу. Тот по голосу должен был понять, что это не его сын. Но не понял. Кто же ещё мог за этим стоять?

— Они друг друга ненавидят, — напомнил Фло, не отрывая взгляда от блестящей глади воды. — Вся теория — дерьмо, — внезапно выругался он.

— С чего это вдруг?

— Да очень просто: зачем все эти заморочки с двойником, подменой и цирком с адвокатом, если фальшивый Михаэль всё равно признаётся? В чём смысл?

Эвелин тоже смотрела на воду. Её вдруг пробрал озноб.

В самом деле — зачем это признание?

— Ты прав, — сдалась она. — С какой стати Рихарду фон Коттену добиваться, чтобы этот двойник угодил за решётку? Без признания и с такими дырами в доказательной базе по ДНК всё с большой вероятностью закончилось бы оправданием.

И вдруг лицо Фло просветлело, глаза заблестели:

— Если только кто-то именно этого и хочет — чтобы двойник попал в тюрьму!

— Но зачем?

Теперь уже она сама усомнилась в собственной теории.

Они подошли к деревянному причалу, у которого покачивались старые гребные лодки, накрытые брезентом. В этой маленькой искусственной бухте течение замедлялось — здесь скопились ветки, пластиковые бутылки и две автомобильные покрышки. За причалом возвышалась бетонная стена, пестревшая граффити.

Фло наклонился, поднял камешек и пустил его «блинчиком» по воде.

— Что именно и зачем произошло, я, конечно, не знаю… — Он задумался. — …но Рихард фон Коттен наверняка действовал не в одиночку. Он не из тех, кто сам марает руки.

На встречу в библиотеку Рихарда фон Коттена пока что явился один Петер Верман. И вот в кабинет вошёл Хайнрих — брат покойной жены хозяина дома. То, что Хайнрих занимал пост начальника отдела в министерстве юстиции, могло сейчас оказаться весьма кстати.

У Рихарда сводило живот при одной мысли о предстоящем разговоре.

Тяжкий выйдет разговор, — думал он.

Долгие годы он опасался, что однажды этот час настанет. И вот он настал.

Покончи с этим поскорее.

Несмотря на ранний час, домоправительница уже растопила камин. Поленья потрескивали, разлетались искры, и пламя выхватывало из сумрака очертания комнаты. Утро выдалось пасмурным, и сквозь большое окно сочилось скудное серое сияние — тем более что Рихард задёрнул штору. Если какому-нибудь газетчику всё-таки удалось пробраться на участок, ему незачем знать об этой встрече.

Хайнрих закрыл за собой дверь, не поздоровавшись прошёл через комнату и швырнул свёрнутую газету на письменный стол.

— Ты ради этого меня вытащил? Чтобы сообщить, что твоего директора по разработкам нашли заколотым в собственном пентхаусе?

Рихард пропустил заголовок мимо ушей. Он стоял у домашнего бара и наливал себе.

— Виски?

— В такую-то рань?

— Для сугрева.

Петер Верман стоял у окна, заглядывал в просвет между шторами и неторопливо помешивал чай в чашке. Спиртного он не пил никогда — качество, которое Рихард в нём особенно ценил.

— А согреться нам не помешает, если случилось то, чего мы опасаемся.

Хайнрих в свои шестьдесят три, без малого метр девяносто ростом, широкоплечий и лысый, являл собою фигуру внушительную.

— И чего же опасается твой консультант по безопасности? — Хайнрих ни разу ещё не обратился напрямую к «лакею» Рихарда, как он про себя называл Вермана. По всей видимости, это было ниже его достоинства.

Рихард пригубил виски.

— Вы оба знаете, с кем Иоганн Вульф уже три года крутил роман.

— О, избавь меня от подробностей. Почему ты, собственно, не вышвырнул его давным-давно? — проворчал Хайнрих.

Рихард твёрдо посмотрел Хайнриху в глаза. Пальцы стиснули стакан.

— Он слишком много знал о наших делах.

— Это и впрямь было бы скверно, — холодно согласился Хайнрих.

— Потому я и закрывал годами глаза на то, что эта мразь спит с моим сыном! Но, видно, ему и того было мало — теперь он вознамерился, чтобы Михаэлю ещё и сделали операцию по смене пола.

— Ну, тогда твой сын был бы уже не педик, а баба. Невелика беда. Снаружи меня ждёт лимузин, а через… — он взглянул на наручные часы, — …девяносто минут у меня заседание в Палате.

Рихард пропустил эту реплику мимо ушей. Тема была слишком взрывоопасной, и торопить себя он не позволит.

— Я настоятельно посоветовал Вульфу расстаться с Михаэлем. И вот он мёртв. Мы все понимаем, на кого падёт подозрение. А если это всплывёт — а следом всплывёт и многое другое, — нам всем крышка. И твоё последнее заседание в Палате уже состоялось.

— С какой это стати твоему сыну-педику убивать его? — спросил Хайнрих.

— Он болезненно ревнив. Это убийство для меня — недвусмысленный знак того, что болезнь теперь проявилась и у него.

— Рихард, помилуй!..

— Я уже годами подозреваю, что он безумен, — перебил Рихард, — как была безумна его мать.

Хайнрих умолк. Лилиан всё-таки приходилась ему сестрой, и именно потому, что они всегда были близки, он понимал: отрицать правду бессмысленно. У неё были документально подтверждены депрессия и тяжёлое психическое расстройство, из-за которых она в конце концов и наложила на себя руки.

— Поговаривают, есть видеозапись убийства, — продолжал Рихард. — Это правда? И если да — ты её уже видел?

— Правда. И нет: у меня дел поважнее, чем разглядывать гомосятину моего племянника. Спасибо, обойдусь.

— Значит, ты по-прежнему смотришь на это сквозь пальцы, — заметил Рихард. — Если Михаэль на записи виден — а я в этом не сомневаюсь, — полиция его возьмёт.

— И что ты предлагаешь? — буркнул Хайнрих. — Чтобы я попросту замял запись и вычеркнул её из дела? — Он щёлкнул пальцами. — Или подкупил кого-нибудь, кто уничтожит память телефона? Забудь! Стоит этой записи попасть в прокуратуру — наделают столько копий, что впору быть фокусником, чтобы…

— Хайнрих! Речь идёт о считаных днях — и Михаэля вызовут на допрос по делу об убийстве, а затем арестуют.

— Ну хорошо. — Хайнрих закрыл глаза, сложил перед лицом ладони и прижал кончики пальцев к губам. — Тогда его арестуют. Прокуратура возьмётся за него — и, скорее всего, лично Островский, эта старая мерзкая гнида. Он давно положил глаз на меня и на нашу семью. Со всеми этими уликами они смогут добиться обвинительного приговора.

— Умеешь ты подбодрить, ничего не скажешь, — отозвался Рихард.

— Помолчи! Я ещё думаю, — рыкнул Хайнрих. — Стало быть, нам нужно заключение, которое признает его в момент преступления невменяемым. Невменяемого минует зона, и его поместят в учреждение для душевнобольных правонарушителей. Это наш единственный шанс. — Он посмотрел на часы. — Мне пора.

Рихард покачал головой.

— Я это уже обсуждал со своими адвокатами — и это полная чушь!

— Вот как? — воскликнул Хайнрих. — Стало быть, ты заранее переговорил со своими адвокатами? И почему же, позволь спросить, это не пройдёт?

— Потому что общественность ни при каких обстоятельствах не должна узнать, что мой сын психически болен. Иначе какой-нибудь шустрый газетчик тут же раскопает обстоятельства смерти Лилиан — а ты сам понимаешь, что́ ещё всплывёт следом и в каком свете предстанут компания и семья.

— Что ж… — Хайнрих снова сложил ладони. — Тогда вариант второй: Михаэль отправляется за решётку. Вступивший в силу приговор. Точка. Финал. Конец! Ты от него отрекаешься, а фирма скандал переживёт.

— Михаэль за решёткой? — вскричал Рихард. — Ты в своём уме? Ты хоть на миг представляешь, что с таким мальчиком, как он, там сделают?

— Да, бога ради! — выругался Хайнрих. — Будут насиловать его в душевой. Ну и что? Ему ведь это и так по вкусу. Пусть отсасывает сокамерникам. Полагаю, спрос на него будет немалый.

— Да ты просто скотина!

— Да, а эта скотина уже не раз спасала тебе и твоей фирме шкуру.

Рихард перевёл дух и примирительно поднял руки.

— Хорошо. Дело вот в чём: Михаэлю нужно лечение. Хорошая терапия в частном санатории — так, чтобы общественность никогда об этом не узнала. В тюрьме он погибнет жалкой смертью, и наверняка попытается наложить на себя руки.

— Какая патетика! — Хайнрих вздохнул и снова взглянул на часы.

— Позволите и мне вставить слово? — вмешался Верман. — Есть и третий вариант.

Хайнрих демонстративно отвернулся, словно опасаясь подхватить заразу.

— Если речь о том, чтобы подкупить прокурора или устранить возможных свидетелей, — знать ничего не желаю!

Верман поставил чашку рядом с аквариумом.

— Решение куда проще. Мы пускаем в ход двойника. Кого-нибудь, кто похож на Михаэля как две капли воды.

Хайнрих снова повернулся к Верману.

— И?

Рихард прищурился. Теперь Верман завладел и его вниманием.

— Вы что, не понимаете? — продолжал тот. — Мы подсунем полиции подложного Михаэля. Его отпечатков на месте преступления, разумеется, нет, и по ДНК совпадений тоже не будет. Прокуратуре, выходит, и зацепиться не за что. Они не смогут предъявить нашему двойнику обвинение, вынуждены будут его отпустить и искать настоящего убийцу.

— Это же безумие! — вырвалось у Рихарда.

— Нет-нет… — Хайнрих махнул рукой. — Продолжайте!

— А если Михаэль действительно окажется на той записи, мы с помощью экспертного заключения докажем, что это не он, — ведь выглядит он теперь несколько иначе.

— Чем дальше, тем безумнее! — воскликнул Рихард. — Это никогда не сработает! Все знают, как выглядит Михаэль.

— А вот тут я с вами не соглашусь, — возразил Верман. — Михаэль недавно перенёс первые две операции на лице. Нос стал меньше, подбородок — округлее, скулы — у́же, нависшие веки убраны. Это уже изрядно меняет облик.

— Я мальчика с тех пор ещё не видел, — задумчиво произнёс Хайнрих. — Это правда?

Рихард кивнул.

— Кроме хирурга, связанного врачебной тайной, и двух-трёх самых доверенных лиц, никто толком не скажет, как теперь выглядит Михаэль, — продолжал Верман. — Вот наш случай! Если не сейчас — то когда?

— Случай… — пренебрежительно повторил Рихард. — Как вам только могла прийти в голову подобная нелепица? Мы никогда не найдём никого, кто на него похож.

— Это не нелепица! — возразил Верман. — Я и впрямь встретил человека возраста Михаэля, схожего с ним и лицом, и сложением. Это меня и натолкнуло на такую мысль.

— А идея-то хороша! — внезапно воскликнул Хайнрих. — Так что, можно мне всё же виски?

Рихард приподнял бровь, но без дальнейших возражений направился к бару и наполнил два стакана, причём себе — двойную порцию.

— Со льдом?

— Да мне всё равно. Давай уже!

Рихард бросил в каждый стакан по кубику льда и протянул Хайнриху его виски.

— Но даже если всё это и впрямь получится, в чём я, честно говоря, сомневаюсь, план всё равно не работает, — произнёс он, когда оба сделали по глотку. — Газеты опубликуют новое, поддельное лицо Михаэля, и каждый, кто читает прессу или смотрит телевизор, будет знать, как он выглядит. Кто-нибудь да узнает этого двойника и разоблачит.

— Не беда, — добавил Хайнрих. — Я могу позаботиться о том, чтобы процесс шёл за закрытыми дверями. Ты как-никак мой шурин, а Михаэль — мой племянник. Тут у меня кое-что наклёвывается.

— Будь по-твоему. — Рихард залпом допил стакан и поморщился.

Чёрт!

Язва снова разгорелась.

— Даже если публика не увидит «лица Михаэля» и дело действительно закончится оправданием, мы потом не сможем взять и поменять этих двоих местами. Двойнику придётся жить жизнью Михаэля на свободе — и притом всё то время, пока Михаэль будет лечиться в санатории под чужим именем. А это нам с рук не сойдёт!

Верман глубоко вздохнул и опустил плечи. На это решения, видимо, не нашлось и у него.

Хайнрих провёл по губам полотняной салфеткой.

— Я понимаю, в чём загвоздка. Двойник должен обеспечить оправдательный приговор, пока твой сын лечится в частной клинике. Что ж, прекрасно. — Он улыбнулся. — Есть и четвёртый вариант.

Верман поднял глаза. Рихард тоже взглянул на Хайнриха.

— И какой же?

Хайнрих поставил пустой стакан на письменный стол.

— Нам нужно лишь позаботиться о том, чтобы двойник угодил за решётку. Там он будет под нашим контролем. Только и всего.

Рихарду это показалось и вовсе нелепым.

— И как же ты это устроишь? Хочешь принудить этого человека за чужое убийство отсидеть пятнадцать лет и каждый день в душевой подвергаться насилию — как ты только что столь красочно расписал?

— Почему бы и нет? Я…

— И кроме того! — перебил Рихард. — Как добиться обвинительного приговора, если ни отпечатки, ни ДНК с места преступления не совпадут с двойником? Тогда нужно будет признание. Нет, это всё чистое безумие!

Верман помассировал угловатый подбородок.

— Это можно устроить…

Хайнрих ткнул в его сторону пальцем.

— Вот это мой человек! — Затем поднял ладонь. — Но я не желаю никогда знать, какими средствами он этого добьётся.

Верман снова взял слово:

— Разумеется, всё зависит от того, сумеем ли мы подсунуть полиции, уголовному розыску и прокурору двойника, который правдоподобно сыграет роль Михаэля. И его придётся снабдить всеми сведениями, которыми мы располагаем. Как о преступлении, так и о жизни Михаэля.

Рихард почувствовал, как у него вытягивается лицо.

— Невозможно!

— И всё же он прав, — возразил Хайнрих. — Это наш единственный шанс.

Рихард сглотнул горький привкус изжоги.

— Сколько у нас дней, прежде чем они арестуют Михаэля? Как думаешь?

Хайнрих пожал плечами.

— Смотря по обстоятельствам. Двое суток, если повезёт — трое-четверо.

Рихард и Хайнрих одновременно посмотрели на Вермана.

Тот покачал головой.

— Если возьмусь за поиски прямо сейчас, возможно, и удастся всё устроить вовремя. Но потом мне потребуется ещё не меньше трёх суток, чтобы натаскать двойника.

— При всём уважении к вашим способностям, — сказал Рихард. — И, видит Бог, я знаю, на что вы способны, — но как вы вообще намерены это осилить?

— Это уж моя забота, господин фон Коттен, — ответил Верман.

В его глазах вспыхнуло то самое честолюбие, с которым он с благодарностью принимал любой новый вызов, и Рихард знал: под давлением Верман работает лучше всего.

Если кто и справится — то только он.

— Во всяком случае, можете полностью на меня рассчитывать. Все встречи в ближайшие четыре дня я отменяю. А о деньгах не беспокойтесь: в течение сорока восьми часов я сумею сделать ликвидной любую сумму, в какую обойдётся это маленькое предприятие.

Хайнрих поднял руку.

— Прежде чем вы двое, голубчики, начнёте обсуждать детали, дайте мне уйти. Я об этом ничего знать не хочу. Я позабочусь, чтобы арест Михаэля оттягивали как можно дольше — выиграю вам время. И ещё об одном деле я тоже похлопочу…

Рихард и Верман вопросительно посмотрели на него.

Хайнрих усмехнулся с лукавством.

— Если наше маленькое предприятие, как ты его назвал, должно сработать и при этом выглядеть достоверно, нам нужен чертовски хороший адвокат — с богатым опытом, но такой, чтобы завалил процесс. Чтобы двойник действительно угодил в тюрьму. И на эту роль у меня уже есть кое-кто на примете.

— И кто же это, позволь спросить?

— Воспитанница Островского. Превосходная защитница по уголовным делам.

— А если она всё-таки справится? — заметил Рихард.

— Что ж, тогда нашему двойнику — как ты только что и намекнул — придётся всё же сделать признание. — Хайнрих улыбнулся. — Так что наша адвокатесса в любом случае проиграет.

После рассказа Фло они с Эвелин долго сидели на деревянной скамейке и молча смотрели на воду.

Наконец он повернулся к ней.

— Ты замёрзла, — заметил он. — Пойдём обратно?

— Да. — Она беспокойно огляделась.

— Что с тобой?

— Со вчерашнего дня меня не отпускает чувство, будто за нами следят, — призналась она: лгать Фло ещё раз ей не хотелось.

Он усмехнулся.

— Это всё оттого, что мы сами себя накручиваем теориями заговора.

— Возможно, ты и прав.

Она поднялась — ноги затекли и плохо слушались.

— То есть ты в самом деле допускаешь, — повторила Эвелин, когда они уже шли назад по набережной Дунайского канала, — что родной отец Михаэля мог нанять двойника, который отправится за решётку вместо его сына, а самого сына — по каким бы то ни было причинам — держат подальше от посторонних глаз?

Фло кивнул.

— Мне это представляется единственным правдоподобным объяснением. И вот почему: Рихард фон Коттен должен был первым понять, что задержали вовсе не его сына. Однако этого не случилось. Стало быть…

Эвелин задумалась. Да, пожалуй, сейчас это и впрямь единственное логичное объяснение всему, что происходит.

— Если так, значит, до сих пор мы шли по ложному следу. Получается, Рихард фон Коттен вовсе не собирается повесить убийство на ненавистного сына — как я полагала с самого начала, — а наоборот: пытается его спасти!

— И тогда твой визит в его библиотеку был всего лишь спектаклем, разыгранным для тебя одной, — подхватил Фло. — На самом деле он сына любит.

— Потому-то на его письменном столе и стояли те фотографии — сына и дочери. Видимо, он попросту забыл их убрать.

— Дочери? У Михаэля есть сестра? — переспросил Фло.

— Была. Её звали Кристина, она погибла в четыре года — несчастный случай, — рассеянно проговорила Эвелин.

Мысленно она всё ещё пыталась осмыслить чудовищность того, к чему вела их догадка. Скорее всего, меня просто использовали — заставили вести заведомо проигранную битву, пока невиновный подзащитный подставляет голову за настоящего убийцу.

— Меня здорово провели, — подытожила она.

— Нас здорово провели, — поправил её Фло.

Что верно, то верно.

— А это значит, что отпечатки на бутылке шампанского, которые мы до сих пор не могли никому приписать, принадлежат настоящему Михаэлю Коттену, — внезапно осенило её.

Фло вынул руки из карманов и подышал в сложенные ладони.

— Да… и это значит, — пробормотал он, — что настоящий Михаэль до сих пор на свободе. И с большой вероятностью — он и есть убийца.

Поднялся холодный ветер, и по спине Эвелин пробежал озноб.

Остаётся один вопрос: где же он прячется?

В четыре часа дня в Лейпциге трудно было сказать наверняка, зашло уже солнце или нет. На горизонте, во всяком случае, ещё мерцала последняя серая полоса облаков, темневшая на глазах. И день угасал таким же, каким пришёл: ледяным, ветреным и хмурым.

Пуласки припарковался перед гаражом Хинце и теперь ждал у входной двери, когда хозяйка ему откроет. Прошло порядочно времени, прежде чем она появилась на пороге. Как и накануне, в дом его не пригласили — но сегодня это уже не удивляло.

— Я привёз вам вещи вашего мужа, которые криминальная полиция вернула, — начал Пуласки.

И, словно в подтверждение, приподнял спортивную сумку с эмблемой лейпцигской полиции.

Фрау Хинце не шевельнулась, и он поставил сумку на порог. Так ей пришлось бы хотя бы отодвинуть её, прежде чем закрыть дверь. А оставить дверь нараспашку было невозможно — с раннего утра держался крепкий мороз.

— Благодарю.

Больше она не сказала ничего. Лицо её застыло, точно каменное.

— Обычно вещи забирают в комиссариате, но я решил завезти их сам.

— Очень любезно с вашей стороны. — Фрау Хинце едва скользнула взглядом по сумке. — И что же там?

— Бумажник, водительские права, очки, записная книжка, мобильные телефоны, а также кое-что из машины вашего мужа, — перечислил Пуласки. — Обручальное кольцо, цепочка…

— Мобильные? — переспросила она.

— Да, у вашего мужа их было два. Один лежал в мотеле, второй — в бардачке машины.

— Вы в них заглядывали?

— Я нет, но коллеги из уголовного розыска — да. Они разблокировали оба аппарата и проанализировали данные. Насколько мне известно, ничего интересного не обнаружено.

Пуласки откашлялся. Фрау Хинце по-прежнему молчала, и он продолжил:

— Дело со вчерашнего дня окончательно закрыто. Официальная причина смерти — несчастный случай. Я просто хотел вам это сообщить.

Фрау Хинце упорно молчала.

— Вы обдумали моё предложение — заказать частное вскрытие?

— Обдумала. — Она кивнула. — Но, как вы сами сказали, это был несчастный случай.

Что ж, значит, на этом и всё.

Пуласки уже отвернулся и собрался уходить, когда услышал, как фрау Хинце глубоко вздохнула.

— Ещё одно, — произнесла она. — Я просила вас больше не присылать сюда вашу дочь.

— Ясмин здесь? — Пуласки невольно обернулся к гаражу, где стоял эндуро Нины.

Видимо, девочки опять вместе.

— Да, здесь, хотя я просила её не привозить. Я вам не приют для беженцев, а моя дочь — не нянька для чужих детей, которые к тому же дурно на неё влияют. Нине лучше бы сосредоточиться на учёбе и заняться бухгалтерией.

Приют для беженцев? Дурное влияние? Пуласки решительно не нравился тон, которым с ним говорили.

— Вы слышали, что я сказала? — спросила она.

— Слышал. Громкости хватало. Но моей дочери семнадцать, она уже не ребёнок, — отозвался он, изо всех сил сохраняя ровный тон. — Я её никуда не «присылаю» и никуда не «привожу». Она взрослая и сама выбирает свой путь. А если вам не по душе, что наши дочери дружат, говорить вам следует не со мной, а со своей дочерью.

Фрау Хинце задохнулась от возмущения.

— То есть вы её отсюда не уберёте?

Уберёте? Ну и формулировочка.

— Нет, я её с собой не заберу. Доброго вечера.

Пуласки развернулся и направился к машине.

За спиной хлопнула входная дверь. Он оглянулся: сумки на пороге уже не было.

Открывая машину, он заметил, как на втором этаже за окном комнаты Нины дрогнула занавеска. В комнате горел свет, и он различил силуэт лохматой головки Ясмин.

За последние дни его представление о дочери сильно переменилось. То, что она бывает невероятно упряма, если в чём-то убеждена, он знал давно. Новым было другое: он начал это ценить — и даже втайне этим восхищаться.

Главное — не упустить вожжи из рук.

Ясмин дождалась, пока отец сядет в машину и уедет, и только тогда задёрнула занавеску. В комнату на цыпочках вошла Нина.

— О чём они говорили? — шёпотом спросила Ясмин.

— Я расслышала не всё, но мать хочет, чтобы ты ушла. Только, видно, духу не хватает выставить тебя самой.

Ясмин кивнула.

— Наверное, мне и правда лучше уйти. Отец сегодня утром со мной говорил. Сказал, что вмешиваться не намерен и больше не станет ничего навязывать. Что я сама должна понимать, как лучше.

— А лучше всего — чтобы ты была у меня, — невольно вырвалось у Нины.

— Но твоя мать…

— Моя мать! — презрительно повторила Нина. — Я…

В этот миг снизу, через пролёт лестницы, донёсся крик:

— Нина! Спустись!

— Чёрт побери! — прошипела Нина. — Жди здесь.

Она развернулась и побежала вниз.

Следующие пять минут Ясмин слушала из комнаты бурную ссору матери с дочерью. Конфликт обострился, когда фрау Хинце бесцеремонно вытряхнула содержимое спортивной сумки прямо в мусорное ведро.

— Ты что, просто так выбрасываешь папины вещи?! — крикнула Нина.

— Вот, пожалуйста. Посмотри сама. Есть здесь хоть что-нибудь твоё?

— Нет.

— Ну вот. Стало быть, я имею полное право поступать с этим так, как считаю нужным.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь знать, почему он так с тобой поступил и с кем встречался.

— Твой отец изменял мне направо и налево! Этого что, мало?! — кричала мать. — Чего ты от меня ждёшь? Что меня это будет волновать?

— Хотя бы для начала! Но ты всё вытесняешь. Однажды ты пожалеешь, что не довела это до конца.

Тон становился всё резче, и Ясмин уже готова была спуститься, попрощаться с фрау Хинце и уйти — лишь бы из-за неё не вспыхнула ещё большая ссора.

— Ты такая холодная и озлобленная, — бросила теперь Нина матери. — Неудивительно, что у отца была другая!

— Замолчи!

— Тебя ведь волнует только одно — чтобы никто не узнал о его измене.

— Замолчишь ты, наконец?! — заорала мать.

— Тебе же всё равно — убили его или это был несчастный случай! Страховка всё равно заплатит в любом случае! И это для тебя глав…

И тут раздался хлёсткий звук пощёчины.

Ясмин вздрогнула. Чёрт. Нина замолчала.

— Я сейчас ухожу к подруге, — произнесла фрау Хинце совершенно бесстрастно. — И когда я через час вернусь, этой девицы в моём доме быть не должно. Ты меня поняла?

— Почему? — голос Нины звучал жёстко.

— Потому что она наводит тебя на дурные мысли. Подстрекает.

— А, понятно. И из-за этого рушится твой уютный мирок.

— Я не намерена больше с тобой об этом спорить!

На этом разговор оборвался. Ясмин услышала, как мать вышла из дома. Внизу хлопнула входная дверь.

Вскоре наверху послышались шаги. Через мгновение Нина уже стояла в комнате, засунув руки в карманы. Щека её горела, но глаза оставались сухими. Зато в этих глазах сверкало столько ярости, что у Ясмин отнялся язык.

— Ты молодец, — наконец выдавила Ясмин.

— Накипело.

— Тебе не обязательно быть такой же жёсткой, как она.

Взгляд Нины оставался ледяным.

— На самом деле она вовсе не такая железная, какой хочет казаться. Сегодня ночью я слышала, как она часами рыдала.

— И ты к ней не подошла?

— А она ко мне подходит? — отрезала Нина.

Её взгляд сделался совсем стеклянным.

— А сама ты не плачешь? — удивилась Ясмин.

Вместо ответа Нина лишь на мгновение крепко зажмурилась.

— Я как раз думала: как ты вообще так спокойно всё это переносишь, — пробормотала Ясмин.

— Боюсь, если один раз начну, уже не смогу остановиться. Знаешь…

Нина осеклась, взгляд её стал отсутствующим. Казалось, она хотела сказать что-то ещё, но передумала.

— Нина… если ты когда-нибудь захочешь поговорить о том, что́ ты на самом деле чувствуешь, и обо всём таком…

— Спасибо. Но сейчас не могу. Сначала мне нужно узнать, что́ на самом деле случилось с папой.

Со вздохом она вынула руки из карманов. В одной у неё оказался серебристый смартфон.

— Это лежало на комоде.

В другой — чёрный кнопочный телефон и смятая визитная карточка.

— А вот это мать выбросила. Я нашла в мусорном ведре.

Ясмин узнала логотип лейпцигской уголовной полиции. Это была визитка её отца.

Нина сунула карточку в задний карман и бросила телефоны на кровать.

— Так. Папин мобильник у нас. Целых два. И у нас есть час, потом я отвезу тебя домой. Что будем с этим делать?

— Смотря что ты задумала, — отозвалась Ясмин.

— Я хочу лицом к лицу встретиться с этой загадочной женщиной и спросить её, почему мой отец из-за неё изменил матери и поставил под удар семью. — Нина кивнула на телефоны. — Так что будем делать? Полиция якобы ничего там не нашла.

Ясмин взяла серебристый смартфон. Похоже, полиция уже сняла блокировку. Она открыла список последних звонков. Все номера были подписаны, и большинство из них Нина опознала как друзей, соседей, родственников или коллег отца.

— А того симпатичного стажёра с каштановыми кудрями, который прошлым летом возил твоего отца в офис, тут нет?

Нина зло сверкнула глазами, потом пробежалась по именам.

— Нет, нету. Не густо. Давай посмотрим второй.

Чёрный кнопочный телефон был старой модели, куда проще. Ясмин попыталась его включить, но аккумулятор оказался разряжен.

— Сначала надо зарядить.

Нина подключила телефон к подходящему шнуру и включила.

— Предоплаченный? — спросила Ясмин.

Нина потыкала по кнопкам.

— Да. Зачем он ему?

Ясмин подняла на неё глаза и закатила их.

— А ты как думаешь, зачем у него был такой телефон? Незарегистрированный? Ну?

— Чтобы мать не узнала о некоторых разговорах? — заключила Нина. — Но в полиции же сказали — ничего интересного там нет.

— Зато смотри: все эти номера на SIM-карте сохранены без имён. У всех — либо лейпцигский код, либо код области. И ни один не повторяется.

Ясмин нажала «вызов».

— Ты что делаешь?! — зашипела Нина.

— Звоню. Тихо!

Она ждала. Нина опустилась рядом на кровать, и они вместе прислушались.

После пятого гудка ответил женский голос:

— Эскорт-сервис «Лейпциг-Восток». Слушаю вас?

— Ох, простите, я ошиблась номером, — растерянно пробормотала Ясмин и сбросила вызов.

— Чёрт! — ругнулась Нина.

— В самом прямом смысле слова, — поддакнула Ясмин.

Нина уставилась на неё с ужасом.

— Ну ты и дура!

В следующие десять минут они обзвонили все неизвестные номера, и довольно скоро у них был список с названиями абонентов. Все они принадлежали заведениям известного толка. Elite-Service, «Хостесс-эскорт Deluxe», «Лауфхаус Luxury» и так далее.

— Мой отец был настоящим козлом, — подытожила Нина после паузы и задумчиво уставилась в окно.

Тем временем Ясмин сверяла список звонков с выпиской по карте American Express герра Хинце.

— Каждый из этих звонков сделан в тот день, когда твой отец бронировал номер в мотеле.

Нина по-прежнему смотрела в окно.

— То есть он покупал себе спутницу и вёз её в мотель. Только вот по его тайной кредитке нет ни одного платежа этим агентствам.

— И? — Ясмин пожала плечами.

— Почему он не оплачивал и дам с той же карты, как мотели?

— Скорее всего, заезжал к банкомату и расплачивался наличными.

Нина посмотрела на неё и скривилась так, словно её вот-вот стошнит.

— Пусть это и была тайная карта, ему, видимо, всё равно казалось рискованно, — продолжала рассуждать Ясмин. — Прости, что я это говорю, но твой отец был на редкость осторожен.

— Ты к чему?

— Он каждый раз звонил в другой сервис и ехал в другой мотель. Похоже, в этих мотелях он не всегда был с одной и той же женщиной — каждый раз заказывал новую. Знаешь, что это значит? У твоего отца не было любовницы. Просто всякий раз — разные женщины, которым он платил за вечер.

— От этого не легче.

— Нам нужно отдать эти данные в полицию.

Нина резко выпрямилась.

— Зачем? Всё равно это был несчастный случай. К тому же, если такое выплывет наружу, это позор и унижение для отца — задним числом.

— Но одна ты не отыщешь ни одну из этих женщин, чтобы спросить, почему он изменял твоей матери.

— Мне и нужно поговорить только с последней, с которой он был. Этого хватит.

— Только вряд ли он ей рассказал, почему встречается… — С последней!

Ясмин осеклась и задумалась. Тут что-то, что мы упустили. Мысль была буквально на кончике языка.

— Ты чего? — насторожилась Нина. — У тебя такой вид…

— Тс-с! — Как там было? — Поняла! — вдруг вскрикнула она и схватила телефон.

— Что? — Нина с любопытством взглянула на неё.

— В тот вечер, когда твой отец погиб, он не звонил ни в один эскорт-сервис. На этом телефоне в тот день нет ни одного звонка. Смотри! — В доказательство она протянула ей аппарат. — Так откуда же тогда взялась его спутница?

Азарт Ясмин мгновенно передался Нине.

— Это значит, что он договорился с этой женщиной заранее — что встретятся именно там.

— Или встретил её где-то ещё и потом захватил с собой, — предположила Ясмин.

— Нам нужно знать, где он в тот день побывал — везде.

— В своём офисе, а потом — в каком-то заведении, — вспомнила Ясмин рапорт, который тайком прочитала в ноутбуке отца.

— Country & Beat Club? — спросила Нина.

— Да, точно! — кивнула Ясмин.

— Это напротив его фирмы. Они с коллегами обычно ходили туда обедать или после работы — выпить. — Нина взглянула на часы. — Уже почти полшестого. Мать скоро вернётся.

— Хорошо, отвези меня домой, — вздохнула Ясмин.

— Да, но сначала заедем в Country & Beat Club.

Вскоре после захода солнца Эвелин выехала из подземного гаража своего дома. Поиски парковки в Вене всякий раз грозили нервным срывом, а платные зоны кратковременной стоянки разоряли едва ли не вчистую, — поэтому по городу она передвигалась исключительно метро, трамваем или такси. Но за пределы Вены — всегда за рулём.

И в этот раз на ней не было ни джинсов, ни анорака[35]: тёмно-синяя блузка, брючный костюм, пальто, в ушах серьги, длинные светлые волосы заплетены в косу и подняты узлом — как всегда перед важной встречей.

Дорога вела её на юг от города, в Лаксенбург[36] — равнинную лесистую местность с парками, кафе-мороженым и большим прудом, по которому летом сновали стайки катамаранов. Сейчас пруд, разумеется, был закрыт для прогулок, заведения стояли запертые, а над посёлком моросил мелкий дождь, оставлявший на асфальте скользкую плёнку. Уличные фонари уже горели.

Эвелин то и дело машинально поглядывала в зеркало заднего вида, но так и не сумела понять, следует ли за ней кто-нибудь. Она обогнула дворцовый парк с тыла, поднялась по Хюгельгассе[37] на небольшой пригорок, где стояло одно-единственное крупное здание — клиника Нагорски.

Двухэтажная, белая, с множеством окон и балконов, с бесчисленными соединительными корпусами, расставленными по-бунгальному. Некоторые покоились на сваях. Фонари соседней парковки заливали клинику тусклым светом.

Эвелин вошла внутрь, отметилась на ресепшен и попросила о встрече с заведующей или с кем-нибудь из её помощников.

Доктор Нагорски, заведующая, действительно ещё была на месте и обещала уделить ей время — правда, через несколько минут. Их Эвелин скоротала за чашкой чая в одной из переговорных.

Она понимала: визит, скорее всего, мало что даст, но эта клиника оставалась единственной её зацепкой. Михаэль Коттен, или как там в действительности звали её подзащитного, в самой первой беседе обмолвился, что свои первые операции на лице делал именно здесь, у Нагорски. Конечно, и это могло оказаться очередной ложью, но в том числе ради проверки она и приехала — выяснить, сказал ли он правду хотя бы об операции.

Эвелин выглянула в окно: её машина стояла в круглом пятне фонарного света. На крыше сидела одинокая ворона и каркала в ночь.

Потом Эвелин повернулась к стенду во всю высоту стены, где в хронологическом порядке, с указанием годов, были перечислены важнейшие вехи клиники. Согласно стенду, основательница родилась шестьдесят пять лет назад, изучала медицину, а само заведение открыла тридцать лет назад. С тех пор почти ежегодно клиника удостаивалась наград за выдающиеся, впервые в мире проведённые операции. А по подобранным цитатам знаменитостей — большинство из них даже Эвелин знала по именам — нетрудно было судить, какой репутацией здесь дорожат.

Едва она допила чай, как дверь отворилась и в комнату вошла высокая стройная дама лет шестидесяти пяти, со слегка оранжевыми, начёсанными вверх волосами. Эвелин тотчас отметила модные очки для чтения в тон причёске — тоже оранжевые, длинные ресницы, помаду и румяна на щеках.

Несмотря на время года, женщина была покрыта загаром и нисколько не скрывала под глубоко расстёгнутой блузкой морщин на шее — их прикрывала разве что нитка жемчуга.

— Доктор Эвелин Майерс? — Дама шагнула навстречу и поздоровалась крепким рукопожатием. — Нагорски, — представилась она, опустив академический титул. — Чем могу быть полезна?

— Ваша администратор, должно быть, уже передала: я адвокат и хотела бы поговорить о моём подзащитном.

— Разумеется. — Нагорски указала на стол для переговоров, окружённый несколькими стульями. — Прошу.

Они сели, и Эвелин принялась рассказывать о подзащитном, пока не называя его имени: он уже находится в следственном изоляторе и подозревается в убийстве Йоханна Вульфа.

Нагорски кивнула — судя по всему, об этом деле она знала из прессы.

— Но если он сделал признание, — заметила она, когда Эвелин умолкла, — к чему вообще судебное разбирательство? — И принялась поигрывать золотой цепочкой на запястье.

Эвелин улыбнулась, скользнула взглядом по длинным красным ногтям собеседницы и снова подняла глаза.

— Даже если против обвиняемого говорит решительно всё и он сам признал вину, дело всё равно доходит до процесса. И присяжные, и профессиональные судьи обязаны выслушать все доказательства. А наличие признания вовсе не означает, что оно соответствует действительности и получено законным путём.

— Понимаю. — Нагорски улыбнулась в ответ.

Эвелин подалась вперёд.

— Вам знаком некий Михаэль Коттен?

Не успела Нагорски ответить, как в дверь постучали.

— Войдите! — отозвалась она.

В переговорную вошёл молодой человек с пачкой брошюр под мышкой. Он коротко кивнул Эвелин, приблизился к столу и разложил макеты перед Нагорски.

— Что скажешь, Оливия, берём синий вариант?

Эвелин покосилась на флаеры. Рекламные буклеты с фотографиями «до» и «после» — женщин, которым, по совести говоря, никакая пластика и не требовалась.

Нагорски постучала ногтем по столешнице и сосредоточенно сдвинула брови.

— Текст в жёлтом варианте звучит так, словно мы готовы выпрашивать каждую клиентку любой ценой. Это никуда не годится. Мы всё-таки предлагаем элитарный продукт.

— Хорошо, тогда…

— Однако… — пробормотала Нагорски, — снимки в жёлтом всё же лучше. Нам нужны довольные клиентки, а не разочарованные дамы с лицами, как старый утюг. Успеешь внести правки сегодня?

— Конечно.

Похоже, ассистент давно привык к её резкому тону. Он уже собирался уйти с буклетами.

— И исправь опечатку! «Эстетическая хирургия» пишется через «th».

Тот уставился на брошюру.

— Так ведь так и стоит.

— Да, но не там, где надо. «Th» должно быть в начале.

Ассистент кивнул Эвелин и исчез.

Нагорски подняла взгляд.

— На чём мы остановились? Ах да. Михаэль фон Коттен. Сожалею, но здесь я ничем не могу вам помочь. Любые сведения подпадают под врачебную тайну.

Теперь улыбнулась Эвелин.

— Понимаю. Только одно мне кажется странным. Я ведь не спрашивала, его ли вы лечащий врач, — лишь о том, знаком ли он вам.

К тому же я ни словом не обмолвилась об этой частице «фон» в его фамилии.

Указывать на это собеседнице не было нужды — её лицо уже окаменело.

— Значит, всё-таки правда: Михаэль Коттен перенёс операцию в вашей клинике, — настаивала Эвелин.

Нагорски упорно молчала.

Эвелин перечислила все вмешательства, о которых Михаэль рассказывал при первой встрече, но и это не вызвало ни малейшего отклика.

— Для процесса моего подзащитного крайне важно установить, что именно он у себя изменил, — солгала она.

— У вас есть судебное постановление?

— Нет, не имею, — призналась Эвелин. — Но ваши показания помогли бы и мне, и защите.

— Если он сознался, значит, он убийца, — отрезала Нагорски. — Вы же не всерьёз надеетесь, что я стану помогать выгораживать преступника?

Эвелин вздохнула.

— Убийцей он станет лишь после того, как его осудит вступивший в законную силу приговор.

— Избавьте меня от юридической казуистики, — оборвала её Нагорски. — Даже если бы я хотела вам помочь — а это не так, уже хотя бы из моральных соображений, — я была бы связана врачебной тайной.

Ого, как пафосно. «Из моральных соображений» — будто мы тут соревнуемся за место в Книге рекордов Гиннесса: у кого выше нравственные принципы. И это — в клинике пластической хирургии!

— Я прекрасно вас понимаю, — сказала Эвелин с улыбкой; ложь, к её собственному удивлению, далась без труда. — И всё же позвольте хотя бы мельком взглянуть на карту — только на снимки, как Михаэль Коттен выглядел до операции и после.

Нагорски недоумённо нахмурилась.

— Каков он после операции, вы и сами должны знать, раз он ваш подзащитный, — разве что он являлся к вам с мешком на голове.

— Нет, не являлся.

Но именно в этом-то и весь вопрос! Как сейчас выглядит настоящий Михаэль?

— А каков он был прежде… — Нагорски сложила руки. — Тут уж вам придётся заручиться письменным согласием подзащитного, чтобы я открыла карту. Только сомневаюсь, что вы такое согласие получите.

— Почему?

— Почему? — недоверчиво повторила Нагорски. — Если человек желает изменить форму лица, на то у него веская причина. В конце концов, хирургическое вмешательство — это изменение личности, по крайней мере внешней. И причина обыкновенно столь глубока, что клиент не хочет, чтобы кто-либо когда-либо снова увидел его прежнее, порой ненавистное ему самому «я».

— Это и про Михаэля Коттена тоже?

— Он ваш подзащитный. Вот и спросите.

Эвелин достала из сумки копии фотографий, сделанных полицией после задержания, — анфас и в профиль.

— Это он?

Нагорски даже не потрудилась взглянуть.

— Без комментариев. Лишь с согласия пациента. В противном случае я обязана хранить молчание.

— Но…

— К сожалению, ничем не могу вам помочь. — Нагорски поднялась и разгладила юбку. — Всего вам доброго.

Эвелин шла по почти пустой парковке к своей машине. Тьма уже сгустилась окончательно, лишь фонари дробились в дождевых лужах.

Не сказать чтобы визит вышел совсем уж бесплодным, — пыталась убедить себя Эвелин. Михаэль действительно здесь был! Но старая карга даже не взглянула на его фотографию, а ведь именно её реакция была так важна.

К тому же доводы Нагорски — будто из моральных соображений она не желает помогать предполагаемому убийце — звучали слишком наигранно. По сути, заведующая отмела все вопросы подряд.

С чего бы это? По какой причине она так оберегает этого, казалось бы, случайного пациента? Складывалось ощущение, будто она… кто?

Эвелин замерла.

Будто она — кто? Его родственница?

Она мысленно вернулась к истории клиники, изложенной на стенде в переговорной.

Ну конечно!

Визит ассистента. «Что скажешь, Оливия, берём синий вариант?»

В памяти всплыли слова Михаэля: «Оливия, сестра моей матери, руководит медицинским центром».

И возраст подходит. Шестьдесят пять!

Если догадка верна, то Оливия Нагорски, скорее всего, урождённая фон Коттен, представительница династии фон Коттенов — и тётка Михаэля! Тогда становится ясно, почему у неё прежде машинально вырвалась дворянская приставка, хотя во всём прочем она была так осторожна.

Эвелин поспешно открыла машину, села за руль и включила свет в салоне. Затем извлекла из бардачка полицейские материалы дела, нашла анкетные данные в протоколах допросов и достала оттуда же блокнот.

Карандашом она набросала родословное древо, отыскала в документах дату рождения Оливии — та совпадала со сведениями из хроники клиники — и обнаружила, что у Оливии есть даже взрослый сын, тоже врач.

Вот оно!

Эвелин подняла глаза и сквозь лобовое стекло посмотрела на клинику. В тот же миг в переговорной погас свет.

Ты прикрыла собственного племянника!

Эвелин готова была дать голову на отсечение: клан фон Коттенов что-то скрывает. А её подзащитный, которому отведена роль двойника, отправляющегося за решётку, — жертва.

Но как помочь тому, кто добровольно сделал признание?

И ещё одно — то, что только сейчас дошло до неё. Эвелин задумчиво постукивала карандашом по рулю.

Второе следствие из всего этого! Никто не может точно сказать, как настоящий Михаэль выглядит сейчас. Только лечащие врачи.

А соответствующие документы лежат в этой самой клинике. И Эвелин не сомневалась: после её разговора этой же ночью они исчезнут бесследно.

«Country & Beat Club» напротив фирмы Хинце был скорее помесью кафе и шикарного бара, чем рестораном. Днём здесь подавали комплексные обеды — Ясмин разглядела это на разноцветном светящемся табло, — но сейчас, в начале седьмого, до них уже никому не было дела.

Зато ожил бар: гости сидели у стойки или играли в соседнем зале на одном из трёх бильярдных столов. Всё негромко, без суеты, сдержанно.

Заведение было выдержано в светлых тонах. По стенам тянулись зеркала и фотографии знаменитых диджеев, побывавших здесь когда-то, — некоторых Ясмин даже узнала. Посетители — почти сплошь мужчины за тридцать — на миг прервали разговоры и уставились на девочек, едва те переступили порог и огляделись.

— Сюда твой отец захаживал после работы? — прошипела Ясмин так тихо, что Нина едва её расслышала.

Из настенных колонок лился свежий ремикс какого-то модного диджея.

— С каждым днём открываю в нём всё новые стороны, — растерянно отозвалась подруга.

Они подошли к стойке и облокотились о светлое дерево, на котором выстроились мисочки с арахисом. Всё выглядело безупречно чистым, и всё же Ясмин ни за что не сунула бы туда руку.

Бармен был в белой рубашке с чёрными подтяжками.

— Алкоголь только с восемнадцати, — буркнул он.

— Так ведь уже десять минут седьмого, — нахально парировала Нина.

— Очень смешно, малышка. Чего вам?

— Две «Колы Зеро», — поспешно вставила Ясмин, пока подруга не успела снова съязвить и не вылетела вместе с ней на улицу.

К тому же на что-то другое им и так не хватило бы: цены на коктейли, выведенные пёстрыми буквами на зеркале напротив, кусались будь здоров.

Когда бармен принёс напитки — всё-таки в высоких бокалах, с трубочкой и долькой лимона, — Нина вытащила телефон и протянула ему фотографию.

— Это мой отец. Три дня назад он был здесь. Не помните, он приходил с женщиной? И если да — как она выглядела?

Ясмин беззвучно перевела дух. Сама она не стала бы рубить с плеча, но Нина, похоже, не собиралась терять время.

Бармен свёл брови.

— А с чего ты взяла, что я вообще работал в тот вечер?

— А вы работали?

Он на мгновение задумался, стоит ли отвечать всерьёз. Наконец кивнул.

— Да, я знал твоего отца. Клаус Хинце. Часто заглядывал к нам в обед. Полиция меня уже расспрашивала, но я не помню, как выглядела его спутница. Народ здесь снуёт без конца. Ты Нина?

Она удивлённо кивнула.

— Он часто о тебе говорил. Мне очень жаль, что так вышло. Держись, малышка. А мне пора, кола за счёт заведения.

Он отвернулся и принялся цедить пиво из крана. Нина уронила плечи и грустно посмотрела на Ясмин.

— На минуту я и правда поверила, что мы хоть на чуточку умнее полиции. Кажется, ошиблась.

— Не ошиблась, — сказала Ясмин.

— Что? Хватит так ухмыляться!

— Ты что, его не услышала? Он не помнит, как выглядела спутница твоего отца. Значит, спутница в тот день у него всё-таки была!

Глаза Нины округлились. Она невольно огляделась.

— Осталось только найти кого-нибудь, кто их видел и сможет её вспомнить.

— Ты что, собираешься опросить всех мужиков в этом клубе?

— Если придётся.

Нина соскользнула с табурета.

Господи! Она так отчаянно хотела отыскать эту женщину, что готова была даже выставить себя на посмешище. Но дело было не только в этом. Ясмин вспомнила предупреждение отца: то, что они затеяли, опасно.

— Что такое? — спросила Нина.

— Ничего. — Ясмин потянулась к телефону. — Я позвоню отцу.

— Чёрт, он же…

— Нет! — перебила её Ясмин. — Я обещала ему, что мы не будем шнырять сами по себе, потому что это может оказаться слишком рискованным. За последние дни я ему достаточно наврала, так что сейчас просто скажу, что мы здесь.

— Да всё в порядке. — Нина примирительно подняла ладони. — Я только хотела сказать, что звонить уже незачем. — Она кивнула в сторону входа. — Он как раз…

Ясмин обернулась.

В дверях стоял её отец.

По дороге домой из клиники Оливии Нагорски у Эвелин зазвонил мобильный. На дисплее высветился номер Фло. Она тут же приняла вызов.

— Ты ещё в офисе? — раздалось из динамика.

Эвелин рассказала, откуда едет и что успела узнать.

— Теперь я как никогда уверена в версии с двойником — и в том, что тётка Михаэля в этом замешана.

— Поэтому и звоню. Можешь заскочить ко мне?

— А твой сосед?

— Я его сплавлю. Поторопись!

Через полчаса она припарковалась у его гаража и поднялась в квартиру на пятом этаже. Повесив пальто и пиджак на вешалку, поморщилась.

— Здесь пахнет… как в зоопарке.

— Это ёжики и летучие мыши. В соседней комнате, в обувных коробках. Спят.

— И что ты с ними делаешь?

— У ежат слишком мало веса для спячки. Подкармливаю до весны.

— Молоком?

Фло рассмеялся.

— Нет, молока им нельзя. Беру кошачий корм.

Эвелин сбросила туфли.

— А летучие мыши? Висят по ночам у тебя на потолке в спальне?

Он ухмыльнулся.

— Эти тоже сидят в коробках. Кое-кто ранен: слишком рано вышли из спячки и попадали наверху, на крыше, в почти пустой бассейн. Другие забились под поленницу, а когда дворник тащит дрова в дом, чтобы растопить камин, просыпаются. Хочешь взглянуть? Они милые.

— Нет, спасибо. Так зачем ты меня позвал?

— Я весь день думал над нашей версией.

Он провёл её в гостиную. Из колонок гремел рок.

— Ты слушаешь хеви-метал?

— Мой сосед — фанат «Металлики». А я эту дрянь терпеть не могу.

Фло подхватил пульт от CD-проигрывателя и убавил звук. В этот момент из ванной вышел татуированный парень с густой чёрной бородой. На нём были только трусы и футболка с «Металликой».

— Добрый вечер, — поздоровался он с немецким акцентом, бесцеремонно прошёл мимо Эвелин, влез в широкие чёрные кожаные штаны и натянул свитер. — Какая там погода?

— Холодно, моросит, — ответила она.

— Фло, можно я возьму твой мотоцикл?

— Бери.

Фло сунул руку в карман и кинул ему связку ключей. Тот поймал её не глядя, вышел в прихожую и нырнул в кожанку Фло.

С татуировками, бородой и в коже он смахивал на нечто среднее между хипстером и недо-рокером. У Эвелин почему-то возникло чёткое ощущение, что, при всём своём нарочито «только что из постели» виде, он придирчиво следит, чтобы шампунь для бороды был веганским, без глютена и лактозы и непременно из сертифицированной торговли Fairtrade.

Когда за ним захлопнулась дверь, Эвелин с изумлением посмотрела на Фло.

— Что он изучает?

— Ни за что не угадаешь. Архитектуру. Из Штутгарта, на семестре по обмену. Уже на финишной прямой и собрал несколько премий за свои проекты.

— И как ты с ним уживаешься?

Фло пожал плечами.

— Нормально, но он остаётся всего на неделю. В апреле въезжает кто-то новенький. С медицинского факультета в Барселоне, до лета. Она была в полном восторге, когда увидела фотки моих летучих мышей.

Не сомневаюсь!

— И сколько ты с них берёшь в месяц?

— Берёшь? — переспросил он. — Они ничего не платят. — Он кивнул на монитор. — Я разместил объявление на университетской платформе — «Easy-Wohnen-WG» — и так нахожу людей, которые живут у меня бесплатно. Мы делим коммуналку, по очереди готовим, стираем, убираем и ходим за продуктами. А когда меня нет дома, они присматривают за летучими мышами. Садись. Хочешь чего-нибудь выпить? Горячее молоко с мёдом? Или погрызть чего-нибудь?

Она улыбнулась.

— Может, попозже.

Фло знал её слабость к сладкому всякий раз, как нужно было раскочегарить серые клеточки.

— Окей, скажешь, если что.

Он подкатил к компьютеру ещё одно вращающееся кресло, и они сели. Перед ним выстроились три чёрных монитора, под столом гудели два системных блока.

— Ты говорил, что обдумывал нашу версию, — вернулась она к делу.

— Да. Я попробовал найти свежее фото Михаэля — до и после пластики. Не поверишь! Все сайты либо заблокированы, либо стёрты. В сети нет даже его юношеских снимков.

— И ради этого ты меня сюда вытащил?

— Не только. Заодно я поискал и его сестру.

— Кристину.

— Именно. Она действительно умерла в четыре года, в Бад-Дюрренберге, в загородном поместье фон Коттенов в Германии. Только в документах нет причины смерти.

— Фон Коттен говорил, что это был трагический несчастный случай, — припомнила Эвелин. — Ещё что-нибудь раскопал?

Фло повёл мышью — заставки исчезли, и развернулось несколько окон с базами данных.

— Дальше я стал выяснять, кем может быть наш двойник.

Тут Эвелин и впрямь удивилась.

— И как ты собираешься узнать настоящее имя нашего клиента?

— Классическим методом — компьютерным розыском по приметам, как в полиции, — пояснил он. — Берёшь все данные, какие есть на разыскиваемого, и методом исключения сужаешь круг, пока не останется…

— Я знаю, что такое розыск по приметам, — перебила его Эвелин и заёрзала в кресле.

С недоверием она поглядела на мониторы.

— Но как ты получаешь все эти данные? Только не говори, что у тебя до сих пор есть доступ к базам, с которыми ты работал в полицейской школе.

В ту же секунду она поняла, насколько нелепо звучит её вопрос.

Фло поморщился.

— Конечно, нет, это было бы и невозможно. К тому же они сами знают далеко не всё. А у меня, в отличие от них, есть все нужные программы.

— И как ты до них добираешься?

— Ты имеешь в виду — до бюро регистрации жителей, ЗАГСа, соцслужбы, регистра судимостей, биржи труда, банков, государственных врачей, медицинской страховой, страховых компаний, отдела водительских удостоверений и загранпаспортов и всего, что хранится на e-card? — уточнил он.

Эвелин сглотнула.

— Что-то в этом роде.

— Большую часть можно вытянуть через «Statistik Austria» — они собирают почти всё с предприятий и государственных учреждений.

— «Можно вытянуть»? — повторила она и тут же поправилась: — «Ты вытягиваешь!» Но как, чёрт возьми?

— Окей. Я взламываю фаервол, чтобы пробраться в сеть. Потом утилитой под названием «Kain & Babel» перехватываю пароли администраторов и получаю доступ ко всем серверам.

— И эту штуковину ты, конечно, в субботу днём купил в «Media-Markt»?

— Это бесплатная утилита, которую один программист из Технического университета — он полгода назад жил у меня — переписал и расширил.

Фло улыбнулся, и на его лице мелькнула даже некоторая гордость.

— Программа сканирует сети, взламывает зашифрованные пароли и анализирует протоколы, играя на уязвимостях в защите конкретного ПО.

— Господи. А что ты потом делаешь с правами администратора?

Он пожал плечами.

— А ты как думаешь? Скачиваю с серверов пользовательские программы, завожу фейковых пользователей и пишу запросы. Я даже настроил удалённый доступ, чтобы лазить в данные откуда угодно — теоретически и с мобильника.

Святые угодники! Эвелин застонала.

— Ты мне никогда об этом не рассказывал.

— До сих пор у нас ни разу и не было ситуации, когда эти данные пригодились бы. К тому же я не стал бы выкладывать такое первой попавшейся адвокатессе.

— Первой попавшейся?..

— Извини, не в этом смысле.

Эвелин кивнула. Она ещё не пришла в себя от того, что разворачивалось рядом на экранах.

— Ты всё это ловко провернул. Неплохая стартовая позиция, если учесть, что после практики в суде ты хочешь открыть собственное детективное агентство. Но ты ведь понимаешь, что всюду оставляешь цифровые следы.

— Следы моих фейковых пользователей, — поправил он. — Но и для этого есть программы — впрочем, тебе об этом голову забивать не стоит.

— Ещё как стоит — на случай, если однажды полиция явится ко мне в контору с ордером на моего ассистента.

Фло ухмыльнулся.

— Это самый изысканный комплимент, какой ты мне когда-либо отвешивала.

— Что? Ордер?

— Нет, «ассистент». — Он улыбнулся. — А скидку я получу, если ты будешь представлять меня в суде как своего клиента?

— Наоборот: тому, кто возьмётся за тебя, придётся накинуть надбавку за вредность. — Эвелин кивнула на мониторы. — Так что ты выяснил?

— Ага, всё-таки тебе интересно!

— Я была бы плохим адвокатом, если бы было иначе. Итак?

Фло закатал рукава рубашки и принялся перечислять факты, которые отработал по порядку.

— Мы ищем кого-то примерно одного возраста с Михаэлем — от двадцати до двадцати пяти. Мужчина. Прописан в Вене или в Нижней Австрии.

— Стоп! Почему не в других землях?

— Потому что акцент был бы другим, не как у коренного венца.

— Хорошо, но тогда достаточно, чтобы он здесь вырос и провёл здесь основную часть жизни. А сейчас может жить где угодно.

— Идёт, очко в твою пользу. И в-четвёртых, — продолжал он, — он должен быть внешне похож, то есть довольно женственный; в-пятых, той же группы крови — первая положительная, самая распространённая в мире, и…

— Стоп, — снова перебила она. — А группы крови ты откуда взял?

— У нашего клиента — из пробы ДНК в частной лаборатории, а у Михаэля — через доступ к e-card[38]. Технически она позволяет хранить личные данные на случай экстренных ситуаций.

— Ладно, дальше!

— У него на лице свежие, хорошо зажившие шрамы — значит, недавно делал пластику. Скорее всего, в частной клинике, поэтому ничего на руках у меня нет.

— Минутку, — встрепенулась Эвелин и придвинулась к монитору. — А ты можешь взломать архив документов клиники Оливии Нагорски в Лаксенбурге?

— Чтобы узнать, как Михаэль выглядел после операции? Дельная мысль. Они подключены к публичной сети?

— Вряд ли, это частная клиника.

Он опустил плечи.

— Тогда без шансов: у меня есть доступ только к их сайту, но я никак не могу выяснить, где стоит сервер.

— Жаль, — вздохнула Эвелин. — Ладно, что ещё?

— У нашего подопечного не должно быть судимостей, иначе его отпечатки оказались бы в базе и подмена при задержании всплыла бы. И всё же за ним должно водиться рыльце в пушку — иначе его не смогли бы вынудить пойти на эту авантюру.

— Уф, — задумалась Эвелин. — Что должно случиться, чтобы ты сознался в убийстве, которого не совершал, и сел на пятнадцать лет?

Фло растерянно посмотрел на неё и развёл руками.

— Понятия не имею.

— Вот именно. А может, он идёт на это добровольно — хочет кому-то помочь или ему отвалили кучу денег.

— Маловероятно, но возможно. Проверю по банковским счетам.

Фло пометил мысль и постучал ручкой по столу.

— И на этом я упёрся. Со всеми этими параметрами выходит ноль. А если убрать один из них, круг сужается до двух-трёх сотен человек.

— Триста? — повторила Эвелин и хлопнула в ладоши. — Окей, когда начинаем наносить им визиты по очереди? — поддразнила она.

Фло свёл брови.

— Знаю, не блеск, но всё-таки результат. Только дальше я в тупике. Не хватает входных данных, чтобы как следует сузить выборку.

— Если только наш человек уже давно не выпал из сетки, — добавила она.

— Ага, — буркнул он.

— Окей, у меня есть ещё одна зацепка. Может, притянуто за уши, но вдруг подойдёт. Наш клиент очень женственный. Это ни сыграть, ни изобразить. Плюс действительно производит впечатление человека социально активного и неравнодушного к искусству.

— Хотя и не к фотографии, — подметил Фло.

— Верно. Но такой молодой человек, скорее всего, не служил в бундесхере[39], а отбывал альтернативную гражданскую службу.

Фло щёлкнул пальцами. Застучал по клавиатуре и нажал «Enter». Экран на миг замер, курсор обернулся песочными часами. Затем высветился результат.

— Сто восемьдесят два, — разочарованно пробормотал он. — А если учитывать все параметры — снова ноль.

— Так мы дальше не продвинемся, — решила Эвелин. — Начнём сначала. Покажи мне всё по шагам. Может, где-то по дороге к результату вкралась ошибка.

Интерьер «Country & Beat Club» напомнил Пуласки VIP-зал в аэропорту: те же зеркала во всю стену, светлая мебель, запах кофе и приглушённый гул голосов. Хозяин заведения, похоже, не пожалел сил и натаскал отовсюду уйму подписанных фотографий каких-то типов, о которых Пуласки в жизни ничего не слышал.

Это место было не для его поколения. К такому интерьеру он скорее ожидал бы услышать пианино, лаунж или ту самую дежурную мелодию из лифта, но здесь крутили какую-то электронную дрянь. И вдруг по искажённому припеву он узнал песню. «Poison» Элиса Купера.

Господи, что они только сотворили с этой вещью? Звучит так, будто DJ Без-голоса и DJ Не-умею-петь соревнуются, кто дольше продержится, нанюхавшись гелия из шарика.

Пуласки огляделся. Мужчинам — почти всем без исключения — было от тридцати до сорока: на вид адвокаты, банкиры, бизнесмены. Немногочисленные дамы — помоложе. В соседнем зале несколько типов гоняли шары, а у барной стойки…

Нет! Не может быть!

Там и в самом деле сидели его дочь и Нина — торчали в этом клубе, как два инородных тела. Пульс у Пуласки тут же подскочил до двухсот, в горле запершило. Мышцы свело, дышать стало труднее.

Только не сейчас!

Он выудил из кармана ингалятор и сделал глубокий вдох. Сразу стало легче.

Он снова взглянул на Ясмин. Та таращилась на него так же ошарашенно, как и он на неё. Только в её глазах явственно читалась изрядная порция нечистой совести.

И правильно, барышня, тебе как раз не помешает!

Он довольно бесцеремонно протиснулся между двумя посетителями, которые, судя по всему, направлялись в бильярдную. Но Пуласки в эту минуту было глубоко наплевать.

— Эй, под ноги смотри, бомжара!

— Заткнись! — буркнул Пуласки, не удостоив парочку даже взглядом, и решительно двинулся к стойке.

— Что желаете? — поинтересовался бармен, с любопытством его разглядывая.

— Такси для этих двух юных дам.

— Папа! — воскликнула Ясмин.

— Никаких возражений!

— Ого-го! Похоже, назревает семейная сцена, — пробормотал бармен. — Пожалуй, оставлю вас наедине.

— Хорошая мысль! — рыкнул Пуласки и метнул на него мрачный взгляд.

Парень был ни при чём, но Пуласки сейчас просто кипел.

— Спасибо, но такси нам не нужно, — вмешалась Нина. — Мы сами доберёмся. Вы не против?

— На улице минус, дорога — сплошной каток. Оставь свой мопед здесь. Такси я оплачу.

— Но… — заикнулась Ясмин.

— Никаких «но»! Что вы вообще здесь забыли?

— Полагаю, то же, что и ты.

— Не дерзи! — Пуласки встряхнул ингалятор и снова вдохнул.

— Прости, — вдруг тихо сказала Ясмин.

— Да пошло оно всё! Вы у меня уже вот где сидите, — выругался он, разом отбросив все педагогические принципы.

Девчонки испуганно уставились на него. В следующий миг он понизил голос:

— Даже если расследование закрыто, лезть в работу полиции вы не имеете права!

— Мы же только хотим найти ту женщину, с которой отец Нины был в мотеле, — возразила Ясмин шёпотом, который наполовину тонул в музыке.

— Вы, похоже, до сих пор не сообразили, что это может оказаться куда опаснее, чем вам кажется.

— Но папа…

— Ты несовершеннолетняя, и ты — моя дочь, — перебил он её. — И раз иначе никак, с этой минуты ты под домашним арестом. Я больше не позволю тебе подвергать себя опасности.

— Домашний арест? Ты не имеешь права! — закричала Ясмин. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Да. Это значит, что отныне после школы ты сидишь дома и с тобой ничего не случается.

— Нет, это значит, что Нина пойдёт одна.

Он посмотрел на Нину, и та твёрдо встретила его взгляд. Послание читалось без труда: именно так и есть!

Чёрт! Похоже, я бьюсь о каменную стену.

Пуласки сделал глубокий вдох.

— Я ведь обещал, что займусь этим, разве нет?

Ясмин уставилась в пол.

— Да, но сказали, что это был несчастный случай, и поэтому мы подумали…

— Лучше вообще не думайте! И это касается тебя тоже, Нина. Есть информация — отлично. Но тогда передавайте её мне, а не отправляйтесь сами на охоту за убийцей. Ясно?

— Да, сэр. — Нина отвернулась и обвела взглядом зал.

Пуласки проследил за её взглядом.

— Узнаёшь кого-нибудь? Может, сослуживцев отца?

— Я как раз присматриваюсь.

Он ждал.

Наконец Нина оживилась.

— Вон там, у бильярдных столов, двое — я видела их в его кабинете, когда подрабатывала летом в фирме. Только понятия не имею, как их зовут. А тот, что за ними… — На миг она взглянула на Ясмин и покраснела. — …этого я тоже знаю. Сначала был у отца стажёром, потом — ассистентом. Три месяца возил его на работу и обратно, когда отец остался без прав.

— Помню эту историю. — Пуласки посмотрел в сторону бильярда.

Двое из троих были лет тридцати: верзила с густой бородой и почти такой же рослый — спортивная фигура, широкие плечи. Третий — моложе.

— Этот, что ли, — молодой, с тёмными кудрями?

— Да, его зовут Доминик.

— Ты сейчас будешь его допрашивать? — поинтересовалась Ясмин.

— Если вы не против, я бы пошла с вами, — предложила Нина. — Я с ним знакома, и, может быть…

Взгляд Пуласки сузился.

— А вы обе наконец помолчите!

Оставлю их сейчас одних — тут же дадут дёру.

— Так и быть, идите. Но ни слова. И сразу после этого я везу вас домой, понятно?

Обе кивнули.

Пуласки направился вперёд, девчонки — за ним, в соседний зал, к бильярдным столам, где музыка звучала заметно тише. Теперь там крутили какую-то электронно-искажённую вещь «Steppenwolf».

DJ Гигиенический-пакет против DJ Нано-мозг.

По залу разносился сухой стук шаров.

Пуласки подошёл к темноволосому. На вид парню было около двадцати. Симпатичный, с типичным модельным лицом — будто из рекламы геля для душа, — стройный, рослый, но всё же не такой высокий, как его старшие коллеги: бородатый верзила и тип из фитнес-зала.

У тех двоих — массивные часы, поло и весь облик типичных офисных ребят, переодевшихся после работы в дорогое «спортивное». Стажёр на их фоне отчаянно пытался не выпасть из этой лиги.

За соседним столом играли те самые двое, которых Пуласки случайно задел у входа.

— Доминик? — Пуласки положил руку на кий, не давая парню сделать удар. — Я слышал, вы знаете Клауса Хинце. Найдётся минутка?

Доминик выпрямился.

— А кому это надо?

— Уголовному розыску Лейпцига это надо.

Он достал из кармана кожаную обложку со служебным удостоверением и на секунду раскрыл её — ровно настолько, чтобы можно было успеть взглянуть. Так предписывала инструкция, и большего, по его мнению, не требовалось.

— А вас как зовут? — спросил верзила.

— Пуласки. И, с вашего позволения, теперь вопросы буду задавать я.

— Мой папа — комиссар, — встряла Ясмин.

— Помолчи, — бросил он, не оглядываясь на дочь.

На самом деле я старший криминалькомиссар[40], но так я никогда не представляюсь.

— Три дня назад вечером вы тоже были здесь?

Доминик кивнул.

— Это что, запрещено? — Он не сводил глаз с Нины.

— Нет, но как раз об этом я и хотел с вами поговорить.

— А обязательно прямо сейчас?

— Иначе бы я не пришёл, верно?

— Но я уже давал показания и не горю желанием повторять всё по второму разу.

Коллеги Доминика теперь тоже разглядывали девчонок, напряжённо стоявших рядом с Пуласки. Здоровяк оценивающе оглядел Нину, и, на мой вкус, его взгляд задержался на её груди на секунду дольше положенного.

— Эй! — Пуласки щёлкнул пальцами. — А вы двое лучше выйдите ненадолго, чтобы я мог поговорить с Домиником наедине.

— Только если девочки пойдут с нами, — ухмыляясь, заявил бородатый.

В его сальном смешке было что-то отталкивающее.

Фитнес-тип тоже осклабился, потом вдруг посерьёзнел.

— Странно, что вас вообще сюда пустили в таком прикиде. Полиция вам так мало платит?

Он окинул Пуласки взглядом сверху донизу, и в этом взгляде отчётливо звенело слово «бомж».

— Вот именно, вы и уходите! А мы с девочками остаёмся, — добавил верзила. — С какой это стати нам убираться? Страна свободная, или как?

— А с такой, что иначе я тебе палец сломаю, если ещё раз так посмотришь на девочек, ясно? — прорычал Пуласки.

— Папа! Деэскалация — это вообще-то…

— Помолчи!

Верзила сделал шаг навстречу. Тон стал жёстким. Похоже, после рабочего дня ему требовалось немного поиграть в крутого мужика, чтобы спустить офисный пар.

— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Не будь ты полицейским, старик, я бы тебе давно вмазал.

— А не будь я полицейским, я бы тебя так вежливо отсюда не выпроваживал — сразу вытащил бы за ухо на улицу.

— Папа! — прошептала Ясмин.

Господи, помолчи же ты наконец! Нервы сдают. Я слишком взвинчен. Но Ясмин ведь раньше ни разу не видела меня в деле.

— Курт, проблемы? — окликнул один из мужчин со стола рядом.

Это был тот самый, которого Пуласки задел плечом у входа.

— Если вы оба просто продолжите играть — никаких! — отозвался он.

— Но…

Пуласки поднял руку.

— Что я только что сказал?

Здесь твоя дочь. Возьми себя в руки!

Он проигнорировал тех двоих за соседним столом и снова повернулся к верзиле.

— Будьте добры, отойдите на минутку, — произнёс он, стараясь придать голосу примирительный тон. — Потом доиграете, и я даже оплачу вам ещё полчаса сверху. Идёт?

— Не нужны нам твои деньги, бомжара! — Верзила щелчком стряхнул что-то с воротника Пуласки. — Я в сортир. Через десять минут вернусь.

Он протиснулся мимо, задев Пуласки плечом.

Его приятель тоже молча покинул зал — но не раньше, чем напоследок подмигнул девчонкам.

Да ладно, забей. Главное, чтобы эти два козла свалили.

Те двое за соседним столом тут же возобновили игру.

Пуласки провёл рукой по лицу, глубоко вдохнул и понизил голос:

— Я только хочу знать, был ли Клаус Хинце три дня назад здесь с дамой. И разговаривал ли он в тот вечер с вами или с кем-то по телефону.

Доминик задумался.

— Нет, ничего такого. Мы ведь были здесь не вместе. Я играл в бильярд с коллегами — мы тренируемся к…

— А Хинце?

— Сидел у стойки. И да… разговаривал там с какой-то женщиной.

— Вы сказали об этом сотрудникам уголовного розыска?

— Нет. Они меня об этом не спрашивали.

Ну конечно!

— А самому вам в голову не пришло, что это могло оказаться важным?

— Пуф-ф. — Доминик надул щёки. — Для Хинце флиртовать с женщинами было делом обычным.

Он мельком взглянул на Нину и тут же смущённо отвёл глаза, словно знал об интрижках своего шефа не понаслышке.

— Эту женщину вы знали?

Доминик покачал головой.

— Никогда раньше её не видел.

— Как она выглядела?

Он думал недолго:

— Высокая, стройная, длинные ноги, длинные тёмно-каштановые волосы. И молодая, примерно моего возраста.

— Потому она вам и запомнилась?

— Нет. Запомнилась потому, что на ней было обтягивающее красное платье, а на руке — шуба.

Спустя два с половиной часа у Эвелин нестерпимо жгло глаза. То ли от бесконечного вглядывания в мониторы, то ли от едкого запаха летучих мышей, которые в соседней комнате уже просыпались и возбуждённо били крыльями. То ли от ежей. То ли от всего разом.

После того как все запросы прогнали по второму кругу и снова получили круглый ноль, Фло принялся поочерёдно убирать то один, то другой параметр, который мог оказаться ошибочным. Тогда на экране всплывали десятки потенциальных кандидатов, и они придирчиво изучали данные — увы, без малейшего толку.

Та самая пресловутая иголка в стоге сена. Где-то в их рассуждениях крылась ошибка, и теперь идеи иссякли окончательно.

Обессилев, Фло уронил подбородок на лежащее на столе предплечье и сосредоточенно замер. Эвелин ощутила его тёплое дыхание на тонких волосках своей руки. По спине пробежали мурашки, и она понадеялась, что он ничего не заметит.

Наконец она помассировала веки.

— А теперь мне всё-таки можно чего-нибудь выпить?

Фло поднялся.

— Прости, я болван. Совсем забыл спросить. Горячее молоко с мёдом?

Она кивнула.

— Да, пожалуйста, только без мёда. Плесни лучше «Бейлиса», если есть. Ром тоже сойдёт.

— Алкоголь?

— Боюсь, сейчас без него никак.

Пока он возился на кухне и оттуда доносилось звяканье посуды, она снова уставилась в мониторы.

— Что бы мы тут ни накопали, — крикнула она в сторону кухни, — одно ясно.

— И что же? — Микроволновка пикнула, и Фло вернулся в гостиную с кружкой тёплого молока, сдобренного «Бейлисом».

— Спасибо. — Она пригубила. — Если двойник и впрямь намерен несколько недель, месяцев, а то и лет выдавать себя за Михаэля Коттена, возникает вопрос: будет ли кто-то искать его самого — в прежней личности?

Фло вопросительно поднял на неё глаза.

Она сделала ещё глоток и почувствовала, как алкоголь разливается по телу приятным теплом.

— Что скажут публике о том, куда подевался тот, кто теперь играет роль двойника? Двух жизней разом не проживёшь.

— Прежнее «я» должно исчезнуть с горизонта. Он либо официально мёртв…

— …либо числится пропавшим без вести.

Фло сжал переносицу.

— Для этого нужен ещё один запрос. Это надолго.

— Насколько?

— На час.

В замке повернулся ключ. Эвелин выглянула в прихожую и увидела, как сосед Фло в тяжёлых мотоциклетных ботинках переступает порог квартиры.

— Ну надо же, — присвистнул он и забросил шлем на полку. — А я-то был уверен, что застукаю вас обоих за…

— Молчи! — оборвал его Фло и виновато покосился на Эвелин.

Она подмигнула ему, и он залился краской. Боже, до чего же он мил, когда смущается.

Эвелин взглянула на часы.

— Уже поздно. Утро вечера мудренее — продолжим завтра, — предложила она и отставила пустой стакан.

Фло кивнул и, дождавшись, когда сосед скроется в ванной, понизил голос:

— Может, помогут связи с бывшими однокашниками из полицейской школы.

— Только осторожно, — предупредила она. — Всё, что мы здесь творили, — вне закона.

— Я и так осторожен.

— На этом попадались и поумнее тебя. — Эвелин покосилась на дверь ванной, за которой как раз зашумела вода. — На компьютере пароль стоит?

— Это ты про него? — Фло кивнул в сторону ванной. — Само собой.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда завтра приходи с ноутбуком ко мне в контору. Там и продолжим.

— Опять всё сначала? — простонал он.

Она кивнула.

— Да, но завтра пойдём другой дорогой, чтобы выяснить настоящее имя нашего клиента.

Переговоры прошли как по нотам. Ульрих Зиглер мог в очередной раз собой гордиться — и это в его-то годы. После встречи с польскими политиками, городскими советниками, финансовыми консультантами и риелторами — все за одним столом — и совместного ужина в ресторане его пятизвёздочного отеля Зиглер откланялся и поднялся на лифте на верхний этаж, где располагался его номер.

Молодец, старый чёрт! В свои шестьдесят пять он держался увереннее любого начальника отдела продаж, угодившего в кризис среднего возраста. Деловой партнёр старой школы — из тех, чьё слово крепче печати.

Теперь он стоял у окна и смотрел в ночь. Здесь, в Щецине, на польско-немецкой границе, у самого Балтийского моря, там, где Одер впадает в море, и появится казино. Безупречная инфраструктура, первоклассные отели, обширная клиентура из Польши и Германии.

Где-то там, внизу, где автомобильные фары прорезали темноту, а в порт заходили суда, совсем скоро вынут первую лопату земли. Его компания возведёт весь комплекс и возьмётся управлять казино. Он уже слышал, как зазвенит касса — и как зашуршат купюры в его собственном бумажнике.

Если этот проект окажется успешным, за ним последуют и другие площадки в Польше. За ужином уже звучали Краков и Варшава — но это пока ещё песня будущего. А делить шкуру неубитого медведя Зиглер не любил. Никогда. Слишком много он повидал и слишком давно был в деле.

Стрелки давно перевалили за одиннадцать, но это не имело значения. Он всё равно достал из кармана мобильный, включил его и набрал короткую эсэмэску шефу.

Переговоры прошли успешно. Дело, считай, в шляпе. Завтра возвращаюсь домой. Спокойной ночи!

То же сообщение он отправил и жене. Герте, как и ему, было шестьдесят пять, и он знал: она не ляжет, пока не получит от него хотя бы пары строк. Уж такая она была. Сколько лет — столько и неизменна. Всегда рядом.

Затем он повесил пиджак в шкаф, ослабил узел галстука, включил кофемашину в гостиной зоне своего люкса и выудил из чемодана книгу. «Стив Джобс. Биография». Часок на чтение ещё оставался. Завтракать ему всё равно не раньше восьми, и…

В дверь постучали.

Зиглер поднял голову. Посыльный из ресторана? Может, я что-то забыл за столом или обронил в лифте? Он машинально ощупал карман брюк. Бумажник был на месте.

Он подошёл к двери и распахнул её.

— Да, пожалуйста?..

И в тот же миг осёкся.

В коридоре стояла молодая, стройная и высокая женщина с длинными тёмно-каштановыми волосами, в облегающем красном платье, с сумочкой в руке и шубкой, переброшенной через локоть.

Зиглер невольно встретился с ней взглядом. Что за глаза! Тёмные — и в то же время цепкие, обворожительные.

— Чем могу помочь? — машинально спросил он по-польски.

— Добрый вечер, господин Зиглер, — улыбнулась незнакомка по-немецки.

В её речи слышался австрийский выговор, и в Зиглере тут же шевельнулось что-то родное. Мать его была из Австрии, потому он и вырос под Веной. После её смерти, ещё молодым человеком, в семидесятые он перебрался в Гамбург, а позднее, уже после падения Стены, — в Восточный Берлин.

— Что вам угодно? — повторил он.

Она нахмурилась.

— Вы что, не знаете, зачем я здесь?

Он покачал головой.

— О боже! Простите. Или это часть игры? — Она прижала большую сумочку локтем и заправила за ухо выбившуюся прядь. — Ваши деловые партнёры — точнее говоря, бургомистр — меня наняли.

— Наняли?

— То есть вы и впрямь не понимаете, о чём речь? Или только делаете вид?

— Нет, к сожалению. — Зиглер оглянулся в коридор.

Она понизила голос.

— Маленький знак внимания по случаю вашего визита в Щецин. Если вы понимаете, о чём я.

— Боюсь, не понимаю.

Чёрт побери, что здесь происходит?

— Они могли прислать полячку или немку, но выбрали меня. Решили, что австриячка будет вам приятнее.

— Приятнее? В каком смысле?

Она надула губки в кокетливой полуулыбке.

— Я могла бы объяснить — а ещё лучше… показать. Только не здесь, в коридоре.

— Вам, пожалуй, лучше уйти.

— Уйти?! — испуганно воскликнула она. — Я не могу уйти. Вы хоть представляете, как это будет выглядеть? Я не могу сейчас спуститься в холл и просто выйти из отеля. Мне заплатили за всю ночь — чтобы я составила вам компанию. Если я уйду, ваши деловые друзья будут более чем оскорблены: вы отвергли их подарок. К тому же мне есть что терять — у меня репутация. Если они решат, что я…

— Ладно, ладно, заходите. — Зиглер посторонился. — Хоть как вас зовут-то?

— Ох, простите, совсем забыла. Начало вышло, прямо скажем, не из удачных, я к такому не привыкла. Кристина. — Она протянула ему руку.

Десять минут спустя они сидели в гостиной зоне люкса на диване, с видом на ночной Щецин, потягивали эспрессо и грызли фисташки из мини-бара.

— А сколько, если не секрет, вам заплатили за этот… — он чуть не сказал «за эту работу», — …за этот вечер?

— Обычно я о делах не говорю — но, согласитесь, это и не совсем обычное дело. — Она улыбнулась. — Четыре тысячи злотых.

Зиглер присвистнул. В пересчёте — без малого девятьсот пятьдесят евро.

Она ему подмигнула.

— Вас ценят ваши деловые партнеры.

— Чтобы меня обработать, вы хотите сказать.

— Это не взятка, а всего лишь маленький подарок.

— Должно быть, вы чертовски хороши… в своём ремесле. Раз вам столько платят.

— Да, пожалуй, так и есть. Но такого милого, обходительного пожилого господина, который так очаровательно меня отшил, а вместо этого пригласил на чашку кофе, у меня ещё не было.

— Большинство, наверное, сразу переходит к делу.

— Вы не поверите, чего я только не повидала.

— И давно вы в этой… профессии?

— Три года. Может, проработаю ещё год-другой, накоплю достаточно — и уеду на юг, в Хорватию, куплю себе плавучий домик. — Она улыбнулась. — Моя большая мечта.

— Хорватия — это хорошо, — сказал Зиглер, — но Греция была бы лучше.

Они немного помолчали. Наконец она кашлянула.

— А у вас никогда…

— Что? Приключения вроде этого?

Зиглер покачал головой. Он чувствовал, что Кристине можно доверять. По сути, бедняжка просто делала свою работу, спасала собственную шкуру и едва ли не умоляла, чтобы он её не выгнал. Правда, бедняжкой она была на редкость привлекательной и чувственной.

Господи, был бы я лет на тридцать моложе…

— И вы никогда об этом не жалели? — спросила она.

Зиглер задумался.

— Ну, иногда я и впрямь мечтаю о каком-нибудь безумном приключении, — смущённо признался он. — А кто не мечтает? В моей работе случай-другой мог подвернуться. Раньше. Но я так и не решился.

— Не решились? — переспросила она. — Звучит так, будто это нечто дурное. А ведь это вовсе не так. Самая естественная вещь на свете.

— Знаю, — вздохнул он. — Но в моём возрасте…

Она пересела ближе.

— И долго вы собираетесь ждать? Пока не состаритесь окончательно и не окажетесь в доме престарелых, опутанный трубками? Тогда уже всё, поздно.

Он кивнул.

— У моего брата пять лет назад случился инсульт, а лучший друг погиб в железнодорожной катастрофе. Никогда не знаешь, сколько тебе ещё отпущено.

— Carpe diem[42].

— Так вы и латынь знаете? — улыбнулся он.

Она вдруг звонко рассмеялась.

— Ну, это, прямо скажем, не бог весть какое достижение. Зато я хорошо владею французским. — Она подмигнула. — Только с языком, правда, есть некоторые сложности.

Он не сразу уловил шутку, но в конце концов рассмеялся вместе с ней.

Она поставила чашку на стол и придвинулась ещё ближе.

— Я сделаю вам предложение. — Её пальцы коснулись его рук, и Зиглера обдало жаром. — Деньги я уже получила, мы с вами поболтали — теперь я могла бы спокойно спуститься и уехать домой на такси.

— Но?..

— Но я этого не хочу, — продолжила она. — Примите этот маленький знак внимания. Я не обязана, но я этого хочу. По доброй воле. Это мой подарок вам — на эту ночь.

— Я…

Она приложила палец к его губам.

— После этой ночи мы, скорее всего, никогда больше не увидимся. Но у вас будет приключение, которое вы запомните надолго. И, поверьте, мне это тоже будет в радость.

Она пододвинулась вплотную и положила руку ему на плечо. Он ощутил аромат её духов, тёплое чувственное дыхание, ткань платья, её кожу.

— Я…

Она наклонилась и поцеловала его. Сначала он сопротивлялся, но потом разомкнул губы, позволив её языку коснуться своего.

И вдруг резко отстранился.

— Хорошо, — выпалил он, пока не передумал. — Я согласен. О боже, да, я согласен. Но предупреждаю — я уже несколько лет как без практики.

— Этому не разучишься.

Она снова потянулась к нему, но он поднялся.

— Минутку.

Он подошёл к комоду, приглушил свет, включил телевизор, выбрал радиоканал с тихой музыкой и снял наручные часы.

— А ты знаешь, как соблазнить девушку, — заметила она с улыбкой и закинула ногу на ногу так, что платье задралось, и он на мгновение увидел её чёрные трусики.

С ума сойти!

Он торопливо стянул галстук с воротника рубашки и положил телефон на комод. И тут заметил: пришла эсэмэска. Ответ от Герты. Машинально он открыл сообщение.

Поздравляю! Спокойной ночи, спи сладко. Целую!

Плечи его опустились, он поднял глаза.

— Простите. Я… не смогу. Я никогда не изменял жене.

Она соскользнула с дивана, опустилась на колени и медленно, на четвереньках, покачивая бёдрами, подобралась к нему. Выпрямилась перед ним, расстегнула ремень и запустила руку ему в брюки.

Прежде чем он успел что-либо сказать, её тёплые, полные губы сомкнулись вокруг его члена. Он зажмурился — и испугался, что вот-вот кончит.

В ту ночь он кончил трижды — чаще, чем за весь минувший год. Один раз — Кристине в рот, один — ей в ладонь, и в третий — в её маленький упругий зад. Такого с ним ещё ни разу не бывало; он и не подозревал, что вообще на это способен. На третий раз сердце колотилось так часто и сильно, что он на миг испугался: вот сейчас и упадёт замертво.

Но он не упал — напротив, чувствовал себя живым, как никогда прежде. После, окончательно выбившись из сил, он рухнул на кровать, перекатился на бок и тут же провалился в сон.

Когда он снова открыл глаза, в голове стоял туман. В себя он приходил медленно — гораздо медленнее обычного. И одной из первых отчётливых мыслей была та, что он по-прежнему лежит на боку, свернувшись клубком. Только на этот раз руки его были притянуты к ступням. А вокруг каждого запястья — мокрое полотенце.

— Какого чёрта?.. — прохрипел он, пытаясь шевельнуться.

— Всё в порядке, — донёсся сбоку голос Кристины. — Я ещё здесь. Снотворное тебя ненадолго вырубило.

— Снотворное? Что ты, к чёртовой матери, со мной делаешь?

Он рванулся, силясь освободиться, но пластиковые стяжки, несмотря на полотенца, были затянуты так туго, что суставы не сдвинуть. Мучили его, впрочем, не только боль и неестественно скрюченная поза — больше всего жгла внезапно нахлынувшая мысль: он лежал на кровати с обнажённым задом.

И тут он ощутил ещё кое-что — крайне неприятное. Внутри что-то торчало.

— Что?..

— У тебя в заднице фаллоимитатор, — пояснила Кристина так, словно читала его мысли. — Точнее — полый. Ты, наверное, такого и не видывал. Что-то вроде маленькой трубки.

— Зачем ты это делаешь?! — отчаянно взвыл он.

Пульс участился, на лбу выступил пот. Накатывала паника. Он подумал о Герте.

— Это что — всё было подстроено? — Он покосился на тумбочку, где лежал фотоаппарат. — Хочешь фотографировать меня, чтобы потом шантажировать?! — закричал он. — В игровом бизнесе так дела не делаются! Так и передай своему заказчику!

— Заказчику? — повторила Кристина. — Не волнуйся, они ничего об этом не знают. Они меня и в глаза не видели. Нет, это не работа. Наша милая встреча — дело сугубо личное.

Кристина сунула руку в сумочку, достала маленький серебристый стержень и одним резким движением кисти выщелкнула его. Тот, точно телескоп, раздвинулся — и теперь у неё в руке был тонкий стальной прут длиной в добрых три четверти метра.

— Розга? — выкрикнул он.

Она рассмеялась.

— Нет, дурачок, не розга. Когда-то была, теперь — совсем другое. Лежи тихо, не дёргайся. Всё закончится в одно мгновение.

Она подошла к телевизору и прибавила громкость.

Кристина солгала. Как лгала и прежним. Нет, мгновенно ничего не закончится. И всё же на этот раз она проведёт всё быстрее: она не рассчитывала, что Зиглер очнётся так скоро. Возможно, виноват крепкий эспрессо — он чуть ослабил действие «капель в нокаут».

Она ввела острое лезвие телескопической шпаги в трубку, торчащую у него в заднем проходе. Дважды — быстро и точно. До упора. Она почувствовала сопротивление, когда сталь прокалывала внутренние органы.

Пока он кричал, силясь перекричать телевизор, она вытащила шпагу и тут же обтёрла её полотенцем. Следом извлекла и трубку. Прежде чем Зиглер успел осознать, что с ним произошло, прежде чем почувствовал острую боль внутри и отчаянно глотнул воздуха, его сфинктер рефлекторно сжался.

Он медленно истечёт кровью от множества внутренних повреждений. А Кристина запечатлеет всё на плёнку — будет стоять рядом и снимать его последние секунды.

Кроме едва заметных ссадин под мокрыми полотенцами на запястьях, никаких внешних повреждений на теле не останется. В лучшем случае — капля крови на трусах, которые она снова наденет на него после смерти.

Но и её вполне можно списать на геморрой.

Эвелин уже ни свет ни заря стояла в кабинете Островского во Дворце правосудия в Вене. При всём уважении к методам Фло, на этот раз следовало пойти другим путём — тем, которому много лет назад на Северном море её научил лейпцигский следователь криминальной полиции Вальтер Пуласки.

Госпожа Майерс, вам нужно влезть в голову преступника.

Но кто же дёргал за ниточки? Скорее всего, сам Рихард фон Коттен — или его человек для грязной работы.

— Хочешь знать, где Петер Верман провёл эти два дня после убийства? — Островский провёл рукой по усам и заложил большие пальцы за подтяжки. — И, позволь спросить, зачем?

Эвелин промолчала.

— Вы же его наверняка допрашивали в ходе следствия.

— Да, допрашивали. Опросили всех членов семьи и прислугу. Отец Михаэля Коттена даже рассказал нам о тайной связи между своим сыном и Йоханном Вульфом…

— Об этом я давно знаю, — отмахнулась Эвелин. — Меня интересует, где был Верман и с кем разговаривал.

Островский надул щёки.

— Ты ведь понимаешь, что этот процесс ты практически проиграла.

— Понимаю, и ты это знаешь не хуже меня. Тогда зачем ломаешься и тянешь с информацией?

— Ну ладно.

Островский взялся за мобильник, коротко переговорил со старшим инспектором Ганзером, после чего подсел к компьютеру и открыл какой-то файл.

— У него были только внутрифирменные встречи. Беседы с производственным советом «Casino Kotten GmbH» и с начальницей отдела кадров. Остаток этих двух дней он провёл дома.

Значит, переговоры с персоналом. Ты искал двойника. Причём в собственных рядах. Ловко.

Это прекрасно вписывалось в картину, которую уже сложила для себя Эвелин.

— Можешь распечатать мне протоколы допросов?

— Нет. К делу они прямого отношения не имеют и подпадают под закон о защите данных.

Что ж, ладно. Эвелин кивнула.

— А как насчёт списка всех сотрудников, служащих и фрилансеров «Casino Kotten GmbH»?

— Откуда у меня такой?

И в самом деле — откуда? Эвелин задумалась. В рамках расследования убийства подобный список вовсе не требовался. Но разве секретарша Островского не упоминала, что в его штате есть и частные детективы?

— Ты же нанимал и сыщиков, — заметила она.

Островский промолчал.

— Уж не из собственного ли кармана ты им платишь? — продолжала она напирать. — Ты не первый год идёшь по следу фон Коттенов. Меня бы не удивило, если бы для таких неофициальных расследований ты…

Островский остановил её жестом.

— Мне только непонятно, зачем тебе этот список.

— Узнаешь, как только я соберу достаточно информации, — ушла она от ответа. — Хватит одних имён.

— Хорошо, это можно устроить.

Он несколько раз щёлкнул мышью, и через пару секунд принтер зажужжал.

По дороге домой, в метро, Эвелин просматривала список и попутно набрала Фло сообщение.

Смена планов. Я не в офисе, работаю дома.

Зайти к тебе? Ночью кое на что наткнулся, — ответил Фло.

Хорошо. Завтрак?

Отлично. Я что-нибудь принесу.

Пожалуйста, круассаны с нугой, мне нужен сахар, — написала она.

А то я не знаю.

Усмехнувшись, Эвелин закрыла чат. Фло был на вес золота.

Полчаса спустя они уже встретились у неё в квартире. Пока Эвелин варила свежий кофе и расставляла в гостиной чашки и тарелки, Фло возился с Бонни и Клайдом — те устроились на диване и гонялись за его пальцами. Из CD-проигрывателя негромко звучал альбом Энии.

— Так вот где ты живёшь, — заметил Фло. — Ой!

Бонни перевернулась на спину и вцепилась ему в руку зубами, лапами и выпущенными когтями. Фло с трудом высвободился и слизнул с тыльной стороны ладони кровь.

— Аптечка в ванной, — крикнула Эвелин.

— Переживу.

Эвелин рассмеялась.

— Они малость живее твоих ёжиков и летучих мышей.

— Это уж точно.

Он подсел к ней за стол, и они принялись за круассаны и кофе.

— Ночью мне пришла в голову одна мысль.

Эвелин окинула его взглядом. Вид у Фло был невыспавшийся: рыжевато-светлые волосы взъерошены, трёхдневная щетина торчит клочками.

— Не спал всю ночь?

— Почти.

Фло вытащил из заднего кармана распечатку.

— Мы ошиблись в параметрах поиска. — Он ухмыльнулся. — Всё это время мы исходили из того, что искомый сделал пластическую операцию на лице. А если нет? Если, скажем, он попал в производственную, бытовую или дорожную аварию, и шрамы — следы работы травматологов?

А ведь верно! Эвелин и самой шрамы на лице её клиента всегда казались не вполне симметричными.

— Тогда он был не в клинике пластической хирургии, а в травматологии обычной больницы, — заключила она и тут же осадила себя, чтобы не радоваться раньше времени. — Правда, такие шрамы распознали бы как следы аварии.

— Только не в том случае, если их свели лазером и косметически довели до ума — например, у Нагорского. — Фло щёлкнул пальцами. — Я нашёл тридцать пять имён, подходящих под новый профиль.

Он развернул распечатку и тут же опустил плечи.

— Беда в том, что никто из них не мёртв и не числится пропавшим. А это было бы необходимым условием для подмены.

— Не обязательно, — пробормотала Эвелин, рассеянно скользя глазами по списку. — Часто человека объявляют пропавшим лишь спустя сорок восемь часов. Возможно, твой запрос просто не отражает последних данных, и…

Она осеклась, замерла, ткнув пальцем в одно имя.

Геральд Дрёгер!

Эвелин вскочила и достала из сумочки распечатку Островского — список сотрудников «Casino Kotten GmbH». Торопливо перелистала страницы с несколькими сотнями имён.

— Вот! — воскликнула она и протянула листы Фло.

Она не ошиблась.

— Геральд Дрёгер, — прочёл он.

— Это наш человек.

— Уверена?

Эвелин объяснила, откуда у неё список, и они принялись сверять имя за именем.

— Мы шли с двух разных сторон, и единственное совпадение — именно он! — подытожила Эвелин, когда они закончили. — Под него, похоже, подходят все факты, что мы собрали. Что ты ещё о нём раскопал?

— Живёт в Вене, работал внештатным разработчиком ПО для одной игровой компании, в декабре прошлого года попал в автомобильную аварию. Дальше: реанимация, хирургия, два месяца на больничном, посттравматическое стрессовое расстройство, психотерапия.

— А эта игровая фирма — дочка «Kotten GmbH». — Эвелин кивнула на ноутбук Фло, лежавший рядом на стуле. — Сможешь через свои программы… ну, вытащить фотографию из его загранпаспорта?

Фло раскрыл компьютер, вставил USB-модем и зашёл в какую-то программу. Эвелин невольно покосилась на свой роутер в прихожей.

— Не беспокойся, — сказал Фло. — Я не оставляю следов, ведущих к тебе.

Он какое-то время щёлкал клавишами, потом разочарованно покачал головой.

— На Геральда Дрёгера, проживающего в Зеештадт-Асперн, удивительным образом нет данных ни о загранпаспорте, ни об удостоверении личности. Похоже, у него нет ни того, ни другого. Зато вот…

Фло развернул ноутбук, чтобы Эвелин могла взглянуть на экран.

— Фотография из водительских прав. Чёрно-белая и нечёткая, но всё же.

Эвелин уставилась на снимок и приблизила его мышью. У Геральда Дрёгера были короткие светлые волосы и узкое, по-юношески женственное лицо.

— Если представить его с длинными чёрными волосами, шрамами от аварии и подведёнными глазами… да, это вполне мог бы быть наш клиент.

Эвелин перевела взгляд на бумаги Фло. Под именем Дрёгера значились адрес и номер телефона. Она схватилась за мобильный.

— Кому ты звонишь?

— Угадай с трёх раз.

Эвелин жестом велела Фло замолчать: трубку взяла женщина.

— Дрёгер?

На заднем плане кричали дети. Эвелин нажала отбой.

— Кто-то дома. Либо его мать, либо сестра, либо жена.

Фло заглянул в распечатку.

— Он единственный ребёнок, мать умерла несколько лет назад. Зато женат, и есть маленькие девочки-близнецы.

— Значит, самое время нанести визит госпоже Дрёгер.

— Прямо сейчас?

— Конечно. И желательно до того, как она выйдет из дома.

— А не стоит ли сперва изучить финансы этой семьи?

— На это ещё будет время.

Эвелин допила кофе и поднялась.

— Но как ты собираешься её разговорить? — засомневался Фло.

— Это уж моя забота.

Через четверть часа они сидели в метро. В этот час народу было немного, и в конце вагона им достался целый четырёхместный отсек.

На Эвелин было пальто и чёрный деловой костюм; ярко-красные очки для чтения она подняла на волосы, а сумочку сменила на узкий элегантный портфель. Фло был одет свободнее, но перед выходом успел привести себя в порядок в её ванной.

Теперь он вытащил из наплечной сумки ноутбук с USB-модемом и открыл программу, выглядевшую так же замысловато, как и его хакерские. Пока поезд громыхал от станции к станции, Фло что-то набирал и щёлкал по тачпаду.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила Эвелин, узнав логотип одного интернет-банка.

— Хочу взглянуть на движения по счёту Дрёгера, — шепнул Фло, постукивая по клавиатуре.

Господи! Эвелин на мгновение отвела взгляд, но в следующую секунду снова с любопытством впилась глазами в экран.

— А так можно?

— Если знаешь, как взломать онлайн-банкинг частного счёта, — едва слышно прошептал он.

— Поторопись! Нам выходить на следующей.

— Сейчас, ещё чуть-чуть.

Поезд уже тормозил.

— Идём, нам пора!

— Подожди! — Фло вскинул глаза и развернул ноутбук к Эвелин. — У Дрёгера на счёте пусто, но похоже, что его жена получила крупный перевод. Смотри!

Полтора миллиона евро! Эвелин едва не присвистнула.

— И это явно не случайность. От кого же?

— К сожалению, в этой программе видно лишь строку платежа и то, что деньги пришли с лихтенштейнского счёта.

Пока поезд въезжал на станцию, Эвелин не отрывала взгляда от экрана. Кредит с погашением в конце срока, значилось там, а ниже — название банка и плательщика: «Banque Cantonale AG» и «Risk Management Vaduz».

Скорее всего, фирма-однодневка, почтовый ящик. Ловко придумано. Чистый кредитный договор в руках госпожи Дрёгер подтверждал законность суммы, а заодно играючи обходил нормы по борьбе с отмыванием денег.

После заблуждения насчёт пластической операции это был её второй просчёт. Геральда Дрёгера никто не шантажировал и к подмене не принуждал — ему за это заплатили.

С утра Пуласки сделал несколько телефонных звонков и, вместо того чтобы отправиться на обед, поехал в велнес-оазис «Blue Beach» на южной окраине Лейпцига.

— У вас есть полотенце, тапочки и халат? — поинтересовалась дама на ресепшене, когда он расплатился за дневной билет.

— Получите рядом с раздевалками. Всё входит в стоимость, только за банную сумку с вас тридцать евро залога.

Пуласки протолкнул купюры в денежную щель.

— Сезонный абонемент не желаете?

— Нет, я здесь только сегодня.

Десять минут спустя, уже в халате, он вышел в зону саун и огляделся. Не сразу, но он заметил того, кого искал. Доктору Клеменсу было шестьдесят — высокий, поджарый мужчина с лысиной, зато с густыми седыми бакенбардами. Он как раз застёгивал на бёдрах банный килт на липучке, клал очки на полку и скрывался за дверью кабины.

Финская. Девяносто градусов. Аромаобливание со льдом через пятнадцать минут.

Пока что Клеменс был внутри один. Пуласки повесил халат на крючок, обмотал бёдра полотенцем и подошёл к двери. Перевернул табличку над ручкой так, чтобы виднелась красная сторона — «Парение — пожалуйста, не входить!», — и шагнул в кабину следом.

Там он вынул из деревянной шайки черпак и заклинил его в ручке так, что снаружи дверь было уже не открыть.

Клеменс сидел на самом верху, на своём полотенце, опершись локтями о колени, и наблюдал за вошедшим.

— И что это будет, когда вы закончите?

— Небольшая мера предосторожности. Чтобы нам никто не помешал, — ответил Пуласки и устроился рядом.

— Вас тут забьют камнями. Через четверть часа парение.

— Через десять минут мы уже закончим.

Пуласки провёл тыльной стороной ладони по лбу. Любителем саун он не был никогда, и пот уже стекал по лицу.

— Дежурный уголовный розыск Лейпцига. Удостоверения при себе как раз нет, но…

— Пуласки, я знаю, кто вы, — перебил прокурор Клеменс.

— Вы меня помните?

— Господи, да кто бы вас забыл? Вы служили в земельном управлении уголовной полиции Дрездена, когда я вёл свои первые дела. Откуда вы знаете, что я здесь?

— Ваша канцелярия любезно подсказала, где вы проводите выходной.

— Вот именно — выходной! Запишитесь ко мне на приём в понедельник.

— Боюсь, дело столько ждать не может.

Клеменс раздражённо посмотрел на собеседника.

— Хорошо. У вас ещё семь минут — потом сюда войдут начальник полиции, двое из БНД[43] и Ведомства по охране конституции[44] и судья Кунеш. Наш пятничный банный клуб! Заодно обсудим ваше отстранение от службы.

— Мне пятьдесят шесть, и я страдаю астмой. Поверьте, этим вы окажете мне большую услугу.

— Пуласки, выкладывайте уже. Что вам от меня нужно?

— Дело Клауса Хинце, на мой взгляд, ещё не закрыто.

— Это был несчастный случай. Все причастные меня в этом заверили.

— Вы знакомы с владельцем мотеля «АвтоРест», — заметил Пуласки.

— Знаком. Но это здесь ни при чём. Я сам, ознакомившись с материалами, пришёл к тому же выводу: несчастный случай. Что такого знаете вы, чего не знаю я?

— По моим сведениям, Клаус Хинце не раз встречался с девушками из эскорт-сервисов в разных мотелях.

— Пуласки, бросьте! Кто из нас не грешен?

Я, например. Вслух же он сказал:

— Я понимаю, это не преступление. Но Хинце был женат и имел дочь.

— Полагаете, убийство из ревности?

— Нет, не это. Но в мотеле он был не один — с женщиной.

— Никаких доказательств существования этой пресловутой спутницы нет. Свидетелей у нас нет. Эту женщину никто не видел.

— У меня есть свидетель и описание.

Пуласки снова смахнул со лба пот и судорожно глотнул воздуха.

— Молодая, стройная, высокого роста, с длинными тёмно-каштановыми волосами, — выдохнул он. — В шубе и красном платье.

— Звучит как сказка.

— Бледная кожа покойного, отсутствие трупных пятен и кровь в области ануса — это не сказка!

Пуласки сделал глубокий вдох.

— Боже мой, Пуласки. Выйдите отсюда. Вы же сейчас концы отдадите.

Пуласки пропустил доброжелательный совет мимо ушей.

— Вскрытия до сих пор не проводили.

— С какой стати я должен ходатайствовать о нём в суде? Ни один следственный судья не…

— С такой, что завтра тело сожгут в крематории. И после этого мы уже никогда не выясним причину всех этих странностей.

— Так чего вы от меня хотите?

— Чтобы вы отозвали разрешение на выдачу тела и потребовали полного вскрытия.

— Вот так, ни с того ни с сего? На каком основании? У меня в материалах дела чёрным по белому записано: вскрытие не требуется. Если я теперь вдруг подам такое ходатайство, мне нужно его как-то правдоподобно обосновать. Какие новые факты я предъявлю судье?

В этот момент кто-то задёргал дверь. Пуласки обернулся и увидел мужчину, который, прикрыв ладонями глаза, пытался разглядеть что-то сквозь стекло.

— Если мы найдём женщину в красном платье, мы сможем расспросить её о так называемом несчастном случае, — прохрипел Пуласки. — И не исключено, что выяснится: никакого несчастного случая не было.

Прокурор задумался.

— Я потеряю лицо, если задним числом потребую вскрытия, а потом окажется, что всё это пустой звон.

— Вы потеряете куда больше, если не сделаете этого, а потом окажется, что это было убийство, — парировал Пуласки.

— Ненавижу, когда вы оказываетесь правы, — вздохнул Клеменс и повернулся к нему. — Даю вам двадцать четыре часа. За это время вы либо найдёте эту таинственную женщину, либо тело отправится в крематорий, как и было запланировано. Большего я для вас сделать не могу.

Пуласки поднялся.

— Спасибо, мне этого достаточно.

— А теперь живо отсюда, пока не свалились замертво.

Зеештадт-Асперн на востоке Вены был самым масштабным проектом городской застройки, какой когда-либо затевался в австрийской столице. Стройка тянулась здесь уже много лет, и конца ей видно не было. Впрочем, первые квартиры были сданы.

Дома стояли вокруг большого озера грунтовых вод, окружённого парком. От станции метро Эвелин и Фло прошли к пешеходному мосту, переброшенному через один из заливов к жилым корпусам. Дорожка освещалась лишь местами, а молодые кустики по обеим её сторонам, защищённые от мороза, всё ещё торчали в зелёных полиэтиленовых мешках.

Над озеленённым холмом свистел ветер, и от его порывов шуршал прибрежный камыш. Когда комплекс будет наконец достроен, выглядеть он, без сомнения, будет великолепно — но пока повсюду стояли строительные вагончики, а вдоль тротуаров валялись пластиковые трубы.

Эвелин подняла воротник пальто и огляделась. После недолгих поисков они отыскали нужный дом: среди прочих фамилий на табличке домофона значилась и «Дрёгер».

В эту самую минуту из подъезда вышла женщина с детской коляской. Сообразительный Фло мгновенно подставил ногу, не давая двери захлопнуться.

Госпожа Дрёгер? — едва не сорвалось у Эвелин с языка. Но она вовремя удержалась: у той были девочки-близнецы, а в коляске лежал лишь один ребёнок.

Они быстро вошли в дом, поднялись на лифте на третий этаж, указанный на панели домофона, и позвонили в квартиру с табличкой «Дрёгер». Едва трель смолкла, из-за двери донёсся детский плач. В подъезде пахло силиконом и чистящим средством. Наконец им открыли.

— Да, слушаю? — спросила молодая женщина с длинными рыжими волосами.

— Эвелин Майерс, адвокат. — Она показала удостоверение. — А это мой ассистент Флориан Цок. Мы хотели бы поговорить с вами или с вашим мужем.

— А о чём?

— О его исчезновении.

Женщина уставилась на гостью расширившимися глазами. В следующую секунду дети завопили так пронзительно, что ей пришлось обернуться:

— Да угомонитесь же вы наконец!

Эвелин воспользовалась моментом, кивком велела Фло следовать за собой и шагнула в прихожую. Фло вошёл следом и закрыл за собой дверь.

— Спасибо, что пригласили нас.

— Но я вас не…

— Понимаю, в коридоре такое обсуждать вам не хочется, — мягко перебила Эвелин.

То, что мне нужно, можно выудить только напором, не давая ей ни секунды на раздумья.

— Ваш муж подозревается в совершении уголовно наказуемого деяния, и, прежде чем дело дойдёт до полицейского допроса и обвинения, нам важно с ним поговорить.

Фло сглотнул. Похоже, он только сейчас осознал, как далеко мы высунулись. Если они ошиблись и Геральд Дрёгер вдруг выйдет в прихожую, объясняться им придётся очень долго. Но пока этого не происходило.

Госпоже Дрёгер было от силы двадцать три, и из-за россыпи веснушек она казалась почти подростком. Однако её хрупкая фигурка выглядела измождённой, а узкие глаза с тёмными кругами под ними выдавали бессонные ночи с дочками. Возможно, одна из девочек ещё и приболела — оттого и кричала так надрывно.

— Мужа нет дома. О чём, собственно, речь? — Она заправила прядь за ухо и нервно теребила блузку.

— Симпатичный район, — заметил Фло. — Давно здесь живёте?

— Год. Но к чему?..

Из детской выбежали девочки — лет двух, не больше. На обеих были одинаковые голубые платьица в цветочек; они вцепились в мамину юбку слева и справа, обе с большим пальцем во рту, и большими стеклянными глазами уставились на Эвелин. Носики у малышек покраснели — обе явно были простужены.

— У вас красивые шторы, милая обстановка и очень славные фотографии, — отметил Фло и наклонился к детям. — Ну что, девчушки?

Очень славные фотографии? Это что, он сейчас и впрямь произнёс?

Эвелин перевела взгляд на снимки в рамках над комодом. На одном дети в шапочках с помпонами сидели на санках, которые тащил мужчина.

А, вот оно что. Фло подал мне знак.

На свадебной фотографии госпожа Дрёгер позировала рядом с мужем. Кремовое подвенечное платье, скроенное с расчётом, всё же не могло скрыть, что беременность тогда была уже на солидном сроке.

Эвелин внимательно всмотрелась в мужчину в тёмном костюме с белым цветком в петлице. Так, значит, выглядел Геральд Дрёгер до автомобильной аварии. Сходство с нашим клиентом поразительное. Мы по адресу. А раз госпожа Дрёгер не возразила, что муж исчез, — значит, и здесь я попала в точку.

— Перейдём к первому вопросу, — сказала Эвелин. — Где ваш муж?

— Кто, говорите, вы такие?

Эвелин снова показала удостоверение и объяснила, кто они с Фло.

Госпожа Дрёгер вчиталась в документ, потом подняла глаза.

— Геральд наделал долгов. Больших долгов.

— Кредит на эту квартиру?

Хозяйка покачала головой.

— И это тоже. Но главное — казино. У него была игровая зависимость. Он надеялся отыграться, чтобы поскорее закрыть платежи по кредиту. Стресс на работе, проигрыши, двое детей, давление банка… всё это его раздавило. Он сбежал, оставив только прощальное письмо: что уезжает за границу и чтобы мы его не искали.

— Когда это случилось?

— Четыре дня назад, в понедельник.

— Точнее?

Госпожа Дрёгер задумалась.

— Утром он ушёл из дома, а часов в десять, когда я доставала почту из ящика, нашла записку. В предыдущие выходные всё ещё было нормально.

Как же, — подумала Эвелин. Именно в те выходные с Дрёгером, видимо, и проводили инструктаж — кто-то должен был вбить ему в голову все факты и детали.

— Вы подавали заявление о пропаже?

— Конечно. В тот же день пошла с детьми в полицию.

С той минуты, как Эвелин вошла в квартиру, её не покидало недоумение: почему женщина так покладиста. Любая другая давно бы выставила их за дверь. К тому же рассказ звучал слишком гладко — точь-в-точь как признание Михаэля Коттена. Хорошо отрепетированный спектакль, не более того.

— Ваш муж задолжал в одном из казино концерна Коттена? Того самого, на который работал?

Дрёгер пожала плечами.

— Откуда мне знать, где он просиживал вечера?

— Можно взглянуть на письмо?

Нехотя хозяйка выдвинула ящик и протянула ей листок.

Эвелин надела очки и пробежала глазами строки:

«Ты не поймёшь, поэтому я даже не пытаюсь объяснить. Прости. Я должен уйти, пока девочки ещё малы и быстро меня забудут. Поцелуй за меня детей. Не ищи меня. Прощай, Геральд».

— Откуда же вы знаете, что муж уехал за границу? — спросила Эвелин. — Здесь об этом ни слова.

Госпожа Дрёгер молча сжала челюсти.

Так я и думала.

Эвелин попыталась воскресить в памяти подпись Михаэля Коттена под признанием. Почерки, разумеется, не были идентичны — это, безусловно, входило в план, — но кое-что общее всё же угадывалось. Петля в «о» и вытянутый кверху штрих в «а». Графологическая экспертиза внесёт ясность.

— Можно сфотографировать письмо?

Женщина выхватила листок у неё из рук и сложила вдвое.

— Разумеется, нет.

Итак, до этого места её подготовили. Стоит шагнуть дальше — упрётся. Но это и нужно проверить.

— Откуда деньги на вашем счёте?

Дрёгер нахмурилась.

— Вы о чём? — Она инстинктивно задвинула детей себе за спину.

— Откуда деньги? — повторила Эвелин, не сводя с неё глаз.

Теперь она в ловушке. Пригрозит заявлением о нарушении банковской тайны — придётся признать, что деньги действительно получены. Но настолько глупа она не была.

— Вы так и не сказали, зачем явились и зачем вам мой муж, — отозвалась хозяйка. — Хотя, честно говоря, мне это уже неинтересно. У меня и без того хватает забот. Его нет! А теперь и вы — убирайтесь!

Что ж, тогда — жёстко.

— Вы, видимо, не понимаете, — начала Эвелин, — что ваш муж замешан в преступной махинации, и вы — если откажетесь сотрудничать — становитесь соучастницей.

— Если я скажу, откуда деньги, вы уйдёте? — Голос женщины задрожал.

Теперь Эвелин даже стало её немного жаль.

— Если скажете правду — да.

— Это кредит из лихтенштейнского банка. — Дрёгер провела пальцами по носу. — Больше я говорить не обязана.

— Госпожа Дрёгер. — Эвелин улыбнулась. — Когда человек лжёт, выброс адреналина непроизвольно раздражает капилляры в носу. Поэтому лжецы бессознательно тянутся к лицу — почесать. Как только что сделали вы.

Глаза хозяйки полыхнули гневом.

— Немедленно покиньте мою квартиру!

Эвелин глубоко вдохнула.

— Своим исчезновением и принятием чужой личности ваш муж покрывает убийцу. Михаэля Коттена. Ваш муж сядет в тюрьму вместо него. Понимаете, что это значит? — Эвелин не дала ей вставить слово и сама же ответила: — Вы об этом знали и получили полтора миллиона евро отступных. Тем самым вы укрываете настоящего преступника и становитесь соучастницей сокрытия обстоятельств убийства.

Она шагнула ближе и понизила голос:

— Это приравнивается к пособничеству. Вы понимаете? В худшем случае вам грозит до пяти лет тюрьмы.

— И как только вы окажетесь в следственном изоляторе, — подхватил Фло, — у вас отнимут детей. Я не вижу на стенах фотографий бабушек и дедушек. Если для девочек не найдётся опекуна, их отправят в детский дом. И прощайте, чудесная квартира в Зеештадте. Вместо неё — пятиместная палата с такими же травмированными детьми и раз в неделю свидание с мамой за решёткой. Поверьте, это не та перспектива, какую хочется ребёнку.

Конечно, наши слова жестокие, а угрозы юридически не выдерживают критики, — мелькнуло у Эвелин. Но иначе её не разговорить.

— И вдобавок, — добавила она вслух, — я сомневаюсь, что вы вообще обращались в полицию.

— Почему?

— Любой участок получил бы фотографию вашего мужа, и весь план — подменить его убийцей как можно незаметнее — рухнул бы в тот же день. Кстати, проверить, были ли вы в полиции, проще простого.

— Чёрт, чёрт!

Госпожа Дрёгер развернулась и подтолкнула девочек обратно в детскую. Наклонилась к ним, смахнула слезу и понизила голос:

— Маме нужно кое-что обсудить с этой тётей, хорошо? Посидите тихонько, ведите себя умницами. Я скоро приду, и мы поиграем в кукольный домик.

Она выпрямилась, прикрыла дверь и обернулась.

— Что вам от меня нужно? — спросила уже спокойно.

— Лучше всего, если расскажете нам всё, что знаете.

— И тогда вы уйдёте?

— Да.

— А деньги? Геральд сказал, что если я заговорю — денег не будет.

Эвелин достала из бумажника визитку.

— Если у вас когда-нибудь возникнут юридические затруднения, звоните в любое время. Денег я с вас не возьму. И сделаю всё, чтобы эти полтора миллиона остались у вас.

— Правда?

— Правда, — сказала Эвелин, и на этот раз она не лгала.

Хозяйка глубоко вздохнула.

— Ну хорошо.

Они прошли в гостиную, опустились на диван, и, теребя рукав блузки, госпожа Дрёгер заговорила — вполголоса, словно опасаясь, что её услышат дети или соседи.

— У нас были огромные долги из-за этой квартиры, а потом Геральд на ежегодном медосмотре в фирме узнал, что ему осталось от силы полтора года. Рак щитовидной железы, уже с метастазами. И он начал ходить в казино. Он программист, разбирается в системах и теории вероятностей. Уверял меня, что сможет их обыграть. Хотел оставить меня обеспеченной.

— Но не вышло, и денег на платежи стало ещё меньше, — предположила Эвелин.

— Не только это. Появились ещё бóльшие долги — на сей раз у ростовщика. Я с самого начала была против, но Геральда было не остановить. После этого положение стало по-настоящему безвыходным.

— И всё же он был бы не первым, кто объявил личное банкротство. Пришлось бы расстаться с квартирой, но после его смерти страховка по кредиту покрыла бы остаток.

— Теоретически — да. — Дрёгер кивнула. — Но при оформлении кредита Геральд солгал на медосмотре. У страховой были все шансы доказать, что к тому моменту он уже должен был знать о раке, — и они отказали бы.

Эвелин сглотнула. Чёрт, и впрямь безнадёжно.

— И что было дальше?

— Геральд попытался покончить с собой за рулём, обставив всё как аварию. В декабре прошлого года пробил отбойник и рухнул в Дунай. Но не вышло. Сломал только ключицу и распорол себе лицо.

— А в больнице хирурги собрали его заново, — подсказала Эвелин, видя, что хозяйка умолкла.

Та кивнула.

— Да. Потом больничный, психотерапия — и долги стали ещё глубже.

— А затем поступило предложение.

Дрёгер кивнула снова.

— Да. Он должен был сесть в тюрьму вместо кого-то. Имени я не знала — только сейчас, когда вы его назвали. — Она заплакала. — Геральду всё равно жить осталось от силы полтора года, а нам с детьми обещали три миллиона двумя траншами. — Она вытерла глаза. — Никаких долгов и обеспеченная жизнь на много лет вперёд. Эту квартиру мы могли бы оставить, девочки получили бы место в детском саду, в частных школах… и всё-таки я была против. Геральд называл это уникальным шансом извлечь из своей участи хоть какую-то пользу, но я стояла на своём. Дочери имели право побыть с отцом ещё хотя бы полтора года.

Эвелин открыла портфель и протянула ей салфетку.

— А вы — с мужем.

Та шмыгнула носом.

— Но его было не переубедить. Говорил, что во всём виноват сам и не желает оставлять меня одну на горѐ долгов. Сначала он собирался просто умереть, но вместо новой попытки самоубийства решил сделать из остатка жизни хоть что-то осмысленное.

Она подняла глаза к потолку и снова смахнула слёзы.

Только теперь Эвелин заметила: дверь детской тихо приоткрылась, и девочки стояли в проёме, испуганно глядя на мать. Фло мгновенно поднялся, бережно взял их за руки и увёл обратно. Уже из-за закрытой двери Эвелин слышала, как он расспрашивает малышек, какие у них куклы.

— И в конце концов вы согласились?

— Нет. Но что мне оставалось? Он ведь уже всё решил. Что бы вы сделали на моём месте?

Эвелин задумалась.

— Сложно сказать. Не знаю, согласилась бы я. Возможно. Но я бы жила в постоянном страхе, что кто-нибудь по телевизору или в газете узнает в нём моего мужа. И тогда вся афера полетела бы к чёрту.

Госпожа Дрёгер подняла глаза — красные, опухшие.

— Нам обещали закрытый процесс. Самое большее — судебный художник нарисует портрет. И я ни в коем случае не должна пытаться с ним связаться.

— Кто обещал?

Она пожала плечами.

— Понятия не имею. Я ведь до недавнего времени даже не знала, о ком вообще идёт речь.

Эвелин достала из пиджака телефон, открыла альбом и показала ей снимок, сделанный всего несколько дней назад.

— Знаете этого человека?

Та потёрла глаза, мельком взглянула.

— Да, это он. Один раз приходил к нам и говорил с Геральдом.

Петер Верман.

Эвелин подалась вперёд.

— Вы готовы подтвердить это в суде?

Госпожа Дрёгер задумалась — и вдруг лицо её напряглось, словно ей пришла в голову важная мысль. Она покачала головой.

— Никто ведь не вправе принудить меня свидетельствовать против собственного мужа, верно?

Хватит играть с этой несчастной женщиной.

— Да, верно. Никого нельзя обязать давать показания, обвиняющие супруга.

— Хорошо. — Она выпрямилась и расправила юбку. — Если меня будут спрашивать о Геральде, я скажу официально, что он сбежал из дома. И от этого не отступлю.

Эвелин коснулась её плеча.

— На вашем месте я поступила бы так же. Спасибо, что были откровенны. — Она поднялась. — Можно я перед уходом воспользуюсь ванной?

Через пять минут они с Фло уже спускались в лифте.

— Подмену организовал Петер Верман, — сказала Эвелин. — Но в суде она показаний не даст.

— Ладно, и то хлеб, — вздохнул Фло. — Хотя нам это, по сути, ничего не даёт. Знаем мы столько же, сколько и до визита.

— Не совсем. — Эвелин загадочно улыбнулась.

— О боже, что ты опять натворила?

Она приоткрыла портфель и дала ему заглянуть в прозрачный файл, где лежали узкая чёрная мужская расчёска, бритвенный станок и сухая зубная щётка с жёсткой щетиной.

— Прихватила из ванной. Сравнение ДНК с мазком из ротовой полости нашего клиента покажет: эти двое — в действительности одно и то же лицо.

Лифт остановился. Эвелин защёлкнула портфель, и они вышли.

— Ты украла улики! — тихо набросился на неё Фло.

Она тоже понизила голос.

— И это говоришь мне ты — тот, кто взламывает программы и тащит данные в промышленных масштабах.

— Но ты их именно стащила!

— Похоже, ты прогуливал лекции в университете. Запрет на использование незаконно добытых доказательств в суде существует в США и Германии — но не у нас, — напомнила она, толкнула входную дверь и вышла на улицу.

Над озером висел ледяной холод. Солнце стояло в зените, но почти не пробивалось сквозь серые тучи. Вдобавок в воздухе пахло снегом.

— Но в одном ты всё-таки прав, — призналась Эвелин. — Один вопрос всё это так и не проясняет: где настоящий Михаэль?

Было 8:45 утра, и Геральду Дрёгеру всё это осточертело. Сведения, которыми его пичкали последние три дня, уже снились ему по ночам, — но, в конце концов, именно за этим он сюда и явился.

Не думай о детях, не думай о прежней жизни. Прими, что её больше нет, — так будет легче.

Он смотрел сквозь зарешёченное окно на мутный, свинцово-серый пейзаж.

— А куда вы дели настоящего Михаэля? — спросил он.

— Не твоё дело, — рявкнул Петер Верман.

— Куда-нибудь, где жарко и солнечно?..

— Ты и есть настоящий Михаэль! — повысил голос Верман. — Остальное тебя не касается, ясно?

— Геральд… — окликнул женский голос за спиной.

Он подавил рефлекс — машинально обернуться на собственное имя. За последние дни он слишком часто поддавался этому инстинкту, и слишком часто за это приходилось расплачиваться верманским ором.

На сей раз он не шелохнулся, лишь краем глаза отметил, как Верман следит за ним во все глаза.

— Михаэль?..

Он обернулся.

— Да.

— Молодец, — отозвалась женщина.

С нею он провёл в последние дни немало часов: она занималась его макияжем, учила правильно двигаться, говорить и ходить на высоких каблуках.

На одном из таких уроков Дрёгер случайно подслушал разговор и узнал, что в полицию поступил анонимный звонок. По словам звонившего, Михаэль Коттен был запечатлён на каком-то видео.

После этого с Верманом случился такой приступ ярости, что не услышать его было невозможно. Видимо, он пытался установить, кто звонил, — но безуспешно. Оттого и ходил со вчерашнего дня взвинченный.

— Когда наконец? — не выдержал Дрёгер. — Эти белые стены, эта тесная комната — я скоро рехнусь.

Сначала говорили о двух днях, потом о трёх, а теперь начался уже четвёртый. Больше всего ему хотелось, чтобы всё поскорее кончилось и он очутился в тюрьме, где можно будет хотя бы чертить чёрточки на стене.

— Цени каждый час, что тебе ещё дозволено пробыть здесь. В предвариловке придётся куда хуже, — пророчил Верман. — Теснее, глуше, безотраднее. А многодневные допросы в полиции вымотают так, что мало не покажется.

Дрёгер покачал головой. Никакие допросы не могли быть изнурительнее верманской муштры. Этот тип, видно, в прошлой жизни тянул лямку в Иностранном легионе и обожал драть новобранцам зад, а после мочиться в открытые раны.

— Но продержаться должен минимум двое суток, прежде чем колоться. Уяснил?

— Да сколько можно повторять?

— И зачем ты, гейский выродок, вообще полез становиться бабой? — наседал Верман.

— Я не гомик, — спокойно ответил Дрёгер. — Я гетеросексуальная женщина, которая любит мужчин.

— Тебе же в кайф, когда тебя имеют в зад!

— Нет. Я хочу стать женщиной.

— Тогда почему годами путался с мужиком-гомосексуалом?

— Я его любил. Ради него хотел…

— Чего? Стать женщиной? Так как же на самом деле?

— Да, я гомик! — выкрикнул Дрёгер. — Я хочу сохранить свой член, а гормоны начал принимать только ради того, чтобы официально быть с Йоханном!

— Но раз он собрался тебя бросить, ты его прикончил!

— Нет, я его любил! — Изо рта Дрёгера полетела слюна.

Верман удовлетворённо ухмыльнулся.

— Вот так. Звучит убедительно. Успокойся.

У Дрёгера колотилось сердце, на шее билась жилка. Он медленно осел в кресле.

Какая же ты мразь.

В этот момент у Вермана зазвонил мобильный. Он вскинул руку:

— А ну молчать!

Верман принял вызов, несколько раз буркнул короткое «да» и сбросил.

— Михаэль, это был твой отец. — Он улыбнулся и глубоко вдохнул. — Ему только что звонили из уголовного розыска. Хотят знать, куда ты подевался.

— Мне поехать домой?

— Нет. — Верман сунул руку в карман брюк, достал телефон, протёр свитером, стирая отпечатки, и швырнул аппарат Дрёгеру на колени. — Отныне это твой мобильный. Зарегистрирован на тебя. Всё нужное уже залито. Лучше всего сам позвони в полицию, спроси, в чём дело, и предложи приехать в участок.

— А это обязательно?

Верман строго взглянул на него.

— Да-да, в курсе: папаша не хочет видеть полицию у себя в доме. Избегает скандалов и прочей дряни!

С Рихардом фон Коттеном он встречался всего трижды, но успел возненавидеть этого человека по-настоящему. Не так, как подчинённый ненавидит начальника, — так, как сын ненавидит отца.

Эта гнида сидела на совещании, пока моя мать сводила счёты с жизнью.

Верман продиктовал номер, и Дрёгер вбил его в телефон.

— С этой минуты пути назад нет, — сказал Верман. — Играй свою роль — и играй хорошо. Сейчас мы переводим первый транш.

— Да заткни уже пасть, проваливай и ползи папаше в задницу — но не ко мне, шут гороховый, — твёрдо произнёс Михаэль.

И отвернулся.

— Алло? Я говорю с полицией? Это Михаэль Коттен.

Где же прячется настоящий Михаэль? — размышляла Эвелин.

Было уже два часа дня, и они с Фло снова сидели у неё дома. Она лежала на диване, закинув ноги на подушку, и коротко говорила по телефону по другому делу; Бонни, мурлыча, устроилась у неё на животе. Фло тем временем торчал на кухне и таращился в духовку, где разогревалась пицца.

Эвелин закончила разговор и принялась задумчиво поглаживать кошку.

Нужно во что бы то ни стало выяснить, где скрывается Михаэль Коттен. Если бы они нашли его до начала процесса, Геральд Дрёгер вышел бы на свободу — и не пришлось бы ему отбывать срок за чужое преступление. В худшем случае его ждал бы какой-нибудь смехотворный административный штраф за введение правосудия в заблуждение. Не более того.

— Ты вообще меня слушаешь?

— Что? — Эвелин подняла голову.

— Это нормально, что у тебя плита так громко гудит?

— Да, вентилятор полетел. Противень надо через семь минут перевернуть.

— Что? Уже пятнадцать прошло!

— Так доставай!

Эвелин осторожно ссадила Бонни, поднялась и вышла на кухню — Фло как раз ворочал раскалённый противень.

Ужинали они на лоджии, забранной большими стеклянными окнами; до весны Эвелин держала её под зимний сад. Квартира выходила на юг, и горшечные растения чувствовали себя здесь очень хорошо.

К пицце подали красное вино, и Фло поднял бокал.

— Никогда бы не подумал, что когда-нибудь окажусь у тебя — в компании твоих кошек, с вином и пиццей… полусырой пиццей, — заметил он.

— А что тут такого необычного, — пробормотала она, дожёвывая.

— Я скорее о том, что ты сама меня пригласила и…

— Это рабочий ужин, ясно? И не более того, — перебила она.

— Ну да, понял. — Он скользнул взглядом по фотографии на книжной полке: Эвелин с Патриком. — Ты ведь до сих пор по нему скучаешь, правда?

— Конечно. Хотя прошло уже два с половиной года. Он был частным детективом — чертовски хорошим. Таким однажды станешь и ты, — задумчиво произнесла она. — Утонул в Дунае. Авария. Странно, если вдуматься. Дрёгер хотел свести счёты с жизнью — и выжил. А Патрик хотел спасти жизнь — и его убили.

Она встряхнулась, отгоняя мысли, и посмотрела на Фло.

— А почему у тебя, собственно, нет девушки?

— Э-э, у меня? — Фло покраснел. — Я не голубой, что бы там ни утверждал профессор Янеке, если ты об этом.

Она громко рассмеялась.

— Ах, вот как, не голубой? Нет, серьёзно: почему ты один?

Он пожал плечами.

— Все девчонки моего возраста кажутся мне… ну не знаю… какими-то юными и зелёными. Сидят целыми днями в соцсетях, а ведут себя так, будто слово «социальный» им незнакомо. Их волнует один инстаграм да кто соберёт больше лайков на фейсбуке. С меня хватит придуманных чувств и сцен ревности. Знаю, прозвучит глупо, но мне нужна женщина с настоящим жизненным опытом — уверенная в себе, со стержнем, с какой-никакой гражданской смелостью.

— И такую ты не находишь?

— Нахожу. — Он посмотрел на неё. — Есть одна, которая мне…

— Так, давай не надо! — оборвала она.

— Тебе разве не льстит, когда я такое говорю?

— Льстит — в том-то и беда. Я ведь боюсь, что ты это всерьёз.

— Так и есть!

— Хорошо, спасибо, мило. Но обойдемся без комплиментов.

— Ладно, тогда давай поговорим начистоту. — Фло придвинулся ближе. — Твою сестру убили совсем маленькой — тот мерзавец, в охотничьем домике в лесу. Родители погибли в страшной аварии. А потом убили ещё и твоего парня. Я понимаю, всё это тяжело. Но нельзя же так наглухо отгораживаться от мира.

— Отгораживаться? Я отгораживаюсь?

Он кивнул.

— Ты совсем одна. И иногда характер у тебя такой же колючий, как кактусы на подоконнике в твоей кухне.

— Хм, — буркнула она, вспомнив прозвище Ёжик, которое в своё время прилепили ей бывшие коллеги по адвокатской конторе — за умение безупречно сворачиваться клубком и выставлять иголки.

А Патрик ласково звал её Ёжик-Землеройка. И его смерть, по правде говоря, мягче её характер не сделала.

Фло мельком взглянул на комод. Там стояли фотографии: родителей — один из последних снимков перед катастрофой, — сестры и Бонни с Клайдом: им всего по десять недель, только из приюта, лежат рядышком в магазинной корзинке.

— Я понимаю, ты боишься снова потерять кого-то близкого. Но ведь вот она, вся твоя семья: две серые полосатые кошки.

Она отодвинула тарелку, отложила приборы и одним глотком осушила бокал.

— Тебе легко говорить. У тебя ещё живы родители, да и однокурсников целая толпа — то один, то другой ночует.

— Поверь, со стороны это звучит лучше, чем есть на самом деле. Мои родители в разводе и слова друг другу не скажут. — Фло поднял бутылку. — Ещё?

— Нет, спасибо. Нам нужна свежая голова.

— Для чего?

— Для того, чтобы своим умом вычислить, где прячется настоящий Михаэль Коттен.

— Ты пьяна?

— Нет, я давно не была так трезва, как сейчас. Беда в том, что времени у нас в обрез: после признания Михаэля Коттена Островский постарается провернуть процесс как можно быстрее и потребует максимального срока. И помешать этому мы можем единственным способом…

— …найти настоящего Михаэля Коттена. Это я понял. Но почему мы не посвящаем в свои догадки Островского?

— Именно потому, что пока это всего лишь догадки. Островский, как старший прокурор, по-прежнему по ту сторону баррикад и преследует свои цели. Я не хочу пороть горячку. Заговорю с ним только тогда, когда смогу выложить убедительный и, главное, доказуемый результат.

— Ладно. Но как нам это сделать? У нас ведь ни малейшей зацепки.

— Фло, мы и так уже немало раскопали, — попыталась она его расшевелить. — Раскопаем и это!

Она поднялась, подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу.

— Давай ещё раз спокойно подумаем. Когда Дрёгер в комнате для допросов рассказывал нам об убийстве Иоганна Вульфа, он знал столько подробностей про Михаэля, семью, его отношения с отцом, про мотив — что всё, за вычетом мелочей, звучало вполне правдоподобно и достоверно. Сами Верман и Рихард фон Коттен такого из пальца не высосут.

— Дрёгер знал даже, где спрятано орудие убийства, — подхватил Фло. — А это мог знать только настоящий Михаэль. Значит, его рассказ — по сути, правда.

— Именно! — Она обернулась. — Поэтому я уверена: на инструктаже им помогал настоящий Михаэль. К тому же Дрёгер уже ехал в полицейский участок, когда позвонил мне и сказал, что ему нужен адвокат. До последней минуты его натаскивали к подмене — пичкали информацией. И где бы это ни происходило… Михаэль почти наверняка был где-то рядом.

— Пока Верман готовил Дрёгера, Михаэль мог точно так же сидеть за сотни километров — а инструктаж шёл по телефону или через скайп, — возразил Фло.

Эвелин покачала головой.

— Сам подумай. Слишком рискованно: вдруг что-то пойдёт не так, Михаэль в последний момент дрогнет или кто-нибудь случайно запишет такие разговоры. Такой человек, как Верман, на это не пойдёт.

Фло выпрямился.

— Хорошо. Тогда давай попробуем выяснить, откуда он звонил. Другой зацепки у нас всё равно нет.

Эвелин прошла на кухню и включила кофемашину.

— Тебе сварить?

— Нет, спасибо.

Она сделала себе крепкий эспрессо и вернулась в зимний сад.

— Итак, откуда же поступил его звонок на мой автоответчик?

— Номер мобильного у нас есть, — рассуждал Фло. — Я мог бы заказать программку, которая…

— И сколько это займёт?

— День.

Она покачала головой.

— Столько времени у нас нет. Я могла бы через Островского запросить судебное постановление и отследить данные звонка — узнать, к каким вышкам в тот день подключался его телефон. Но и это не один день.

— Мы ведь и точного времени не знаем, — заметил Фло. — В тот день были эти отключения электричества, а твой допотопный аппарат без радиосинхронизации, ясное дело, сам себя не настроил.

И правда. Дисплей автоответчика каждый раз начинал отсчёт заново — с нуля часов.

— У тебя ещё есть телефон Михаэля?

Он покачал головой.

— Удостоверение, телефон и бумажник я ещё вчера сдал в полицию.

Ну вот, только этого не хватало!

— Ладно, давай просто ещё раз внимательно прослушаем запись, — предложила она.

— Ты хочешь ехать в офис?

Эвелин мягко улыбнулась.

— Я могу позвонить прямо отсюда и снять сообщения Михаэля Коттена.

Она набрала номер конторы, ввела комбинацию клавиш, положила телефон на стол и включила громкую связь.

— Добрый день, говорит Михаэль Коттен. Госпожа доктор Майерс? Вы случайно не у себя в конторе? — Пауза. — Нет? Что ж, тогда, может быть, перезвоните мне. — Снова пауза. — Это срочно! Дело в том, что уголовная полиция хочет допросить меня по делу об убийстве, и я подумал: на всякий случай — хороший адвокат не помешает.

Он продиктовал свой номер.

— Нам наверняка есть что обсудить, поэтому я хотел бы договориться о встрече на завтра.

На фоне слышались песня и проходящий поезд. Когда отгремел перестук последнего вагона, запись оборвалась.

— Во время разговора он точно был не в помещении, — рассуждал Фло вслух. — В начале слышно, как звенит сигнал на переезде и умолкает мотор. Скорее всего, он стоял перед шлагбаумом, а музыка шла из автомагнитолы — он её не выключил, а только сделал потише.

— «Unchain my Heart» Джо Кокера, — подтвердила Эвелин.

— А потом мимо прошёл поезд. Машина наверняка стояла довольно близко к шлагбауму — вагоны слышны отчётливо, — пробормотал Фло, скорее самому себе.

Вдруг он вскинул брови.

— Я знаю, как нам выяснить, где он был в ту минуту.

— Что-что?

— Сначала нужно установить, во сколько он звонил.

— Ладно, если он слушал не диск, а радио — это вполне реально.

Эвелин достала ноутбук и стала через surfmusik.de просматривать плейлисты крупнейших радиостанций. На «Ö3» ей повезло.

— Смотри! — воскликнула она через минуту. — В понедельник, десятого марта, «Ö3» действительно ставило «Unchain My Heart» — с 9:13 до 9:16.

— Хорошо, значит, дело было утром. А теперь давай посчитаем вагоны.

Эвелин снова включила сообщение на автоответчике. На этот раз они тесно склонились над телефоном, упёршись локтями в стол, и постарались отрешиться от голоса Геральда Дрёгера, сосредоточившись на стуке колёс.

Та-там — та-там… Та-там — та-там… Та-там — та-там…

Когда запись оборвалась, они переглянулись.

— Я насчитала двадцать шесть толчков, — сказала она.

— И у меня столько же… Выходит, тринадцать вагонов. Длинновато для пассажирского. Скорее всего, товарняк.

— И что теперь?

— А теперь я звоню в управление Австрийских железных дорог. — Фло уже потянулся к телефону.

Он представился сотрудником страховой компании, сослался на повреждение кузова легкового автомобиля, и его четыре раза перебрасывали с одной линии на другую. В общей сложности Фло провисел больше двадцати минут на самых разных «оставайтесь на линии», пока наконец не пробился к диспетчеру центральной сортировочной станции Вена-Кледеринг — тому единственному, кто мог дать ответ.

Пока Фло выяснял, по каким маршрутам и в каких именно местах десятого марта в 9:15 шли товарные составы из тринадцати вагонов, Эвелин выудила с книжной полки самую подробную карту Вены и окрестностей, какая у неё имелась.

Когда она расстелила её во всю столешницу, Фло уже закончил разговор и что-то черкал на листке бумаги.

— Итак, — начал он, отложив ручку. — Ежедневно в венском узле проходит больше шести тысяч вагонов — по путям общей протяжённостью в тысячи километров. На интересующее нас время пришлось три товарных состава по тринадцать вагонов. Один как раз подходил к сортировочной в Вене-Кледеринге, второй пересекал городскую черту в направлении Братиславы, а третий шёл с севера и в ту минуту проезжал через Нусдорф к Шпиттелау.

Эвелин обвела все три точки кружками. Потом выпрямилась и оглядела карту с самым кислым видом.

— А точнее нельзя?

— Это и есть точно! Напомнить тебе про шесть тысяч вагонов в сутки?

— Ладно. Состав на Братиславу отпадает — там сплошной лес, ни дорог, ни переездов со шлагбаумом.

— А карта у тебя какого года?

Эвелин взглянула на краешек сложенного листа.

— Лет десять.

— О господи… — пробормотал Фло, открыл на ноутбуке трёхмерный спутниковый снимок и принялся прокручивать его туда-сюда. — Хм… да, переезда там как не было, так и нет.

Настроение у Эвелин не улучшилось ни на йоту.

— Значит, остаются только Вена-Кледеринг и Нусдорф.

Чёрт побери! Ни одно из двух мест не находилось хотя бы поблизости от виллы Рихарда фон Коттена у Дунайской башни или от штаб-квартиры его фирмы в промышленной зоне на юге Вены. Сколько ни бейся — толку никакого.

— Похоже, мимо.

Фло медленно кивнул.

— Похоже на то. Жаль. И что дальше?

— Понятия не имею, куда теперь заведёт эта дорожка.

— Заведёт дорожка… — задумчиво повторил Фло и вдруг подскочил со стула: — Стоп! Протоколы допросов у тебя здесь?

— Да, когда работаю из дома, всегда забираю все материалы с собой.

Эвелин принесла папки, переданные Островским. Фло торопливо пролистал протокол допроса Михаэля Коттена, ведя пальцем по строкам, и остановился на нужном месте.

— Вот, нашёл! Михаэль Коттен явился в полицейский участок десятого марта в девять тридцать — там его и допросили.

Он взял ручку, отыскал на карте адрес отделения и соединил его жирной стрелкой с переездом у Нусдорфа.

— Хорошо, значит, тем утром он ехал по этому маршруту, — согласилась Эвелин. — Дорога занимает минут пятнадцать. Но чем это нам поможет?

Фло ухмыльнулся.

— А тем, что мы можем понять, с какой стороны он подъехал.

Только теперь до Эвелин дошло, к чему он клонит. Она наблюдала, как Фло продолжает линию дальше — в ту сторону, откуда мог появиться Дрёгер.

— Скорее всего, он ехал отсюда — севернее Нусдорфа.

Фло пододвинул к себе ноутбук, прокрутил карту и отключил спутниковый режим. В следующий миг на экране проступили названия улиц.

Они вдвоём уставились на окраину Вены между Нусдорфом и Кальценбергердорфом — край полей, лесов и мелких селений, где Дунай выходит к городу. Через минуту-другую Фло обречённо опустил плечи.

— Жаль, тут ничего подходящего. Ну, по крайней мере, попытка была.

Эвелин уже собиралась отвести взгляд, как вдруг ей в глаза бросилось название одного из зданий.

— Стоп! — воскликнула она, пока Фло не успел закрыть окно браузера. — Посмотри, что у них там стоит посреди парка. Санаторий доктора Томаса Нагорски.

— И что? Что с того?

— Нагорски! — повторила Эвелин таким тоном, словно Фло туго соображал. — Оливия Нагорски — тётка Михаэля Коттена. А Томас Нагорски — её сын, то есть его кузен. Она возглавляет клинику Оливии Нагорски в Лаксенбурге, где Михаэлю делали операцию, а он руководит этим санаторием. Тут уж никакими совпадениями не пахнет!

— Думаешь, Дрёгера готовили к подмене именно там… и настоящий Михаэль до сих пор сидит в санатории?

— Не исключено, — сказала Эвелин. — Что нам о нём известно?

Фло нашёл сайт и открыл его.

— Частный санаторий: психиатрия, психотерапия, психосоматика. — Он пробежал глазами вступление. — «Мы предлагаем целостный, ориентированный на личный опыт подход — с индивидуально подобранными программами психотерапии под каждое расстройство», — зачитал он. — «Мы помогаем нашим пациентам справиться с любыми психическими заболеваниями», ну и так далее…

Санаторий стоял в парке, переходящем в лес, и напоминал гранд-отель девятнадцатого века.

— Чего тут только нет, — поразился Фло. — Ты послушай… природно-познавательные тропы в лесу, скандинавская ходьба, арт-терапия с кистью и холстом, йога, прогрессивная мышечная релаксация, иглоукалывание, диетология, лечебная стрельба из лука. Прямо курорт.

— На курорт это мало похоже, — буркнула Эвелин, взяла мышку и кликнула по кнопке. — Лучше посмотри, на чём они специализируются. Депрессия, выгорание, психотравмы, психозы, тревожные и обсессивно-компульсивные расстройства. Уф!

Она поднялась, взяла остывший кофе, подошла к окну и допила его. Задумчиво провела пальцем по краю чашки.

— Допустим, Дрёгера готовили к подмене именно там. Потом раздался звонок из полиции: его вызывают на допрос, — и он поехал в участок. У переезда ему пришлось ждать — и тогда он оставил мне сообщение на автоответчике.

— Но госпожа Дрёгер ведь говорила, что её муж в то утро вышел из дома…

Эвелин подняла руку и, по-прежнему глядя в окно, заставила его замолчать.

— Соврала, разумеется. Тогда же она и «обнаружила» в почтовом ящике прощальное письмо — которое, скорее всего, собственноручно подбросил туда Петер Верман. После этого её мужа неофициально стали считать пропавшим без вести.

Эвелин обернулась.

— Всё складывается как нельзя лучше. Девять пятнадцать. Именно в эту минуту план пришёл в движение.

— Думаешь, Михаэль до сих пор прячется в санатории?

— Прячется… или его там удерживают, — задумчиво произнесла она.

— Ну конечно! — Фло щёлкнул пальцами. — Если ты права, ему там, наверное, проводят терапию — хочет он того или нет. И это, кстати, объясняет, зачем Рихарду фон Коттену понадобилось, чтобы двойник со своим признанием отправился за решётку.

Эвелин ещё не до конца уловила мысль.

— То есть?

Фло заёрзал в кресле.

— Да это же на поверхности. Если двойника оправдают, ему придётся и дальше играть Михаэля — уже на свободе, пока настоящий лечится. А риск, что обман вскроется, слишком велик. Значит, Дрёгер должен оставаться за решёткой как можно дольше. Через полтора года он там в любом случае умрёт — а то и раньше попадёт в «несчастный случай» со смертельным исходом.

— И никто никогда не узнает настоящей истории Михаэля, — закончила за него Эвелин.

Фло взглянул на часы.

— Едем в санаторий?

Эвелин кивнула.

— Можешь не сомневаться. Но прежде Островскому надо раздобыть ордер на обыск.

В три часа дня Пуласки сидел у себя в кабинете на Димитроффштрассе и дописывал отчёт о нападении с ножом в пешеходной зоне, откуда только что вернулся. Закрыв дело в системе, он снова вспомнил недавний разговор со следователем прокуратуры Клеменсом в сауне.

Так или иначе, шатенку нужно найти. Но описание, полученное от Доминика в «Country & Beat Club», было слишком уж расплывчатым. Шатенок в красном платье и шубке — сотни. А что произошло в тот вечер в мотеле, знала лишь одна из них.

Если чутьё Пуласки не подводило, преступление было обставлено крайне изощрённо. Только мотива у него пока не было. Зачем устранять Хинце? Супружеская измена едва ли могла стать причиной. Во-первых, мать Нины узнала о смерти мужа лишь на следующий день — или же она оказалась чертовски хорошей актрисой. А во-вторых, выяснилось, что на момент гибели Хинце у неё имелось алиби.

Нет, у этого убийства должен быть иной повод. Возможно, за всем этим кроется куда больше, чем мне сейчас представляется. И если так — наверняка есть и другие подобные случаи.

Он позвонил Филипу Коху, бывшему коллеге по дрезденскому ЗКП, отвечавшему за обработку данных и криминалистический учёт. Много лет назад именно Кох познакомил Пуласки с его будущей женой, а потом был у него свидетелем на свадьбе.

— Ты звонишь, только когда тебе что-то нужно по службе, — проворчал Филип, выслушав просьбу.

— А что бы ты хотел услышать? Я по-прежнему холост, у Ясмин трудный подростковый возраст, астма не отпускает, и если повезёт, после этого дела меня отстранят и отправят на досрочную пенсию, — буркнул Пуласки. — Доволен? Может, закончим уже светскую беседу — и ты заглянешь в систему?

— Уже заглядываю. С тобой всегда так приятно поболтать.

Пуласки слышал, как коллега стучит по клавиатуре. Конечно, он мог бы и сам зайти в центральную информационную систему оперативного управления и сделать запрос, но после последнего идиотского апдейта он уже не так бойко обращался с компьютером. Тем более что прогулял последний тренинг — современная муть его попросту больше не занимала.

Нынче все тонут в бюрократических процедурах и полагают, будто преступления можно раскрывать одним лишь компьютером, упуская самые очевидные связи.

— Итак… труп с отсутствующими трупными пятнами, — повторил Филип. — Несчастный случай… и кровь в области ануса — боже мой, ну ты опять напал на какую-то странную историю. Ага, а ведь и впрямь кое-что есть. — Он щёлкнул мышью. — Три дня назад, во вторник, в собственной вилле скончался адвокат, у которого, по словам семейного врача, наблюдались схожие признаки. Правда, причина смерти естественная: эпилептический припадок, а вслед за ним остановка сердца. При этом он откусил себе кончик языка.

— А где?

— Гляди-ка, прямо здесь, в Дрездене. Некий доктор Ойген Биркенталь. После посещения Земпер-оперы наутро его нашла мёртвым в спальне домработница.

— Пришли дело.

— Уже отправляю.

В трубке раздался характерный сигнал — такой бывает при пересылке данных по полицейской сети.

— Ещё что-нибудь?

— Потерпи и сиди смирно, не то и у тебя случится сердечный приступ.

С сердцем у Пуласки было всё в порядке — донимали его разве что дыхательные пути. В этот момент на матовое стекло двери снаружи легла тень, скрипнула ручка, и дверь распахнулась.

В проёме стоял его начальник, Хорст Фукс, — с приспущенным галстуком и закатанными рукавами рубашки — и с любопытством оглядывал комнату.

— Уже закончил отчёт о поножовщине?

Пуласки прикрыл ладонью трубку.

— Да.

— И?

— Что — «и»? Ты же видишь, я разговариваю.

— С Дрезденом? Что тебе от них надо?

Ах, он и это уже знает? Современные телефонные системы Пуласки с самого начала были как кость в горле. Неужели Фукс не может оставить меня в покое хоть на минуту?

— Это личное! — отрезал он.

Фукс прищурился, словно прекрасно понимал, что Пуласки снова копает по делу Хинце. Тут на телефоне зажглась красная лампочка вызова с проходной.

В динамике щёлкнуло:

— Пуласки?

— Да? — рявкнул он. — Господи, ну что там опять?

Неужели нельзя ни минуты посидеть в собственном кабинете спокойно?

— На ресепшене к тебе пришли.

— Пусть поднимется! — Пуласки отключил селектор и взглянул на Фукса. — Видишь, я занят.

Фукс кивнул, удалился, но дверь оставил приоткрытой. Тогда Пуласки схватил антистрессовый мячик-эспандер, выданный ему после последней беседы со штатным психологом, и швырнул в дверь так, что та захлопнулась. Стекло задребезжало, мячик отскочил, скакнул по комнате — и снова прыгнул на стол, где Пуласки его и поймал.

— Алло? Ты меня слышишь? — крикнул Филип в трубку.

— Да, я опять на проводе. Ещё что-нибудь нашёл?

— Возможно, кое-что в тему. Только не у нас, а в Польше.

В Польше? Забудь. В первый миг он отмахнулся — но тут же передумал.

— Хорошо, рассказывай. Что у них?

— Вчера в Сеттине умер мужчина. На польской границе с…

— Знаю, где это. Только, по-моему, называется Штеттин. — Пуласки стиснул мячик.

— Ах да, точно, я неверно прочёл. Тоже предположительно инфаркт. Но польский судмедэксперт счёл странной чрезвычайно бледную кожу покойного, а заодно и следы крови у заднего прохода — и провёл вскрытие.

Поляки всегда были порасторопнее нас.

— Уже есть результат?

— Пока нет, только подозрение, что у него в крови были «капли вырубания».

— Можешь и это дело мне переслать?

— Попробую через БКА. Ещё что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Пуласки смял мячик и опустил трубку.

Не могло же у них у всех быть геморроя.

Вскоре системный сигнал звякнул, а через три минуты — ещё раз. Он получил оба дела и открыл файлы. Погибший в Штеттине был австрийцем по рождению, но работал в Берлине. Звали его Зиглер, было ему шестьдесят пять лет. Примерно ровесник Биркенталя.

Отец Нины, правда, был заметно моложе обоих, но на фоне того, что трое мужчин умерли в течение одной недели, а тела имели схожие признаки, это казалось второстепенным. К тому же Дрезден и Штеттин лежали не так уж далеко от Лейпцига: до возможных мест преступления на машине можно было добраться примерно за час и чуть меньше чем за четыре часа соответственно.

Он чувствовал: связь тут должна быть. Только в чём она?

Пуласки распечатал оба дела, и пока лазерный принтер втягивал лист за листом, дверь снова отворилась. Он ожидал увидеть Фукса, но в кабинет заглянул молодой коллега.

— Господин Пуласки, к вам пришли.

Ах да, посетители! Совсем о них забыл. Он отложил мячик и с любопытством посмотрел на дверь. Коллега исчез, и в кабинет вошли две девушки. Ясмин и Нина! Обе в джинсах, парках и с мотоциклетными шлемами в руках.

— Привет, папа, — робко поздоровалась Ясмин. — Извини, что мы тебя здесь отвлекаем.

Пуласки машинально снова потянулся к мячику и сдавил его так, что материал заскрипел.

— Что вам тут надо? Нет, не говори, я и так догадываюсь. Может, обсудим это дома? Сейчас не самое удачное время.

— Это важно! — настаивала Ясмин.

— А когда у тебя бывает «не важно»? Заходите, — вздохнул он.

Девушки вошли, прикрыли за собой дверь и опустились на стулья для посетителей напротив стола Пуласки. Пока Нина вытаскивала из куртки распечатку, Ясмин с любопытством разглядывала последние листы, которые выплёвывал принтер. Пуласки быстро сгрёб стопку и спрятал её в ящик стола.

— Что ты там распечатываешь? — спросила дочь.

— Текущее расследование, которое тебя, Ясмин, не касается. И если ты ещё раз вздумаешь мешать полицейской работе, мне придётся тебя задержать и засунуть на ночь в вытрезвитель. — Он поднял палец. — И да, я имею на это право без объяснения причин.

— Значит, ты что-то нащупал, — заговорщицки прошептала Ясмин.

Нина с любопытством покосилась на него, но он постарался не выдать ни малейшей реакции. Наконец она разложила свои бумаги на столе.

— Мы тоже кое-что нашли.

Что значит — «тоже»?

— Господи, девчонки! У меня сейчас есть дела поважнее, чем выслушивать ваши детективные ужастики. К тому же мы договорились, что вы не будете лезть в эту историю.

— Чтобы это выяснить, нам даже из дома выходить не пришлось, — парировала Нина.

— Ну хорошо, и что же великого вы откопали? — Он бросил взгляд на бумаги. Это были распечатки газетных статей.

— Мы залезли в онлайн-архивы газет и поискали необычные случаи смерти. Всего нашли одиннадцать и проверили, упоминается ли где-нибудь женщина в красном платье и шубке.

Ишь какие изобретательные! Пуласки едва не расхохотался в голос. Тут он услышал в коридоре голос Хорста Фукса. В следующее мгновение за матовым стеклом обозначился силуэт начальника. Пуласки быстро сдвинул бумаги Нины в стопку.

— Так дела не делаются, — прошептал он. — У нас есть другие системы, в которых можно делать точечные запросы. Не надо листать газетные архивы.

Силуэт Фукса застыл перед дверью.

Чёрт побери! Сейчас войдёт.

— Там есть случаи смерти некой Ирис Шмидт-Ульмен и некоего Ойгена Биркенталя, — шёпотом сказала Ясмин.

Пуласки замер.

— Что ты сказала? Биркенталь? — Он схватил распечатки Нины и пробежал глазами. «Кто эта женщина в красном платье?» — гласил заголовок одной из заметок.

В этот миг дверь открылась. Вошёл Хорст Фукс.

— Ну что, личный разговор уже закончил? — Он оглядел девушек. — Здравствуй, Ясмин.

— Добрый день, господин Фукс. — Та послушно кивнула.

Пуласки быстро перевернул стопку распечаток.

— Нина, у меня сейчас нет времени, но потом я заеду к тебе и твоей маме и помогу заполнить бумаги на пенсию по случаю потери кормильца и переоформить машину в страховой, договорились?

— Большое спасибо. — Нина тут же подыграла.

Каменное лицо Фукса вдруг смягчилось, когда он взглянул на Нину, сидевшую на стуле с поникшими плечами.

— Можешь спокойно заняться этим прямо здесь, — неожиданно великодушно сказал он. — А потом загляни ко мне в кабинет. У меня для тебя новое задание.

— Спасибо, — в один голос выдохнули девушки.

Фукс понимающе кивнул, вышел из кабинета и затворил за собой дверь.

— Зачем ты соврал? — прошептала дочь.

— Потому что расследование вело Земельное управление криминальной полиции в Дрездене и официально меня это дело больше не касается. А уж вас и подавно. Если Фукс узнает, что вы тут вынюхиваете, а я об этом в курсе, он мне голову собственноручно оторвёт.

Он опустил взгляд на газетные вырезки. Стало быть, эти две девчонки, как и мы с Филипом, наткнулись на имя адвоката доктора Ойгена Биркенталя. Он поднял глаза.

— А кто такая Ирис Шмидт-Ульмен?

— Руководитель производства одной крупной фирмы в Берлине. После благотворительного приёма она утонула в джакузи у себя дома.

— Утонула? И что? — без особого впечатления спросил Пуласки.

— На том приёме она стояла у бара с шатенкой в красном платье.

— Это ещё ничего не доказывает, — буркнул он, однако тут же подумал, что Берлин ведь тоже находится не так уж далеко от остальных мест и, стало быть, укладывается в общую схему. — А откуда вы вообще это знаете? Был эксклюзивный репортаж о её барном знакомстве в какой-нибудь жёлтой газетёнке?

— Нет, мы погуглили её имя и наткнулись на страницу этого благотворительного мероприятия в «Фейсбуке». На нескольких фотографиях мы заметили Ирис Шмидт-Ульмен, а на одной из них она как раз стояла у бара с шатенкой в красном платье.

«Фейсбук», — мрачно подумал он.

— А эту женщину на снимке толком разглядеть можно?

— К сожалению, нет, только сбоку, на краю кадра, и со спины, размыто.

И всё же — у них появился первый след. Тут ему стало ясно и кое-что ещё: Хинце, Биркенталь, Шмидт-Ульмен и Зиглер умерли четыре дня подряд — каждый вечером. А через несколько часов наступит пятый вечер этой недели.

Он попросил Ясмин назвать точное название благотворительного мероприятия, схватил трубку и нажал кнопку повторного набора. Вскоре ответил Филип Кох.

— Что забыл? Только быстро, у нас сейчас оперативка.

Пуласки назвал ему адрес страницы той гала-вечеринки в «Фейсбуке».

— Подключи к этому криминалистический отдел. Пусть зафиксируют весь имеющийся фото- и видеоматериал. Может, выяснят, кто эта молодая шатенка в красном платье.

— Ага. — Кох всё записал. — Ещё что-нибудь?

— Да, пришли мне ещё дело о смерти некой Ирис Шмидт-Ульмен от двенадцатого марта в Берлине.

— Так-так. — Филип застучал по клавиатуре. — Если ты так и дальше будешь продолжать, я тебе сразу пришлю все случаи смерти за весь год.

— Угу, — пробормотал Пуласки. — Может, мы тут напали на крупное дело.

— Мы? — переспросил Филип.

Пуласки взглянул на девушек.

— Да, мы.

В половине пятого вечера Эвелин сидела в кафе «Ландтман»[45] на венском Рингштрассе[46] напротив старшего прокурора Островского. День выдался пасмурный, город казался серым, и ледяная морось бисером оседала на стекле.

Островский ковырял ложкой яблочный штрудель[47], утопающий в ванильном соусе на дне глубокой тарелки. Подняв наконец глаза, он промокнул салфеткой усы.

— Что у тебя такого срочного?

Эвелин заказала только чашку кофе, но её ещё не принесли. Где-то в глубине зала играл вальс Штрауса[48]. Она склонилась через стол и понизила голос — в кафе было не протолкнуться.

— Я знаю, как нам прижать Рихарда фон Коттена. Но без твоей помощи мне не справиться.

Островский задумчиво мял салфетку толстыми, как сардельки, пальцами.

— И это говоришь именно ты — что вдруг загорелась желанием ему навредить? — удивился он. — Я-то думал, ты хочешь помочь своему клиенту.

— Клиенту — да. А вот Рихарду фон Коттену — нет.

— Та-ак… — Островский приподнял брови. — Я ведь предупреждал. Взявшись за дело Михаэля, ты пустилась в пляс с самим дьяволом.

— Что ты хочешь этим сказать?

— С Петером Верманом ты, надо полагать, уже познакомилась?

— Познакомилась. И что?

— Верман — фигура небезупречная. Это его стараниями у фон Коттена работает целая армия бывших уголовников, которым платят по-королевски. Оттого они и преданы ему всей душой.

— Это что, преступление?

— Смотря для чего эти люди нужны.

Эвелин глубоко вздохнула.

— И для чего же? — Она терпеть не могла, когда Островский напускал на себя этот туманный тон.

— Похоже, ты не в курсе, как и почему фирма фон Коттена за двадцать пять лет выросла из горстки захудалых букмекерских контор в мощный международный концерн.

— Полагаю, сейчас ты мне это и расскажешь.

В этот миг принесли кофе, и она размешала в чашке кусок сахара. Когда официант снова исчез, Островский подался вперёд и поднял два пальца.

— Сначала он скупает зарубежные казино, выкручивая руки их владельцам, а Хайнрих фон Коттен делает за него всю юридическую грязную работу. Затем устраивает так, чтобы политики выигрывали в его залах на подкрученных автоматах. Не только восточноевропейские — есть среди них и немцы, и австрийцы. Огромные суммы чёрного нала. А в ответ — небольшая услуга. Вот так и делаются дела.

— И всё это ты знаешь, — язвительно заметила Эвелин, — потому что он сам тебе обо всём поведал.

Он пропустил её колкость мимо ушей и лишь покачал головой.

— Ты ещё помнишь моего отца? Он был старшим прокурором как раз тогда, когда Хайнрих фон Коттен только-только получил пост начальника отдела в министерстве. В своё время отцу предлагали — в пересчёте на нынешние деньги — полмиллиона евро. За определённые юридические любезности.

— Твоему отцу? — невольно вырвалось у Эвелин: она помнила, что старший Островский слыл человеком в высшей степени уважаемым.

— Денег он не взял. Напротив, собирался вывести махинации фон Коттена на чистую воду. Но его сломали. Объявили, будто взятку он всё-таки принял. На обыске чемодан с наличными нашли прямо у него в кабинете. Вдобавок утверждали, что в одном из казино он переспал с несовершеннолетней проституткой… — Островский на мгновение умолк. — …после чего он и наложил на себя руки.

— Но… — выдавила Эвелин пересохшим горлом.

— В газетах об этом, разумеется, ни слова. Даже мать ничего не знала. Всё замяли, как водится. И уже тогда Хайнрих фон Коттен был во всём этом замешан.

Многое теперь становилось на свои места.

— И поэтому ты хочешь его раздавить.

— Не только. — Он отмахнулся. — А ещё потому, что с тех пор в их методах ровным счётом ничего не изменилось. Многие осведомлены, но все смотрят сквозь пальцы — а доказательств нет.

Она вспомнила о снимках в телефоне Йоханна Вульфа.

— У меня к тебе предложение. Я могла бы передать тебе документы по одной взяточной истории — с ними ты сможешь подцепить «Казино Коттен ГмбХ».

Островский, как ни странно, остался почти равнодушен.

— И как же ты их раздобыла?

— Скажем так: был один человек, который, по всей видимости, собирался шантажировать Рихарда фон Коттена. А теперь он мёртв.

— Йоханн Вульф?

Эвелин промолчала.

— Звучит, конечно, безумно заманчиво, — спокойно произнёс Островский, — но, чтобы достать фон Коттена, мне нужно нечто большее. — Он сжал кулак. — Мне нужно то, что раздавит его так, чтобы он сам, его фирма и его сальный шурин были уничтожены раз и навсегда. Иначе для нас обоих это станет профессиональным самоубийством.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда у меня есть и второе предложение.

— Слушаю.

— Если ты мне поможешь, мы свалим не только Рихарда фон Коттена и его фирму, но и Оливию с Томасом Нагорски, а заодно, по всей вероятности, и Хайнриха фон Коттена. То есть весь клан.

— Ты в самом деле готова сцепиться со всем семейством фон Коттенов? Это люди могущественные и влиятельные.

Это я уже успела уяснить. Подстроить такую подмену и упрятать Михаэля под чужим именем в санатории — подобное за один вечер между делом не провернёшь. Для этого надо было либо подкупить, либо запугать целую вереницу врачей.

— Так что — поможешь?

Островский задумчиво смерил её взглядом и, похоже, в конце концов решил, что доверять ей можно.

— Но только при одном условии: как только ты найдёшь что-нибудь по-настоящему компрометирующее на эту семью, я узнаю об этом первым.

Эвелин кивнула.

— Хорошо. Что тебе нужно?

— Полицейский наряд, неподкупные сотрудники и судебное постановление об обыске в санатории доктора Томаса Нагорски — чтобы получить доступ к личным данным всех пациентов, поступивших за последние две недели, и опросить каждого из них.

Островский застонал.

— И на кой это всё?

Ну разумеется! Эвелин вздохнула. Чутьё подсказывало ей, что пока рано посвящать Островского во все подробности. Иначе он непременно втянет в историю фрау Дрёгер и ни секунды не помедлит, прежде чем размазать её по свидетельской скамье.

К тому же Эвелин ещё искала способ оставить Дрёгерам деньги Рихарда фон Коттена. Как-никак, она им это пообещала. А отсидит ли муж фрау Дрёгер в тюрьме лишний день или нет — теперь уже не суть важно.

— Этого я тебе пока сказать не могу, — ответила Эвелин.

Островский провёл рукой по усам.

— И как прикажешь объяснять это судье?

— Придумай что-нибудь. Ты ведь обычно горазд на выдумки. В любом случае дело того стоит.

— Да перестань уже меня уговаривать. Я ведь наслышан о твоём знаменитом чутье. Ладно, посмотрю, что можно сделать.

— Это срочно! — настойчиво добавила Эвелин.

— А когда у тебя бывает не срочно? Обещаю: постановление будет ещё сегодня вечером.

— И ты сразу пришлёшь его мне на почту?

— Могу и так. Но имей в виду: если заявишься туда с этой бумагой одна — ничего не добьёшься, — предупредил он. — Обыск всё-таки дело полиции, а значит, мне нужно знать, что мы там, собственно, ищем.

— Это вполне обычная практика — когда прокурор присутствует при обыске. Хотя бы потому, что речь идёт о персональных данных. А по тактическим соображениям ты вполне можешь взять с собой адвоката.

— Ты, я смотрю, не любишь раскрывать карты, — констатировал он.

— Научилась у тебя.

— Ладно. Как всё будет готово — дам знать.

Эвелин улыбнулась. Допила кофе одним глотком и поставила чашку на блюдце.

— Платишь ты?

— Как всегда, — вздохнул Островский.

Пуласки сидел в гостиной вместе с Ниной и Ясмин. Вокруг тихо жужжали ноутбуки девочек, а сам он разложил рядом со своим лэптопом листы из дел Хинце, Биркенталя, Зиглера и Шмидт-Ульмен. Женщина, правда, утонула в собственной джакузи, но судебный медик обнаружил у неё в крови небольшую дозу «капель отключки».

То, чем он сейчас занимался, было, разумеется, «Old School»[49], и всё же он упрямо набрасывал на листке сводную таблицу. Когда-то уголовные дела только так и распутывались — лист бумаги, остро заточенный карандаш да изрядная порция упрямства и серого вещества.

Прихлёбывая горячий, только что заваренный кофе, он задумчиво смотрел на схему, на которой обвёл ручкой несколько деталей.

Клаус Хинце Возраст: 40

Профессия: управляющий «Урания ГмбХ»

Место жительства: Лейпциг

Скончался: понедельник, 10 марта

Причина смерти: удар ножницами в мозжечок в мотеле «АвтоРест».

Вопрос: почему мало трупных пятен, бледная кожа и кровь в области заднего прохода?

Связь: ранее видели в клубе с женщиной в красном платье.

Д-р Ойген Биркенталь Возраст: 65

Профессия: юрист, владелец собственной конторы «Birkenthal & Partner Rechtsanwälte»

Место жительства: Дрезден

Скончался: вторник, 11 марта

Причина смерти: после посещения «Земпер оперы» скончался у себя на вилле от остановки сердца. Во время эпилептического припадка откусил кончик языка.

Вопрос: почему мало трупных пятен, бледная кожа и кровь в области заднего прохода?

Связь: ранее видели в опере с женщиной в красном платье.

Ирис Шмидт-Ульмен Возраст: 42

Профессия: руководитель производства «Casino Produktions GmbH»

Место жительства: Берлин

Скончалась: среда, 12 марта

Причина смерти: в нетрезвом состоянии утонула в джакузи собственного дома.

Вопрос: почему в крови небольшая доза «капель отключки»?

Связь: на снимке с благотворительного вечера запечатлена рядом с женщиной в красном платье.

Ульрих Зиглер Возраст: 65

Профессия: коммерческий директор «Eastern Europe Games GmbH»

Место жительства: Берлин — место обнаружения тела: Щецин, Польша

Скончался: четверг, 13 марта

Причина смерти: предположительно естественная; постороннее воздействие полностью не исключено.

Вопрос: почему мало трупных пятен, бледная кожа, кровь в области ануса и небольшая доза «капель отключки» в крови?

Связь: была ли и здесь замешана женщина в красном платье?

Многое ещё оставалось в тени, но имелись два пересечения, связывавшие все случаи воедино: обстоятельства смерти и таинственная брюнетка, которую — за исключением случая с Зиглером — видели поблизости от каждого из погибших.

Если это и впрямь одна и та же женщина — а Пуласки в этом не сомневался, — то она либо убийца, либо, по меньшей мере, знает об этих смертях больше, чем кто-либо.

Всё складывалось так, словно гибель отца Нины — лишь часть гораздо более широкой картины. Самый первый кусочек пазла, с которого в начале этой недели всё и завертелось.

Пуласки отхлебнул из чашки и снова порылся в бумагах. Имелось и третье общее звено: все четверо погибших по роду занятий были связаны с игорным бизнесом.

Отец Нины — управляющий компании по онлайн-играм. Ирис Шмидт-Ульмен — руководитель производства берлинской «Casino Produktions GmbH». Зиглер — коммерческий директор фирмы, которая возводила и содержала казино за рубежом.

— А ты, старичок… — пробормотал Пуласки, разглядывая открытую на ноутбуке страницу.

У адвоката Биркенталя в графе «клиенты» значился всего один — «Casino Kotten Deutschland GmbH». Всё это так или иначе сцеплялось между собой.

— В любом случае мы имеем дело с игорной индустрией, — буркнул он.

Девочки, сидевшие на полу по-турецки и сосредоточенно глядевшие в свои ноутбуки, разом подняли головы.

— Мы скачали годовой отчёт «Casino Kotten Deutschland GmbH» за позапрошлый год, — сказала Ясмин. — Там одни цифры, цифры и снова цифры, но кое-что любопытно…

— Фирмы, где работали мой папа, Шмидт-Ульмен и Зиглер, принадлежат «Casino Kotten» со штаб-квартирой в Берлине, — подхватила Нина. — Во всём этом переплетении концов я не нахожу, но у адвоката Биркенталя и коммерческого директора Зиглера было по десять процентов доли.

Пуласки кивнул. Коммерческое училище, куда ходят девочки, и репетитор по бухучёту, выходит, не такая уж пустая трата денег.

— Рихард фон Коттен, — пробормотал он.

Это имя он уже раскопал и сам. «Casino Kotten Deutschland GmbH» была дочерним предприятием австрийской «Casino Kotten GmbH» — и находилась в частной собственности её владельца. Картина складывалась.

Вот только этот фон Коттен жил и работал в Вене, а значит, на данный момент оставался для него недосягаем. Зато Пуласки напал на другой след, и звали его Торфхофф!

— Кроме Биркенталя и Зиглера есть и третий совладелец, у которого тоже десять процентов, — сказала Ясмин. — Некий Торфхофф.

— Точно, я только что на него же и вышел.

На сайте компании он прочёл историю фирмы — там-то и обнаружилось имя финансового директора. Похоже, эти трое мужчин когда-то вместе с владельцем и выстроили ту империю, которой компания стала сегодня. Игорную империю.

— Живёт в Галле-на-Заале[50], — буркнул Пуласки.

Соседняя Саксония-Анхальт, но не так уж и далеко. Всего сорок километров.

— Вот как он выглядит. — Ясмин поднялась и показала ему фотографию с онлайн-платформы для деловых контактов.

Пуласки впился глазами в снимок. Торфхоффу было лет пятьдесят пять; трёхдневная щетина, солнцезащитные очки, заткнутые в длинные чёрные кудри. Сам профиль закрыт от посторонних, но под фотографией значилось: работает в «Casino Kotten Deutschland GmbH».

Чего только не бывает! Без зависти Пуласки был вынужден признать: в своих изысканиях обе девочки выдавали темп, не уступавший иному оперативнику уголовного розыска. «Никогда не недооценивай ум подростков», — твердила ещё лет десять назад его жена.

После короткого звонка коллеге из полиции Галле адрес Торфхоффа был у него в кармане. И, судя по всему, тот пока был жив. Хотя — если вспомнить, с какой скоростью умирают совладельцы и управляющие в компаниях Рихарда фон Коттена, — невольно задаёшься вопросом: надолго ли?

Пуласки глянул на часы. Без малого шесть. И тут затрезвонил его мобильник. На связи был Филипп Кох.

— Что у тебя? — спросил Пуласки.

— Времени в обрез, через минуту оперативка. Так что молчи и слушай, — отчеканил Филипп. — К нам наконец-то поступил польский отчёт о вскрытии Ульриха Зиглера.

— Ты знаешь польский?

— Я нет, зато Google-переводчик знает. Слушай! Необычно бледная кожа и отсутствие трупных пятен — одного происхождения. Зиглер истёк кровью изнутри.

— И как же это случилось?

— Его проткнули длинным, острым, тонким и, судя по всему, металлическим предметом через анус… э-э… насквозь. И не один раз.

Пуласки тут же подумал об отце Нины. Он скосил глаза на девочку — та затаила дыхание, прислушиваясь, но разобрать ничего не могла: трубку он плотно прижимал к уху.

— Из-за этого после смерти обычных трупных пятен не образовалось — кровь сквозь раны разошлась по телу совсем иначе.

— И капли крови у заднего прохода — оттуда же, — заключил Пуласки. Я же знал, что геморрой здесь ни при чём.

— В общем, чутьё тебя не подвело. Это убийство. Хотел сказать тебе по-быстрому. Всё, побежал.

— Постой! — оборвал его Пуласки. — Те дела, что ты мне прислал, связаны между собой. И тянутся к игорному бизнесу. Надо искать игрока, кто, возможно, проиграл крупную сумму в одном из казино «Kotten GmbH».

— Ладно, понял, только завтра. Бегу.

Филипп положил трубку, и Пуласки невидящим взглядом упёрся в стену. Значит, и отец Нины убит тем же способом — и не он один.

Он подумал о своей договорённости с прокурором Клеменсом. Дело сдвинулось с мёртвой точки. Надо помешать кремации отца Нины! Но сейчас на разговор с Клеменсом времени не было. Сперва — Торфхофф; нужно его предупредить, его жизни, возможно, угрожает опасность.

Однако дело было слишком запутанным и слишком опасным, чтобы лезть в него в одиночку. Тем более теперь, когда Ясмин и Нина учуяли конкретный след.

Поэтому он снова набрал Филиппа Коха. Из всех его коллег именно Филипп оказался ближе других к этой истории. К тому же связи у него в дрезденском ЛКА[51] были куда крепче. Пусть отложит совещание и свяжется с прокурором.

Чёрт!

Телефон Филиппа был выключен — и даже автоответчика, на который можно было бы наговорить сообщение, не нашлось.

Глаза Ясмин испуганно расширились.

— Что случилось?

Пуласки старался говорить медленно и ровно — он чувствовал, как в груди снова подбирается знакомая теснота.

— Так, слушайте меня внимательно, обе. — Он сделал короткий вдох из ингалятора.

— Папа! — вскрикнула Ясмин.

— Всё в порядке. Остаётесь здесь, в квартире. Запрёте за мной дверь и из дома ни шагу, понятно? Пока меня не будет, попробуйте дозвониться Филиппу Коху.

Он записал на листке номер мобильного.

Ясмин подняла взгляд:

— Это же мамин друг и ваш свидетель на свадьбе?

— Да, он самый. Это он прислал мне эти дела.

— И что ему передать?

— Чтобы связался с прокурором Клеменсом и сообщил: я вышел на след женщины в красном платье.

Ясмин растерянно посмотрела на него.

— А почему ты сам прокурору не позвонишь?

— У ЛКА с ним связь покрепче, да и у меня сейчас дела поважнее.

— Хорошо. А дальше?

Пуласки поднялся.

— Пусть Клеменс остановит кремацию отца Нины, распорядится переправить тело в судебно-медицинскую экспертизу и оформит вскрытие. А если по бюрократическим срокам уже поздно — пусть назначит хотя бы осмотр в крематории. Запомнила?

— Да, конечно. А ты?

Он подхватил пистолет в кобуре, служебное удостоверение и ключи от машины.

— Я еду в Галле-на-Заале — искать Торфхоффа и женщину в красном платье.

Санаторий доктора Томаса Нагорского на северной окраине Нусдорфа занимал старинный особняк в духе габсбургской эпохи и напоминал гранд-отели венской Рингштрассе. Уже издали Эвелин разглядела: построен он был, по всей видимости, ещё до начала прошлого века — обилие колонн, парадные лестницы, выступающие карнизы, эркеры, высокие залы и под стать им высокие окна. Большинство из них были забраны решётками.

Старую виллу — судя по сайту, пятнадцать лет назад переоборудованную под санаторий для состоятельных частных пациентов — окружал парк: посыпанные гравием дорожки, живые изгороди, скамьи, смешанный лес. Эвелин оставила машину на гостевой стоянке, и они с Фло двинулись к зданию по узкой тропе.

Лиственные деревья стояли голыми; на газоне громоздились кучи прошлогодней листвы и хвоя, копившаяся годами. Не будь спутниковой тарелки на крыше да чёрной «Ауди» у лестницы перед двустворчатой дверью, особняк вполне сошёл бы за сюжет почтовой открытки с рубежа позапрошлого века.

Они обогнули чёрную «Ауди» с венским номером NAGOR1.

Стало быть, шеф на месте.

Эвелин нащупала в сумке постановление об обыске — Островский полчаса назад прислал его по электронной почте, для ознакомления и в досье. Условились встретиться у санатория ровно в шесть, с группой поддержки на полицейской машине, — но вокруг не было ни души.

Часы показывали начало седьмого. Солнце всего пару минут назад скрылось за горами, и парк затянуло мутными сумерками. Округу освещали лишь редкие тусклые фонари, да в нескольких окнах горел свет. Занавеска на первом этаже отодвинулась — кто-то выглянул наружу.

Только бы Островский приехал скорее. Если торчать здесь дольше — и, чего доброго, Томас Нагорский узнает в ней адвоката Михаэля Коттена, — об эффекте неожиданности можно забыть.

Тут завибрировал телефон. Сообщение от Островского:

Застряли в пробке. Опаздываем. Без нас ничего не предпринимай.

Эвелин подняла глаза. В окне снова мелькнуло чьё-то лицо.

Чёрт!

— Что такое? — спросил Фло.

— Ничего, всё в порядке, — пробормотала Эвелин. — Идём внутрь.

В нескольких метрах от входной двери, прямо в коридоре, стояла будка ресепшен, в которой сидел портье.

Пол был выложен плиткой, и каждый шаг Эвелин гулко отдавался по зданию, источавшему старосветский шарм: люстры, картины маслом, деревянные панели. Внутри, однако, царил холод, и отопление — судя по всему, столь же почтенного возраста, — явно не справлялось с затхлым зимним духом.

Эвелин показала портье удостоверение, просунула в щель визитку и следом — постановление об обыске.

Пока тот изучал документ, она услышала, как в дальнем конце коридора кто-то взволнованным, но приглушённым голосом резко отчитывает медсестру. Мужчина стоял в тени, и Эвелин различала лишь его высокую фигуру. Сестра в белом халате — невысокая, в годах, седая — опустила глаза в пол и молча сносила брань.

— Мы хотели бы поговорить с доктором Нагорским, — сказала Эвелин.

Портье коротко взглянул на неё и кивнул в сторону голосов:

— Он занят, сами слышите. Неподходящий момент. Господин доктор сейчас слегка не в духе, и сестре Бригитте опять перепадает по полной.

— Мне искренне жаль эту женщину, но, боюсь, ни судью, ни прокурора, ни уголовный розыск это не разжалобит.

Портье извиняющимся жестом развёл руками:

— Я вас предупредил. Можете подождать его в секретариате. — Он кивнул на дверь напротив. — Через полчаса шеф наверняка освободится.

Через полчаса?

— Хорошо, спасибо.

Эвелин забрала постановление, развернулась, постучала в дверь напротив и вошла.

Секретариат оказался просторной комнатой со скрипучим паркетом, лепниной на потолке и полукруглым эркером, в котором стоял письменный стол секретарши Томаса Нагорского. Тот самый кабинет, где недавно колыхнулась занавеска. Горел торшер, светилась настольная лампа, мерцал монитор.

Женщина за столом подняла глаза. В этом историческом особняке она смотрелась освежающим современным анахронизмом: лет двадцати пяти, с тёмно-фиолетовыми волосами — с одной стороны коротко выбритыми, с другой длиной до плеч. Вдобавок — пирсинг в губе и татуировки на предплечьях. И всё же она была хороша собой; о живом и ясном уме говорил её цепкий взгляд.

— Чем могу помочь?

Эвелин и Фло сели напротив. Эвелин повторила свою короткую вступительную речь и протянула собеседнице постановление.

— Свободные палаты у вас есть?

— Все места заняты, и очередь длинная, — ответила та, пробегая глазами документ.

— Большой штат?

— Трое врачей-психиатров и неврологов, девять психологов и команда младшего медицинского персонала, которая не реже раза в месяц проходит медицинскую и психологическую подготовку, — пробормотала секретарша, не отрываясь от бумаги.

— А помещения? — поинтересовалась Эвелин.

— Специальные кабинеты для индивидуальной и групповой терапии, тренажёрный зал, крытый бассейн. Все палаты оснащены спутниковым телевидением, а для пациентов, нуждающихся в постоянном уходе, предусмотрена особая система наблюдения. — Она на миг замолчала, перечитывая какой-то абзац. — Имеются также комнаты отдыха, библиотека и компьютерный зал с бесплатным Wi-Fi. У нас даже есть места для проживания родственников. — Наконец она подняла голову. — Ну хорошо. Что вам нужно?

— Мы хотели бы взглянуть на карты пациентов, поступивших за последние десять дней.

— Могу я узнать, зачем?

— Расследование Федерального ведомства уголовной полиции. Я представляю клиента, которому в связи с этим делом предъявлено обвинение.

— В связи с каким именно делом?

— Расследование ещё ведётся, — вмешался Фло. — И точно так же, как вы обязаны соблюдать врачебную тайну, мы не вправе разглашать его ход.

— Доктор Нагорский уже уведомлён об этом… — она помахала листом, — …постановлении?

— Как руководителю санатория ему, разумеется, было направлено судебное предписание, — ответила Эвелин. — Так вы нам поможете — или придётся беспокоить доктора Нагорского? Настроение у него, мягко говоря, ни к чёрту, мы уже заметили.

Секретарша отложила постановление и закатила глаза:

— Это вы мне рассказываете? Ладно, новые поступления. Тут всё просто. За последние две недели их всего трое.

— Можно взглянуть на карты? — спросила Эвелин.

И тут её сердце забилось чаще: голос доктора Нагорского в коридоре зазвучал громче. Похоже, он приближался к кабинету. Она бросила взгляд в окно. По-прежнему ни следа Островского и полиции.

Молодая женщина поднялась, достала из запертого шкафа на колёсиках три папки и разложила их так, чтобы Эвелин могла прочесть обложки. Затем открыла первую — но руки с неё не убрала, и Эвелин увидела только титульный лист, дальше пролистать не удалось.

Впрочем, прочитанного хватило. Девяностолетняя дама, в прошлом театральная актриса, страдает депрессией; в санаторий поступила восемь дней назад.

Во второй папке значилась тридцатилетняя женщина, доставленная накануне: после третьей попытки самоубийства магистрат отобрал у неё детей. И снова секретарша открыла лишь страницу с анкетными данными.

— А третья? — спросила Эвелин.

Молодая женщина раскрыла и её. Двадцатипятилетний мужчина, поступивший через два дня после убийства Иоганна Вульфа. Постоянный частный пациент по имени Кристиан Квилл.

Эвелин коротко переглянулась с Фло; тот с любопытством заглянул в папку.

— Позвольте?

Эвелин быстро перелистнула на следующую страницу — к фотографии.

Боже мой!

У неё перехватило дыхание.

Пуласки был в Галле-на-Зале не впервые. Симпатичный город с богатым историческим наследием — это понимал даже он, хотя к истории в целом особого интереса не питал. В молодые годы он бывал здесь часто.

Его жена тогда, ещё студенткой, изучала искусство в замке Гибихенштайн[52], что величаво высился над Заале[53], прежде чем уйти в издательское дело. И поездки сюда до сих пор оставались у Пуласки одними из самых тёплых воспоминаний. Окажется ли нынешний короткий визит столь же приятным — ещё предстояло выяснить.

В отличие от лета, в такой час и при такой мерзкой погоде город казался вымершим. Видимо, недавно прошёл дождь. Температура держалась на минус двух, выл ветер, на дорогах схватывался гололёд.

Пуласки почувствовал это по тому, как заносит его «шкоду», когда проезжал мимо ограды Городского погоста[54] — кладбища, разбитого по образцу старых итальянских. Посыпальных машин ещё не было видно. И если здесь всё устроено так же, как и везде, выедут они лишь после того, как кто-нибудь уже впишется в чужой бампер.

Навигатор провёл его мимо памятника Генделю и Рыночной площади и показал, что до дома Торфхоффа осталось десять минут езды. Дом стоял за Заале, в сторону Дёлауэр-Хайде[55], на западной окраине Галле.

Насколько Пуласки помнил, там тоже было кладбище — правда, в прежние времена на нём хоронили преимущественно безымянных, самоубийц и жертв насильственных преступлений. Мысль об этом и сейчас, после тридцати лет службы в уголовной полиции, заставила его поёжиться.

Думай о другом!

Отличная мысль!

Он вернулся к Торфхоффу. Похоже, городского телефона у того не было. Поэтому Пуласки набрал номер мобильного, добытый для него местными коллегами из уголовной полиции, — но Торфхофф трубку не брал. Не взял и после пятого звонка. Видимо, не отвечал на звонки с незнакомых номеров.

А что бы я ему сказал?

«Здравствуйте, господин Торфхофф, вы меня не знаете, но я сотрудник Лейпцигской криминальной дежурной службы. Я еду к вам и хотел бы поговорить, потому что опасаюсь, что ваша жизнь под угрозой».

«А откуда мне знать, что угроза исходит не от вас?»

И на это Пуласки ничего бы уже не нашёлся ответить — разве что добавить, что несколько коллег Торфхоффа по фирме мертвы и что ему лучше бы не встречаться ни с одной молодой женщиной в красном платье.

Поэтому он ещё раз позвонил в полицейский участок Галле и на этот раз попросил отправить к дому Торфхоффа патрульную машину. Тамошние полицейские вели себя, как и многие другие, кого он знал: при звонке из чужой зоны ответственности их энтузиазм бил через край. Тем более — от коллеги из соседней Саксонии. Но по крайней мере они пообещали в ближайшие полчаса подъехать.

Полчаса! Да я и сам успею добраться.

Он переехал Заале и достиг квартала вилл, примыкавшего к Дёлауэр-Хайде — большому лесопарковому массиву. Навигатор показывал, что цель прямо по курсу. Узкая улочка наполовину тонула во тьме. Один фонарь не горел, но за окнами и задёрнутыми шторами соседних домов светилось тепло.

До нужного номера оставалось всего метров сто, но прямо перед ним лежала широкая поперечная улица с рестораном на углу, и Пуласки пришлось остановиться на красный.

Ни одной патрульной машины в радиусе видимости. Ну конечно!

И тут открылась входная дверь виллы Торфхоффа. На улицу вышел высокий мужчина с длинноватыми тёмными вьющимися волосами, в сером стёганом пальто и шарфе. Он удалялся от Пуласки, направляясь в круг света следующего фонаря, где стоял припаркованный «мерседес».

Должно быть, это он!

Пуласки опустил стекло, и в салон тут же ворвался противный сырой холод. Он высунулся наружу.

— Господин Торфхофф! — крикнул он, перекрывая ветер.

Но именно в эту секунду мимо с рёвом пронёсся коммунальный грузовик и заслонил всё. Грязная жижа выплеснулась на капот и ветровое стекло.

Чёрт побери! Эти типы вечно появляются, когда они не нужны.

— Господин Торфхофф! — крикнул он снова, едва грузовик скрылся из слышимости.

Дыхание перехватило. Холод болезненно резанул лёгкие. К тому же он увидел, как Торфхофф добрался до «мерседеса», нажал на брелок — в салоне зажёгся свет. Пуласки надавил на клаксон, но тот не отреагировал.

Ну когда же наконец зелёный?

Пуласки глянул налево, направо. По улице катился ещё один автомобиль, шедший вслед за грузовиком.

А, к чёрту!

Он снова ударил по клаксону, включил аварийку и проскочил перекрёсток на красный. Само собой, встречный водитель тоже засигналил.

— Да пошёл ты! — выругался Пуласки и рванул в переулок.

Торфхофф уже выбрался с парковки и быстро уходил вперёд. Пуласки погасил аварийку и двинулся следом. Несколько раз моргнул дальним светом — никакой реакции. Тот, должно быть, решил, что за ним гонится псих. И прибавил газу.

Пуласки на своей «шкоде» вцепился в хвост «мерседеса». На следующем красном Торфхоффу всё равно придётся остановиться — и тогда он выскочит из машины и заставит того поговорить, хочет он того или нет.

Дорога снова повела к Заале, но Торфхофф поехал не в сторону центра, а вдоль реки. Эти места Пуласки не знал. Дома здесь были ниже и старше, переулки — у́же. На углах попадались сомнительные бары, и красно-оранжевые рекламные вывески недвусмысленно намекали, куда его занесло.

На Дальштрассе, тянувшейся вдоль самой Заале, машина Торфхоффа замедлила ход. Он встал на свободное место в нескольких метрах от «Dark Secret» — двухэтажного заведения с подсвеченной фиолетовым дверью и зачернёнными окнами.

Эта халупа отлично смотрелась бы в каком-нибудь настоящем квартале красных фонарей, который, впрочем, Пуласки скорее ожидал увидеть у грузовой станции, а не у самой реки.

Он тоже стал озираться в поисках свободного места, но ничего не нашёл и встал прямо посреди улицы, рядом с «мерседесом». Снова опустил стекло.

— Господин Торфхофф!

Сзади загудел автомобиль.

Да, придурок, я тебя слышу!

Он ещё раз окликнул Торфхоффа, но тот не услышал и уже направлялся к «Dark Secret». Машина сзади опять загудела и моргнула дальним.

Чертыхнувшись, Пуласки воткнул передачу и поехал дальше. Метрах в ста впереди он заметил просвет, куда при некоторой удаче можно было втиснуться. А оттуда уж дойдёт пешком.

Пока он парковал «шкоду», в боковом зеркале мелькнуло, как Торфхофф, поднявшись по ступенькам, исчезает в подсвеченном проёме клуба.

Только бы пускали и без членской карты. Через минуту узнаю.

Он вышел, застегнул пальто, поднял воротник. Согнувшись, чтобы поменьше подставлять ветру и колким иголкам ледяного дождя, перешёл дорогу.

Асфальт был зеркально скользкий, и Пуласки, проскочив между двумя машинами, выкатился на тротуар, где едва успел упереться рукой в стену дома.

Господи, мог бы сейчас уютненько сидеть дома, а вместо этого тащусь по Галле в такую погань. Чем себя ещё побаловать, как не этим.

По пути он ещё раз набрал номер Торфхоффа, но тот, разумеется, не брал. В следующую секунду Пуласки уже стоял перед входом в угловое здание.

Изнутри доносилась медленная, глухая музыка. На дискотеку не похоже, но и на обычный бордель тоже.

Он поднялся по ступеням, шагнул внутрь, втянул в себя спёртый воздух и оглядел фойе со стойкой администратора. Наконец прочёл табличку на стене — и всё понял.

«Dark Secret» оказался свинг-клубом. И если всё, что он слышал о подобных заведениях, было правдой, то внутрь его пустят только голым.

Конечно, Торфхофф заметил, что «шкода» тащится за ним от самого дома. Краем глаза он даже разглядел, что водитель — примерно его ровесник.

Но кем бы тот ни был — недовольным клиентом, новым ухажёром его бывшей жены или частным сыщиком, нанятым партнёром одной из его мимолётных знакомых, — Торфхоффу было всё равно. В понедельник он снова будет в офисе, а до тех пор — выходные, и этот тип его не интересует.

Заперев одежду в шкафчике гардероба, он шагнул в дверь, ведущую прямо в бар. Босиком, без носков, в одних обтягивающих боксерах и расстёгнутой рубашке с короткими рукавами, под которой виднелись выбритая грудь, плоский живот, искусственный загар и тонкая золотая цепочка.

Стесняться своего тела ему не приходилось. Напротив. Несмотря на пятьдесят шесть, он был в отличной форме. Раз в неделю — бассейн, два — спортзал, и раз, в пятницу вечером, — секс. Если получится. А получалось чаще всего.

Другие платят за секс — я плачу только за вход.

Это льстило самолюбию, что с возрастом значило всё больше.

Торфхофф прошёл мимо стойки, у которой сидели несколько дам в игривых дезабилье[56] и на высоких каблуках, потягивали шампанское, переговаривались и его великодушно игнорировали.

Слишком уж задирают нос — не мой вариант.

В этот час, как обычно, играли слащавые французские шансоны, чтобы гости успевали освоиться. Амур… амур!

Мне разогрев ни к чему. Я готов с того самого момента, как выбрался из-под душа.

Он подошёл к «качелям любви»[57], подвешенным в нескольких метрах от бара. В них полулежала молодая женщина, продев ноги в петли, и явно наслаждалась музыкой. Постоянная клиентка, которую он узнал и с которой однажды даже переспал. Имени, правда, не помнил.

В прошлый раз ему, вообще-то, хотелось пригласить её назавтра на кофе, но он вовремя себя одёрнул. Здесь это так не работает.

Что происходит в свинг-клубе[58], в свинг-клубе и остаётся.

Старое правило, которого он держался железно.

Она улыбнулась.

— Привет, мой большой друг.

Тоже узнала. И, по всей видимости, тоже забыла, как меня зовут.

— Привет, я… — Он осёкся, заметив за её спиной молодую женщину с длинными тёмно-русыми волосами, которая, элегантно покачивая бёдрами, направлялась прямо к нему.

Точно мой типаж!

— Ты уж меня извини, — пробормотал он, тронул старую знакомую за ногу и легонько качнул сиденье; кожаные ремни скрипнули.

— Ты что, опять меня бросаешь? — воскликнула она с притворным возмущением.

— Да. До следующей пятницы.

Торфхофф двинулся навстречу брюнетке. Делать ему почти ничего не пришлось. Она улыбнулась — и между ними тут же установился плотный, цепкий зрительный контакт.

Иногда уходят часы, прежде чем кого-то найдёшь. А иногда всё складывается за считаные секунды.

В одной руке она держала бутылку шампанского и пустой бокал, в другой — наполовину полный, словно искала, с кем выпить.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Привет. — Она улыбнулась и приподняла бутылку. — Только что подъехал?

Какая славная двусмысленность!

— Могу я вас угостить?

Милый акцент.

— Тебя, — поправил он. — В свинг-клубе все на «ты».

Похоже, в таких местах она бывала нечасто.

Обычно сюда женщины приходят с подругой, но рядом с ней он никого не заметил.

Значит, совсем новенькая. Необстрелянная.

В отличие от неё, он бывал здесь часто: атмосфера «Dark Secret» и это непринуждённое «ты» возвращали ему ощущение юношеской беспечности семидесятых, по которой он так тосковал и которая в современном цифровом мире уходила всё дальше.

— На «ты», — повторил он, — независимо от разницы в возрасте.

— Ладно, тогда на «ты». К тому же она у нас не такая уж большая, — кокетливо отозвалась она.

— Спасибо, но теоретически я мог бы быть твоим отцом, — сказал он, хотя это было ещё мягко сказано.

Ей от силы двадцать один. При некотором усилии и доброй воле у меня вполне могла бы быть и внучка её возраста.

— Не будем об этом. Так ты поможешь мне одолеть эту бутылку или придётся биться в одиночку?

— С большим удовольствием. Позволишь? — Он забрал у неё бутылку и пустой бокал, налил себе, и они чокнулись.

Свой бокал она опрокинула залпом — и он снова наполнил оба.

Затем они чокнулись ещё раз.

— За любовь.

— За любовь и за этот вечер. — Он осушил бокал.

Достаточно долго посмотрев ей в глаза, он украдкой её оглядел. Под платьем на тонких бретельках угадывался push-up[59], но грудь, судя по декольте, и без того была маленькая и упругая.

Соски были напряжены и проступали сквозь ткань, как два нежных тугих бутончика.

Боже, чего бы я только не отдал за то, чтобы обнять её, спустить бретельку с плеча и кончиком языка нежно, медленно провести по коже и по соскам — так, чтобы по ней пробежала сладкая дрожь.

— Красивое красное платье, — заметил он. — Необычно.

— Знаю, спасибо. — Она улыбнулась.

— Как тебя, кстати, зовут?

— Кристина.

Эвелин словно приросла взглядом к фотографии в папке.

Это же он, чёрт возьми!

У Кристиана Квилла было узкое лицо с высокими скулами, тонкий нос, округлый подбородок и полные губы. Да, выглядел он чертовски женственно. А глаза — настолько живые и пронзительные, будто это вовсе не снимок, а сам молодой человек смотрит на неё прямо со страницы.

Рядом коротко ахнул Фло и затаил дыхание. В ту же секунду секретарша отодвинула папку и захлопнула её.

— Если хотите знать об этом пациенте больше, придётся поговорить с моим начальником.

Эвелин кивнула. Большего ей и не требовалось — одного этого взгляда хватило. Похоже, её долгие поиски наконец-то подошли к концу.

Фло, разумеется, судить наверняка не мог, но Эвелин видела в библиотеке Рихарда фон Коттена прежние фотографии Михаэля — и хотя пластические операции изрядно изменили его черты, сходство было несомненным.

Это точно он!

Удивительно было другое. Если сравнить нынешнюю внешность Кристиана Квилла после хирургического вмешательства с лицом Геральда Дрёгера — после аварии, операции и, должно быть, лазерной коррекции, — то, вопреки ожиданиям, они оказывались не такими уж похожими. Видимо, при подборе двойника куда важнее были телосложение, рост, возраст и комплекция.

Эвелин коротко, со значением посмотрела на Фло, затем снова обратилась к секретарше:

— Можно взглянуть на загранпаспорт Кристиана Квилла?

Та подошла к сейфу, набрала пятизначный код и достала из металлической шкатулки, доверху набитой документами, паспорт. Эвелин тут же передала его Фло; тот раскрыл его, придирчиво изучил, поднося под углом к свету.

Хорошо сделанная подделка, — словно говорил его взгляд.

Спрашивать о свидетельстве о рождении не имело смысла. Оно тоже наверняка было состряпано в последние несколько дней.

— И Кристиан Квилл находится у вас уже восемь дней? — уточнила Эвелин.

— Круглосуточно, — подтвердила девушка. — Он сирота. Законный опекун по согласованию с лечащим врачом поместил его сюда после нервного срыва. Ему обеспечен непрерывный уход.

Конечно, вы всё предусмотрели, — мысленно усмехнулась Эвелин.

— А кто оплачивает лечение?

Секретарша заёрзала на стуле и пристально посмотрела сначала на Эвелин, потом на Фло. Ей явно становилось не по себе.

Эвелин повторила вопрос.

— По-моему, это уже чересчур, — наконец произнесла та. — С таким деликатным пациентом мне придётся подключить доктора Нагорски.

Она вернула паспорт в сейф, забрала три папки и заперла их в шкафу с роль-ставней. Ключ исчез у неё в кармане брюк.

Чёрт!

В следующее мгновение секретарша уже выскочила за дверь. Эвелин не успела и глазом моргнуть, как Фло сорвался со стула, разогнул со стола канцелярскую скрепку, выгнул из неё крючок и принялся ковыряться в замке.

— Что ты делаешь? — прошипела Эвелин.

— Островски уже не приедет. А если и приедет — будет поздно. Они теперь знают, что мы ищем. — Словно проделывал это каждый день, он в мгновение ока справился с замком и распахнул шкаф. — Не смотри с таким ужасом, этому учат на семинарах по вскрытию замков.

— Только в уголовной полиции. А ты учился в полицейской школе.

— Ну хорошо, тогда я знаю это из роликов на YouTube, — сознался он.

— Поторопись!

Фло выхватил папку Кристиана Квилла и раскрыл её. Эвелин поднялась и с любопытством заглянула ему через плечо.

Перед ними лежал недельный план терапии — череда процедур и бесед. Фло торопливо листал дальше.

— Стоп! — воскликнула Эвелин. — Вот направление о госпитализации.

И верно: Кристиан Квилл значился пациентом на неопределённый срок. Счета за его лечение отправлялись в клинику Оливии Нагорски.

Вот теперь всё сходится!

Официально терапию оплачивала тётка — но деньги, вне всяких сомнений, шли от Рихарда фон Коттена.

В этот момент за дверью послышались шаги. Не растерявшись, Фло выхватил из кармана телефон и пролистнул на вторую страницу.

— Быстрее! — прошипела Эвелин.

Он торопливо щёлкнул портрет Кристиана Квилла. Шаги стихли, ручка опустилась. Эвелин уже хотела сложить папку и сунуть её в сумочку, как дверь распахнулась.

Поздно!

Фло едва успел сунуть телефон в карман, как в кабинет ворвался высокий мужчина в белом халате — с чёрными волосами, зачёсанными на пробор, лет сорока с небольшим. По одной только повадке было ясно: это, несомненно, доктор Томас Нагорски.

— Кто вы, чёрт побери, такие?! — рявкнул он.

И пока Эвелин спокойно пыталась объяснить, Нагорски выхватил у неё удостоверение, мельком пробежал по нему глазами и швырнул на стол. Затем отобрал папку и закинул бумаги обратно в шкаф.

— Какого чёрта он не заперт?!

— Но я же его заперла, — пробормотала сжавшись секретарша, вошедшая следом.

— Вам не мешало бы успокоиться, — попыталась урезонить его Эвелин. — У нас есть ордер на ознакомление с историями болезни пациентов вашего санатория, и…

Тут он вырвал у неё и ордер, повертел в руках и поднёс к свету торшера.

— Это копия. Где оригинал? — Он перевёл взгляд на Фло. — Вы из полиции?

— Нет, я…

— Господи, нет?! — заорал Нагорски. — А вы — самая обыкновенная адвокатша! Вы что, совсем рехнулись — рыскать здесь без полномочий? Где полиция?

— Она…

— …отсутствует, как я вижу! — перебил доктор и обернулся к секретарше: — Вызовите охрану!

Девушка тут же снова выскочила за дверь. Эвелин проводила её взглядом, затем глянула в окно. Снаружи стояла глухая ночь — ни автомобильных фар, ни проблесковых маячков ни вблизи, ни вдали.

Если Островски не появится в ближайшее время, нам с Фло придётся туго.

Тем временем Нагорски взялся за телефон.

— Знаете, кому я сейчас позвоню? Этот господин должен быть вам знаком. — Он листал контакты. — Начальник отдела Хайнрих фон Коттен устроит вам такую головомойку, что вы добровольно сдадите адвокатскую лицензию и в лучшем случае — в са-а-амом лучшем случае — получите место машинистки на полставки у самого скаредного нотариуса Вены.

Эвелин старалась сохранять самообладание и пропустила угрозу мимо ушей.

— Мы хотим поговорить с вашим пациентом — Кристианом Квиллом.

— Что вы там хотите… — Нагорски громко расхохотался. — Меня это волнует, как прошлогодний снег.

— Где он?

— У себя в палате. Проходит лечение. По медицинским показаниям я в настоящий момент не могу разрешить никаких посещений. Для этого вам потребуется заключение врача, которое сначала должно лечь ко мне на стол. А его обработка может занять месяцы.

Эвелин глубоко вдохнула. Бывают мгновения, когда просто понимаешь: ты проиграл.

— Можете не утруждать вашу охрану. Мы покинем санаторий сами.

— Никаких «сами» — я прикажу вас выкинуть! — Он развернулся к Фло. — А вы, собственно, кто? Как ваша фамилия?

— Флориан Цок. Помощник адвоката.

— Помощник?! Час от часу не легче!

Пока Нагорски наконец до кого-то дозвонился и заговорил, Эвелин положила ему на стол визитку, забрала удостоверение, сухо кивнула и вышла из кабинета. Слушать этот разговор ей не хотелось.

Возможно, это и впрямь конец моей карьеры.

Не в первый раз она оказывалась в подобной переделке. Но тошно ей было оттого, что она втянула в это Фло. Тот вышел следом.

Прежде чем дверь за ними закрылась, до Эвелин снова донёсся голос Нагорски:

— А-а, ты уже в курсе? И почему ты мне об этом не сообщил?..

Она миновала ложу портье и направилась к выходу. И тут завибрировал её телефон. SMS от Островски.

Поздновато! Теперь его помощь меня уже не спасёт.

Удручённо Эвелин открыла сообщение.

Всё отменяется! Операцию свернули. Хайнрих фон Коттен пронюхал о деле, и полчаса назад судья опротестовал постановление. Поговорим завтра!

Эвелин закусила губу.

Как там гласит старая поговорка? «Всё, что может пойти не так, обязательно пойдёт не так». С другой стороны, мы всё же выяснили, где скрывается Михаэль Коттен — пусть доказательств у нас и не осталось.

Она уже нажала на ручку, чтобы открыть дверь, как сбоку к ней приблизилась женщина — судя по всему, поджидавшая её в нише.

Эвелин отпрянула.

— Что вам?.. — начала было она, но женщина в белом халате приложила палец к губам.

Это была та самая немолодая седоволосая медсестра, которой полчаса назад доктор Нагорски устроил выволочку в конце коридора.

— Мне нужно с вами поговорить, — прошептала сестра Бригитта так тихо, чтобы портье не услышал. — Это касается Кристиана Квилла.

Пуласки стоял в фойе свинг-клуба: красный ковёр, тяжёлые портьеры, люстра с электрическими свечами, нервно подрагивающими огоньками. То ли это входило в задуманный антураж, то ли просто скакало напряжение в сети? Он склонялся ко второму.

За дверью с надписью «Вход» приглушённо звучала музыка. Шансон. Перед дверью красовался лысый вышибала в чёрной майке-«лапше» и с татуировкой на шее — к этому жанру он подходил плоховато. Он молча кивнул Пуласки и коротким жестом указал на стойку.

Только не двигайся резко, а то мышцы лопнут.

За стойкой восседала особа, которую впору было выставлять в кабинете восковых ужасов: лет под семьдесят, с пышным декольте, начёсанными рыжими волосами, ниткой жемчуга и таким слоем грима на лице, что хватило бы на весь состав Большого театра.

— В первый раз у нас? — спросила она прокуренным голосом.

Пуласки кивнул. Когда-то, пока он сам ещё курил, у него тоже был такой голос.

— Со спутницей?

Он покачал головой.

— Тогда тебе повезло — сегодня не «парный» вечер[60].

Ещё какое везение!

— Сколько стоит вход?

— Сто двадцать девять евро.

Пуласки вытаращил глаза.

— Это что, шутка?

— Нет. Если хочешь чего-нибудь смешного — иди в кабаре по соседству. У нас сегодня большая вечеринка, в стоимость входа включён фуршет с лёгкими закусками и напитками. Кроме коктейлей — за них платишь отдельно. А в остальном пей сколько влезет.

Она наклонилась вбок и кашлянула в платок.

Да к чёрту выпивку. Покажи старушке удостоверение — и пропустит так.

С другой стороны, шуму поднимать не хотелось: к Торфхоффу надо было подобраться как можно незаметнее.

Чёрт!

Он вынул бумажник, выложил на стойку сто тридцать евро, выдавил сквозь зубы:

— Сдачи не надо.

И уже двинулся было мимо вышибалы. Но «дама» остановила его щелчком пальцев.

— Минуточку, молодой человек.

Молодой человек! Пф-ф!

Он обернулся.

— Что ещё?

— Сегодня на каждую пару впускают только одного одинокого мужчину.

Пуласки облокотился о стойку.

— И что это значит?

— Подожди чуть-чуть, сладкий. А я тебе пока проведу краткий инструктаж.

— Никакого инструктажа не нужно, я хочу попасть внутрь!

— Краткий инструктаж положен всем, кто пришёл впервые, а ты не очень-то похож на знатока подобных дел.

Она с улыбкой задержала взгляд на его обручальном кольце, блеснула зубами со следами помады и поманила его поближе мясистыми пальцами.

— Сразу за входом — гардеробные, дальше начинается «обнажённая зона». Сколько с себя снять — твоё дело. За ней — четыреста пятьдесят квадратных метров: бар, зона питания, кофейный лаунж с пирожными и игровые площадки на любой вкус.

Кофейный лаунж — это уже что-то!

— Наверху номера для пар, но и на нижнем этаже есть кабинки со шторами. Внизу же — уголки для садо-мазо и «мокрая зона»[61] с душевыми. Везде не курить.

С этим как-нибудь справлюсь.

— Никакого секса с персоналом! — добавила она.

И с этим справлюсь.

— Секс у стойки и в зоне питания запрещён — для этого есть «игровая поляна»[62]. Никакого секса в сауне, а из соображений гигиены — и в джакузи. И все гости относятся друг к другу с уважением.

Входная дверь распахнулась, в тамбур ворвался холодный ветер, и внутрь вошла пара лет сорока. Он — худощавый, с усами; она — килограммов под сто десять. Видимо, завсегдатаи: коротко поздоровались, заплатили и без лишних слов прошли дальше.

— Ну что, теперь всё? — спросил Пуласки, когда дверь в свинг-клуб захлопнулась и шансон стих.

— Да, всё. Хорошо тебе провести время.

Она кивнула вышибале, и тот посторонился.

Пуласки шагнул в следующее помещение, миновал раздевалки слева, повесил на крючок только пальто и в брюках, ботинках, рубашке и пиджаке двинулся по коридору к бару.

Да, тут и впрямь шла большая вечеринка — и, похоже, началась она без него. Женщины — почти все в откровенном нижнем белье, мужчины — кто в рубашке и боксёрах, кто в сетчатой майке и обтягивающих чёрных плавках.

Навстречу Пуласки попался пожилой мужчина в одних трусах и с чёрной бабочкой на шее.

Бывают же типы!

— У-у-у, ну и строгий же у тебя вид. — Старик нахмурил брови.

Иди-ка ты подальше.

Музыка лилась из динамиков ненавязчиво, так что за столиками вполне можно было разговаривать — что некоторые и делали за капучино и лонг-дринками.

Посреди зала стоял большой пластмассовый каштан, ветви которого расходились под потолком. Рядом, прямо над головой, красовались огромные зеркала. Пуласки тут же поднял взгляд и принялся высматривать Торфхоффа — но это оказалось не так просто. Без одежды он узнал бы его разве что по возрасту, трёхдневной щетине и длинноватым чёрным кудрям.

Напротив бара на стене висел большой плоский экран, на котором как раз крутили мягкое порно «для вдохновения», но Пуласки удостоил его лишь беглым взглядом.

Он прошёл мимо ниши, где на четырёх цепях прямо посреди комнаты висела кровать. Пока что пустая — но это явно ненадолго: народ прибывал.

Весь клуб был запутанным, с множеством коридоров, залов и закутков. Всё пёстро, кричаще, разношёрстно. Так вот она какая, «игровая поляна»!

Только вот точки, откуда можно было бы охватить всё взглядом, тут не нашлось, и потому Пуласки протискивался мимо людей, незаметно заглядывая в каждую комнату. Поскольку костюм был только на нём, кое-кто отпускал глупые шуточки, но он великодушно их пропускал мимо ушей.

Скоро ему стало порядком жарко, и он расстегнул пиджак и пару верхних пуговиц на рубашке. Даже в более расхлябанном виде он смотрелся как вуайерист. Но под пиджаком у него была кобура с «Вальтером ППК»[63]. Если снять — недалеко и до массовой паники, а она ему сейчас была нужна не больше, чем двусторонняя пневмония.

Когда он проходил мимо широкой лестницы, ведущей вниз, до него донеслась душная смесь эвкалипта и резкого хлора. На мониторе прямой трансляции под потолком он увидел джакузи, в котором сидели две молодые женщины.

Не туда ли спустился Торфхофф?

После дневной сауны Пуласки не очень-то улыбалось теперь ещё и в джакузи нырять. Сначала он обойдёт все остальные помещения, а уж потом, в «мокрой зоне», пропотеет в рубашке и пиджаке. К тому же оставался верхний этаж.

Куда же делся этот тип? Чёрт! Сто тридцать евро можно было и сэкономить.

Народу становилось всё больше.

И тут краем глаза он зацепил красное пятно. Резко обернулся — и на мгновение увидел женщину в алом платье, но та исчезла в толпе так же стремительно, как и появилась.

Пуласки приподнялся на цыпочки, вытянул шею. Ничего.

— Ну что, заметил что-нибудь интересное? — спросила пожилая дама рядом с ним.

— Возможно.

Он торопливо протолкался дальше, собрав по дороге несколько ругательств в свой адрес.

А может, всё-таки совпадение? Женщина в красном и последний оставшийся в живых совладелец «Casino Kotten Deutschland GmbH» — в одном и том же месте. Да ещё и на пятый вечер после четырёхдневной серии убийств? Ни за что. Может, они даже знакомы? Может, за всем стоит сам Торфхофф?

Сейчас он не мог исключить ничего. Кроме одного: это не случайность.

Только вот для погони по такому клубу Пуласки был уже староват. Да и в одиночку всё равно ничего бы не сделал.

Он вытащил мобильник и набрал номер полицейского участка в Галле. Слушая гудки, продолжал протискиваться сквозь толпу — туда, где мелькнуло алое платье.

— Эй, ты что, видео снимаешь? Тут с мобилками нельзя, извращенец! — крикнула молодая женщина.

Две её подруги захихикали.

Пуласки и их пропустил мимо ушей. Он шёл вдоль ряда ниш с лежаками — подушки, моющиеся синие спортивные маты. У некоторых полупрозрачные занавески были задёрнуты, даря парам, развалившимся за ними, хоть какую-то крупицу уединения.

Это не помешало Пуласки откидывать занавески и быстро заглядывать в каждую нишу, пока он ждал соединения. Кое-кто из гостей орал ему вслед ругательства.

Наконец на том конце сняли трубку.

— Полицейский участок Галле-ан-дер-Заале[64].

Пуласки прикрыл другое ухо, назвал своё имя и сообщил, где находится.

— Что? — переспросил голос в трубке.

Пуласки повторил всё, теперь громче, прикрывая рот ладонью.

— Пуласки? — отозвался полицейский. — Вы же тот самый, кто уже звонил и отправил наших коллег к дому этого Торфхоффа. Там никого не оказалось. Так в чём, собственно, дело?

— Возможно, в убийстве. Точнее — в готовящемся убийстве, — сказал Пуласки. — Вам нужно немедленно прислать два патрульных автомобиля, перекрыть Дальштрассе и все подъезды и записать данные всех посетительниц. Я ищу женщину, которая, возможно, подозревается…

— Вы что, с ума сошли?

Да, звучит и впрямь как бред.

— Если не верите — позвоните прокурору Клеменсу в Лейпциг, — сказал он вместо объяснений, от которых всё равно не было бы толку. — Только поторопитесь!

— Хорошо, я ему позвоню, а потом мы пришлём машину. Ждите нас у «Dark Secret» и оставайтесь на связи.

— Спасибо.

Пуласки сбросил вызов.

А пока он заглянет в каждую кабинку и за каждую занавеску в этом сарае, и пусть себе народ верещит — теперь ему было всё равно.

— Кто вы такая и что вам известно о Кристиане Квилле? — спросила Эвелин маленькую седую женщину.

— Я здесь работаю, а имя моё не имеет значения, — отозвалась сестра.

Эвелин не стала допытываться: швейцар у входа уже наполовину выдал ей имя — сестра Бригитта.

— Хорошо, пусть будет так. Давайте выйдем.

Фло потянул на себя створку, и они вышли на площадку перед входом. Отсюда мраморная лестница спускалась к посыпанной гравием дорожке, где под фонарём поблёскивал «ауди» Нагорского. Дальше тянулась гостевая стоянка — там, в темноте, осталась машина Эвелин, — а за ней начинался лес. Где-то ухнула сова, и ледяной ветер прошёлся по кронам деревьев.

Сестра Бригитта дождалась, пока Фло прикроет дверь, и быстро огляделась.

— Останемся здесь — тогда нас никто не увидит из окна. — Она зябла в тонком белом халате и сунула руки в карманы. — Я слышала, как доктор Нагорский орал. Даже сквозь дверь.

— Этого и впрямь трудно было не услышать. — Эвелин подняла воротник пальто. — У него часто такие приступы?

— Почти каждый день. Работать в этом санатории — сущий ад. По-хорошему, нам, персоналу, терапия нужнее, чем иным пациентам. А нашему шефу — нужнее всех.

— Почему же вы не уволитесь? — спросил Фло.

Она снисходительно улыбнулась:

— В моём-то возрасте?

В женщине было что-то располагающее — этакая бабушка-домохозяйка; и, судя по всему, унижения начальника ещё не успели окончательно её ожесточить.

— Я слышала, вы расспрашивали о Кристиане Квилле, — продолжила сестра Бригитта.

— Вы его знаете?

— Я была его сиделкой.

— Были? — переспросила Эвелин.

— Его привезли восемь дней назад. Посреди ночи. Ни обычной экскурсии по корпусу, ни знакомства с персоналом, как полагается новичкам, ему не устроили. Тогда я и поняла: с ним что-то не так. К тому же доктор Нагорский поместил его в старом крыле.

— В старом крыле? — переспросил Фло.

— Это позади главного здания. Там держат тяжёлые случаи. Окна с решётками, двери на замках. Доступ туда имеют единицы.

— Например, вы?

Женщина кивнула.

— Я работаю здесь уже пятнадцать лет — считай, стала частью обстановки. Можно сказать, мы с доктором Нагорским вместе ставили этот санаторий на ноги, когда он был ещё молодым врачом, чуть за тридцать.

— И всё равно он так с вами обращается?

— Именно поэтому. Знает, что я никогда не уволюсь и его не брошу.

— Рассказывайте дальше.

— С Кристианом Квиллом контактировали считаные люди: доктор Нагорский, два терапевта и я. Даже ночной швейцар его в глаза не видел.

— Вы всё время говорите о нём в прошедшем времени, — заметила Эвелин. — Что с ним? Он умер? Несчастный случай, его убили?

Сестра покачала головой:

— Нет, не убили. Хотя пытался покончить с собой — таблетками. Но взял не те и остался жив.

— Так что же с ним?

— Сбежал. Пять дней назад. Я знаю это точно: носила ему еду и убирала в комнате. Не знаю почему, но побег замяли.

— С чего вы взяли?

— Полиция здесь так ни разу и не появилась, а Кристиан Квилл по-прежнему официально числится у нас пациентом.

— Почему вы нам всё это рассказываете? — допытывалась Эвелин.

Сестра Бригитта глубоко вздохнула.

— Мне нравился Кристиан. Времени мы провели вместе немного, но это были по-настоящему близкие часы. Такой грустный мальчик — и такой ранимый. В этом заведении он бы пропал. А ещё мне кажется, что здесь с ним обошлись очень несправедливо. Не знаю, зачем вы приехали, но, как я поняла, вы адвокат. Помогите ему!

— Это вы помогли ему сбежать? — едва слышно произнёс Фло.

— Нет!

Ответ прозвучал слишком поспешно. Эвелин поняла, что женщина лжёт.

Но ясно стало и другое: убийца разгуливает на свободе. Общественность ни о чём не догадывается, а те, кто посвящён, — отец Михаэля Хайнрих фон Коттен, Петер Верман, Томас и Оливия Нагорские, — наверняка будут держать язык за зубами.

И теперь подмена, которую устроил Рихард фон Коттен, должна храниться в тайне тем более. Фон Коттен слишком многим рисковал. Вопрос лишь один: как далеко он готов зайти, чтобы и дальше скрывать истинную подоплёку дела?

Сестра, видимо, заметила тревогу на лице Эвелин и понизила голос почти до неслышного шёпота:

— Вы оба знаете, что он сделал, верно?

Эвелин прищурилась и промолчала.

— Знаете ведь, я права?

Фло пристально следил за реакцией сестры, и вдруг брови у него поползли вверх.

— И знаете, кто такой Кристиан Квилл на самом деле.

Сестра Бригитта резко замотала головой.

— Бросьте, вы работаете здесь двадцать лет и не знаете племянника матери доктора Нагорского? Его двоюродного брата?

И тут Эвелин осенило. В голове её разом сошлись два кусочка мозаики.

— Вы видели то видео в интернете, верно? И это вы анонимно сообщили полиции, что на нём — сын Рихарда фон Коттена.

Женщина сжала губы и опустила взгляд.

— Совесть за то, что выдали юношу, не давала вам покоя. А когда полиция за ним так и не пришла, вы поняли: во всей этой истории что-то не так, — продолжала наступать Эвелин. — И в конце концов помогли Михаэлю Коттену бежать.

Сестра Бригитта молчала.

— Но тем самым вы помогли убийце, — добавила Эвелин. — Вы это понимаете?

— Вы как адвокат ему тоже помогаете.

— Это не одно и то же.

Сестра Бригитта уставилась в землю. Голос её слегка задрожал.

— Вам бы только с ним познакомиться — тогда вы поняли бы. Он попал в эту историю невиновным, его в неё втянули. На это его толкнули отец и трагические обстоятельства жизни.

— Он повлиял на вас и манипулировал вами, — подвела черту Эвелин.

Выставив себя жертвой, — добавила она про себя.

— Вы могли бы подтвердить это в су…

— Нет! Больше я ничего не скажу. — Сестра Бригитта подняла глаза. — Если кто-нибудь узнает, что мне известно и что я ему помогла, — мне конец.

Эвелин и Фло молчали.

Сестра вынула руки из карманов и подышала на сложенные ковшиком ладони.

— Мне пора. Пока не заметили, что меня нет.

— Постойте! — Эвелин удержала её за локоть. — Вы только что сказали, что Кристиан Квилл всё ещё числится пациентом. Значит, в его комнате с тех пор ничего не трогали?

Сестра кивнула.

— Но личные вещи он забрал с собой.

— И телефон? — уточнил Фло.

— Телефон, одежду, деньги… всё.

Фло многозначительно глянул на Эвелин.

— Sase2go, — пробормотал он.

Ну конечно! Раз Михаэль забрал смартфон с собой, Рихарду фон Коттену, Верману или кому-то ещё пришлось выдать Геральду Дрёгеру новый аппарат — и они забыли установить на него это приложение.

— А зубная щётка, расчёска, полотенца в ванной — на месте? — внезапно спросил Фло.

Сестра Бригитта наморщила лоб:

— Да. А что?

Фло, ты гений!

Эвелин уже представляла себе сравнение ДНК со следами в пентхаусе Йоханна Вульфа.

— Вы не могли бы принести нам его расчёску?

— Я… — Она замялась и коротко глянула на вход в санаторий. Ситуация явно была ей не по душе.

— Вы правильно сделали, что заговорили с нами, — мягко сказал Фло. — Если хотите, я провожу вас до старого крыла. Нам нужна только расчёска.

Сестра сглотнула и расправила плечи.

— Кто сказал «А», должен сказать и «Б», верно? Хорошо, принесу. Только это надо сделать прямо сейчас. Идёмте, скорее, со мной.

— Спасибо, — отозвался Фло.

— Но если доктор Нагорский или кто-то из охраны застанет вас в здании, — я ничего не знаю, понятно?

— Разумеется. — Фло уже взялся за дверь. — Идём?

— Не здесь. Через боковой вход. Или вы хотите снова пройти мимо швейцара?

Эвелин растерянно посмотрела им вслед — своему ассистенту и этой маленькой, ещё крепкой даме, которая сначала выдала убийцу полиции, потом помогла ему бежать, а теперь зачем-то пыталась загладить свою вину.

В следующий миг Фло вместе с сестрой исчез в боковом проходе, и Эвелин осталась одна в холодной ночи. В воздухе сгущалась сырость, от леса по лугу тянуло прохладным ветром.

Она медленно спустилась по ступеням к гравийной дорожке, где стоял автомобиль Нагорского. Странно, что он до сих пор не вышел проверить, в самом ли деле они дошли до стоянки и уехали. По крайней мере, в окне его секретариата ещё горел свет. За занавеской Эвелин различила две тени — не больше.

Пока она стояла возле чёрного «ауди», в ночь вдруг ворвались фары. Машина миновала стоянку и направилась к санаторию. По гравию заскрипели шины.

Островский? Всё-таки приехал?

Крайне маловероятно.

В следующее мгновение Эвелин узнала автомобиль. В свете фонарей блеснула хромированная решётка радиатора, тускло мерцал серебристо-серый лак. «Роллс-ройс» — машина Рихарда фон Коттена.

Кабинка, в которую Торфхофф ввалился вместе с Кристиной, размерами едва превосходила гардеробную. Внутри помещались разве что матрас-футон, тумбочка с лампой да стойка с полотенцами, дезинфицирующим средством и влажными салфетками; ещё мусорное ведёрко и контейнер для презервативов.

До сих пор эту кабинку с тёмно-красной подсветкой Торфхофф видел только снаружи. Сам он предпочёл бы нишу с занавеской, но Кристине приглянулось именно здесь. Что ж, понятно — молоденькая, стеснительная, не привыкла, чтобы за ней подглядывали в постели. К тому же она шепнула ему на ухо, что собирается вытрахать ему мозги. И если в постели она хороша так же, как в поцелуях, обещание было отнюдь не пустое.

Не отрываясь друг от друга, они протиснулись внутрь, и Торфхофф ногой захлопнул дверь.

Кристина прижала его к стене и провела языком по груди — так, что бутылка шампанского, которую он всё ещё держал, выскользнула у него из руки. Она покатилась по полу, и остатки игристого вылились на ковёр.

А, наплевать!

Торфхофф закрыл глаза и отдался ощущению: острые зубки покусывали его сосок.

— У меня есть идея, — сказала она наконец и потянулась к сумочке на тумбе.

Он покосился в сторону:

— Это, что ли, твоя?

— Да, я её заранее сюда поставила. — Кристина вытащила прозрачный полиэтиленовый пакет. — Что скажешь, если я в момент твоего оргазма натяну тебе это на голову?

Он почувствовал, как член под боксёрами стремительно сдулся.

— Тебе настолько отвратительно моё лицо?

Смеясь, она придвинулась ближе.

— Наоборот, ты потрясающе выглядишь. Но обещаю — так ты словишь куда более сильный кайф, — выдохнула она ему в ухо.

— Я… — Торфхофф осёкся.

Не такая уж невинная и неопытная, как мне показалось.

— Нет. — Он улыбнулся. — Этого я делать не стану. А ты, если хочешь, натяни себе, хотя по мне так лучше было бы…

— Это ты её на себя наденешь, — отрезала она.

Так-так, девочка не в себе. А ведь как славно было бы провести вечер с такой горячей крошкой.

— Я думаю, лучше будет, если я…

Он умолк.

Чёрт! Что это?

Внезапно он ощутил, как комната медленно расширяется. Стены раздувались самым нелепым образом и снова сжимались, точно помещение дышало. Он инстинктивно оперся о стену. Из пор хлынул пот.

Никакой полиэтиленовый пакет ему не требовался, чтобы почувствовать удушье и головокружение — всё пришло само собой.

Она нахмурилась.

— Что с тобой?

— Мне вдруг так…

Теперь пот тёк и по лбу, желудок свело судорогой. Проклятье! Сердце заколотилось как сумасшедшее. Он наклонился, упёрся ладонями в колени. В глазах поплыло. Пол растягивался перед ним, а бутылка из-под шампанского уплывала в бесконечную даль.

Шампанское!

— Ах ты, чёртова сука… — прошептал он. — …ты что-то подсыпала мне в бокал.

— Лёгкое снотворное, — ответила она. — Чтобы ты не дёргался.

Она спятила!

Он попытался протиснуться мимо неё к двери, но Кристина удержала его и с поразительной лёгкостью толкнула на матрас. Падение шло словно в замедленной съёмке, а когда он опрокинулся на постель и уставился в потолок, веки на мгновение сомкнулись сами собой.

Нет! Нельзя отключаться! Думай!

— Но ты… ты… — пролепетал Торфхофф.

Сосредоточиться никак не удавалось. Мысли являлись толчками и исчезали раньше, чем он успевал их ухватить.

— Ты ведь тоже это пила.

Она склонилась над ним и шепнула:

— Я пила из своего бокала. А ты — прямо из горлышка.

Он перевернулся на бок и посмотрел на бутылку.

— Так это… было только там?..

Кристина кивнула, длинные волосы упали ей на лицо.

Но этого не может быть! Сердце колотилось, мысли путались.

— Я ведь и тебе… наливал из бутылки… в бокал.

— Верно. — Улыбаясь, она провела ноготком по его губам. — Только после этого я больше не пила.

— Зачем? Чего… ты хочешь?

Она перевернула его дальше на бок и легла позади. Он уже не мог двинуться, был совершенно одурманен, попытался закричать, позвать на помощь — но язык тяжело валялся во рту и не желал слушаться.

К тому же приходилось из последних сил сосредотачиваться на том, чтобы ровно дышать и не задохнуться. Будь доза чуть сильнее — сердце наверняка уже остановилось бы.

Тут он услышал шорох. В следующий миг она и впрямь натянула ему на голову пакет. Стало жарко, очертания кабинки виделись теперь смутно и искажённо сквозь прозрачную плёнку. Он поднял руку, но сил порвать пакет пальцами уже не хватало.

На помощь! Да зайдите же сюда хоть кто-нибудь! Столько народу в клубе — а я лежу здесь, беспомощный, один.

Тем временем Кристина зашевелилась за его спиной. Он почувствовал, как она задирает платье, а потом ощутил между ягодиц нечто твёрдое и одновременно тёплое.

Член!

— Ты… ты что — ?.. — прохрипел он.

— Да, — выдохнула она и поцеловала его в шею. — Я долбаная транса. И мой член хочет в тебя.

По телу пронёсся чистый адреналин. Нет! Пот стекал по вискам, пакет внутри запотел.

Тебе надо выбраться отсюда!

Он попробовал приподняться, размахнуться руками — но ухватил лишь её волосы. Когда он дёрнул, Кристина даже не вскрикнула. И это притом, что ему показалось, будто он сдирает их вместе с кожей.

Нет! Проклятье! Что это?

Он повернул голову — и увидел её лысой.

Чёртов парик!

Сквозь плёнку, уже плотно прилипшую к коже, он размыто разглядел очертания её лица.

Я знал, что где-то его видел!

— Это ты? — выдавил Торфхофф и почувствовал, что воздуха больше нет.

Да, это я, — подумала Кристина и туже стянула край пакета вокруг его шеи.

Он был первым, кто её узнал. Все прочие видели лишь то, что хотели: длинноволосую, милую, хихикающую, беззаботную Кристину в облегающем платье, которая обожала флиртовать, искала безумных приключений и была готова воплотить любые до сих пор неисполненные фантазии.

От отца она знала о его менеджерах многое — и о Торфхоффе в особенности. Например, что тот падок на молоденьких и что по пятницам вечером его никогда не застать у телефона: эти вечера он проводит в свинг-клубе. А поскольку в Халле и окрестностях такое заведение было только одно, шансов встретить его именно здесь хватало с избытком.

Оставалось лишь успеть подцепить Торфхоффа раньше, чем его уведёт у неё из-под носа какая-нибудь другая. Впрочем, при её фигуре у соперниц всё равно не было ни единого шанса.

Как же легко оказалось снять Клауса Хинце в «Country & Beat Club», подцепить Биркенталя в опере, позволить Ирис заговорить с собой на благотворительном вечере и соблазнить Зиглера в его номере отеля.

К Зиглеру, этому счастливо женатому старику, она даже испытывала что-то вроде жалости. Но именно с ним пришлось труднее всего. Мало было уговорить его на короткий романчик — на первое настоящее приключение за сорок лет; нужно было ещё и так упрятать член и яички в тесных узких трусиках, чтобы он ничего не заподозрил.

Когда во время анального он сдвинул её трусики в сторону, то едва не разоблачил её. Однако старик, мечтавший лишь раз в жизни пережить страстный роман, был в таком экстазе, что даже помыслить не мог, что спит с транс-женщиной.

А кто же лучше знает, чего хочет мужчина, чем та, что когда-то сама была мужчиной? Этим знанием она уже не раз искусно пользовалась.

Торфхофф хрипел, вывалив язык. Плёнка присосалась к лицу второй кожей, и его побагровевшая голова походила на кусок мяса, упакованного под вакуумом.

Кристина крепко стискивала пакет и всё глубже входила в него — сперва с гневом и яростью, потом всё жёстче, с чистой агрессией. И всё-таки было что-то хорошее в том, что операцию ей по медицинским причинам сделать не позволили. Только когда сопротивление Торфхоффа сломится и он осядет под ней, она кончит. А после возьмёт камеру и сделает снимки.

Но вдруг снаружи в кабинку донёсся нарастающий гвалт. Кристина замерла, подняла голову, прислушалась.

Люди кричали, ругались. Хлопнула дверь. Звуки шли из соседней кабинки!

Чёрт! Кажется, кто-то всё-таки заметил, что здесь творится!

Она оставила Торфхоффа, вскочила и одёрнула платье. Быстро схватила парик, нахлобучила на голову.

Тем временем пакет приоткрылся, и Торфхофф снова жадно глотал воздух.

Дерьмо. Капли его вырубили, но не убьют — отделается головной болью и провалом в памяти. А провал этот слишком короток, чтобы он забыл всё, что видел.

А он должен забыть!

Знаю!

Шум приближался.

Уноси ноги!

Она схватила сумочку. Опустила взгляд на Торфхоффа — тот лежал на матрасе, скрючившись, как младенец.

Этого маленького антракта ему пережить нельзя. Как-никак он видел твоё лицо, узнал тебя и сможет описать.

Не раздумывая, она достала из сумочки телескопический стержень и со щелчком его выдвинула. Три четверти метра прочной, холодной стали.

Не до игр!

Спасибо, знаю!

Она приставила остриё к горлу Торфхоффа и надавила. Мягкая кожа тут же подалась.

Давай уже, бей!

Серебристо-серый «роллс-ройс» подкатил к Эвелин и хрустя гравием, замер. Задняя дверца тут же распахнулась, и из машины вышел Рихард фон Коттен. Удивлённым он не выглядел — скорее напротив. Он сразу же направился к Эвелин с таким видом, словно явился сюда исключительно ради неё.

— Что вы делаете в этом месте, госпожа доктор Майерс? — спросил он мягко.

Прозвучало это не вопросом, а упрёком.

— Разве вам не следует готовить защиту моего сына?

Эвелин скользнула взглядом по машине с тонированными стёклами. Похоже, на сей раз Петер Верман остался дома.

— Чтобы защищать вашего сына, мне для начала следовало бы его найти, — ответила она.

Фон Коттен нахмурился.

— О чём вы?

— Хватит играть в кошки-мышки, — обронила Эвелин. — Если вы действительно тот умный человек, за которого я вас принимаю, то давно поняли, зачем я здесь.

Фон Коттен застегнул пальто, демонстративно огляделся и продолжил разыгрывать простачка.

— Уж не свидетелей ли защиты вы тут ищете?

— Похоже, вас это всерьёз тревожит. А я-то думала, ваш сын вам глубоко безразличен, — заметила Эвелин, не дожидаясь ответа. — Откуда вы вообще знаете, что я здесь?

И тут её осенило.

— Вы за мной следите!

В ту же секунду ей вспомнилось то странное чувство, что преследовало её в последние дни всякий раз, стоило выйти из дома.

— Слежу? Помилуйте! В наше время это уже излишне. — Фон Коттен усмехнулся. — А если бы и так, я приставил бы к вам охрану.

Ага, размечтался! Эвелин задумалась. Излишне? Что он имеет в виду? И вдруг ответ пришёл сам собой.

— Вы подсадили мне жучок в телефон!

— Вы сами оставили его у меня во время визита в мою виллу, — невинно отозвался фон Коттен.

— Мой телефон был заблокирован!

— Вы же не думаете всерьёз, что для кого-то это препятствие — заглянуть в его содержимое?

— Ах ты, мерзавец! — В горле у Эвелин перехватило. — Вы установили на мой телефон приложение?

Фон Коттен не ответил.

— Или жучок? Может быть, даже прослушиваете меня?

— Нет, прослушивать вас этим нельзя.

— Значит, только пеленгуете! И вы вот так запросто в этом сознаётесь?! — вне себя воскликнула она.

— Доказать это вам будет непросто. Да и какая разница, что я делаю. Со мной вы всё равно ничего не сможете поделать — что бы я ни творил. С такими, как вы, я разделываюсь ещё до того, как успею выпить первую чашку кофе и покормить рыбок в аквариуме. И лишь потом перехожу к действительно важным делам.

— И тем не менее со мной вы, похоже, ещё не покончили, иначе не стали бы являться сюда лично, чтобы меня припугнуть.

— А вы чувствуете себя запуганной? — невозмутимо осведомился он.

— А похоже?

Фон Коттен подступил вплотную, но она не отступила ни на шаг.

— Я подобралась слишком близко к вам и вашему изящному маленькому плану? Наступила на больную мозоль?

— Недурная попытка перейти в наступление. — Он одобрительно повёл уголками губ.

Эвелин твёрдо смотрела ему в глаза. Не будь Фло поблизости, она едва ли сумела бы вот так отбрить угрозы фон Коттена — посреди ночи, в этом богом забытом углу. Но Фло прикрывал ей спину, и выказывать слабость при фон Коттене она не собиралась.

С другой стороны, изображать неведение тоже не имело смысла. Фон Коттен прекрасно понимал, как далеко она зашла. Зато если удастся вывести его из равновесия, он, чего доброго, и оступится.

— Я уничтожу вас профессионально, если вы не доведёте процесс без эксцессов до конца, — прошептал он. — Как адвокат, вы обязаны защищать моего сына.

— Неверно, — поправила она. — Я обязана защищать своего подзащитного — а вашего сына вольна и обвинять!

Фон Коттен сглотнул.

— Как вам угодно. Я вас предупредил. Готовьтесь к тому, что я уничтожу вас не только профессионально, но и в личной жизни.

— Да неужели? — Возьми талончик и встань в очередь!

Он на мгновение обернулся, бросил взгляд на свою машину и коротко кивнул. В ту же секунду открылась передняя пассажирская дверца, и кто-то вышел. Петер Верман — в тёмных брюках и ветровке. Значит, я всё-таки ошиблась.

Он молча встал перед Эвелин и протянул ей мобильный.

— Это вам.

Озадаченная, она взяла телефон. По таймеру на экране было видно, что разговор длится уже три минуты. Эвелин медленно поднесла трубку к уху.

— Алло?

На том конце слышалось лишь тихое дыхание, и она уже готовилась услышать глухой, бесстрастный голос одного из верманских прихвостней. «Как вам уже сказал Петер Верман, мы знаем, где вы живёте. И знаем, что у вас в квартире два милых котёнка» — или что-нибудь в том же духе.

Но на другом конце провода оказался вовсе не громила.

Куда хуже!

— Уважаемая госпожа доктор Майерс, — проскрипел низкий голос, знакомый ей по многочисленным радиоинтервью. — С вами говорит начальник IV отдела по уголовным делам.

Хайнрих фон Коттен!

— Что вам от меня нужно? — Сердце её невольно зачастило.

С ним она ни разу не разговаривала лично и знала: даже такой человек, как Островский, в присутствии фон Коттена тщательно взвешивал каждое слово, чтобы не допустить ни ошибки, ни оговорки. Последствия были бы катастрофическими.

Она машинально подумала: известно ли Хайнриху фон Коттену, что Островский намерен его свалить? Наверняка известно. Он же не дурак.

— Вам известно, что я без труда могу лишить вас лицензии, — начал Хайнрих фон Коттен.

— Любого адвоката можно лишить лицензии при серьёзном нарушении, — ответила Эвелин.

— Раз уж вы сами заговорили о серьёзном нарушении: от доктора Нагорского я только что узнал, что вы без всяких полномочий копались в историях болезни пациентов его психиатрического санатория, причём этому есть два свидетеля. По-вашему, это серьёзное нарушение?

Во рту у Эвелин мгновенно пересохло.

— Старший прокурор Островский…

— Чепуха! — оборвал её фон Коттен, словно тема ему уже наскучила. — Я только что подал в прокуратуру заявление против Островского — о превышении должностных полномочий. Запрошенное им постановление об обыске для получения доступа к историям болезни санатория Нагорского было незаконным. Я его опротестовал, и коллегия судей Высшего земельного суда это рассмотрит. Так что на помощь вашего наставника вам больше рассчитывать не приходится.

Чёрт! Эта мразь свалила Островского. И всё же…

— Поскольку расследование ведётся в отношении вашей семьи, — произнесла Эвелин, — полагаю, вы заинтересованное лицо и потому…

— Есть ли основания для отвода — по-прежнему решают мои коллеги! А в вашем случае, госпожа Майерс, я доведу до сведения министра юстиции, какими методами вы работаете. А именно — подстрекательством к злоупотреблению служебным положением. Вдобавок я сообщу о ваших действиях в адвокатскую палату. Она возбудит против вас дисциплинарное производство, и вы лишитесь лицензии. Ну, как вам такая перспектива?

Эвелин ощутила во рту желчный привкус.

— Судя по вашему молчанию, я завладел вашим безраздельным вниманием, — продолжил Хайнрих фон Коттен. — Хорошо, слушайте: альтернатива всему этому — вы доводите процесс против Михаэля Коттена согласно плану и закрываете дело без лишнего шума.

То есть принуждение!

— А Островский? — спросила она.

— Он больше никогда не будет работать в прокуратуре и в лучшем случае выйдет на досрочную пенсию.

— Свой ответ я сообщу вам завтра утром, — сказала Эвелин, оборвала разговор без прощания и, не глядя на Вермана, вернула ему телефон.

Зато на Рихарда фон Коттена она уставилась в упор.

— Что, поджилки затряслись, раз приходится прибегать к таким средствам?

— Простите? — вырвалось у фон Коттена.

Главное — не выдать слабости и не показать, что я стою на чертовски тонком льду. Эвелин выдавила улыбку.

— Полагаю, вы и сами сейчас не очень-то представляете, где ваш мальчик.

Жила на шее Рихарда фон Коттена набухла. Он сжал кулак.

— Ты, маленькая шлюха, никак не уймёшься. Я…

В этот момент входная дверь распахнулась. Эвелин с облегчением опустила плечи в надежде, что наконец-то выходит Фло, но по шагам поняла, что обманулась. Обернувшись, она увидела доктора Томаса Нагорского.

Чёрт!

Врач торопливо сбежал по последним ступеням крыльца и взглянул сначала на Рихарда фон Коттена, затем на Вермана. В глазах его читалась тревога.

— Какого чёрта эта женщина всё ещё здесь? Она знает… — Он осёкся.

Во взгляде его сквозил неприкрытый страх, и глазами он, похоже, давал фон Коттену понять, что Эвелин обо всём догадалась.

Фон Коттен раздумывал недолго. Он кивнул Верману, и тот, шагнув вперёд, попытался схватить Эвелин за руку.

Она отпрянула, но Верман оттеснил её на пару шагов вверх, к входу в санаторий. Эвелин прошиб пот, сердце колотилось как бешеное. Это ещё что такое? Они что, обезумели?

И тут дверь открылась снова. На сей раз Эвелин даже не взглянула в ту сторону — она не хотела упускать Вермана из виду. В следующее мгновение за спиной раздались торопливые шаги и голос Фло. У неё словно камень с души свалился.

Она обернулась и увидела, как он, разговаривая по мобильному, совершенно непринуждённо и беспечно идёт к ней.

— Да, я как раз сейчас с Эвелин Майерс перед санаторием Нагорского в Нусдорфе, — говорил он, мимоходом кивая фон Коттену и Верману, словно встретить их здесь — самое естественное дело на свете. — У нас был приятный разговор с доктором Томасом Нагорским, Петером Верманом и Рихардом фон Коттеном, и сейчас мы возвращаемся в город. — Он рассмеялся. — Да-да, тот самый Рихард фон Коттен, ну вы знаете — старинная знать, удачно женился, теперь содержит несколько казино.

Мужчины настороженно следили за Фло.

Хватит, не переигрывай, Фло, — мысленно одёрнула его Эвелин, взяла под руку и позволила увести себя по гравийной дорожке к парковке. За спиной она слышала, как фон Коттен уже кому-то названивает.

Быстрым шагом они оставили троих мужчин позади. Когда отошли достаточно далеко и их уже нельзя было услышать, Фло закончил разговор.

— Уф, было на волоске, — прошептала Эвелин. — Щётку добыл?

— Да, и на ней даже осталось несколько волосков.

— Хорошо, — облегчённо выдохнула она, чувствуя, как приятно опираться на руку Фло. — А с кем ты, кстати, разговаривал?

Фло ухмыльнулся.

— Разговаривал? Я? Да ни с кем.

Заглянув уже во все ниши на первом этаже клуба, Пуласки оставил напоследок индивидуальные кабинки. Он чуть приоткрыл первую дверь — и застал врасплох двух женщин с мужчиной. В полумраке было видно, что для Торфхоффа этот тип слишком молод. Пуласки поспешно прикрыл створку.

Парочка у него за спиной возмутилась, прозвучало слово «извращенец».

Пусть думают что хотят. Всё лучше, чем правдой устроить панику. Она всё равно неизбежна, едва коллеги переступят порог клуба.

Но пока до этого не дошло, он намеревался хотя бы относительно незаметно отыскать даму в красном. А когда найдёт — задержит.

Оставались ещё две кабинки, потом он поднимется наверх, к комнатам для пар.

В следующей кабинке на матраце лежал пожилой мужчина, на нём сидела женщина, а на крючке висело что-то красное. Пульс у Пуласки участился.

Это они!

Он шагнул внутрь, сунул руку под пиджак — к подплечной кобуре с «вальтером». И тут же увидел, что на крючке всего лишь красная блузка да лифчик с рюшами того же цвета.

— Слышь, проваливай! — рыкнул мужчина.

Пуласки убрал руку с оружия.

Не Торфхофф!

— Извините, — пробормотал он и хотел развернуться, как вдруг в коридоре пронзительно вскрикнула женщина:

— У него оружие!

Несколько посетителей закричали. Пуласки торопливо застегнул пиджак — и тут же на плечо сзади легла тяжёлая ладонь. Он резко обернулся. Лысый вышибала из фойе. Очевидно, его привели гости, которым не пришлось по нраву поведение незваного гостя.

Шум вокруг нарастал — весть о посетителе с пистолетом расходилась как пожар по сухой траве.

— Прошу за мной! — потребовал лысый.

— Меня зовут Пуласки, я из уголовной полиции, — сказал он как можно тише, чтобы лысый разобрал его слова сквозь музыку. — Сейчас я полезу в карман и покажу удостоверение.

— Не-а, — буркнул вышибала и сжал плечо крепче. — Разберёмся снаружи, в кабинете, а не здесь!

— Уберите руку! Это полицейская операция. — Голос Пуласки стал жёстче; он кивнул на последнюю кабинку. — Я сейчас туда загляну.

Тем временем вокруг них собралось несколько любопытных, глазевших на сцену.

— А ордер на обыск у вас есть? — поинтересовался лысый.

Вот же умник нашёлся!

— Нет. И не нужен. Промедление опасно.

Пуласки перехватил пальцы вышибалы и вывернул запястье так, что того с криком повело набок, и он рухнул на колени.

— Тише, — прошипел Пуласки. — Я только загляну в эту кабинку. Не больше!

— Проваливай, извращенец! — выкрикнула какая-то женщина.

— Молчи, у него оружие!

В этот миг дверь последней кабинки распахнулась, и в коридор вышла женщина с длинными каштановыми волосами. На высоких каблуках, с сумочкой и в обтягивающем красном платье.

Чёрт, я так и знал!

Не отпуская лысого, Пуласки свободной рукой выхватил пистолет.

— Стоять!

Но женщина уже повернулась к нему спиной и проталкивалась сквозь толпу прочь.

Одна из посетительниц заглянула в открытую кабинку и зашлась истерическим воплем. За ней — другие. И тут началось по-настоящему. Толпа хлынула во все стороны гигантской волной, и Пуласки с трудом удерживался на ногах, чтобы его не снесло.

Дай я сейчас предупредительный выстрел в потолок — паника станет окончательной. Чёрт!

Он попытался прицелиться в женщину в красном, но мечущиеся посетители то и дело перекрывали линию огня. Да и стрелять здесь было бы чистым безумием.

Пуласки отпустил пыхтящего вышибалу, протиснулся к последней кабинке и заглянул внутрь. Теперь стало ясно, отчего гости в истерике бросились врассыпную. По всей видимости, это и был Торфхофф — с голым низом он лежал на полу в огромной луже крови, и она всё расплывалась вокруг. На голове — полиэтиленовый пакет; из раны на сонной артерии пульсирующими толчками била алая струя.

— Вызовите врача и «скорую»! — рявкнул Пуласки, но его никто не услышал — он уже стоял у кабинки в одиночестве.

Страх оказался сильнее вуайеризма, и публика в панике ринулась к выходам. Даже вышибалу как ветром сдуло. Пуласки взглянул в ту сторону, куда скрылась брюнетка, потом снова в кабинку.

Что делать? Догнать её и задержать? Или попытаться спасти Торфхоффу жизнь? Сердце у него ещё бьётся — иначе крови не вытекало бы столько.

— Fuck! — выругался Пуласки.

Он сунул табельное оружие в кобуру, бросился в кабинку, опустился на колени прямо в кровавую лужу и сорвал с головы мужчины пакет. И правда — Торфхофф.

Рот распахнут, язык вывалился, глаза смотрят прямо, и зрачки реагируют — сужаются.

Хороший знак! Лишь бы лысый тем временем не вернулся с битой.

Пуласки прижал основание ладони к ножевой ране на шее, другой рукой выудил из кармана мобильник. Перепачканными в крови пальцами кое-как набрал номер экстренной службы. Наконец соединилось, и он зажал телефон между плечом и ухом.

В эту секунду музыка в клубе смолкла. Тем отчётливее стали слышны крики людей, рвавшихся к гардеробу и выходу. Вопили вразнобой. Оружие, убийство, кровь, теракт.

Отлично ты всё провернул!

Наконец в трубке отозвалась женщина. Он назвал имя, адрес и сообщил всё, что знал о Торфхоффе и его ранении. Затем положил мобильник на тумбочку рядом с лампой и прижал к ране обе ладони.

— Держись, старина. Мы справимся!

Кристина стояла в женском туалете и сквозь дверь слышала суматоху в соседнем гардеробе.

К счастью, в кабинках никого не было. Она запихнула парик в сумочку и провела ладонью по голому черепу, снимая два длинных волоса, отцепившихся от парика. Затем наспех, как могла, смыла с рук кровь Торфхоффа.

Снаружи всё ещё бушевал хаос.

Значит, время у меня ещё есть.

Она достала чёрную помаду и густо мазнула по губам. Потом стянула с себя своё хитрое красное платье-двусторонку, вывернула наизнанку и быстро снова надела. Теперь на ней было чёрное коктейльное платье с красной каймой.

Перед зеркалом она разгладила ткань, перекинула через плечо ремешок сумочки и сдвинула брови. В одно мгновение её было не узнать.

Лысая высокая амазонка в тёмном вышла из туалета и растворилась в толпе. Большинство ломилось к гардеробу — никто не хотел покидать клуб полуголым. А Кристина даже не стала забирать из шкафчика свою шубу — так в общем потоке и подалась к выходу.

Теперь кое-кто знал, как она выглядит, — но всё равно пора было менять образ. Она и не рассчитывала, что пять дней проходит в красном незамеченной. И всё-таки запас прочности кончился только к самому финалу.

Тот пожилой в пиджаке, которого я заметила краем глаза и который и устроил весь этот переполох, меня выследил. Но как? И кто он вообще такой? Да какая теперь разница! Всё прошло на волосок. И ты ещё далеко не на улице!

Толпа вдруг застопорилась. Кристина оказалась всего в нескольких метрах от фойе — оно работало как игольное ушко и с напором не справлялось. Но дело было не только в этом. Дальше виднелась распахнутая дверь на улицу. Перед клубом стояла полицейская машина, и переливчатый синий свет проникал внутрь. Ей казалось, что сквозь гомон и выкрики она различает потрескивание раций.

Чёрт! Надо отсюда выбираться!

Сзади напирали, чей-то локоть врезался ей в позвоночник, но дальше хода не было. Видимо, полицейские по какой-то причине придержали поток.

Кристина чуть повернула голову.

— Огонь подбирается, но, к счастью, мы скоро выйдем, — прошептала она, будто бы оглядываясь назад, однако так, чтобы пара впереди тоже услышала.

— Пожар! — тут же выкрикнул мужчина перед ней.

По толпе пошла паника. Сзади напирали безжалостно, и теперь Кристина и сама проталкивалась вперёд. Все кричали наперебой.

И вдруг ей почудился запах палёных волос. Дым, обжигающий жар и даже смрад горелой плоти!

Просто почудилось? Конечно, что же ещё?

И всё же это походило на дежавю — что-то силилось пробиться сквозь подсознание, что-то, что дремало там, в глубине. На миг, посреди давки, она прикрыла глаза и позволила видению подняться — стремительному и кошмарному, как всегда.

В одно мгновение Кристина оказалась уже не в фойе клуба, а в тесном тёмном помещении. Перед ней стояла девочка, кричавшая как резаная и никак не способная остановиться. И надо всем этим — страшный запах горелой кожи и обугленных волос.

Снова и снова одна и та же проклятая сцена! Эта девчонка — я сама? И не мои ли это страхи перед будущим, видения полной трансформации? Гони это прочь!

Вся в поту, тяжело дыша, Кристина распахнула глаза и жадно глотнула воздух. И в ту же секунду снова в полной мере услышала окружавший её гвалт.

— Пожар! Выпустите нас! — крикнула какая-то женщина, и толпа наконец сдвинулась.

Людей понесло через фойе к выходу, и Кристине оставалось лишь отдаться общему течению.

Гони кошмар прочь! Сосредоточься!

Перед выходом стояли двое полицейских, которые, судя по всему, силились пробиться внутрь клуба. Слева от здания только что притормозила вторая патрульная машина, оттуда выходили ещё двое в форме. Скоро они начнут переписывать данные.

К счастью, машина Кристины стояла справа, ниже по улице. Она ступила на первую ступеньку под открытое небо, ощутила холод и вдохнула колючий морозный воздух.

Несколько полуголых посетителей метнулись на ту сторону улицы, и, пока полицейские оборачивались им вслед, она сбежала по ступенькам, незаметно свернула направо и растворилась в ночи.

Глаза Торфхоффа остекленели и безжизненно уставились в потолок.

— Нет! — В горле у Пуласки мгновенно пересохло, к горлу подкатила тошнота.

Он схватил Торфхоффа за плечи и перевернул на спину. Распахнул расстёгнутую рубашку — обнажилась гладко выбритая грудь. Нащупал грудину, сцепил пальцы в замок, поставил основание ладони и надавил изо всех сил, налегая на руки всем своим весом.

— Ну же, давай! — рявкнул он и надавил снова.

Снова и снова. В такт музыке, которая звучала только у него в голове.

А-а-а-а, Staying Alive, Staying Alive.

Когда-то он слышал, что эту песню «Bee Gees» записали в том самом ритме, в каком бьётся человеческое сердце. Если держаться его — теоретически почти невозможно ошибиться.

Пуласки вздрогнул, услышав, как хрустнули рёбра. По вискам стекал пот; он сам уже почти не мог вдохнуть и начал хрипеть, но давил так, будто его ладони вот-вот проломят грудную клетку насквозь. С каждым нажатием из раны выплёскивалась новая порция крови — но он продолжал.

Сильнее! Не сбавлять!

Кровообращение должно было пойти, однако ничего не происходило, только из горла Торфхоффа при каждом нажатии вырывалось хрипящее бульканье — хотя человек был уже мёртв. И мёртвым останется.

Через пять минут Пуласки сдался. Тяжело дыша, он опустился на пол и ледяными, дрожащими, перепачканными кровью пальцами потянулся к ингалятору. Только вот сил поднять руку и сделать вдох уже не хватало.

Тебе, чёрт возьми, надо было гнаться за этой бабой!

— Оставайтесь на полу и не двигайтесь!

Пуласки поднял голову.

Перед кабинкой стоял лысый. Лицо у него было белое как мел, а в руке он действительно сжимал бейсбольную биту.

— Полиция уже прибыла? — невозмутимо спросил Пуласки и поднялся на трясущихся ногах.

Лысый отступил на шаг, но промолчал.

Ну и молчи. Если повезло, полиция уже здесь и перекрыла все выходы.

В тот же миг с обеих сторон в коридор протиснулись двое полицейских в форме, с оружием наизготовку, и оба уставились на Пуласки.

— Руки вверх! Не двигаться!

Только этого не хватало!

У его ног в луже крови лежал Торфхофф, а сам он стоял рядом — задыхающийся, потный, с окровавленными руками.

— Моя фамилия Пуласки, — выдавил он. — Я…

— Бросьте это!

Он опустил взгляд.

— Это ингалятор. От астмы.

— Бросьте!

Пуласки крепче сжал баллончик.

— Я полицейский из Лейпцига. Это я вам звонил — как раз для того, чтобы вот этого не случилось, — прохрипел он и кивнул на пол. — Мужчина мёртв. Ножевое ранение в шею.

Полицейские сначала уставились на труп, потом на него.

— Моё табельное в кобуре, — продолжил Пуласки. — Не делайте глупостей. Сейчас я воспользуюсь ингалятором. Затем достану из кармана пиджака удостоверение.

Те кивнули, но оружия не опустили.

Пуласки медленно сделал вдох, потом двумя пальцами вытащил удостоверение, раскрыл его и в виде исключения держал перед носом у этих двоих болванов так долго, что они могли бы выучить его наизусть. Не хватало ещё, чтобы при исполнении меня пристрелил какой-нибудь нервный коллега.

— Хорошо, простите, господин обер-комиссар, — выговорил один.

— Так. А теперь оружие опустить. — Пуласки вышел из кабинки. — Вы только вдвоём?

— Нет, мы приехали двумя экипажами. Двое других снаружи.

— Хорошо. Всё перекрыть, это место преступления. И передайте по рации, чтобы ваши коллеги перекрыли улицу в обе стороны, если этого ещё не сделано.

— Нет, не сделано. Мы хотели сначала посмотреть, что…

— Господи! — выругался Пуласки. — Да зачем я вообще с вами разговариваю? Вы, там! — Он ткнул пальцем во второго. — Рацию в руки! Перекрыть улицу! Вызывайте подкрепление. Пусть оцепят и все прилегающие переулки. Записывать номера всех машин, которые будут проезжать. Мы ищем молодую женщину, лет двадцать — двадцать пять, в красном платье и туфлях на высоком каблуке. Длинные тёмно-каштановые волосы. Скорее всего, в шубе. Передвигается, вероятнее всего, на автомобиле.

Полицейский снял с пояса рацию и отошёл в сторону.

— А вы, — Пуласки набросился на первого, — оцепите здание! Никто не входит, никто не выходит, пока мы не установим личности всех гостей. Понятно?

Тот кивнул.

Затем Пуласки повернулся к лысому, который стоял с битой в руке, точно мокрая курица, и таращился на него.

— А вы, лысый! Я видел камеру в мокрой зоне. Запись ведётся?

Вышибала покачал головой.

— Это только прямая трансляция на монитор.

— Другие камеры в здании есть? В фойе, может быть? Или снаружи, на улице у входа?

— Нет.

— Чёрт. — Пуласки рукавом смахнул пот со лба. — Когда приедет «скорая», проводите врача и санитаров к этой кабинке.

— Вы думаете, там ещё можно что-то сделать?

Пуласки помассировал переносицу, взглянул на неподвижного Торфхоффа и едва заметно покачал головой.

Не дёргайся. Всё равно ты бы его не вытянул.

Пятью минутами позже Пуласки стоял на улице. О пальто, оставшемся висеть в гардеробе, он начисто забыл.

Теперь его пробирало до костей. Но возвращаться в свинг-клуб времени не было. Внутри коллеги опрашивали персонал и оставшихся примерно шестидесяти гостей, а он торчал снаружи рядом с одним из полицейских и слушал по рации, что приносят оцепление и местный розыск.

Полицейский пристегнул рацию к ремню и беспомощно посмотрел на него.

— Пока что женщина к нам в сети не попалась.

И уже не попадётся.

Улицу запрудили три патрульные машины, автомобиль уголовной полиции, две «скорые» и машина реаниматолога — так плотно, что Пуласки не выехал бы отсюда в обозримом будущем. Он повернулся к коллеге.

— Когда пойдёте в клуб, прихватите моё пальто — оно одно висит на крючке, не ошибётесь, — и стаканчик кофе.

— Но я туда не пойду.

Пуласки устало посмотрел на него.

— Чёрный, горячий, без сахара.

Ворча себе под нос, тот двинулся к клубу.

Значит, брюнетка ушла. Дерьмо! После смерти Торфхоффа у Пуласки не осталось ни одной зацепки, где убийца ударит в следующий раз. Учредители «Casino Kotten Deutschland GmbH» были теперь все мертвы, как и двое управляющих, и юрист фирмы.

Кто следующий в списке? Сам Рихард фон Коттен? Его семья?

С этим человеком, чьи фирма и место жительства находились в Вене, надо было срочно поговорить. Только как? Через австрийское Федеральное ведомство уголовной полиции? Или напрямую через венский уголовный розыск?

Он презрительно покачал головой. Слишком долго и слишком много правовых и бюрократических вопросов. Пуласки слишком хорошо знал, что такое ведомственная машина, чтобы ждать, пока она раскачается. На это сейчас точно не было времени.

Он вытащил из кармана мобильный и открыл список контактов. На экране ещё темнели засохшие пятна крови Торфхоффа. В Вене я знаю лишь одного человека, через которого могу быстро и без лишних осложнений выйти на нужные сведения.

Пока коллега, неся пальто Пуласки на одной руке и стакан кофе в другой, выходил из клуба и пересекал улицу, телефон уже устанавливал соединение.

На экране светилось: Эвелин Майерс.

Пуласки поднёс трубку к уху и стал ждать гудков.

Едва Эвелин и Фло сели в машину и выехали с парковки санатория Нагорски, она пересказала ему всё: и встречу с Рихардом фон Коттеном, и их разговор, и телефонный звонок Хайнриху фон Коттену.

— Ну и дерьмо! — выругался Фло.

— Вот именно! Особенно учитывая, что Островский нам больше не поможет.

— А старший инспектор Ганзер?

— На него тоже можно теперь забить! Обычный опер из Федерального ведомства. Что он без Островского может сделать? С этой минуты мы предоставлены сами себе.

Несколько минут они ехали молча, вдоль Дунайского канала, в сторону центра. Позади собиралась гроза, и в зеркале заднего вида Эвелин видела светлую завесу града, нагонявшую их. На одном участке трассы погасли фонари, потом снова зажглись.

И тут зазвонил её мобильный. Она бросила быстрый взгляд на телефон, торчавший в центральной консоли.

— А ты, кстати, можешь удалить шпионское приложение, которое отслеживает мобильник? — спросила она, пока тот всё ещё трезвонил.

— Если это Android Lost — без проблем. Если что-то поумнее — будет сложнее.

— Хм. — Эвелин посмотрела на экран приборной панели. Высветился номер с немецким кодом.

Это последний звонок с этого аппарата, — поклялась она себе. Куплю новый, чтобы фон Коттен больше не мог за мной следить.

Она приняла вызов через громкую связь.

— Да, слушаю.

— Эвелин Майерс? — спросил мужской голос с немецким акцентом.

— Вальтер Пуласки! — изумлённо воскликнула она. — Давно вас не слышно. — Она невольно просияла, и на мгновение все её тревоги отступили. — Как поживаете?

— Жаловаться грех. — Пуласки рассмеялся собственному каламбуру: он же знал, что она адвокат. — А вы?

— Более или менее, — она преуменьшила то, что на самом деле её мутило. — Когда же вы наконец воплотите в жизнь свой давно обещанный визит в Вену?

— К сожалению, не сейчас. У меня тут события накатывают одно за другим.

— Кому вы это говорите, — вздохнула она.

— Я звоню по делу. — Голос его внезапно посерьёзнел. — Времени мало, нужна срочная справка.

— И, как же иначе, опять в обход обычной процедуры. — Она улыбнулась. — Валяйте.

На мгновение его стало плохо слышно. На заднем плане трещала рация, выл то ли полицейский, то ли санитарный сигнал.

— В Германии за последние дни произошло пять убийств высокопоставленных менеджеров. — Голос звучал загнанно. — У жертв есть кое-что общее: все они работали на «Casino Kotten Deutschland GmbH». Материнская компания находится в Вене. Случайно не знаете Рихарда фон Коттена, владельца?

Эвелин и Фло обменялись изумлёнными взглядами. Фло наморщил лоб.

— Это может быть ловушка? — прошептал он.

Эвелин покачала головой и снова повернулась к динамику.

— О да, я его знаю, — ответила она. — За что убили этих менеджеров?

— Сейчас слишком долго и сложно объяснять. Что вы можете рассказать мне о Рихарде фон Коттене?

Эвелин искала на обочине, где притормозить, и завела машину перед путепроводом на парковочную полосу. Движения здесь почти не было, но она всё равно включила аварийку.

В тот же миг их накрыла гроза. Ветер взвыл и закачал кузов, над крышей пронеслись ветки, по металлу забарабанил град. За считаные секунды дорога покрылась льдом и побелела почти до снежной голубизны.

Эвелин взглянула в зеркало, отстегнула ремень и устроилась поудобнее.

— О нём мы могли бы рассказать вам очень многое, — сказала она громко. — Смотря что вы хотите знать.

— Кто это — «мы»?

— Со мной в машине мой ассистент, Флориан Цок.

— Ему можно доверять?

— Разве иначе он был бы моим ассистентом?

— Один — ноль в вашу пользу, Эвелин.

— О каких убийствах речь?

— Ну… — Пуласки помедлил. — Убит директор фон Коттена по онлайн-играм. И юрист. И руководитель производства. И руководитель сбыта. А только что у меня на руках умер его финансовый директор.

— Вот же дерьмо! — вырвалось у Фло.

— Что вы сказали? — переспросил Пуласки.

— Ничего, — поспешно ответила Эвелин. — Чем мы можем вам помочь?

— Подозреваю, что одним из следующих в списке может оказаться кто-то из австрийских управляющих фон Коттена. Или он сам.

Это уже произошло. Она подумала о Иоганне Вульфе.

— Рихард фон Коттен сейчас в Вене.

— Вы уверены?

— Совершенно. — Она поморщилась.

— Я бы запросил для него личную охрану. И сам охотно с ним поговорил бы. Вы могли бы это устроить? — Чёрт побери! — выругался вдруг Пуласки. — Заткнитесь хоть на минуту! Не видите, я разговариваю!

— Алло? — позвала Эвелин.

В трубке слышались возбуждённые голоса и сирена.

— Да, я снова на связи. У нас тут целая заваруха.

— С фон Коттеном поговорить будет непросто. — Эвелин вспомнила недавнюю встречу с ним, Верманом и Нагорски. — Но вы не поверите тому, что я сейчас скажу: десять дней назад здесь, в Вене, тоже произошло убийство. Убили директора фон Коттена по разработке.

— Вы знакомы с делом?

— Ещё в как.

— Похоже, мы с вами снова занимаемся одним и тем же.

И правда. Каждые несколько лет судьба сводит нас вместе.

— Когда именно произошли убийства в Германии? — спросила она.

— Похоже, всё началось четыре дня назад.

— Вот же дерьмо, — повторил Фло, на этот раз тише.

Из динамика донеслись крики.

— Тут один сбежать пытается! — заорал Пуласки. — Держите его!

— Пуласки, вы на связи?

— Да, простите.

— У меня есть догадка, кто может быть убийцей, — сказала Эвелин. — И вашим, в Германии, и нашим — в Вене. Это один и тот же человек. Молодой мужчина по имени Михаэль Коттен.

Пуласки расхохотался: — При всём уважении к вашей интуиции, — отозвался он, — на этот раз вы ошибаетесь. Убийца — женщина. Молодая, чертовски красивая брюнетка.

Эвелин улыбнулась. Новость не удивила её ни в малейшей степени.

Я бы жизнь поставила на то, что в женском обличье он хорош собой.

— Вы сейчас в Лейпциге?

— Пока ещё в Галле-на-Заале, но завтра буду дома. А что?

Эвелин на секунду задумалась. Покончить с этим делом можно лишь одним способом.

— Я еду к вам в Лейпциг.

Синие сполохи мигалок дрожали по всей улице, пока Кристина неспешно шла к машине. Она старалась не замечать цоканья собственных шпилек по брусчатке — и вместо этого вслушивалась в то, что творилось за спиной.

К счастью, никто её не окликнул, никто не попытался задержать. Иначе пришлось бы совершить ещё одно убийство — телескопической дубинкой.

Но люди только возбуждённо перекрикивали друг друга, а какая-то женщина пробежала мимо неё в нижнем белье. Большинство наверняка не имело ни малейшего понятия о том, что произошло в клубе. Убийство, покушение, теракт, страшный пожар — обрывки самых диких слухов. Но именно так и срабатывает стадный инстинкт во время массовой паники.

Тебе повезло.

Спасибо, я в курсе.

Сердце по-прежнему колотилось где-то в горле, когда она добралась до арендованной машины, которую взяла четыре дня назад в аэропорту Лейпциг/Галле. Окоченевшими пальцами, дрожа и промёрзнув до костей, она открыла дверь, скользнула внутрь, завела двигатель и сразу включила обогрев сидений на максимум. Подышала на скрюченные пальцы.

Взгляд в зеркало заднего вида. Никого.

Она выждала мгновение, пристегнулась, включила поворотник и выехала с парковочного места. Медленно. Не привлекая внимания.

До её номера в отеле возле аэропорта отсюда было всего минут пятнадцать. Ночью, по пустой дороге, и того меньше. Горячий душ, смыть пот, переодеться, заново наложить макияж, распечатать новые снимки на глянцевой бумаге. Тогда она снова почувствует себя человеком. Новым человеком.

Правда, и второе красное платье — то, что висело в шкафу, свежевыстиранное прачечной отеля с круглосуточным сервисом, — она тоже на всякий случай больше не наденет. Красный сигнальный цвет, которым она приманивала взгляды своих жертв, своё дело сделал и больше был не нужен. А если кто-то всё же запомнил арендованную машину или, того хуже, записал номер, — с завтрашнего дня она пересядет на такси.

Завтра.

Раз уж теперь её преследуют по пятам, надо заканчивать быстро.

Ещё один день.

Когда дрожь от холода наконец отпустила, она через Bluetooth соединилась с телефоном. На третьем гудке ответили.

— Кто это? — раздался из динамика жёсткий голос.

Кристина бросила взгляд на навигатор и повела машину мимо Старого города, на северо-восток, к развязке у Цёберитца. Оттуда по автобану — каких-то двадцать километров. Рукой подать.

— Здравствуй, отец.

Молчание.

— Где ты сейчас?

— В санатории, — отозвался он. — Со мной Петер Верман и твой кузен Томас. Мы как раз говорили о тебе. Признаться, я не ожидал, что ты позвонишь.

Триумвират в сборе. Трое заговорщиков.

— А Хайнрих не с вами? — насмешливо спросила она.

— С нами. Подключился по телефону.

Так я и думала. Банда четырёх в полном составе.

— Как ты?

— Как я? — повторил он. — Ни за что не угадаешь, кто только что у меня был. Некая адвокатесса — искала тебя! Не Геральда Дрёгера, а именно тебя.

В голосе отца клокотало возмущение. На его месте она бы тоже не сдержалась.

Кристина включила поворотник, заглянула в зеркало и выехала на длинное прямое шоссе. Салон постепенно прогревался, по телу разливалось тепло.

— Она ищет тебя! — повторил он. — Ты понимаешь, что это значит?

Разумеется. Только эта адвокатесса — далеко не единственная, кто меня ищет.

Кристина вспомнила мужчину в пиджаке, выхватившего в клубе оружие.

— Давай заканчивать.

Отец шумно втянул воздух.

— Что ты предлагаешь?

— Я жду тебя в Бад-Дюрренберге, в нашем родовом имении, — сказала Кристина и оборвала связь.

Сестра Бригитта стояла на лестничной площадке и смотрела в темноту. Тусклый свет уличного фонаря падал в окно, очерчивая нижний коридор и пролёт лестницы.

В старом крыле санатория не было ни души. По соседству пациенты давно лежали по палатам, а портье запер все двери. Сестра Бригитта медленно подошла к лестнице и ухватилась за набалдашник деревянных перил. Вторая рука безжизненно повисла вдоль тела.

Боли она почти не чувствовала.

Она шла навстречу, отвечала на любые вопросы, рассказала всё, что от неё хотели услышать. Может, теперь её наконец оставят в покое.

Фары проехавшей машины скользнули по крылу здания, выхватили из темноты картины на стенах, бросили пляшущие тени на ступени, комоды и канделябры. В следующий миг тьма снова сомкнулась. Несколькими секундами позже налетел шквал, и град ударил по слуховому окну с такой силой, что сестра Бригитта вздрогнула.

Градины барабанили по крыше, с шумом устремляясь в водосточную трубу. Ставни хлопали на ветру.

Дайте мне спуститься. Я хочу только до своей комнаты, лечь. Принять таблетку, перевязать руку и уснуть.

Она оперлась на перила и уже собралась было сойти вниз. Но замерла — за спиной что-то шевельнулось.

Из темноты проступили очертания человеческой фигуры. Высокий силуэт подошёл сзади и осторожно положил руку ей на плечо.

— Спасибо за сотрудничество, — прошептал мужчина и опустил на её плечо вторую руку.

— Можно мне теперь…

— Конечно. Всё будет хорошо.

Он дождался, пока ветер не взвоет громче и не обрушится новый шквал града, а затем крепче сжал её плечи — и толкнул вниз по лестнице.

Две серые полосатые кошки шмыгнули в спальню к Эвелин. Бонни уселась на тумбочку и недоверчиво уставилась на хозяйку, а Клайд забрался в распахнутый, наполовину собранный чемодан на кровати и свернулся в нём, стараясь стать как можно меньше.

— Тебе, к сожалению, со мной нельзя, малыш.

Она бережно вынула Клайда из чемодана и посадила на подушку. Под его жалобное мяуканье уложила последние кофты с длинными рукавами и пару джинсов, а сверху — водолазку и синий норвежский свитер с косами, оставшийся от матери. В нём не замёрзнешь и в мороз. Судя по прогнозу для Германии, без него никак.

Замяукала и Бонни. Обе кошки прекрасно понимали: ещё пара минут — и Эвелин исчезнет. Запихнув в чемодан кардиган и крепкие ботинки, она закрыла крышку и затянула ремень. На ней самой были кроссовки, джинсы и удобный свитер. В прихожей уже ждало вывешенное зимнее пальто — то, в котором поедет.

Эвелин взглянула на часы. Пять минут — больше нет. На мгновение она присела на кровать и погладила Клайда; тот, мурлыча, тёрся головой о её ладонь. Бонни тоже неслышно подошла и прижалась к её локтю.

— Обещаю, я ненадолго.

Кто-то, возможно, счёл бы её привычку разговаривать с кошками глупой, но Фло однажды сказал точнее некуда: эти двое — её семья. А с близкими положено разговаривать.

Звонок мобильного вырвал её из задумчивости. Она тут же ответила. Островский — она написала ему СМС полчаса назад.

Позвони мне, пожалуйста. Срочно.

— Доброе, — буркнул он недовольно. — Что там у тебя такого важного?

— Доброе утро. — Она глубоко вдохнула. — Я слышала, тебя отстранили и грозит дисциплинарное расследование. Просто хотела сказать, что мне очень жаль.

— А тебе-то с чего жаль? — голос его неожиданно смягчился.

— Как это — с чего? — Она провела рукой по волосам.

Клайд тем временем запрыгнул ей на колени, поднялся на задние лапы и ткнулся мордочкой в лицо.

— Я втянула тебя в эту историю с ордером на обыск.

— Да ладно тебе, Эвелин. Ты прекрасно знаешь: меня бы и без ордера рано или поздно отстранили. Я хотел свалить Хайнриха фон Коттена — но у этого подонка просто рычаги длиннее. — Он вздохнул. — Иногда выигрываешь, иногда — нет.

— Ты сдаёшься? — удивилась она. — Как твой отец?

— Я хотя бы руки на себя не наложу. Но надо понимать, когда всё кончено. В любом случае — я попытался, и…

— Но ещё не всё кончено! — перебила она. — Я ещё в деле.

Я этим обязана тебе.

Он понизил голос:

— Что ты задумала?

Она вспомнила про приложение, которое Рихард фон Коттен загрузил ей в телефон. Прослушивать её через него по-настоящему он, скорее всего, не может — но рисковать она не собиралась.

— По телефону сказать не могу. Просто прошу: доверься мне.

— Эвелин…

— Нет. Я должна всё это исправить. И есть реальный шанс…

— Эвелин! — снова перебил он её, на этот раз твёрже. — Ты ещё не всё знаешь. — Он откашлялся.

— Что? — Она взглянула на часы. Две минуты — и пора вниз.

— Когда в понедельник придёшь в контору, тебя будет ждать письмо из адвокатской палаты. Тебя вызывают.

Эвелин сглотнула.

— Зачем?

— Сама не догадываешься? У тебя отозвали лицензию. И, боюсь, обжаловать это не получится.

Хайнрих и Рихард фон Коттены работают не только тщательно и грамотно — они работают молниеносно. Ни минуты впустую. И о чём это тебе говорит? О том, что у них земля горит под ногами.

Бросить сейчас — было бы роковой ошибкой. Надо довести это до конца. И именно сейчас.

— В понедельник я в контору не поеду, — сказала Эвелин. — У меня другие планы. А пока я не вскрыла это заказное письмо, я знать ничего не знаю о его содержимом.

В дверь позвонили.

— Эвелин, ты…

— Извини, мне пора. — Голос её стал отрывистым. — Доверься мне.

Она оборвала разговор, сняла заднюю крышку телефона, вынула аккумулятор и SIM-карту. Всё это легло на комод. Она вышла из спальни.

Ещё до завтрака она успела уладить кое-какие дела — в частности, попросила Конни, дочь соседки, на время её отсутствия кормить Бонни и Клайда консервами, не забывать про воду и ласку. Запасной ключ от квартиры был у девочки уже давно.

Теперь Эвелин открыла входную дверь. В коридоре стоял Фло — в крепких ботинках, джинсах, куртке-анораке, с дорожным чемоданом на колёсиках.

— Заходи. Всё получилось?

— Конечно. — Он вытер ноги и шагнул внутрь. — Расчёску из комнаты Кристиана Квилля я отправил в лабораторию и сразу поехал к тебе.

— Отлично. Напомни в ближайшем магазине купить телефон с предоплаченной карточкой.

— Не надо. — Он сунул руку в карман и достал смартфон. — Я привёз тебе один.

— О, спасибо.

Она убрала телефон, заглянула в спальню, в последний раз провела рукой по головам своих кошек и вернулась с чемоданом и рюкзаком для ноутбука.

— Ты что, на месяц собралась? — пошутил он.

— Ты же знаешь: женщины путешествуют с большим гардеробом. — Она вдруг посерьёзнела. — Ты не обязан в это лезть.

— Эвелин, мы это уже обсуждали. Или мы распутываем это дело вместе, или никак. К тому же я ни разу не был в Лейпциге. Думаешь, я упущу такой шанс?

Она кивнула.

— Спасибо.

В следующий миг он опять усмехнулся.

— Кстати, у подъезда уже ждёт такси. На нём и поедем в Германию?

— Мы поедем не на машине, — серьёзно ответила Эвелин. — До Лейпцига — почти семь часов, и это если без ремонта и пробок. Нет. — Она покачала головой. — Мы летим.

— Летим? Но у меня нет денег на билет.

— Не переживай, всё оплачивает контора. Я спишу это с налогов.

— Но как ты так быстро…

— Я на ногах с пяти утра. Билеты у нас обоих уже есть, мы зарегистрированы на рейс. Пошли.

Они вышли из квартиры, и Эвелин заперла дверь.

— Вот это внизу — наше такси. Оно везёт нас в аэропорт.

Рихард фон Коттен сидел на заднем сиденье своего «роллс-ройса». Сквозь тонированное боковое стекло в салон било утреннее солнце, но чем дальше они продвигались на север, тем гуще темнело небо.

В конце концов ему пришлось включить лампу для чтения. Из динамиков лилась негромкая оркестровая музыка — он всегда слушал её, когда работал в дороге. Она напоминала атмосферу концертного зала, где в обманчиво безмятежной обстановке заключались самые выгодные сделки.

На откидном столике перед ним стоял ноутбук, почти пустая чашка с остывшим капучино и пепельница с недокуренной сигарой. Рядом лежали мобильный телефон и пухлая папка с договорами.

Покончив с утренней корреспонденцией, фон Коттен занялся открытыми проектами. После смерти Клауса Хинце один за другим погибли — якобы при несчастных случаях — Биркенталь, Шмидт-Ульмен и Зиглер. По крайней мере, ему хотелось верить, что это действительно были несчастные случаи.

Эти люди значили для него больше всех остальных: вместе с ними он когда-то поднимал свою фирму с нуля. Они да ещё несколько посвящённых оставались единственными, кто знал обо всех тёмных делах, что им приходилось проворачивать, — делах, может, и не слишком красивых, но необходимых, чтобы пробиться наверх.

Их утрата стала тяжёлым ударом для всего концерна. Хотя он занимался делами круглосуточно, времени всё равно катастрофически не хватало, и он по-прежнему сидел в работе по самые уши. Лишь ничтожную часть забот он мог переложить на чужие плечи.

Откровенно говоря, мне сейчас совсем не до того, чтобы тащиться в Германию да ещё и возиться с сыном!

Когда самое срочное было улажено, дела вернулись в привычную колею, а несколько собеседований он назначил, фон Коттен закрыл ноутбук и посмотрел в окно. Они как раз выезжали из Чешской Республики и приближались к Либштадту. До его загородной усадьбы в Бад-Дюрренберге[65] оставалось ещё около полутора часов пути.

Самолётов он не выносил, и тот факт, что усадьба находилась в каких-то тридцати километрах от лейпцигского аэропорта, ничего не менял. К тому же шофёр всё равно одолевал маршрут Вена — Лейпциг меньше чем за шесть часов. Штрафы за превышение скорости фон Коттен оплачивал из карманных денег.

В Бад-Дюрренберге он когда-то вырос, но теперь поместье с виллой и лесным озером служило лишь летней резиденцией, где он дважды в год проводил по нескольку недель. Один раз — весной, когда всё цвело, и второй — когда осень окрашивала пейзаж в оранжевые, жёлтые и бурые тона, а ветер гнал палую листву над водой.

В середине марта, как сейчас, он уже давно здесь не бывал, но если сын настаивает именно на этом месте встречи — что ж, его это вполне устроит. Или правильнее сказать — дочь? Так или иначе, лучшего случая снова прибрать его к рукам не представится. И на этот раз Михаэлю удрать не удастся. Уж об этом позаботится Верман.

Тот уже ждал в усадьбе. Верман вылетел первым утренним рейсом из Вены в Лейпциг, чтобы в Бад-Дюрренберге сделать все приготовления. Когда фон Коттен передал ответственность за Михаэля Оливии, Томасу и его санаторию, всё пошло наперекосяк.

Грубейший просчёт! Нельзя было снимать Вермана с этого проекта. Человек, работавший на израильтян, владевший крав-мага[66] во сне, в прошлом охранявший по линии министерства внутренних дел иностранных послов и по-настоящему загоравшийся именно тогда, когда другие опускали руки, — такой человек был словно создан для поручений, которые на него возлагал фон Коттен.

Шурин Хайнрих более двадцати пяти лет назад увидел Вермана в деле на приёме в венском Хофбурге — и порекомендовал. Фон Коттен сразу почуял в нём жёсткость и беспринципность — человека, не задающего лишних вопросов и безоговорочно исполняющего любую задачу, — и переманил его в свою рождавшуюся бизнес-империю.

Верман обходился дорого, зато был абсолютно лоялен и стоил каждого цента. С тех пор начальник службы безопасности был связан с семьёй не менее прочно, чем она с ним: если бы полиция однажды добралась до фон Коттенов, Верману пришлось бы туго наравне со всеми.

Но этого, к счастью, не случится — и нынешнее дело мы тоже возьмём в руки. Хорошо, что Верман снова в игре. Михаэля нужно найти и раз и навсегда убрать с глаз публики.

Фон Коттен допил кофе и затушил тлеющий кончик сигары. Затем снова уставился в окно и погрузился в раздумья. Через какое-то время он заметил, что машина замедляет ход. Они подъехали к большим двустворчатым воротам поместья, которые уже автоматически распахивались им навстречу.

Изящными литерами слова «фон Коттен» красовались как на мраморных колоннах, так и на кованой арке над ними. После женитьбы на Лилиане фон Коттен дождался смерти родителей, а затем велел демонтировать всю допотопную систему наблюдения, разбить новые клумбы, посадить деревья — и переименовать имение в «фон Коттен».

Старинный австрийский дворянский титул значил для него куда больше, чем бесславное военное и позднейшее штазиевское[67] прошлое отца. К тому же этим он хотел сделать приятное Лилиане. И, не в последнюю очередь, такой шаг был недвусмысленным сигналом тестю: он причисляет себя к семье жены. Это и сделало его идеальным преемником, готовым принять дела Альфреда фон Коттена.

Шофёр повёл «роллс-ройс» между деревьями по асфальтированной аллее к дому и остановился на разворотной площадке перед парадной лестницей. Посередине высился фонтан с пустой чашей, в которой скопилась прошлогодняя листва.

Вилла, была трёхэтажной, насчитывала добрую дюжину комнат, и к ней примыкало отдельное крыло, в котором прежде размещалась прислуга. Теперь, однако, оно служило совсем иным целям, о которых, кроме самого хозяина, знала лишь горстка людей.

Шофёр обошёл машину и открыл дверцу. По площадке гулял пронизывающий ветер. Пока фон Коттен выбирался наружу, водитель достал из багажника пальто и помог ему облачиться. До дверей по ступенькам было всего несколько шагов, но мороз стоял собачий — от пяти до десяти градусов ниже нуля.

Никто не мог предположить, что холода так затянутся. Впрочем, фон Коттен и без того надеялся, что сумеет уладить все дела, не выходя из домашнего кабинета.

Пока шофёр забирал с заднего сиденья ноутбук и доставал из багажника вещи, по лестнице спускался Верман. На нём была спортивная тёмная одежда и ветровка. Несмотря на возраст, взгляд его, как всегда, оставался свежим и полным деятельного азарта.

— Вы уже выяснили, где он? — без всяких приветствий перешёл к делу фон Коттен.

— Пока нет, но я уже закинул удочки во все стороны.

— А на какие, собственно, средства он вообще смог позволить себе эту поездку? — спросил фон Коттен. — Откуда у него деньги на жильё или гостиничный номер? Насколько мне известно, друзей в Германии у него нет. Ну? — Он впился в Вермана взглядом. — Что, на панель пошёл, члены сосёт?

Верман на мгновение дёрнулся, потом качнул головой.

— Уж точно нет, господин фон Коттен.

— Тогда что? Мы же сразу после побега Михаэля заблокировали ему доступ ко всем корпоративным счетам.

— Так и есть. — Верман скрипнул зубами. — Но слишком поздно.

— Слишком поздно?

— Вчера ночью я ещё раз обстоятельно и весьма основательно побеседовал со старшей медсестрой Томаса Нагорского — той, что отвечала за размещение Михаэля.

— Что значит — основательно?

— Вчера ночью она при неудачном падении сломала руку и заработала пару кровоподтёков.

Фон Коттен взглянул на него со скукой:

— И?

— После этого первого падения она стала на редкость разговорчивой. Это она звонила анонимно. И именно она помогла Михаэлю бежать.

Фон Коттен с размаху ударил кулаком в раскрытую ладонь.

— Я так и знал.

— Однако исчезновение мальчика она скрыла и сообщила нам лишь сутки спустя. Видимо, хотела дать ему фору — чтобы успокоить совесть.

— Фору? — Фон Коттен снова сжал кулак. — Я знал, что не стоило полагаться на Нагорского и его халтурщиков в этом санатории.

— Михаэль использовал этот день, чтобы снять с трёх счетов в общей сложности двадцать тысяч евро. Так что наличных у него хватит, чтобы снимать дорогие номера и расплачиваться кэшем.

Фон Коттен кивнул.

— Это осложняет поиски.

— И вот ещё что… — Верман понизил голос и выждал, пока шофёр с последними чемоданами пройдёт мимо них в дом. — Сестра Бригитта, к сожалению, успела поговорить и с Эвелин Майерс, и с этим Флорианом Цоком.

Фон Коттен глубоко вздохнул.

— Значит, и впредь рта не закроет. Займитесь этим.

— Уже занялся.

Фон Коттен скептически смерил Вермана взглядом — и вдруг до него дошло.

— А что, собственно, значило «при её первом падении»?

— После нашего разговора она, к большому сожалению, упала снова. — Верман помолчал. — Боюсь, этого она уже не пережила.

Эвелин и Фло приземлились в аэропорту Лейпциг/Галле, взяли такси до Димитроффштрассе, сообщили о визите к Пуласки и оставили в столовой пальто, куртку и сумки.

За ними спустился молодой полицейский и повёл их по лестнице в подвал.

— Вы уверены, что Вальтер Пуласки работает именно здесь, внизу? — удивлённо спросила Эвелин.

— Уверен. Но причину пусть он лучше объяснит вам сам, — отозвался полицейский и шагнул в коридор, под потолком которого тут же зажглась целая батарея люминесцентных ламп.

На стене висела табличка со стрелкой и надписью «Архив».

Шикарная обстановочка!

Не задавая больше вопросов, они двинулись следом. По нескольким разговорам в скайпе Эвелин помнила кабинет Пуласки, но окно у него за столом всегда выходило в парк — а вовсе не упиралось в подвальную стену.

— Прошу. — Полицейский открыл дверь и пропустил их вперёд.

Эвелин и Фло вошли. Архив, лишённый окон, освещала единственная люминесцентная трубка. Пахло бумагой и старым деревянным полом, где-то побулькивала батарея, а воздух был такой сухой, что у Эвелин сразу запершило в горле.

До самого потолка тянулись стеллажи с папками, а за столом с монитором сидел Пуласки. Он тут же поднялся и шагнул им навстречу.

— Здравствуйте, Эвелин.

Он ничуть не изменился — всё то же угрюмое, помятое лицо, пиджак, рубашка с расстёгнутым воротом и без галстука.

Когда молодой полицейский вышел и прикрыл за собой дверь, Эвелин пожала Пуласки руку и представила Фло.

Тот огляделся.

— Чем вы тут, в подземелье, занимаетесь? Изысканиями?

— Шутник, — буркнул Пуласки. — Как видите — сканирую старые дела и подшиваю.

— Сканируете старые дела? — переспросила Эвелин.

— Долгая история. — Пуласки провёл их к столу, и они уселись. — Кофе?

Не дожидаясь ответа, он налил две чашки из термоса. По комнате тут же поплыл великолепный аромат, вытесняя пыльный дух старых папок.

— На сегодня у нас пять убийств, — начал Пуласки. — Лейпциг, Дрезден, Берлин, Щецин и сегодня ночью — Галле. Утром, незадолго до кремации первой жертвы, некоего Клауса Хинце, прокурор затребовал вскрытие. И если сложить вместе уже готовые заключения судмедэкспертов, картина повсюду одна и та же.

Он рассказал, что большинство жертв сначала оглушали «отключающими» каплями. Торфхоффа закололи в сонную артерию в свинг-клубе, а смерть Ирис Шмидт-Ульмен обставили как несчастный случай — пьяную, она якобы захлебнулась в джакузи.

Трое остальных мужчин истекли кровью от внутренних повреждений: их органы оказались многократно перфорированы уколами через анус, и два домашних врача сочли смерть естественной — от инфаркта.

— Если бы убийца дала себе труд стереть ещё и кровь у анального отверстия, ей бы всё сошло с рук, — заключил Пуласки.

На слове «убийца» Эвелин коротко взглянула на Фло. Но тот, как и она, промолчал. Видимо, он тоже хочет сначала дослушать версию Пуласки до конца.

— А с Иоганном Вульфом получается уже шесть, — добавила Эвелин и положила перед Пуласки досье Вульфа.

Тот принялся внимательно его листать.

— Вульф в общую картину укладывается — он работал в «Kotten GmbH», — пробормотал Пуласки, скользя глазами по страницам. — Но в остальном выпадает из ряда: судя по тому, что здесь написано, его жестоко задушили, а после закололи ножом для писем.

— Убийство Вульфа явно не было запланировано — он погиб в аффекте, — вставил Фло. — Скорее всего, именно с этого всё и началось. Спусковой крючок.

— И что теперь? — спросила Эвелин.

Пуласки пролистал дело, прочёл ещё пару абзацев и откинулся в кресле.

— Лейпцигский уголовный розыск и управления уголовной полиции Дрездена и Саксонии-Анхальт со вчерашнего вечера работают сообща. Сейчас налаживается взаимодействие с берлинским розыском, венским управлением и польской полицией. Процедура, которая ещё затянется! — Он отхлебнул кофе. — Так или иначе, на Рихарда фон Коттена коллеги уже обратили внимание — но он, насколько я смог выяснить из этой норы, временно недоступен. Якобы в отъезде.

У него сейчас наверняка хватает забот поважнее, чем разговоры с полицией, — мелькнуло у Эвелин.

— А почему всё-таки вы здесь, внизу? — поинтересовалась она.

— Меня уже отстранили от дела, но прокурор Клеменс дал мне ещё один шанс — найти свидетельницу, прежде чем окончательно закроет дело Хинце. Я отправился в Галле — поговорить с Торфхоффом. А он умер у меня на руках.

Пуласки в подробностях рассказал, как в ту ночь в свинг-клубе всё вышло из-под контроля.

— Шефу этого хватило с лихвой. Отстранить меня он не мог: в конце концов, дело сдвинул с места я, пусть и в одиночку. Зато мог запихнуть в эту подвальную дыру — без телефона, интернета и доступа к внутренней сети, — чтобы я наконец оставил расследование в покое. Теперь там работают «профессионалы», галстуки в костюмах хлопочут, — пренебрежительно процедил он. — Только пока они хоть что-то родят, сегодня вечером непременно случится ещё одно убийство — в этом я почти уверен.

— Почему вы так думаете?

— Я её видел вчера ночью. Всего мгновение, но видел. Она не остановится! Она ещё далеко не закончила то, что задумала. К счастью, одно я успел провернуть, прежде чем шеф меня тут похоронил. Розыск женщины в красном платье и шубе объявлен ранним утром.

Пуласки извлёк из кармана пиджака цветную распечатку: брюнетка у барной стойки, снятая со спины.

— Лучшее фото, какое у нас есть. С благотворительного приёма. Если повезёт, коллеги возьмут её прежде, чем на её счету появятся новые трупы.

— В том-то и беда, — вздохнула Эвелин. — Эту женщину вы не найдёте.

Пуласки поднял глаза.

— Потому что убийца, как вы вчера утверждали, на самом деле мужчина?

— Именно. — Она бросила Фло выразительный взгляд.

Тот вытащил телефон и показал Пуласки снимок из досье Кристиана Квилля, сделанный в кабинете санатория Нагорского.

— Добавьте мысленно макияж и длинные тёмные волосы. Это она?

— Хм… немного смазано. — Пуласки прищурился. — Но, чёрт побери, да. Вполне могла быть она.

И Эвелин выложила всё, что они с Фло разузнали за последние четыре дня.

Когда она замолчала, Пуласки задумчиво потёр подбородок.

— Значит, пока в Вене за решёткой сидит двойник, Михаэль Коттен, переодевшись женщиной, истребляет директоров и членов правления отцовских фирм. — Он поднял глаза. — Вы в этом абсолютно уверены?

— Уверены. Кроме того, у нас есть свидетельница — медсестра, готовая подтвердить и подмену, и побег Коттена из санатория Нагорского.

— Хорошо. А с какой стати Михаэлю Коттену совершать эти убийства?

— О мотиве мы пока можем лишь догадываться…

Её прервал звонок мобильного. В первое мгновение Эвелин растерялась — к новой мелодии она ещё не привыкла. Скользнула взглядом по дисплею и изумлённо посмотрела на Фло.

— Это ДНК-лаборатория.

— Я дал им твой новый номер, — пояснил он.

Эвелин приняла вызов. Звонил тот самый врач, что брал мазок из ротовой полости у Геральда Дрёгера в следственном изоляторе и теперь спешил сообщить результат.

— Не могли бы вы говорить громче? — попросила она. — Со мной двое коллег, я бы включила громкую связь.

Она положила телефон на стол. Пуласки и Фло придвинулись.

— Образцы с зубной щётки, бритвенного станка и мужской расчёски из ванной Геральда Дрёгера дают абсолютно ту же ДНК, что и мазок из ротовой полости, взятый мной у человека под стражей, — сообщил врач.

— Это и есть двойник, — шепнула Эвелин Пуласки.

— А волосы со щётки Кристиана Квилля из его комнаты в санатории Нагорского, — продолжал врач, — дают точно ту же ДНК, что и следы, изъятые вами из пентхауса.

— С места, где нашли тело Вульфа, — тихо пояснила Эвелин для Пуласки и тут же громко добавила: — Огромное спасибо. Вы нам очень помогли. Как вернусь в Вену, свяжусь с вами. Возможно, тем временем на вас выйдут венская или лейпцигская уголовная полиция — тогда передадите результаты им. Спасибо, до свидания.

Она закончила разговор.

— Я даже знать не хочу, какими способами вы всё это раздобыли, — проворчал Пуласки.

— Зато теперь у вас есть ответ — чёрным по белому. Подмена состоялась, и мы окончательно знаем, кто убил Иоганна Вульфа: Михаэль Коттен!

Пуласки долго рассматривал фотографию Михаэля Коттена на экране телефона, словно взвешивая всё услышанное за последний час.

— Ладно, — произнёс он наконец и хлопнул себя по бёдрам. — Шеф мне за это голову оторвёт — в который уж раз, — но я дам вам адрес Филипа Коха, моего коллеги из дрезденского управления.

Он вынул из бумажника визитку.

— Перешлите ему фото, а я тем временем добьюсь, чтобы помимо брюнетки в розыск объявили и Михаэля Коттена. Боюсь, на большее нас сейчас не хватит.

Пуласки поднялся и потянулся, разминая затёкшие руки и ноги.

Пока Фло отправлял снимок, а Пуласки в стороне говорил по телефону, Эвелин набрала Островского — ввести его в курс последних событий. Возможно, несмотря на отстранение, он успеет в Вене расставить нужные акценты, и расследование против клана фон Коттенов пойдёт живее.

После пятого гудка Островский наконец взял трубку.

— Алло, это я, — отозвалась Эвелин, но он тут же её перебил.

— Боже мой, с какого номера ты звонишь? Ладно, неважно! Я тебя уже несколько часов не могу поймать! — взволнованно прокричал он в трубку.

— Что случилось? Хайнрих фон Коттен сознался? — пошутила она.

— Шуточки сейчас же отпадут, как только услышишь, что я узнал, — мрачно прогудел Островский. — Одна из медсестёр санатория Нагорского сегодня ночью при загадочных обстоятельствах погибла. Уголовный розыск уже работает.

— Что?

Эвелин краем глаза заметила, как Пуласки и Фло вскинули головы. Имя можно было и не уточнять — это наверняка сестра Бригитта.

— Ты ведь не была вчера со своим ассистентом одна в санатории, нет?

— Была, — тихо проговорила Эвелин.

— Чёрт побери! — выругался Островский. На заднем плане об стол грохнула бутылка. — Я ведь тебе это прямо запретил, разве нет? Свидетели видели, как Флориан Цок ушёл с медсестрой в опечатанное крыло. Через несколько минут она упала там с лестницы. Следы на теле однозначно указывают на применение силы: гематомы, сломанная рука, перебитые шейные позвонки.

У Эвелин разом пересохло во рту.

— И что это значит?

— А ты сама не догадываешься? Флориан Цок объявлен в розыск. Уголовная полиция хочет его допросить. И зная Хайнриха фон Коттена, я уверен: он сделает всё, чтобы утопить парня, и как минимум попытается повесить на него умышленное убийство. Цок сейчас с тобой? Если да, то ты должна…

— Нет, — солгала она. — Я как раз еду через тоннель. Связь плохая…

Она поскребла ногтем по микрофону и оборвала разговор. Пуласки и Фло вопросительно уставились на неё.

— Ты как-то разом побледнела, — заметил Фло.

— Наша свидетельница из санатория сегодня ночью погибла, — пробормотала Эвелин.

В голове у неё проносились десятки мыслей. Она подняла глаза и посмотрела на Фло.

— Тебя разыскивают по подозрению в убийстве.

— Но я…

— Знаю, — перебила Эвелин. — Ты тут ни при чём.

Пуласки шагнул на середину комнаты.

— Женщину мне искренне жаль. Но это доказывает только одно, — начал он, поднимая руку. — Что вы подобрались к закулисным фигурам этих убийств слишком близко, и теперь они любой ценой пытаются убрать свидетелей, чтобы замести следы.

— И это, по-вашему, хорошо? — иронично уточнил Фло.

— Смотря как быстро мы начнём действовать. — Пуласки сунул телефон в карман пиджака. — Предлагаю первым делом убраться отсюда, пока сюда не прилетела ваша ориентировка и пока ещё больше народу не узнало, что вы здесь.

— И куда нам?

— Для начала — ко мне домой. Там обдумаем следующий шаг.

— А вам разве не положено тут отбывать положенные часы по инструкции? — спросил Фло.

— Мне? — Пуласки демонстративно закашлялся и потянулся за ингалятором от астмы. — Я как раз сейчас на больничном.

— Большое спасибо. — Ясмин закончила разговор.

Мобильный отца был всё время занят, и она позвонила ему на работу — где и узнала, что он на больничном. На больничном? Утром же был совершенно здоров. Что бы это значило?

Она глянула на дисплей смартфона: четыре часа. Потом перевела взгляд на Нину.

— Папа вот-вот будет дома.

Полчаса назад они вернулись из школы — после дополнительных занятий по математике и бухучёту — и теперь сидели у Ясмин в комнате. Ноутбук был включён, а на кровати перед девушками лежала развёрнутая карта Саксонии-Анхальт.

Все нити, похоже, сходились к Рихарду фон Коттену. Из одного из его редких онлайн-интервью, данного два года назад, они знали: у него есть загородный дом с лесным озером в Бад-Дюрренберге на Заале. По его собственным словам, бывал он там лишь несколько недель — весной и осенью, — но Нина рассудила: в остальное время за усадьбой наверняка кто-то присматривает.

Согласно «Википедии», в Бад-Дюрренберге было только одно лесное озеро. Нина кивнула на ноутбук, где в трёхмерном виде Google Maps виднелся предполагаемый участок фон Коттена.

— Смотри, какая громадина. Не может быть, чтобы там никого не было. Кто-то да живёт! И если ехать не в объезд по автобану, а напрямую — через Кульквицское озеро и Маркранштедт, — то отсюда меньше двадцати пяти километров.

Меньше? Ясмин глубоко вздохнула.

— То есть ты хочешь туда поехать?

Нина не ответила.

Ясмин окинула её скептическим взглядом.

— Честно говоря, на этого Рихарда фон Коттена мне глубоко плевать. Если брюнетка его укокошит, мне будет вообще до лампочки.

— Я и не собираюсь его предупреждать, тем более — спасать. К тому же твой отец наверняка уже всё, что надо, организовал. Я просто к тому, что…

— К чему?

— Если он действительно следующая жертва, как считает твой отец, то эта женщина, скорее всего, там объявится.

С тяжёлым чувством Ясмин вспомнила протокол вскрытия, который они вчера тайком прочитали в ноутбуке отца, пока тот ездил в Галле, — и то, что брюнетка делала со своими жертвами.

— И ты что, всерьёз собираешься завести с ней разговор? «Эй, минуточку, разрешите задать вам пару вопросов, пока вы не воткнули старику Коттену железяку в задницу?»

— Какая же ты дура! — фыркнула Нина. — Но если она там объявится, она в наших руках. Потому что, судя по всему, она последней видела моего отца живым.

Ага. И, скорее всего, сама его и убила, — подумала Ясмин.

— Я не разрешаю тебе туда ехать.

— Что? — прыснула Нина. — Ты всерьёз думаешь, что я стану у тебя спрашиваться? Но если хочешь — поехали со мной.

Чёрт. А если не поеду — отправится одна. Ясмин снова взглянула на ноутбук. Десять минут пятого. Отец появится с минуты на минуту.

— Ладно. Тогда выезжаем прямо сейчас, пока хоть как-то светло.

Нина вскочила.

— И мы только осмотрим дом. Внутрь не пойдём! — отчеканила Ясмин.

— Ясное дело.

— И если вдруг появится женщина в красном платье — сразу звоним моему отцу.

— Конечно.

— И оденься потеплее. На улице дубак.

— Да, мамочка.

Спустя добрых полчаса они подъехали на Нининой эндуро к усадьбе фон Коттенов. К вечеру похолодало ещё сильнее. Несмотря на шлем, перчатки, парку и шарф, Ясмин на заднем сиденье продрогла до костей. А Нине, должно быть, и того хуже — на неё приходился весь встречный ветер.

На черепашьей скорости они проехали мимо главных ворот. Надпись на мраморной колонне и кованой арке не оставила сомнений: место найдено. Девушки уставились сквозь прутья решётки на территорию. Между деревьями к вилле уходила асфальтированная дорожка. Ясмин показалось, что она заметила серебристо-серый «роллс-ройс», — но больше ничего разглядеть не успела: они уже миновали ворота.

Нина сделала круг вокруг участка. Тот оказался куда обширнее, чем им думалось. Бо́льшую часть огораживала стена; кое-где её сменяли живые изгороди или прохудившаяся сетка-рабица. И только с одного места всё пространство было видно почти целиком — с холма, на котором стоял деревянный щит. Рядом в густой хвойный лес уходила экологическая тропа.

Там Нина остановила мотоцикл и сняла шлем.

— Не особо-то много нам это дало, — вздохнула она.

Да уж. На бензин могли бы и не тратиться.

Ясмин слезла с сиденья и тоже стянула шлем. Резкий, обжигающе холодный воздух хлестнул в лицо. Она шагнула к краю холма.

Участок фон Коттенов и сам был холмистый. От задней стороны виллы змеилась петляющая тропинка — она поднималась на несколько сот метров вверх, к озеру; то лежало на возвышенности, частью обрамлённое лесом, в тени деревьев. Ветер беспощадно гулял по воде. Посреди озера стояла лодка — и, несмотря на шквалистые порывы, не двигалась с места.

— Озеро замёрзло, — констатировала Нина. — Давай оставим мотоцикл здесь и спустимся по тропе к границе участка. — Она указала вниз. — Смотри, там между деревьями скамейка, ветром не продувает, а сквозь изгородь дом будет виден куда лучше.

Ясмин кивнула. Лучшего места было не найти. И всё же на душе у неё скребло. Не самая удачная мысль — торчать здесь, на холоде, под чужой оградой.

— Ничего мы там не увидим. Разве что садовника, который сгребает листья.

— В марте?

— Или обрезает ветки, убирает ветровал — да какая разница! Если эта тётка и правда там объявится, то скорее всего ночью. А я столько торчать здесь не намерена. — Ясмин потопала ногами, чтобы согреться.

— Солнце вот-вот сядет, — заметила Нина, уже шагая по тропе вниз. — Не поторопимся — вообще ничего не разглядим.

— Эй, подожди!

Ясмин подбежала к мотоциклу, вытащила ключ зажигания и пропустила цепочку через оба шлема и спицы заднего колеса. Нина так одержима этой женщиной, что обо всём остальном попросту забывает.

— Ну давай уже! — крикнула Нина из леса.

— Иду, иду. Ты, дурёха, даже мотоцикл свой не заблокировала.

Ясмин сунула ключ в карман и двинулась за подругой. Когда внизу, у подножия холма, они вышли из леса, граница участка оказалась прямо перед ними. Через дыру в живой изгороди, за которой виднелись кормушки с зерном, открывался вид на виллу. Отсюда до дома было даже ближе, чем от парадных ворот. И там действительно стоял «роллс-ройс». Только людей не было видно.

— На верхнем этаже горит свет, — сообщила Нина.

Великолепно. Просто прорыв.

Нина достала из кармана телефон, подкралась к изгороди, присела и закрепила его в развилке ветки.

— Ты что делаешь? — прошептала Ясмин.

— Не обязательно шептать, — отозвалась Нина, тоже шёпотом. — Кругом ни души.

Ясмин увидела, как подруга приблизила «роллс-ройс» камерой и нажала на спуск. Сама же она чувствовала себя ассистенткой папарацци, тайком подобравшейся к усадьбе знаменитости.

— У машины венские номера, — прошептала Нина.

— И?

— Что «и»? — передразнила её Нина. — Это может быть только машина Рихарда фон Коттена. Он здесь!

В эту секунду над ними скользнула тень, и Нина отпрянула. Ясмин чуть не вскрикнула в голос. А ведь над их головами всего лишь пронеслась большая ворона — теперь, описав вираж, она уселась на кормушку, согнала остальных птиц и принялась клевать зёрна.

— Боже, — простонала Ясмин. — Надо отсюда сматываться.

— Да отвали ты, смотри! — вдруг вырвалось у Нины.

Она снова втиснулась в изгородь и развернулась в другую сторону — туда, где находились въездные ворота. Ясмин протиснулась следом.

Как раз в этот момент обе створки распахнулись. За ними стояло такси. Жёлтый фонарь на крыше уже загорался, показывая, что машина снова свободна. Пока такси отъезжало, через ворота в сумерках заката уверенно прошла высокая, статная женщина. Целеустремлённо она направилась по дорожке между деревьями к дому, а створки за её спиной снова сомкнулись.

— Это она? — прошептала Ясмин.

— По крайней мере, она высокая и стройная. Только, насколько я могу разглядеть, — рыжие волосы и никакой шубы.

Ясмин прищурилась. Точно. На незнакомке было чёрное пальто. Но выглядела она, по крайней мере, очень молодо — а это могло бы подходить.

— Ладно, может, и она. Ну, посмотрела — пошли отсюда, — настаивала Ясмин.

Нина не двигалась и молчала.

— Помнишь, что говорил мой отец? — продолжала уговаривать Ясмин, опустив голос почти до выдоха. — Это слишком опасно. Мы ведь только хотели проверить, найдём ли мы эту женщину. Похоже, нашли. Отлично. Теперь сматываемся!

— Я только хочу посмотреть, войдёт она в дом как обычный гость или проникнет нелегально, — пробормотала Нина. — И если да — то как.

Женщина поднялась по ступеням и позвонила в дверь.

— Визит выглядит вполне официально. А может, это и вовсе не она.

— Жуть как любопытно, что она там задумала. — Нина снова щёлкнула затвором.

— Что она там задумала? — повторила Ясмин. — Ты ведь не собираешься туда лезть? — Вопрос задумывался скорее как шутка.

Но Нина оставалась серьёзной.

— А почему бы и нет?

— Ты совсем спятила? — вырвалось у Ясмин. — А если там собаки?

— Тогда они бы давно залаяли, когда эта дамочка подходила к дому.

— Умничаешь, у тебя на всё ответ найдётся! — выругалась Ясмин.

Теперь и она вытащила из кармана телефон и набрала отца — тот к этому часу наверняка уже был дома. Но он, видимо, как раз с кем-то говорил: голосовая почта сработала мгновенно. Ясмин дождалась сигнала и зашептала в трубку:

— Папа, перезвони мне, пожалуйста. Это срочно… — Она старалась говорить ровно, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. — …пожалуйста!

Она сбросила. На всякий случай перевела телефон в беззвучный режим, чтобы тот не заверещал, когда отец перезвонит. Иначе птицы с криком взмоют в небо, хозяева оглянутся на шум — и их, чего доброго, заметят.

Стемнело быстро. У горизонта оставалась лишь узкая серебристая полоса.

Ясмин резко обернулась и обвела взглядом тропу.

— Нина? — прошипела она.

Сердце заколотилось снова — на этот раз ещё быстрее. Нины не было.

Не может быть.

Ясмин опять втиснулась в изгородь и уставилась через дыру на виллу. Рыжеволосая уже скрылась с площадки перед домом, дверь была закрыта. Теперь свет горел и на нижнем этаже.

И тут Ясмин заметила подругу. Эта идиотка, пригибаясь, под прикрытием деревьев пробиралась через участок к вилле. Быстро движущаяся тень, сливающаяся с темнотой.

— Чёрт побери, нет, ты…

Ясмин стиснула зубами ругательство. Нина чертовски упёртая. Больше всего сейчас хотелось сесть на её мотоцикл и уехать домой, оставив подругу одну. Пусть сама разбирается, куда ей деваться. Они же договорились: только наблюдение со стороны. А эта дура и впрямь несётся к дому. Вот добежала, прижалась спиной к стене.

Господи.

Она ведь наверняка попытается пробраться внутрь. А дальше? И тут Ясмин обожгла безумная мысль: что, если Нина собирается не просто поговорить с этой женщиной, а, чего доброго, что-то с ней сделать?

И почему я не подумала об этом раньше?

— Чёрт! — выругалась Ясмин и протиснулась сквозь изгородь.

— Благодарю, — произнёс Рихард фон Коттен и опустил трубку на рычаг.

Он сидел в кабинете, не сводя глаз со старомодного телефона с золотым наборным диском, которым пользовался лишь для внутренних звонков по усадьбе. Затем поднял взгляд к окну. Солнце уже село, и пейзаж обратился в тёмно-серую тень. Луг покрыл иней — будто его припорошило тонким снегом. В сгустившихся сумерках едва угадывалась тропинка, что вилась через холм к лесному озеру.

Фон Коттен поднялся и застегнул жилет. Он вспомнил о звонке дворецкого. Гостья прибыла! Что ж, иные хлопоты решаются сами собой — для этого даже из дому выходить не приходится.

Он покинул кабинет и направился в холл, выложенный плиткой в чёрно-белую шахматную клетку. Под потолком мерцали бесчисленные лампочки массивной люстры — настоящего монстра в духе старинных господских домов, которого велел повесить ещё его отец. Громада висела перед широкой изогнутой лестницей, что в середине разделялась надвое и вела налево и направо — в верхние этажи восточного и западного крыла.

Возле комода и стеклянной витрины с охотничьими ружьями для мелкой дичи стояла высокая рыжеволосая женщина. Стройная, изящного сложения, на необычайно высоких каблуках. Она скинула пальто и швырнула его дворецкому так, что тот едва успел подхватить. Под пальто оказалось узкое чёрное платье, плотно облегавшее фигуру.

— Может, и сумочку с книгой у вас принять? — спросил дворецкий ломким голосом.

— Не стоит, Эдвин.

Гостья побарабанила ногтями по сумочке, висевшей на ремешке через плечо. В другой руке она держала небольшой чёрный фотоальбом.

Дворецкий вытаращил глаза:

— Ах, это вы! Простите. Я… я вас совсем не…

— Да, это я, Эдвин. — Она ему улыбнулась. — Приготовьте, пожалуйста, большую гостевую. Возможно, я останусь до утра. Вы с Агатой готовили ужин?

Дворецкий кивнул:

— Жареная форель с пенным соусом из омара и шпинатом.

— Звучит превосходно.

Слуга неуверенно покосился на Рихарда фон Коттена. Тот кивнул.

— Накройте ещё на одного. И пусть Агата хоть раз в жизни постарается всё сделать как следует — пусть прожарит рыбу до хрустящей корочки.

— Слушаюсь.

Рыжеволосая сокрушённо качнула головой:

— Я смотрю, ты и через столько лет всё ещё унижаешь бедную женщину. Удивительно, что она вообще осталась под этой крышей.

— А куда бы она пошла с её-то судимостями? В «Хилтон» или «Уолдорф-Асторию»?

Фон Коттен коротко кивнул дворецкому, и тот скрылся вместе с пальто. Рыжеволосая проводила его взглядом.

— Может, нам всё же пройти в кабинет — там никто не помешает?

— Нет, останемся здесь. Для нашего разговора и этой обстановки вполне довольно.

Фон Коттен поднял глаза на лестничную площадку. В тени, опершись руками на балюстраду, прятался Петер Верман, готовый в любой миг вмешаться. Под пиджаком у него наверняка оружие.

Фон Коттен сделал несколько шагов навстречу гостье. Длинные ресницы, полные, красиво очерченные губы. Он уловил едва ощутимый аромат её духов, сливавшийся с запахом дорогого крема в обольстительную композицию.

— Значит так ты теперь выглядишь.

— Я всегда так выглядела, отец.

Он кивнул, припомнив костюмированный бал в его фирме, на который Михаэль явился в женском обличье. Уже тогда он притягивал взгляды всех мужчин в зале.

— Это и есть та личность, которой ты хотел стать, Михаэль?

— Не называй меня так! Меня зовут Кристина, — поправила она. — Ты, видимо, до сих пор гадаешь: переодетая я или всё это всерьёз?

Фон Коттен скользнул беглым взглядом по линии её декольте.

— Я хорошо помню наши долгие беседы, когда ты, рыдая, изливал мне душу.

— Хотел излить! — снова поправила она. — Только ты никогда не слушал по-настоящему.

— Слушал, — ответил он как можно спокойнее. — Ты всегда был андрогинен, чувствовал себя «in-between». — На этом слове он приподнял брови. — Крайне противоречив, наполовину мужчина, наполовину женщина, и никак не мог окончательно определиться. Но, как я погляжу, теперь тебе это удалось.

— Удалось. И без твоей помощи — вопреки всем твоим стараниям этому помешать.

Голос Кристины стал жёстче.

— У тебя никогда не было ни капли понимания. Успех фирмы был тебе всегда важнее. Я даже удивляюсь, что ты вообще приехал. Тяжело было оторваться от своих венских совещаний?

— Значит, тебя всё ещё гложет эта набившая оскомину тема, — раздражённо обронил фон Коттен.

Как же он ненавидел эти разговоры — не мог их больше слышать и оттого все последние годы безжалостно обрывал на полуслове.

— Ты так ничего и не понял, — сказала Кристина. — Не передать, как я тебя за это презираю. Но наконец-то ты нашёл время меня выслушать.

— Прошу, — вздохнул фон Коттен и сунул руки в карманы брюк.

— Власть, слава и то, как ты подаёшь себя на публику, — всегда было тебе важнее всего остального, — выплюнула она.

— Какая театральность! Мне ужасно жаль, что ты родился в семье успешного бизнесмена, а не в нищей семье художников. Только удивляюсь: отчего все прочие сынки миллионеров не превращаются в таких же зверских убийц, как ты? — Голос фон Коттена снова сделался серьёзным. — В моём положении я попросту не мог всегда быть рядом с семьёй.

— Да дело было вовсе не в этом.

В голосе Кристины зазвенела чистая ненависть.

— Да, мать страдала оттого, что тебя не было рядом — ни в дни рождения, ни в праздники, ни на выходных, она тебя и в глаза не видела. Вечно эти совещания, командировки, переговоры с правлением, лицемерные благотворительные приёмы, на которых нас, точно дрессированных обезьянок, выставляли напоказ публике, пока ты обтяпывал свои делишки. И да, у нас водились деньги, и нас с сестрой по очереди воспитывали лучшие няньки-au-pair. Подумаешь!

— Так в чём же тогда было дело?

— Я же сказала: ты меня никогда не слышал! Мне нужно было, чтобы ты принял меня такой, какая я есть! Мне нужна была твоя любовь!

— Ты моё дитя, как я мог тебя не любить? Твоя мать, твоя сестра и ты — вы всегда были единственными, кто был мне дорог.

— Лицемерный ты ублюдок! Я знаю, почему ты пытаешься всё замять.

Голос её сделался тише.

— Не из любви ко мне, а из страха, что я расколюсь, когда загремлю на нары. Ты боишься, что всплывут многолетние махинации со взятками. Ты трясёшься над малейшим пятнышком на репутации фирмы. Подменив меня этой несчастной бедолагой, ты ещё и Хайнриха, Оливию и всю остальную семью втянул — лишь бы наружу ничего не просочилось.

Голос её снова возвысился:

— Тебе кровь из носу нужно сохранить безупречную жизнь. Только так ты увязаешь в этом дерьме всё глубже.

Она положила альбом на комод и сунула руку в сумочку.

Фон Коттен взглянул наверх, на Вермана: тот шагнул было к лестнице, но незаметным жестом хозяин остановил его — пока не вмешивайся, оставайся наверху.

— Всё было бы куда легче переносить, если бы не умерли мать и сестра, а так… это бесконечное одиночество.

Кристина умолкла и вытянула из сумочки маленький серебристый предмет. Лёгкое движение — и наружу выскользнула красная палочка помады, которой она подвела губы.

Фон Коттен на мгновение заколебался: не открыть ли ей правду о матери и сестре? Но смолчал. Сейчас не время — к тому же он поклялся себе никогда не отягощать этим смятённую, хрупкую душу Михаэля.

— Неужели эта жизнь была настолько ужасной? — спросил он вместо этого.

— Ты хочешь сказать — когда растёшь среди разговоров о том, кого Петер Верман прижмёт следующим, кого сведёт в могилу, какого зарубежного политика выгоднее припугнуть, а какого — задобрить щедрым конвертом?

— Стало быть, я вправе предположить, что бумаги, которыми Иоганн Вульф пытался меня шантажировать, он получил от тебя? — фон Коттен снова поднял взгляд.

Кристина улыбнулась.

— Ты ведь делец старой закалки и так и не сумел до конца избавиться от гэдээровских привычек своего отца. Расписывал каждую копейку — приход, расход, на чёрный день, для подстраховки.

Однажды я зашла к тебе в кабинет — хотела поговорить. Ты был в соседней комнате. До меня доносился твой голос — какая-то сделка в Польше. Сейф стоял открытым, и я случайно увидела внутри твою записную книжку. Сфотографировала на телефон первые сорок пять страниц. Больше, увы, не успела — ты как раз возвращался.

Фон Коттен вынул руку из кармана и стиснул кулак за спиной. Сорок пять страниц. Записи как минимум за два года.

— И ты не нашла ничего умнее, чем передать всё это Иоганну Вульфу?

— Я думала, это поможет нашему общему будущему. А ты повернул копьё остриём ко мне — пригрозил Джо, что разнесёшь весть о наших отношениях по всему свету. В отличие от тебя, Джо дарил мне нежность и тепло, по которым я так истосковалась. Но и это ты у меня отнял.

— Так, значит, ты звала его Джо? — Снисходительная нотка в его голосе сменилась стальной. — Я не позволяю себя шантажировать. Никому. Тебе следовало бы это помнить.

Попытайся он действительно меня сломать — как руководителю отдела разработок ему досталось бы не меньше моего. А вдобавок я разнёс бы в клочья его частную жизнь. Сделал бы так, чтобы жена и дети узнали о его второй жизни — что он гомосексуалист и годами держит у себя в роскошном пентхаусе транссексуального мальчишку для постельных утех. Поверь, на этой планете он больше не получил бы ни единой приличной должности.

— Поздравляю. Тебе это удалось. Он напоследок ещё раз поимел меня в зад — и порвал со мной.

— И тогда ты хладнокровно его убила! — взревел фон Коттен. — Мне следовало догадаться, что у тебя окончательно поедет крыша, психопат ты несчастный.

Кулак по-прежнему был сжат за спиной.

— Ты отнял у меня любовь и жизнь, — отрезала Кристина. — Сломал моё будущее. Ты сам меня к этому вынудил.

— Что? Я? Никто тебя не вынуждал кого-либо убивать.

— Ещё как вынуждал — ты со своими вечными махинациями и интригами! Только после смерти Джо я по-настоящему научилась тебя ненавидеть.

Фон Коттен глубоко вздохнул и разжал пальцы.

— Втайне я всегда боялся, что мать передаст тебе по наследству своё помешательство и однажды оно проснётся в тебе.

Глаза Кристины блеснули.

— Не приплетай сюда мать!

— У неё это было неизлечимо. А ты ещё молода, тебя можно вылечить. Я…

— Она не была сумасшедшей. И я не сумасшедшая. Просто гормоны делают меня более ранимой.

— Твоя мать…

— Моя мать! — Кристина перебила его и шагнула навстречу. — Страдала от твоего перфекционизма точно так же, как и я. Она доходила до такого отчаяния, что топила его в спиртном и большую часть жизни проводила по реабилитационным клиникам — вместо того чтобы заниматься собственными детьми.

— Она… — Фон Коттен прикусил губу. Не дай себя спровоцировать. Не говори этого.

— Тебе срочно нужно вернуться к психиатру, — произнёс он вместо этого. — Я твёрдо убеждён: убийство Иоганна Вульфа стало у тебя первым приступом болезни.

— Болезни? — повторила Кристина так, будто каждая буква этого слова разъедала ей язык. — Напротив. Решение Джо бросить меня — чтобы ты в очередной раз настоял на своём — привело меня в ярость. Он просто должен был умереть, чтобы я смогла жить. Это первое убийство наконец-то открыло мне глаза. Освободило меня.

У фон Коттена сдавило горло.

— Первое убийство? — Он на мгновение прикрыл глаза. Чёрт побери, я так и знал. — Что ещё ты натворила?

Кристина шагнула ближе.

— Разве на этой неделе ты не лишился самых близких партнёров и ключевых управляющих?

Долгие годы он строил дело бок о бок с этими людьми. Разумеется, он связывался с их близкими и читал полицейские сводки. Официально — несчастные случаи, но он уже догадывался, что это не так.

— Стало быть, это всё твоих рук дело, — горько проронил он.

Кристина улыбнулась.

— Полиция наверняка уже разобралась, что никаких случайностей не было, но теперь это не имеет значения. Постановка своё дело сделала.

— Какая ещё постановка? О чём ты, чёрт возьми, говоришь?

— Вот о чём!

Кристина сняла с комода книгу и швырнула ему под ноги; первые страницы раскрылись, словно плохо затянувшаяся рана.

— Просто в первые дни нельзя было допустить слухов об убийствах — мне нужно было без помех подобраться к остальным твоим компаньонам. Первый, Клаус Хинце, умер от внутреннего кровотечения после трёх ударов через анус. Ты знал об этом?

— Истёк кровью? — Фон Коттен наклонился и впился взглядом в снимки.

Цветные распечатки, номер какого-то мотеля. На одном кадре действительно был Хинце.

— При таких ранах жизненные функции угасают стремительно. Органы отказывают один за другим. А я тем временем поволокла его в ванную, вложила ему в руку ножницы из его же несессера, подняла и отпустила. Получилось с первой попытки. Он ударился головой о край раковины и…

— Замолчи!

Фон Коттен, мягко говоря, не отличался брезгливостью к тёмным и жестоким методам. Иначе он не сумел бы в такие сроки и в такой отрасли воздвигнуть целую империю. Тем более в Восточной Европе.

Но взятки, шантаж, клевета и обработка партнёров — это одно. А вот то, что его сын — коварный убийца, — совсем другое.

Он поднял альбом и шагнул к комоду, листая его с самого начала. Открывалось всё рукописной пометкой — понедельник. Дальше — фотографии Клауса Хинце. Он быстро перелистнул на вторник.

Ойген Биркенталь. Снимки спальни.

Среда — Ирис Шмидт-Ульмен. Диван в гостиной, джакузи.

— Почему она? — выдохнул фон Коттен. — Чем она тебе помешала? Она же не была моим партнёром — всего лишь руководитель производства.

— В Берлине нашёлся бы и запасной вариант, но я была там только в тот вечер, а она удачно вписалась в моё расписание.

Больной ублюдок.

Он перевернул страницу. Четверг — Ульрих Зиглер. Снимки кровати в гостиничном номере. Зиглер лежал голый, свернувшись калачиком, запястья и щиколотки стянуты вместе.

К горлу подкатила тошнота.

— Это всё ты? — Фон Коттен с измученным лицом обернулся к Кристине.

— Ты ведь всегда хотел вылепить меня по своему образу и подобию. Беспринципной и жёсткой. Ну как, я теперь такая, какой ты всегда хотел меня видеть, отец?

Фон Коттен покачал головой.

— Что бы ты ни сотворила сверх того, я сделаю всё, чтобы тебе за это не предъявили обвинения.

— Да, это мы с тобой оба знаем.

Кристина встала рядом и тоже опустила взгляд на снимки.

— Когда ты упрятал меня в тот санаторий, во мне постепенно созрел план. Я хотела только одного — погубить тебя и всю лживую свору твоей фирмы. Стереть тебя и твоё дело в порошок — так же, как ты собирался стереть в порошок меня. Ты — воплощение всего, чем я не являюсь. Ведь на самом деле сумасшедшая из нас двоих — не я. Я как раз - в здравом уме.

— Как ты могла ещё и снимать всё это? — выдавил фон Коттен.

— Я ведь фотограф, ты забыл? Перед тобой — ключевые мгновения моей новой жизни.

— Это омерзительно. Как ты могла?

— Это было совсем легко.

Кристина прислонилась к комоду. Платье чуть шелохнулось. Она нежно провела ладонью по щеке отца.

— При правильной дозе секса они все становятся податливыми. Ты ведь именно в этом всегда меня и упрекал — что со мной что-то не так: моя сексуальная ориентация. И как раз она-то и позволила мне всех их прикончить. Ну разве не забавно? Ты бы не поверил, как стремительно осыпались ханжество и двойная мораль твоих «безупречных» деловых партнёров.

Фон Коттен оттолкнул её руку — но Кристина лишь мягко улыбнулась.

— Мне даже переодеваться не пришлось. Достаточно было быть такой, какая я есть на самом деле, чтобы подобраться к ним. В этом моя двойная месть тебе, отец.

Он коротко поднял глаза.

— Месть?

— Я называю этот цикл «Зима возмездия». Дарю его тебе. — Она перевернула страницу. — Видишь?

Пятница — Торфхофф.

Фон Коттен уставился на снимки. Нет, и он тоже?

Кадры напоминали снятые в свинг-клубе — слегка смазанные, под углом, снизу, словно Кристина украдкой щёлкала полуголых людей от бедра. На следующей странице Торфхофф лежал с обнажённым низом в луже крови. У фон Коттена перехватило дыхание.

— И ради чего эта месть? — выдохнул он. — Чтобы доказать мне, что ты была права? Что и ты способна манипулировать мной и уничтожить меня, отнимая то, что мне всего дороже? Бога ради — я понял. Но что дальше? Куда всё это ведёт?

— Да, куда же?

Она открыла последний разворот своего «произведения».

Суббота.

Кроме имени, разворот был ещё белый и пустой.

Прокравшись незаметно между деревьями через участок к вилле, Ясмин почти нагнала Нину. Та, прижимаясь к стене, скользила вдоль фасада и неотрывно вглядывалась в окна. Свет горел лишь в нескольких комнатах на втором и третьем этаже.

Согнувшись, Ясмин бросилась следом.

— Ты с ума сошла? — выдохнула она. — Что ты творишь?

— А на что это похоже?

Тоже мне ответ.

— На то, что ты окончательно рехнулась, — прошептала Ясмин.

Они обогнули здание и оказались у задней стены, перед деревянным люком — судя по всему, когда-то через него в подвал по жёлобу спускали уголь. Рядом стояла тачка, доверху набитая ветками. К стене были прислонены грабли и мотыги, а у самого фундамента валялась старая, изрядно подгнившая деревянная лестница с выломанными перекладинами.

Видимо, прислуга как раз собиралась привести сад в порядок к весне, когда зима неожиданно вернулась.

— Ты совсем спятила? Нельзя же вот так взять и вломиться в чужой дом!

Ясмин неуклюже попыталась схватить подругу, но та увернулась и продолжала искать лазейку. Одну руку она всё это время судорожно прятала в кармане.

— Что у тебя там?

— Ничего.

Нина осторожно подёргала люк, но тот был перетянут цепью и заперт массивным замком.

— А ну покажи!

Ясмин рывком выдернула её руку из кармана и уставилась на сжатый кулак.

— Чёрт побери, нет! — выругалась она в ужасе.

В пальцах у Нины блеснула раскладная опасная бритва — длинное лезвие казалось бритвенно острым.

— Ты что задумала? — вырвалось у Ясмин. — В доме полно прислуги. Что, всем глотки перережешь?

— Это только на крайний случай. Но я обязана узнать, что эта тварь сделала с моим отцом. Как он умер. И почему.

— Так ты ничего не узнаешь. У тебя что, бревно вместо головы?

Нина вырвалась, сунула бритву в задний карман джинсов, подняла лестницу — метра четыре, не меньше — и приставила её к стене рядом с водосточной трубой. Труба обрывалась в метре над землёй. Под ней стояла полная дождевая бочка, затянутая коркой льда.

— Стой! Это безумие! Я ведь только хочу уберечь тебя от тебя самой!

Нина не ответила. Нижние перекладины были сломаны, поэтому она забралась на край бочки. Перенесла вес на лёд — тот угрожающе хрустнул, — и в следующий миг уже висела на лестнице. Ловкая, как ласка, Нина взлетела наверх.

Дерево скрипело, и мгновение спустя она стояла, прижавшись грудью к стене, на каменном выступе, опоясывающем дом на уровне второго этажа. Рядом темнели два узких высоких окна, одно из них — приоткрытое на проветривание.

Вот же чёрт.

— Я заору на весь дом, если ты туда полезешь! — пригрозила Ясмин.

Нина склонила голову набок.

— Думаешь, это поможет?

Она задрала рукав парки выше локтя и просунула обнажённую руку в щель. Затем, насколько Ясмин могла различить в темноте, начала нашаривать ручку соседнего окна.

Кто, спрашивается, оставляет окно открытым в такую холодрыгу?

Что делает Нина, Ясмин не видела, но та, похоже, всё-таки сумела повернуть ручку вверх: вскоре она вытащила руку из щели, и створка соседнего окна с тихим шорохом распахнулась внутрь.

Вот ведь дрянь.

Ясмин стиснула зубы и тоже полезла на бочку. Лёд хрустнул, побежала трещина, и под её тяжестью на поверхность выступила вода. Она торопливо стала подниматься. Дерево было покрыто тонкой ледяной коркой. С каждым шагом перекладины подозрительно поскрипывали, поэтому она ступала не на середину, а на самые края. На всякий случай ещё и цеплялась за жесть водостока.

Наверху Ясмин нащупала ледяной камень выступа и подтянулась. За углом дома свистел ветер, заставляя её ёжиться, пока она выпрямлялась и медленно, на ощупь, пробиралась к окну.

Только не смотреть вниз.

Нина уже была внутри. Насколько можно было разглядеть в полумраке, она стояла в ванной комнате возле ванны на чугунных ножках. Ясмин тоже перевалилась через подоконник. В помещении пахло мылом, в воздухе висела душная сырость. На бортике лежали мокрое полотенце и щётка для чистки.

Кто-то совсем недавно мылся.

— Пожалуйста, давай уйдём! — взмолилась Ясмин, и шёпот её жутковато отдался эхом в облицованном плиткой пространстве. — Если нас поймают…

— Главное — потише.

Нина приоткрыла дверь. В ванную упала полоска света, и Ясмин различила чёрно-белый шахматный узор плитки. Действительно, здесь только что мылись: на полу лежало ещё одно мокрое полотенце.

Значит, вот-вот кто-то вернётся, чтобы закрыть окно.

А Нина уже выскользнула в коридор. Ясмин — за ней. Они оказались в длинном проходе, устланном красным ковром — слава богу, никакого скрипучего паркета, — который упирался в балюстраду. В нескольких метрах изящная изогнутая лестница уводила вниз. Там простирался вестибюль, освещённый хрустальной люстрой.

Снизу долетали голоса. Молодой женский и пожилой мужской — оба раздражённые. Сквозь балясины Ясмин ухитрилась бросить взгляд на холл. Это была та самая рыжеволосая женщина, и говорила она с Рихардом фон Коттеном. Его лицо Ясмин помнила по фотографии из онлайн-интервью.

Подруги пока оставались в тени, но Нина уже намеревалась, согнувшись, подобраться ближе к перилам. Ясмин ухватила её за парку и придавила к полу. Прежде чем та успела возмутиться, зажала ей рот ладонью. Нина мгновенно всё поняла: замерла в нелепой позе и не издала ни звука.

Ясмин медленно отняла руку и кивнула сквозь прутья перил на противоположную сторону балюстрады, где находилась ещё одна лестница вниз. Там стоял мужчина — наполовину в тени, наполовину на свету: джинсы, чёрный свитер, пиджак. Лицо угловатое, фигура атлетическая — на садовника явно не похож.

Нина инстинктивно, тихо и осторожно, отступила на шаг и бросила на Ясмин многозначительный взгляд.

Чёрт, чуть не попались, — словно говорили её глаза.

Ясмин ответила предостерегающим:

Надо уносить ноги.

Нина, плотно сжав губы, мотнула головой и лишь указала подбородком вниз. Она хотела подслушать разговор.

Внезапно в кармане у Ясмин завибрировал телефон. Она вздрогнула, и её мгновенно прошиб пот.

Нина в панике вытаращила глаза, пока Ясмин лихорадочно нащупывала аппарат и сбрасывала вызов.

Скорее всего, отец. Наконец-то перезвонил.

Раз отговорить Нину от безумной затеи всё равно не удавалось, самое время было ввести его в курс дела. Конечно, он устроит ей такой разнос, какого она в жизни не получала, — и совершенно заслуженно, — но они всё-таки нашли ту самую женщину.

И это точно она. Пусть теперь волосы у неё рыжие, а не каштановые, и одета она в чёрное платье. Потому что то, что Ясмин успела расслышать из разговора, стискивало ей горло. Речь шла о множестве убийств, совершённых этой женщиной.

Стой здесь и ни с места, — жестом дала понять Ясмин подруге.

Затем чуть выдвинула смартфон из кармана и придержала его так, чтобы мужчина с противоположной стороны балюстрады не заметил отблеска экрана. Кивнула в сторону ванной, давая знак, что отползёт назад — позвонить.

Нина молча кивнула. Похоже, к этому моменту даже ей самой стало не по себе от собственной авантюры.

Шаг за шагом Ясмин пятилась, пока не добралась до ванной. На всякий случай оставила дверь приоткрытой — вдруг подруге придётся срочно бежать. Затем опустилась на край ванны и глубоко выдохнула. Руки её дрожали. Тонкой струйкой пот стекал по спине под брюки.

Господи, что за безумие.

Ясмин вытащила телефон и взглянула на экран. Звонил действительно отец. Говорить в ванной было нельзя: даже шёпот эхо от кафельных стен превратит в крик — мужчина у балюстрады услышит наверняка. Поэтому она набрала эсэмэску.

Сообщила, что они с Ниной сейчас в загородном доме фон Коттена в Бад-Дюрренберге, указала точный адрес. Добавила, что они нашли ту самую брюнетку.

Папа, она действительно здесь!

Она и есть убийца!

Приезжай скорее! Возьми с собой полицию!

Но он сам и был полицией.

Ясмин стёрла последнюю строку и написала вместо неё: «Привези подмогу!»

Она уже собиралась отправить сообщение, когда дверь скрипнула. Ясмин подняла глаза — сердце ухнуло в пятки.

Чёрт!

Но это была всего лишь Нина. Возбуждённая, она кинулась к подруге.

— Уходим. Немедленно.

— Слава богу, ты наконец-то взялась за ум, — выдохнула Ясмин.

— Ты не поверишь…

— Подожди! — шикнула Ясмин, поднимая руку.

Сначала отправить.

Она нажала кнопку и замерла.

Готово.

Затем взглянула на Нину, нервно переминавшуюся перед ней.

Тихо, — приказал её взгляд, не терпящий возражений.

Нина наклонилась и зашептала ей на ухо:

— Ты ни за что не поверишь. Я схожу с ума. Эта женщина — на самом деле мужчина!

Ясмин отшатнулась и в ужасе уставилась на подругу.

— То есть… — беззвучно, одними губами произнесла она, — твой отец крутил роман с…

Нина судорожно втянула воздух — до неё только сейчас дошёл смысл собственных слов. Она резко обернулась, взмахнула рукой и зацепила предмет, лежавший на краю ванны.

Щётка! — обожгла Ясмин запоздалая догадка.

Она дёрнулась её подхватить, но было поздно. Сердце на миг замерло.

Щётка с размаху соскользнула вниз и с грохотом ударилась о дно ванны.

Рихард фон Коттен уставился на пустой разворот фотоальбома и захлопнул его. Он понимал, что означает его имя на этой последней странице.

— Что ты задумала со мной сделать? Хочешь сперва соблазнить, как всех остальных, а потом убить?

— Я бы хотела, чтобы тебя постигла та же участь, что и мою сестру, — холодно произнесла Кристина и перевела взгляд на лестницу. — Она была совсем крошкой, когда стояла там, наверху, и хотела броситься тебе в объятия — ты тогда вернулся из командировки. А потом перелетела через балюстраду.

Значит, она всё ещё в это верит. Фон Коттен отодвинул альбом и отступил на шаг.

— Но из-за тебя умерла не только моя сестра, — продолжала Кристина. — У мамы началась депрессия, и пока ты в очередной раз торчал на каком-то совещании, она наложила на себя руки.

— Всё было совсем не так, как ты думаешь.

— Ах вот как? И как же тогда?

Фон Коттен покосился на лестничную площадку, где в тени по-прежнему стоял Верман, — и тот на мгновение шагнул в полосу света. Верман едва заметно качнул головой, но фон Коттен пренебрёг предостережением.

Хуже уже не будет. Пусть мой сын — или, чёрт возьми, моя дочь — узнает всю правду до конца.

Он сунул руки в карманы и почувствовал, как стынут пальцы.

— А ты знала, что твоя мать была болезненно ревнива?

— Ну и что с того, она…

Фон Коттен поднял глаза, и Кристина осеклась.

— После твоего рождения у неё начался послеродовой психоз, от которого она так и не оправилась. Появление на свет твоей сестры годом позже всё только усугубило. Мать постоянно ревновала — ей казалось, будто я отдаю сестре больше внимания и любви, чем ей самой.

— Бред!

Фон Коттен покачал головой.

— Дошло до того, что она попыталась убить вас обеих горячим утюгом.

— Что за чушь ты мне сейчас впариваешь?

В голове фон Коттена замелькали жуткие картины.

— Это не чушь. Однажды вечером няня оставила утюг в прачечной — прямо на гладильной доске. Тебе было пять. Мы тогда ещё жили здесь, в Бад-Дюрренберге.

Он на мгновение умолк.

— В ту ночь — я был дома, а не в командировке — мать выскользнула из спальни, воткнула утюг в розетку, дождалась, пока он раскалится, прошла к вам в детскую и заперла дверь изнутри. Я проснулся от крика — твоего и твоей сестры.

У Кристины дёрнулось веко. Она в смятении уставилась на него — будто только сейчас осознала, что все эти годы её преследовало давно вытесненное воспоминание.

Опалённые волосы.

Обожжённая кожа.

— Но моя сестра упала с балюстра…

— Нет, не упала! В ту ночь я выломал дверь и в последнюю секунду успел спасти тебя, — продолжал фон Коттен. — Выдернул тебя за руку из кроватки. У тебя были лишь лёгкие ожоги на бедре — там, где мать всё-таки тебя достала.

— Эти ожоги остались от раскалённого противня — я в детстве прислонилась к открытой духовке.

Фон Коттен качнул головой.

— Это я тебе так рассказал. На самом деле всё было иначе. Тебе пришлось смотреть, как сестра кричит, как мать у тебя на глазах сжигает её — и как она в конце концов замирает.

— Нет! — Кристина крепко зажмурилась. — Она упала с балюст…

— Возможно, я мог бы спасти и её, — сказал фон Коттен. — Но мне пришлось выбирать. И я унёс в безопасное место тебя.

Кристина дышала часто, грудь её вздымалась и опадала, взгляд растерянно метался из стороны в сторону. В глазах стояли слёзы.

— Ты вытеснила это из памяти и поверила той версии, которую рассказал тебе я. Так было лучше для тебя. И всё же ты, видимо, бессознательно винила себя в её смерти — потому что не сумела её спасти.

— Психоложеская хрень! — вырвалось у Кристины.

Фон Коттен внимательно смотрел на сына.

— Посмотри на себя. Зачем ты примеряешь её роль? Я скажу тебе зачем: чтобы она могла жить дальше — а ты сама исчезаешь со сцены.

— Бред!

Фон Коттен спокойно выдержал её вспышку.

— Одна жизнь взамен другой. Иначе зачем тебе называть себя её именем?

— Я… — Кристина запнулась. — Ты что, не помнишь? Ты же сам придумал имя для моей новой личности: Кристиан Квилл.

— Ты сама-то в это веришь? Это была твоя идея!

— Моя?

Она на мгновение закрыла глаза, помассировала виски и глубоко вдохнула.

— Даже если бы всё было так, как ты утверждаешь… Почему мать никогда не привлекли за убийство?

Фон Коттен громко расхохотался.

— Думаешь, я допустил бы, чтобы кто-то подал на твою мать заявление? Она была душевнобольной. Я подкупил врачей, чтобы гибель твоей сестры не вышла наружу. Мать на несколько лет исчезла в клинике. Поэтому ты в детстве и видела её так редко. Не потому, что она была алкоголичкой, как я тебе рассказывал, — а потому, что жила в санатории.

— Ты врёшь!

— Да, я отъявленный лжец. Этого требует моя работа. Но сейчас, в виде исключения, я говорю правду. Восемь лет спустя её снова выпустили. Я забрал её домой. Тебе тогда было уже тринадцать.

Он перевёл дух.

— Она так умело притворялась здоровой, что я решил — она исцелилась. Но на деле она была больна, как никогда прежде, и ревновала ко всему, что мешало её представлению о нашей жизни вдвоём. А пуще всего — к тому, что сама в муках произвела на свет. Она хотела довести до конца то, что когда-то начала: убить тебя. Но прежде она убила твою няню — чтобы добраться до тебя.

Кристина смотрела на него, не веря своим ушам.

— Да, этого ты не знала! Это убийство замять было уже невозможно. Матери предъявили бы обвинение и заперли её навсегда в психиатрической лечебнице.

— И теперь я должна поверить, что именно поэтому она наложила на себя руки? — выдавила Кристина.

Настал самый трудный момент. Фон Коттен глубоко вдохнул.

— Нет, — начал он. — На самом деле твоя мать… — Он осёкся.

Послышался звук. Какой-то стук.

Он поднял глаза к балюстраде. Не туда, где стоял Верман, а в противоположную сторону — к западному крылу, где находилась ванная. Но, насколько он знал, там наверху никого быть не должно. Эдвин и Агата готовили на кухне ужин.

Верман тоже услышал — и сорвался с места мгновенно. Он уже бежал вдоль балюстрады в ту сторону.

Кристина, нахмурившись, тоже подняла глаза.

— Это что было?

— Не знаю.

Фон Коттен быстрым шагом подошёл к входной двери, запер её, вынул ключ и распахнул стеклянную витрину с ружьями.

Пуласки оставил чемодан Эвелин в прихожей, провёл её и Фло в гостиную и взялся за телефон.

— Я забронирую вам номер где-нибудь поблизости, в недорогой гостинице.

Эвелин сбросила пальто, скинула туфли и опустилась на диван.

— Да, пожалуйста.

— Хватит и одного двухместного, — ухмыляясь, вставил Фло.

— Глупости! — возразила Эвелин. — Два номера, пожалуйста. Хотя мы пока не знаем, сколько пробудем.

— Это неважно.

Пуласки прошёл в соседнюю комнату, чтобы позвонить. Хозяина гостиницы он знал не первый год — по одному давнему делу — и был уверен, что тот оформит бронь без лишнего шума. Как-никак, Фло разыскивала венская уголовная полиция по подозрению в убийстве, и коллеги наверняка уже выяснили, что утром он улетел в Лейпциг.

Десять минут спустя они сидели в гостиной за свежесваренным кофе. Ноутбуки были включены, и пока Эвелин и Фло просматривали материалы по немецким жертвам, Пуласки сделал несколько звонков.

Сперва он попытался дозвониться до прокурора Клеменса, но тот находился на оперативном совещании, и переключить туда Пуласки, разумеется, не могли. Затем он переговорил с Филипом Кохом — узнать, как продвигается взаимодействие с земельными управлениями уголовного розыска Саксонии-Анхальт и Берлина, с польской криминальной полицией и австрийским Федеральным управлением уголовной полиции. Естественно, это требовало времени. Разговор пришлось прервать — Филип поставил его на ожидание.

Потягивая кофе и слушая надоедливую фортепианную мелодию, Пуласки поднялся и направился в комнату Ясмин. Дочери явно не было — иначе она бы непременно услышала гостей и вышла бы к ним.

Комната и впрямь пустовала. У письменного стола стояли школьный портфель и рюкзак. Пуласки заглянул внутрь — учебники по математике на месте. Потом посмотрел на часы. Дополнительные занятия в школе давно закончились, и Ясмин, очевидно, успела вернуться домой.

Но где же её носит теперь?

Рядом с ноутбуком Ясмин лежал ещё один — компьютер Нины. Значит, и она тут была. И, похоже, потом обе укатили на мопеде.

Без рюкзаков и ноутбуков? Налегке?

Не прекращая ждать ответа, он откинул крышку ноутбука дочери и нажал кнопку питания.

Защищён паролем. Чёрт!

Он окинул взглядом комнату, задержался на постерах любимых групп Ясмин над кроватью. Зажав телефон между щекой и плечом, наугад набрал название одной группы. Не то. Со второй попытки получилось.

Он открыл историю браузера. Ясмин явно искала Рихарда фон Коттена в Гугле — у неё было открыто недавнее онлайн-интервью с ним.

Опять расследуешь на свой страх и риск, барышня! Хотя, как известно, яблоко от яблони недалеко падает, — подумал он с горечью.

Наконец Филип снова вышел на связь.

— Как у вас с поисками брюнетки в красном платье? — спросил Пуласки, дожидаясь, пока загрузится интервью.

— Глухо, — ответил Филип.

— Кто-нибудь из тех, кто был на благотворительном вечере в Берлине, её вспомнил?

— Да, несколько человек, но фоторобот, который мы составили, мало что даёт.

— Тебе уже скинули на телефон фото некоего Кристиана Квилля?

— Да.

— На самом деле его зовут Михаэль Коттен.

— Это мы уже знаем, но он сидит сейчас в Вене в СИЗО — обвиняется в убийстве…

— Забудь! — оборвал Пуласки.

Он рассказал Филипу о подмене, о фальшивой личности и о том, что Михаэль Коттен и есть та самая брюнетка, на счету которой пять убийств, включая вчерашнее в свинг-клубе.

— Согласись, всё это звучит безумно.

— Пусть свидетели в Берлине посмотрят на фото Кристиана Квилля. С толикой воображения они узнают в нём ту брюнетку.

— Ты что, всерьёз думаешь, что я в таком виде понесу это прокурору?..

— Ещё как думаю!

Пуласки продолжал давить на Филипа, одновременно пролистывая страницу интервью.

И чем же тебя это так зацепило, Ясмин?

И тут его взгляд споткнулся об один ответ. Весной и осенью Рихард фон Коттен всегда проводит по нескольку недель в своём загородном поместье в Бад-Дюрренберге.

Так это же совсем рядом!

— Мне надо заканчивать, — оборвал он собственный поток слов и сбросил вызов.

С подёргивающимися веками он уставился в экран. Сердце сжало дурное предчувствие.

Что ещё там в истории?

Он быстро выяснил, что последним Ясмин открывала Google Maps.

Твою ж мать!

Он вскочил и со всей силы пнул ногой по столу — стакан с ручками опрокинулся, и они все до единой раскатились по столешнице.

Эвелин осторожно заглянула из коридора.

— Что случилось?

— Ничего, — буркнул он. — Мне надо ехать.

В этот момент пискнул телефон. На голосовой почте — сообщение. Причём пришло двадцать минут назад. А он последние полчаса не выпускал трубку из рук. Он быстро открыл сообщение. От Ясмин. Голос её звучал взволнованно.

«Папа, привет, перезвони мне, пожалуйста. Это срочно… пожалуйста!»

И больше ничего. Он прослушал запись ещё раз. На фоне различались посвист ветра и хриплое карканье птиц.

Всё сложилось. Эти две паршивки укатили в Бад-Дюрренберг — к загородному дому Рихарда фон Коттена.

Он стиснул зубы.

Сообщать ли уже сейчас в полицию? Нет, я разберусь сам, сцапаю обеих девчонок — и тогда Ясмин впервые в жизни узнает, что значит «всыпать как следует».

Но сначала надо было её набрать. Он нажал на её номер, мысленно уже готовясь рявкнуть в трубку всё, что о ней думает, — но после второго гудка она и впрямь просто-напросто сбросила вызов.

Маленькая дрянь!

Упрямая — точь-в-точь как её мать в своё время. Он готов был на стены лезть.

— Плохие новости? — спросила Эвелин.

— Можно и так сказать. Моя дочь, скорее всего, отправилась к загородному дому Рихарда фон Коттена.

Эвелин в ужасе уставилась на него.

В комнату вошёл и Фло, и Пуласки изложил ему свою версию происходящего.

— Но ведь Рихард фон Коттен в Вене, — возразил Фло.

Хоть бы он там и был!

Тут телефон Пуласки снова зажужжал. Длинное SMS от дочери. По мере чтения его замутило. Желудок сжался.

Чёрт!

— Фон Коттен уже не в Вене, — произнёс он ровным, холодным голосом, чувствуя, как сжимается горло.

Только не приступ, не сейчас!

— И Михаэль с ним. Моя дочь и её лучшая подруга только что подслушали разговор этих двоих в загородном доме фон Коттена в Бад-Дюрренберге.

Он стиснул телефон с такой силой, что хрустнул экран.

— Эвелин, вы были правы абсолютно во всём.

Он нажал кнопку повторного набора, но на этот раз Ясмин уже не сбросила вызов.

На этот раз она просто не ответила.

Стук щётки о ванну отозвался у Ясмин в голове так, словно молот ударил по разлетающемуся вдребезги фарфору. Она мгновенно вскочила с бортика, метнулась к окну и выбралась наружу, на карниз. Тотчас нос, щёки и уши обожгло режущим ветром и злой стужей. Со смартфоном в одной руке, другой держась за стену, она двинулась вперёд, к лестнице.

Ясмин уже собиралась повернуться и спуститься по перекладинам, когда услышала позади, как Нина выбирается из окна. В ванной зажёгся свет. В следующее мгновение Нина вскрикнула.

Краем глаза Ясмин увидела, как подруга беспорядочно отбивается, размахивая руками.

Должно быть, этот тип ворвался в ванную с другой стороны балюстрады — как сам дьявол.

Нина отчаянно вскрикнула, когда мужчина вцепился ей в волосы и втащил обратно внутрь. Ещё секунда — и она исчезла из виду. Ясмин услышала два коротких глухих удара, и крик подруги захлебнулся в стоне.

Чёрт!

Вниз ты уже не успеешь!

Вместо того чтобы броситься по лестнице, Ясмин осталась стоять на карнизе и втиснулась в нишу возле водосточной трубы. Через мгновение наружу ударил луч карманного фонарика.

Она затаила дыхание, вжалась в стену, стараясь сделаться как можно тоньше, пока мужчина обшаривал лучом всё вокруг.

В ванной Нина попыталась что-то сказать.

— Заткнись! — рявкнул мужчина.

Он наклонился вперёд, кончиками пальцев дотянулся до лестницы и оттолкнул её. С глухим хрустом та рухнула в траву. Через секунду окно захлопнулось.

Ясмин выпустила задержанный воздух и глубоко вдохнула. От холода её передёрнуло.

Слава богу, не заметил…

И тут завибрировал телефон. Она дёрнулась так резко, что аппарат выскользнул из закоченевших пальцев. Цепляясь одной рукой за трубу, Ясмин попыталась другой подхватить его на лету — телефон мгновение словно висел в воздухе, невесомый, а потом полетел вниз.

Нет!

Она проводила его взглядом и услышала хруст. Аппарат пробил корку льда у края дождевой бочки и пошёл ко дну. Сквозь лёд Ясмин ещё мгновение видела, как в темноте мерцает дисплей. Потом он погас.

Ну гениально, ничего не скажешь!

Сквозь закрытое окно донёсся крик Нины:

— Отпусти меня, мудак!

В ответ — снова удар, и подруга тут же смолкла.

— Что ты искала в доме? Ты сообщница Кристины?

— Что? Я ещё и не заходила, — отозвалась Нина уже тише. — Только собиралась залезть внутрь.

Умница! Сообразила выдать дело так, будто её застукали при попытке проникнуть в дом, а не выбраться из него.

В следующую секунду мужчина вскрикнул, и снова раздался удар. Что-то загремело по кафельному полу.

Похоже, она задела его бритвой.

Ой, Нина!

У Ясмин навернулись слёзы. Она уставилась вниз, на бочку.

Этот телефон тебе нужен!

Не раздумывая, она обхватила руками и ногами холодную жесть трубы и метр за метром поползла вниз. Костяшки пальцев тёрлись о шершавый камень, но она стискивала зубы.

Последние метры Ясмин съехала против воли — стремительно, неудержимо, ударилась ногами о край бочки и рухнула навзничь в траву рядом с деревянной лестницей. От удара перехватило дыхание.

С трудом поднявшись, она прижалась спиной к стене и прислушалась. Окно ванной оставалось закрытым. Похоже, её падения никто не услышал.

Ясмин покосилась на бочку. Слишком глубокая. Чтобы достать телефон, пришлось бы выбить всю ледяную корку и нырнуть с головой в стылую воду. В такой мороз она бы просто замёрзла насмерть.

Тогда она изо всех сил налегла на бочку, чтобы опрокинуть её и выплеснуть воду. Но проклятая штуковина не сдвинулась ни на миллиметр — примёрзла ко дну и весила, должно быть, целую тонну.

Вот зараза! Да и телефон, скорее всего, уже мёртв. Всё идёт наперекосяк.

Но мне нужно позвонить!

Только как отсюда выбраться? Лучше всего, конечно, было бы камнем разбить стекло у «роллс-ройса», стоявшего перед домом, замкнуть провода и угнать машину. Но как? Я понятия не имею, как заводить машину без ключа.

В панике она засунула одеревеневшие руки в карманы джинсов — и нащупала ключ зажигания от мопеда Нины.

Ну конечно! Она же сама закрыла «эндуро» на замок, а ключ забрала.

Ясмин оглянулась в темноте, убедилась, что никого рядом нет.

Если бежать — то сейчас!

Полумесяц как раз выползал из-за гребня леса на холме. Ночь стояла звёздная и обещала быть зверски холодной.

Ясмин сорвалась с места. В тени деревьев она бросилась к проёму в живой изгороди, через который они с Ниной проскользнули сюда. Мёрзлая трава хрустела под ногами. Плечом она зацепилась за сучок и порвала куртку.

Плевать.

Запыхавшись, она добралась до тропинки, что вела через лес к поляне. Там стоял мопед.

Чёрт бы всё побрал!

Ясмин огляделась.

Проклятие, его нет! Неужели угнали?

В отчаянии она метнулась через поляну. Здесь, наверху, ветер задул сильнее, и она подняла воротник парки. Издали виднелось, как в загородном доме фон Коттена горит свет — в нескольких окнах на двух этажах.

Как там Нина? Сколько ещё ударов ей придётся вытерпеть от этого типа?

Где же эта чёртова…?

И тут она увидела мопед — лежал в траве. Видно, ветер опрокинул. С облегчением Ясмин подбежала, подняла машину, сняла противоугонную цепь, надела шлем — Нинин повесила на руль — и вскочила в седло. Завела, прибавила газу, включила передачу и рванула с места под рёв мотора; мерзлая земля полетела из-под колеса.

Через несколько метров она спохватилась, что забыла надеть перчатки, лежавшие в кармане парки, но останавливаться сейчас не хотелось. Окоченевшими пальцами она гнала мопед вниз с холма, вдоль границы участка фон Коттена, мимо главного входа — к шоссе. Сверилась с указателем и помчалась дальше в сторону Лейпцига по дороге, тянувшейся между полей.

Она попыталась вспомнить. Ближайшее селение называлось Витчерсдорф, входило в состав Кётцшау, выглядело ровно так, как звучало, и насчитывало, кажется, сотню жителей. До него было километров пять-шесть, и оттуда дорога сворачивала на северо-восток, к Лейпцигу.

Но Ясмин не собиралась поворачивать. Она остановится там, отыщет трактир, кабак или, на худой конец, позвонит в чью-нибудь дверь. Кто-нибудь да поможет — даст телефон, чтобы позвонить отцу.

После того как жилистый мужчина с угловатым, изрытым оспинами лицом отвесил ей две оплеухи — щёки полыхнули, будто их сунули в огонь, — Нина успела достать его отцовской опасной бритвой. Полоснула по рукаву пиджака и по тыльной стороне кисти.

Он лишь коротко взвыл, тут же выбил лезвие у неё из руки и снова ударил ей в лицо — на этот раз кулаком. Потом кое-как замотал рану полотенцем, схватил Нину за волосы и выволок из ванной.

Спотыкаясь за ним, она молотила руками и ногами куда придётся и заодно пустила трещину по стеклянной витрине с ножами и охотничьими ружьями. Её попыток вырваться он словно не замечал и протащил её вниз по лестнице.

Бедро её на каждой второй ступени врезалось в перила, кожа на голове горела, и наверняка этот ублюдок выдрал у неё не один клок волос. С размаху он швырнул её на пол прихожей, и Нина проехалась по плитке.

— Кристина, это твоя сообщница? — спросил мужчина, которого Нина про себя успела окрестить Сволочью.

Кристина смерила её взглядом сверху вниз.

— В жизни эту шлюху не видела.

— Сейчас всё выясним, — вмешался Рихард фон Коттен.

В руке у него было раскрытое охотничье ружьё; он один за другим вгонял патроны в патронник. Потом защёлкнул стволы и принялся водить ими попеременно то на Нину, то на Кристину.

— Отец, что это значит? — крикнула рыжеволосая.

— Молчи! И с места не двигайся!

Нина с мольбой посмотрела на молодую женщину, но не разглядела на её лице ни тени сочувствия.

Хреновая ситуация.

Рихард фон Коттен на секунду вышел из холла, и Нина услышала его глуховатый голос из соседней комнаты:

— Ужин до особого распоряжения отменяется. Эдвин, отнесите ей только лекарство, а после ступайте вместе с Агатой и сестрой Викторией во флигель для прислуги. И передайте моему шофёру, чтобы был наготове — на случай, если он нам понадобится.

Кристина взглянула на Сволочь.

— Сестра Виктория? Это ещё кто? И что за «она»? Кому Эдвин должен отнести лекарство?

— Всё по порядку! — рыкнул Сволочь и мотнул головой в сторону Нины. — Сначала разберёмся с этой.

Тут вернулся фон Коттен и ткнул пальцем в дочь.

— Стоишь здесь и с места не двигаешься, ясно?

Потом он посмотрел на Сволочь и коротко кивнул на Нину, всё ещё скорчившуюся на полу.

Не говоря ни слова, тот снова схватил её за волосы и потащил за собой.

Через две минуты она лежала в кухне. Сволочь перевернул посреди комнаты тяжёлый обеденный стол вверх ножками, так что они теперь торчали кверху, точно четыре столба.

Нина лежала спиной на изнанке столешницы, руки и ноги раскинуты, как у распятой, запястья и лодыжки притянуты кусками проволоки к ножкам стола. Чем больше она шевелилась, тем глубже проволока врезалась в кожу.

— Старый, но действенный приём допроса из Израиля — когда под рукой нет ничего получше, — заметил Сволочь.

В кухне пахло рыбой и шпинатом. В кастрюле всё ещё что-то побулькивало; Сволочь врубил вытяжку на максимум.

— Чтобы в доме никто не услышал, как ты орёшь, — пояснил он.

Кристины нигде не было видно.

Следом он опустил жалюзи на обоих окнах.

— На всякий случай — чтоб тебя ещё и никто не видел.

Сердце Нины колотилось как сумасшедшее. Она невольно сглотнула.

— Что тебе тут было нужно?

Она постаралась, чтобы голос звучал нахально:

— Думала, в такой халупе можно по-лёгкому деньжат и побрякушек прихватить.

— Стало быть, мелкая воровка?

Нина кивнула, повернула голову и сплюнула кровь — Сволочь, как она теперь поняла, давеча, видимо, расшатал ей передний зуб. Слюна потянулась тонкой нитью из уголка рта.

— И зачем такой хорошенькой девочке столько денег?

Она уставилась в потолок и краем глаза увидела, как в кухню вошёл Рихард фон Коттен со своим ружьём.

— Для бабушки. Она болеет.

— Чушь! — рявкнул Сволочь.

— Ладно, на наркотики, — выдавила Нина, не придумав ничего убедительнее.

— Что ты употребляешь?

Чёрт! Что я употребляю?

— Кристалл-мет… на большее у меня денег нет.

Сволочь опустился рядом с ней на одно колено, сунул ей два пальца в ноздри и рванул голову назад. Нина вскрикнула, попыталась цапнуть зубами пальцы его другой руки, которой он оттягивал ей нижнюю губу, — но не достала.

Через мгновение Сволочь её отпустил.

— Колешься?

Не дожидаясь ответа, он задрал ей парку и свитер до локтя, чтобы взглянуть на сгиб руки. Никаких следов от уколов, разумеется, не было. Как и налёта на зубах.

— Ладно, мисс Лгунья. Ещё раз: что тебе тут было нужно?

Она молчала, и он принялся обшаривать наружные и внутренние карманы её парки.

— Как ты сюда добралась?

— Пешком.

Сволочь ощупал её джинсы и, не найдя ключа зажигания, видимо, всё-таки эту ложь проглотил. Нашёл только мобильник и кошелёк, который наскоро перетряхнул.

— Гляньте-ка: воровка-наркоманка с банковской картой. — Он выпрямился, посмотрел на неё сверху вниз и бросил паспорт ей на грудь. — Нина Хинце… в другой раз лучше оставляй документы дома.

Рихард фон Коттен подошёл и с любопытством оглядел её; ствол ружья смотрел ей прямо в лицо.

— Хинце? Ты дочь Клауса Хинце?

— А кто такой, чёрт побери, этот Клаус Хинце? — выкрикнула она, и душу обожгло: отрекаться от отца было невыносимо.

Сволочь снова склонился над ней, но теперь перевернул её на бок — так, что проволока ещё глубже врезалась в кожу, зато ублюдок добрался до заднего кармана джинсов.

— Там ничего нет, — соврала она.

— Да? А это что? — Сволочь выпрямился, разгладил измятую визитку. — «Вальтер Пуласки, Лейпциг, дежурная криминальная служба».

Он бросил взгляд на фон Коттена. Тот кивнул так, будто давно это предчувствовал.

— В одном из телефонных разговоров вдова Хинце упоминала следователя по фамилии Пуласки. Он беседовал с ней в мотеле, — пояснил он Сволочи и тут же обратился к Нине: — Мне жаль того, что случилось с твоим отцом. Поверь, никто из нас этого не хотел. Так или иначе… — он сочувственно вздохнул, — …ты либо как-то связана с Кристиной, либо — что куда вероятнее — с уголовной полицией. И то и другое не сулит ничего хорошего.

Сволочь кивнул с видом человека, точно знающего, что делать дальше. Он шваркнул мобильник Нины об угол столешницы — телефон развалился пополам, — и вынул сим-карту. Видимо, не желал, чтобы её отследили по сигналу. А затем без замаха ударил носком ботинка ей в рёбра.

Боль прошила грудную клетку, в глазах потемнело, и Нина услышала собственный крик. Больше всего ей хотелось съёжиться, сжаться в комок или хотя бы прижать ладонь к сломанному — или, во всяком случае, треснувшему — ребру, но она лежала, распятая, и не могла шевельнуться. Каждый вдох отзывался резью.

— Второй раз спрашивать не буду! — пригрозил Сволочь. — Итак, что ты слышала?

— Ничего. Я только-только перелезла через окно в ванную.

— Дверь ванной была открыта — значит, ты как минимум побывала в коридоре. Думаю, ты слышала достаточно.

Достаточно — для чего? Чтобы меня убрать?

Именно!

Иначе с чего бы фон Коттену отсылать прислугу? Чтобы никто не видел, что со мной тут вытворяет Сволочь!

К горлу подкатила тошнота. Желудок свело судорогой, и Нина невольно выхаркнула слизь, смешавшуюся с кровью во рту.

Сволочь снова склонился над ней и в одной, ему известной точке вдавил кончик указательного пальца между её рёбер — так, что дыхание перехватило. Боль кислотой поползла от кончиков пальцев ног прямо в мозг — такая, что у неё не хватало воздуха даже на крик. Она едва не намочила штаны.

Через несколько секунд, показавшихся ей вечностью в аду, давление наконец ослабло, и она жадно глотнула воздух. На лбу и висках выступил холодный пот. На запястьях и лодыжках чувствовалась кровь — в приступе боли она, должно быть, выгнулась дугой и рвалась из проволоки.

Через пять минут она выложила Сволочи всё, что успела к этому моменту разузнать. Всё, до последнего слова!

О брюнетке, которая убила пятерых, а напоследок нанесла удар ещё и в свинг-клубе; о каждой подробности разговора, который она подслушала из-за балюстрады. Всё, что было известно Пуласки, — потому что они вели расследование вдвоём, на свой страх и риск. И о том, что пришла сюда, чтобы найти убийцу собственного отца.

Утаила лишь одно: что у Пуласки есть дочь, которая была здесь вместе с ней и знает все подробности. А раз Сволочь так и не спросил про Ясмин, Нина решила, что той всё-таки удалось пробраться через участок к мопеду. Помощь наверняка уже в пути.

Главное — продержаться.

— Кто ещё знает, что ты здесь? — спросил Сволочь.

— Никто! — выдохнула Нина. — Или вы думаете, я настолько идиотка, чтобы выложить в фейсбук, что иду с ножом в виллу — поквитаться с убийцей собственного отца?

Сволочь кивнул. Похоже, в это он поверил.

— А как ты сюда добралась?

— На автобусе. Остаток пути — пешком.

Он выпрямился.

— Вы ей верите? — спросил Рихард фон Коттен.

— Нет. Но сейчас это не важно. Действовать нужно быстро.

Нина услышала, как он выключил конфорку, отодвинул кастрюлю и щёлкнул выключателем вытяжки. Затем оба — он и фон Коттен — вышли из кухни.

Нина с облегчением опустила сведённые от напряжения плечи. Подняла голову, прислушалась. Мужчины ушли в соседнюю комнату.

— Сейчас надо действовать обдуманно, пока всё не всплыло. И я имею в виду — действительно всё! — произнёс Сволочь.

— Знаю. Иного выхода нет — придётся доставить сюда этого Пуласки, — ответил фон Коттен.

В следующий миг там хлопнула дверь. Больше Нина не разобрала ни слова, но заметила, как на кухонном настенном телефоне вспыхнул красный огонёк.

Похоже, набирают один из номеров с визитки Пуласки.

Аппарат висел всего в нескольких метрах — однако дотянуться до него или хоть как-то опрокинуть стол было невозможно. К тому же каждое движение отдавалось болью. Сволочь поработал на совесть.

Через распахнутую дверь кухни ей был виден холл. Мимо проёма крался пожилой мужчина в форме дворецкого: на подносе у него стояли тарелка, стакан с водой и вазочка с одной розой. Он прошёл к лестнице и поднялся наверх.

Нина ещё прикидывала, не окликнуть ли его в надежде, что тот придёт на помощь, — но это было невозможно, не услышь её одновременно и Сволочь, — а дворецкий уже скрылся из виду. Вскоре до неё донёсся гулкий, медленно приближающийся стук каблуков-шпилек.

Она приподняла голову. Цоканье становилось всё ближе. Наконец в кухню вошла рыжеволосая — Кристина.

О боже.

Насколько Нина успела уловить из подслушанного разговора, на самом деле её звали Михаэль и был он сыном фон Коттена.

— Помоги мне, — простонала Нина.

Кристина остановилась в нескольких шагах и взглянула на неё с жалостью.

— Я слышала, как Верман тебя допрашивал. Он зверь. Два года проходил спецподготовку в Тель-Авиве. Ты держалась мужественно, дольше, чем я ожидала. Но рано или поздно ломается каждый.

Нина сжала губы. Не один день она мечтала встретиться с этой женщиной лицом к лицу.

Из-за неё ты здесь.

У неё накопилось столько вопросов — а теперь, когда час наконец настал, она и так знала больше, чем хотела.

— Хочешь знать, почему я это сделала? — спросила Кристина.

Нина мотнула головой.

— Твой отец клеился ко мне в клубе, — всё равно произнесла Кристина. — Хотел переспать со мной!

— Нет!

— Да. И его похоть стоила ему жизни — гораздо раньше, чем планировалось.

— Помоги мне! — взмолилась Нина, которой вдруг стало безразлично всё остальное.

— С радостью бы. — Кристина улыбнулась. — Но ты что, всерьёз думаешь, что я дам тебе шанс перерезать мне горло?

Как будто у меня ещё остался нож.

К тому же старик фон Коттен и его цепной пёс были сейчас угрозой посерьёзнее.

— Когда твой отец только что наставил на тебя ружьё, — сказала Нина, — он не очень-то походил на человека, который тебя просто так отпустит. Нам надо помочь друг другу.

— По принципу… «враг моего врага — мой друг»? — спросила Кристина.

— Именно.

Кристина усмехнулась.

— Прости, девочка. Но друзей у меня нет — ни в лице отца, ни уж тем более в твоём. Поверь, мне тебя действительно жаль. И то, что я сейчас сделаю, удовольствия мне не доставит. Но сделать это придётся.

Нина сглотнула.

Кристина запустила руку в сумочку и достала какой-то предмет. В первое мгновение Нине показалось — губная помада, но «помада» обернулась серебристым стержнем чуть подлиннее. Коротким щелчком кисти Кристина выбросила его на полметра в длину, повернула — и телескопические звенья со щелчком встали на место. Получилось нечто, похожее на рапиру.

— У тебя такое озадаченное лицо, — заметила Кристина.

Нина и впрямь была озадачена. Но не из-за рапиры — из-за другого. Она приподняла голову и поверх плеча Кристины посмотрела в холл.

Там, бесшумно и медленно, по лестнице спускалась пожилая дама с длинными белыми волосами, собранными в узел на затылке. На ней было элегантное вечернее платье кремового цвета.

Это не прислуга, — пронеслось у Нины в голове.

— Эта штука, — продолжала Кристина, не замечая фигуры за спиной, — изначально служила в садомазохистской среде. Этакая металлическая розга — для сумочки доминатрикс. С той лишь разницей, что у этой… — она коснулась кончика, — …дьявольски острое жало.

Нина слушала вполуха. Стараясь не выдать себя, она пыталась смотреть мимо. Словно в замедленной съёмке, дама парила вниз по последним ступеням, ступила на площадку, а затем — на шахматные плиты пола. Босиком.

Она обернулась вполоборота и посмотрела в их сторону. Теперь Нина различала тёмный лак, красные губы, золотые браслеты, нитку жемчуга и неестественно белую кожу.

— Вообще-то всего этого могло и не случиться, — мягко сказала Кристина. — Но ты сама напросилась.

Она шагнула ближе, провела остриём вверх по джинсам и, чуть надавив, вонзила его в кожу чуть ниже пупка.

Нина дёрнулась, уставилась на даму, всё так же беззвучно приближавшуюся, и снова перевела взгляд на Кристину.

— Зачем ты это делаешь? Я же тебе ничего не сделала.

— Верно. И вообще-то ты — забота моего отца… — Кристина посмотрела на неё с сожалением. — Но ты правда думаешь, что я могу оставить тебя в живых с тем, что ты теперь знаешь?

Краем глаза Нина увидела, как женщина — лет пятидесяти, а то и шестидесяти — беззвучно опустила к полу нечто, тянувшееся за ней следом. Шнур или штора-завязка — не разобрать. И инстинкт подсказывал: незнакомка здесь не из-за неё. Иначе не подкрадывалась бы к кухне так тихо.

Нина подняла глаза.

Она здесь из-за тебя, Кристина.

Остриё достигло её шеи, замерло и вошло в мягкую податливую кожу. Нина сглотнула.

К этому моменту незнакомка уже шагнула внутрь, остановилась прямо за спиной Кристины и обеими руками сжимала натянутый шнур от портьеры. Нина видела, как напряглись длинные жилистые мышцы её предплечий и плеч, как шнур впился в тыльную сторону ладоней.

Давление металла на горло усилилось. Нина тщетно пыталась отвернуть голову.

— Это будет быстро, малышка, — прошептала Кристина.

Нина открыла рот, но звука не вышло.

Сказать что-нибудь — или просто смотреть, как седовласая в любую секунду задушит её прямо у меня на глазах? А что потом? Освободит ли она меня от проволок — или следом настанет и мой черёд?

На что ты решишься? — настойчиво твердил паникующий голос в голове.

— Я…

Решение приняли за неё. Кристина, судя по всему, почувствовала, что кто-то стоит за спиной. Она попыталась обернуться — но седовласая с быстротой, какой Нина в ней и заподозрить не могла, накинула ей шнур на шею и затянула с беспощадностью, граничившей с абсолютным безумием.

Лицо незнакомки исказилось в чудовищную гримасу, на шее синими жгутами вздулись вены.

В то же мгновение Кристина широко распахнула глаза. Инстинктивно перехватила телескопический прут и с размаху ткнула им назад, попав женщине в бок. Сталь прошла сквозь плоть и обломилась на одном из соединений.

На кремовом платье немедленно расплылось красное пятно — оно росло и распускалось, точно цветок. Несмотря на боль, которую дама не могла не испытывать, она не дрогнула: всё так же беспощадно тянула концы шнура, пока Кристина с хрипом не осела на колени.

Та рванулась вбок, лягнула назад. Обломок рукояти выпал из её руки. И, выпучив глаза, оглянувшись через плечо и тщетно пытаясь ослабить удавку, она выдавила одно-единственное слово:

— Мама…

— Вам нужно немедленно подключить полицию! — настаивал Фло после того, как Пуласки в очередной раз тщетно попытался дозвониться до дочери.

Пуласки покачал головой.

— Полиция тут бессильна, — возразил он. — Такое дело на медленном огне не подержишь. Придётся поднимать мобильную оперативную группу в Лейпциге и спецназ Саксонии.

— МЕК[68] и СЕК[69]? — переспросил Фло.

— Если Ясмин права, в особняке фон Коттена в Бад-Дюрренберге засел шестикратный убийца.

— Но тогда ведь должна заниматься Саксония-Анхальт?

— Даже если девочек удерживают там, решает место их жительства. Так уж заведено.

— Чего же вы тогда ждёте? — воскликнул Фло.

— Я знаю, отчего вы медлите, — вмешалась Эвелин. — Потому что ваша дочь, скорее всего, тоже в этом доме, верно?

Пуласки кивнул. Лицо у него было пепельно-серым, словно окаменевшим.

— Я не могу рисковать тем, что её или Нину возьмут в заложники или что они угодят под шквальный огонь СЕК, когда те явятся с тяжёлым вооружением. У них «Хэнель CR 223»[70]. Вы хоть раз видели, что творит такое оружие средней дистанции?

— А какая альтернатива? — спросил Фло.

Пуласки глубоко вдохнул и нажал кнопку повторного набора.

— Как только я буду знать, что обе девочки вне опасности, спецназ, по мне, может хоть в щепки разнести этот особняк, но пока…

Он ждал ответа Ясмин, но снова сразу включился автоответчик. С ума можно сойти! Только запись. «Абонент временно недоступен». Тогда он набрал Нину, чей номер тоже хранился у него в телефоне, — с тем же результатом.

Дурной знак.

Похоже, случилось именно то, чего он опасался всё это время. Девчонки, должно быть, повели себя так бестолково, что фон Коттен их вычислил.

— Ладно, ничего не поделаешь, придётся рискнуть.

Сперва он собирался позвонить прокурору Клеменсу, затем Филипу Коху из земельного управления уголовной полиции Дрездена и в последнюю очередь — своему начальнику Хорсту Фуксу. Но не успел он набрать первый номер, как телефон зазвонил сам.

Незнакомый номер!

Пуласки принял вызов.

— Алло?

— Старший комиссар уголовной полиции Вальтер Пуласки? — осведомился незнакомый голос.

— У аппарата.

— Меня зовут Рихард фон Коттен. Лично мы пока не знакомы, но я наслышан о вас: ведь это вы расследовали смерть моего управляющего Клауса Хинце…

…а твой финансовый директор Торфхофф минувшей ночью скончался у меня на руках, — мысленно закончил Пуласки.

— Чем могу служить, господин фон Коттен? — спросил он, жестом велев Эвелин и Фло молчать, и положил мобильный на стол, включив громкую связь.

— Нина Хинце, дочь покойного, проникла в мой дом.

— И? — Пульс у Пуласки участился. — Обратитесь в ближайший участок или к матери девочки, — блефовал он. — Я на больничном.

— Вообще-то мне следовало бы подать заявление, но, к счастью, никакого ущерба не нанесено. К тому же я хотел бы избавить вдову от лишних переживаний. После трагической гибели Клауса Хинце семья и без того настрадалась.

— И чем же я могу помочь?

— Вы вели это дело и знаете вдову, — сказал фон Коттен. — Лучше всего уладить всё без лишнего шума. Я имею в виду — не привлекая полицию официально! Полагаю, это и в интересах матери Нины. Не могли бы вы подъехать ко мне в загородный дом?

Мысли Пуласки понеслись вскачь. Почему он ни словом не обмолвился о Ясмин? Где же ты, чёрт возьми? И почему не отвечаешь?

— Послушайте, — сухо проговорил Пуласки, стараясь ничем не выдать, насколько он уже в курсе. — У меня, право, есть дела поважнее, чем нянчиться с малолетней взломщицей. Вам бы лучше…

— В интересах вдовы! — перебил его фон Коттен. — Я не стал бы просить об одолжении, будь у меня решение попроще.

Пуласки вздохнул.

— Что ж, хорошо.

— Благодарю, до скорого. Всего доброго!

— Подождите, — окликнул его Пуласки. Ну и хитрая бестия! — А где, собственно, вы живёте? — поинтересовался он, хотя ответ был ему известен.

Наверняка проверка: хочет выяснить, много ли я уже знаю.

Фон Коттен назвал ровно тот адрес загородного дома, который Пуласки уже получил по СМС от дочери.

— Хорошо, буду через три четверти часа.

Пуласки положил трубку.

— Это ловушка, — отозвалась Эвелин первой. — Я знаю Рихарда фон Коттена, а главное — его шефа безопасности Петера Вермана, который наверняка тоже там. От этого человека можно ждать чего угодно.

Пуласки поднял руку.

— Это мне ясно, — буркнул он.

Голос в трубке отнюдь не походил на голос человека, склонного к компромиссам или половинчатым решениям.

В эту минуту телефон зазвонил снова.

Опять незнакомый номер. Но на сей раз другой.

Пуласки ответил и едва успел открыть рот, как услышал голос Ясмин — та сразу затараторила:

— Папа, мне так жаль, ты меня за это возненавидишь, но у меня не было другого выхода, поверь, пожалуйста, мы с Ниной не хотели, мы…

— Дыши глубже! — оборвал он её словесный поток, испытав облегчение оттого, что наконец-то слышит её. — Расскажи всё по порядку, а потом скажи, где ты.

Сквозь слёзы она поведала, что они побывали в доме фон Коттена, что Нину схватили и избил какой-то мужчина — она описала его как жилистого и рябого, — а ей самой удалось вовремя сбежать.

— …и теперь я в гостиной у одной семьи, к которой я постучала в дверь, и они дали мне позвонить.

— Ты там в безопасности?

— Да.

— Как их зовут? И как там обстановка?

— Сейчас это так важно?

— Да, чёрт возьми! Мне нужно знать, не грозит ли тебе там опасность.

— Я у Катрин Кробич и её брата Рене. У них большое хозяйство — двор, амбар, свинарник и пристройка для собак.

Он мысленно всё фиксировал. На языке вертелось так многое: что он в бешенстве, потому что девочки никак не желают его слушать и без конца лезут в опасность, что упрямство Ясмин ему окончательно осточертело. Но сейчас были вещи поважнее, чем в очередной раз отчитывать дочь. Да и положения это уже не изменит.

— Оставайся там, — сказал Пуласки. — Какой точный адрес?

Он услышал, как Ясмин переговаривается с какой-то молодой женщиной.

— Витчерсдорф под Кётчау, дом четырнадцать.

— Хорошо, я отправлю туда патруль местных коллег, они тебя заберут и привезут в мой отдел в Лейпциге.

— А почему ты сам за мной не приедешь?

— Не могу.

— Но я хочу домой… — захныкала она.

Делать этого Пуласки не хотелось, однако было необходимо.

— Дома тебе сейчас небезопасно. Я хочу, чтобы ты поехала с коллегами в отдел. Поняла?

— Да, — выдавила она.

— Хорошо, мне пора.

Он прервал связь.

Эвелин и Фло слышали весь разговор.

— Мужчина, которого описала ваша дочь, — это может быть только Петер Верман, — сказала Эвелин. — Теперь мы знаем наверняка: это ловушка.

Пуласки массировал виски и сосредоточенно думал. В голове постепенно вызревал план.

— Рихард фон Коттен не знает, что вы в Германии и что мы здесь встретились. Это моё преимущество.

Эвелин посмотрела на него скептически.

— Преимущество ничтожное.

— Знаю.

— Что вы, ради всего святого, задумали? — настаивала она. — Вы обязаны вызвать спецназ!

— Вызову. Но даже если прокурор и без судебного решения объявит дело экстренным, тактические подразделения сначала надо инструктировать и привести в готовность. Пока они выдвинутся, пройдёт время. А до тех пор мне нужно что-то предпринять.

— А местная полиция?

— Её бы я послал, будь Рихард фон Коттен в доме один. Но там ещё и этот убийца, переодетый женщиной, — он-то меня и беспокоит больше всего. В свинг-клубе я видел, на что он способен. Он непредсказуем, и я боюсь, что он может сделать с Ниной.

Пуласки поднялся и потянулся за оружием и плечевой кобурой.

Эвелин вскочила.

— Что вы намерены делать?

— Нина в руках фон Коттена. Ждать спецназ слишком рискованно. Я еду один и попробую — пока они не подоспеют — уладить всё по-своему.

— Рихарду фон Коттену есть что терять. Действительно всё! — предостерегла его Эвелин. — На кону его корпоративная империя и будущее всего семейного клана. Он не задумываясь устранит и Нину, и вас, если потребуется. Неужели эта девочка для вас настолько важна, что вы готовы рискнуть ради неё жизнью?

Пуласки вспомнил покойную жену и последние десять лет — без помощи Нины они с Ясмин никогда не пережили бы их как полноценная семья. К тому же он обещал Нине раскрыть убийство её отца. А в том, что она сейчас оказалась в этой ситуации, отчасти винил и себя.

— Да, настолько.

— Но ведь полиция могла бы…

— Стоит фон Коттену или Верману заметить, что к их участку приближается хоть один полицейский, — ситуация выйдет из-под контроля, и с Ниной что-нибудь случится.

— Тогда позвольте хотя бы мне поехать с вами, — предложил Фло.

— Не обижайтесь, но вы — стажёр в адвокатуре.

— Верно, но я окончил и полицейскую школу. Буду незаметно держаться в стороне. Прикрытие — пока не подоспеет СЕК. Рихард фон Коттен меня знает. Если он меня увидит, я всегда сумею объяснить, что я здесь по делу.

Пуласки глубоко вдохнул.

— Я тоже еду с вами, — решительно заявила Эвелин.

— Это плохая идея.

— О нет! — возразила она. — Я хочу свалить Рихарда фон Коттена, этого подонка. И я это сделаю — всеми доступными средствами.

— Что ж… добро пожаловать в команду.

Пуласки взглянул на часы. Пора было выдвигаться.

Он взялся за телефон и сделал два звонка. Сначала — коллегам в Лейпциге, которым продиктовал адрес семьи Кробич, чтобы те забрали оттуда Ясмин и доставили в отдел. Затем — Филипу Коху, которому предстояло вместе с прокурором Клеменсом поднять и СЕК, и мобильную оперативную группу для штурма в Бад-Дюрренберге.

— Всё ясно, — подтвердил Филип, записав данные. — Перезвоню, как только всё будет готово и спецназ окажется на месте. Но это займёт ещё как минимум час.

— Хорошо, по твоему звонку я передам последние сведения и зелёный свет на штурм, — сказал Пуласки.

Это был его второй запасной вариант.

Он закончил разговор и бросил взгляд на индикатор аккумулятора. Телефон был заряжен почти полностью. В карман брюк он сунул новый ингалятор от астмы.

Теперь уже точно ничто не должно пойти не так.

На всякий случай он надел пуленепробиваемый кевларовый жилет, который много лет без дела провисел у него в шкафу, поверх затянул кобуру, подтянул ремни. Затем проверил полный магазин своего «Вальтера ППК» и накинул куртку.

— Готовы?

Эвелин и Фло кивнули.

Вместе они вышли из квартиры.

С ужасом Нина смотрела, как Кристина оседает рядом с ней на пол, хрипит, ловя ртом воздух, и шарит ладонью по плитке в поисках обломанной трости — чтобы защититься.

— Мама… — выдавила она и всё-таки нащупала рукоять, но женщина ловко увернулась от удара.

— Да? — Пальцы сдавили сильнее. Взгляд её потемнел. — Я услышала твой голос и вышла из комнаты. Только ради тебя, Кристина. А мне-то казалось, что я покончила с этим много лет назад… Но ты, выходит, выросла во взрослую женщину, — процедила она сквозь зубы. — Лучше, если тебя не станет. Я никогда тебя не хотела. Никогда! Слышишь? Ты всегда стояла между мной и…

Взгляд её сорвался, поплыл, помутнел до безумия.

Кристина закатила глаза, рот её тщетно ловил воздух, язык вывалился, посинел и обмяк.

— Всё будет хорошо, моя маленькая…

Кристина окончательно сползла на пол, и рукоять шпаги вновь со звоном ударилась о плитку. Для Нины — слишком далеко, не дотянуться.

Она смотрела на Кристину и не могла понять — мертва та или просто без сознания. Рыжий парик съехал набок, и обнажившаяся лысина странно, резко спорила с длинными ресницами.

Женщина и сама растерянно уставилась на эту лысину, выпустила Кристину, подняла глаза — и встретилась взглядом с Ниной.

— Ты — моя дочь?

— Что? Я? Нет! — крикнула Нина. — Развяжите меня! Пожалуйста!

Женщина на четвереньках поползла к ней, и кровь из раны на боку тянулась следом липкой тёмно-красной полосой. Несколько прядей выбились из узла и упали ей на лицо. Она сдула их в сторону.

— Развяжете меня? — снова попросила Нина — тише и не так уверенно.

А разумно ли вообще было её окликать, тянуть к себе её внимание? По правде говоря, не похоже, что она собирается её освобождать.

Та уже шарила по полу, ища рукоять обломанной шпаги.

— На помощь! — внезапно заорала Нина. — Помогите!

В ту же секунду дверь в соседнее помещение распахнулась, и в кухню ворвался Верман. Он окинул взглядом сцену, и у него вырвалось громкое:

— Чёрт!

Он схватил беловолосую женщину сзади и оттащил её прочь.

— Что вы натворили?! — рявкнул он, но та лишь смотрела на него растерянно.

— Я сейчас уведу вас отсюда.

Верман подхватил её на руки, поднял и осторожно вынес из кухни.

По пути взгляд женщины упал на Рихарда фон Коттена, стоявшего в дверном проёме и наблюдавшего за тем, что разыгрывалось перед ним.

— Ты здесь? — выдохнула она удивлённо.

Когда Верман пронёс её мимо хозяина дома, она коснулась его виска и нежно провела рукой по его волосам.

— Как бы я хотела, чтобы ты остался со мной. Теперь, когда детей больше нет, мы могли бы наконец вдвоём…

Лицо её внезапно исказилось.

— Зачем ты меня уносишь? Останься со мной! — выплюнула она и попыталась расцарапать Верману лицо ногтями.

— Отнесите её наверх! — приказал фон Коттен, и Верман скрылся в направлении лестницы.

В следующее мгновение фон Коттен опустился на колени возле Кристины, обхватил её голову ладонями и пальцами нащупал сонную артерию.

— Она мертва? — спросила Нина.

— Заткни пасть, дрянь! — не оборачиваясь, прорычал он.

Потом вскинул голову:

— Верман! — заорал он. — Помогите мне!

Нина увидела, как в фойе Верман передаёт беловолосую женщину на руки какому-то мужчине, словно из ниоткуда возникшему рядом. Дворецкий ещё раньше ушёл наверх с подносом, так что это был, по всей видимости, шофёр.

— Пусть Агата займётся раной. И пришлите сюда сестру Викторию! Живо! — распорядился Верман.

Пока мужчина принимал женщину и нёс её наверх, Верман уже мчался обратно в кухню.

В происходящем было что-то сюрреалистическое. Похоже, кроме Нины, в этом доме никого ничего не удивляло.

Какая больная, изломанная семья!

— Пульса нет! — крикнул фон Коттен.

Верман одним рывком разорвал на Кристине чёрное платье. Нина увидела, что та носит пуш-ап с вкладышами — и всё же под ним угадывались маленькие, едва намеченные груди.

Верман принялся за непрямой массаж сердца, а после доброго десятка нажатий сделал Кристине искусственное дыхание.

В этот момент в кухню торопливо вошла пожилая женщина в белом сестринском халате, с медицинским саквояжем в руке. В первую секунду она отпрянула, но тут же спокойно оценила обстановку.

— Продолжайте точно в этом ритме! — обратилась она к Верману с едва уловимым, как показалось Нине, австрийским выговором.

Нина вздрогнула, услышав хруст ломающегося ребра.

Сестра Виктория опустилась на колени рядом с Верманом и раскрыла саквояж.

— Очень хорошо — продолжайте!

По всему было видно: Верман занимался этим не впервые.

— Как моя жена в таком состоянии вообще могла выйти из своей комнаты? — набросился на сестру фон Коттен. — Её ведь уже много лет держат на антипсихотиках.

— Я только что была наверху и обыскала её комнату, — ответила Виктория. — Похоже, она уже несколько месяцев не принимает лекарств — таблетки тайком прятала в чехле матраса.

— Но как она выбралась?

Виктория порылась в саквояже.

— Скорее всего, подмешала их и свои препараты от давления в бутылку вина и так отключила Эдвина, когда тот пришёл с её лекарством. Он никогда не отказывался от стаканчика.

— Чёрт побери, вы должны были это заметить! — Он застонал. — Что с Эдвином?

— Боюсь, доза оказалась слишком велика. Он мёртв.

Фон Коттен скрипнул зубами.

— Он проработал у меня почти тридцать лет.

Верман, продолжавший массировать Кристине грудную клетку, на мгновение поднял глаза.

— Нам ведь не впервой заметать такие следы, — выдохнул он.

— Да, но сейчас всё несколько выходит из-под контроля. — Голос фон Коттена прозвучал напряжённо. Он мельком взглянул на Нину, и та, с бешено колотящимся сердцем, тут же снова уставилась в потолок. — Надо было отдать Лилиану правосудию.

— А кто тогда мог подумать, что нам удастся убрать её через инсценированное самоубийство? — напомнил Верман. — И с этим тоже справимся.

— Я тоже в этом уверена, господин фон Коттен, — добавила Виктория, набирая шприц. — Мы все в одной лодке.

Она надавила на поршень, пока из иглы не брызнула жидкость.

— Пульс?

Верман оторвался от груди Кристины и пощупал артерию.

— Нет.

— Можете остановиться, реанимация уже бессмысленна, — сказала Виктория.

— Что будем делать? — воскликнул фон Коттен.

— Наши возможности здесь ограничены. Попробую адреналин. Чем дольше мы тянем, тем меньше шансов её вернуть.

Виктория провела пальцами по шее Кристины и задержалась в одной точке.

— Чёрт, — выругалась она.

— Что? — крикнул фон Коттен.

— Сердце остановилось, кровотока нет. Вены спались — но я всё равно попытаюсь.

Она ввела иглу и продавила поршень.

— Качайте дальше! — велела она Верману.

Тот снова взялся за массаж. Виктория тем временем приподняла Кристине ноги.

— Сильнее! Адреналин должен пройти.

Секунды тянулись. Нина, слышавшая каждое слово, тихо сглотнула, не отрывая глаз от потолка, и старалась держаться как можно незаметнее. Больше всего ей хотелось телепортироваться куда-нибудь подальше или просто раствориться в воздухе.

Чутьём она давно понимала: после всего, что увидела и услышала, живой из этого дома уже не выйдет.

— Стоп! — крикнула наконец Виктория, снова нащупав артерию Кристины. — Есть пульс!

Верман отпустил её, откинулся назад и вытер пот со лба.

Теперь и Нина увидела, что Кристина снова дышит. Грудь её чуть приподнималась и опадала, но в сознание она, похоже, не пришла. Виктория вытащила шприц и протёрла место укола салфеткой, разящей спиртом.

— Отнесите её наверх! — распорядился фон Коттен.

Не говоря ни слова, Верман поднял девушку и понёс её из кухни к лестнице.

Фон Коттен пошёл следом, но остановился в фойе. Он промокнул лоб платком, поправил причёску и одежду, взглянул на часы.

— Ещё пятнадцать минут — и он будет здесь, — крикнул он вслед Верману. — Подготовьте всё, как условились.

— Слушаюсь, — прогремело сверху.

— Виктория! — позвал теперь фон Коттен в кухню. — Поднимитесь тоже наверх и займитесь моей женой. У неё колотая рана в боку, она потеряла много крови.

— Разумеется — одну минуту.

Виктория уложила всё обратно в саквояж.

Фон Коттен исчез из поля зрения Нины. Слышно было, как он проходит через холл, а в следующее мгновение где-то хлопнула дверь.

Тогда Нина подняла голову и посмотрела на сестру Викторию, которая как раз выпрямилась. Та выглядела не только знающей своё дело, но и вполне здравомыслящей.

Уж с ней-то наверняка можно поговорить как с нормальным человеком.

— Развяжите меня, пожалуйста, — взмолилась Нина.

Виктория сунула руку в карман халата, что-то оттуда достала и склонилась над пленницей. Взгляд её сделался ледяным.

— Кто бы ты ни была — заткнись, — обронила она и затолкала Нине в рот марлевый бинт.

Пуласки добрался до владений Рихарда фон Коттена, на секунду притормозил у ворот, чтобы выпустить Эвелин и Фло, и въехал на территорию виллы. Те двое должны были дождаться спецназ у ограды и при необходимости вступить в дело — если он позвонит.

Он припарковал «шкоду» рядом с «роллс-ройсом» фон Коттена и вышел. Приставив ладонь козырьком, заглянул в боковое окно лимузина. Машина — с иголочки, пробег наверняка ничтожный. Отделка высшего класса. На плечиках висел пиджак, на приборной панели подмигивало несколько лампочек.

Пуласки отошёл от автомобиля, поднялся по ступеням к парадной двери и позвонил. Не прошло и полминуты, как ему открыли. Рихарда фон Коттена он узнал сразу — по снимку, который видел в ноутбуке Ясмин.

— Господин фон Коттен?

— Да. — Хозяин протянул руку. — А вы, должно быть, Вальтер Пуласки, не так ли? Мне следовало бы позвонить вам заранее, но вы, очевидно, уже были в пути. Случилось нечто непредвиденное.

Что именно? Ты уже убрал Нину с дороги?

— А именно?

— Девочка сбежала, — пояснил фон Коттен. — Укусила моего секретаря за руку, вырвалась и удрала.

— Куда? — Пуласки заглянул в дом. — По дороге сюда мне никто не попадался.

— За дом, через участок — на север.

— Не к шоссе? — удивился Пуласки.

— Там мы настигли бы её на машине и без труда заметили в свете фар. Но малышка оказалась хитрее — рванула через холм к лесному озеру. У моего секретаря, господина Вермана, есть фонарь. Он как раз собирался идти на поиски.

Фон Коттен вздохнул.

— При таком обширном участке и подобных морозах она запросто заблудится и замёрзнет. Я, увы, неважный ходок, и буду вам очень признателен, если согласитесь сопроводить моего секретаря.

Вот, значит, как вы это задумали.

Пуласки поднял глаза к небу и кивнул:

— Хорошо.

Ночь стояла лютая, звёздная; полумесяц высоко в зените худо-бедно подсвечивал окрестности. Возможно, удобный случай разобраться с Верманом с глазу на глаз.

Фон Коттен посторонился, и мимо него на улицу шагнул мужчина примерно одних с Пуласки лет. Тот самый — с изрытым оспинами лицом, которого описывала Ясмин. Рука у него и правда была забинтована, на голове — вязаная шапка, на ногах — крепкие ботинки, поверх — утеплённая ветровка. Он попытался изобразить дружелюбную улыбку, но та не задалась.

Если ты обычный секретарь, то я — самая востребованная модель нижнего белья в Германии.

Верман прошёл мимо и по-приятельски хлопнул его по плечу.

— Спасибо, что составите мне компанию. Идёмте.

Он включил фонарь и двинулся первым. Пуласки последовал за ним. Дорожка огибала дом. На задах, ещё не доходя до тропы к лесному озеру, он чуть не споткнулся о приставную лестницу, валявшуюся посреди лужайки.

Достав из кармана куртки телефон, он включил фонарик, чтобы тоже подсветить путь к холму. Незаметно нажал кнопку быстрого набора — заготовку, сделанную ещё в машине. Выждал несколько секунд и обратился к спутнику:

— Если Нина Хинце действительно ушла через холм к лесному озеру, как вы с господином фон Коттеном предполагаете, нам, пожалуй, стоит погасить фонари. Иначе она нас заметит — и тогда мы её ни за что не найдём.

— Дельная мысль, — буркнул Верман и щёлкнул выключателем.

Пуласки оборвал тайный звонок и тоже погасил фонарик. Этого хватит. Теперь Эвелин знает, куда я отправился.

Тропа уходила в небольшой подъём — к холму, за которым лежало озеро. Пуласки задыхался всё сильнее и пришёл в себя лишь на гребне.

Здесь, наверху, безжалостно свистел ветер. Он обернулся, прикинуть, как далеко они отошли от дома. Метров четыреста-пятьсот, не меньше. На разных этажах горело семь окон. Вокруг, на обширном участке, — ни единого другого строения.

Тяжело дыша, он шёл за Верманом. Приходилось ловить воздух ртом — нос уже не справлялся. Холод вонзался в лёгкие болезненными иглами. И всё же Пуласки подавил желание затянуться из ингалятора. Верману незачем знать, что я не в форме.

Берег приближался. Озёрная гладь поблёскивала под луной. Дальше темнел лес. Посреди озера, как ему показалось, виднелась вмёрзшая в лёд гребная лодка.

Верман дошёл до широкого деревянного мостка, уходившего на несколько метров над водой, и остановился. Пуласки тоже встал.

— Уф-ф, как же я взмок. — Он расстегнул куртку. — Может, разделимся? Я возьму левый берег, вы — правый. — Он кивнул в сторону леса.

Верман коротко обернулся:

— Хорошая мысль…

В тот же миг Пуласки выхватил из кобуры пистолет, на ходу дослал патрон и навёл ствол на спутника.

— Не двигаться. Где Нина?

Верман поднял руки:

— Это что ещё такое?

— Вы прекрасно знаете! Что вы со мной собирались здесь сделать? Пристрелить и закопать в лесу?

— Нет, вообще-то я собирался пригласить вас на интимное свидание.

— Что?

На долю секунды Пуласки опешил настолько, что упустил мгновение.

Движения Вермана были точны и молниеносны. Одновременно с двух сторон он ударил по запястью и по тыльной стороне ладони — пистолет вылетел из руки, по высокой дуге шлёпнулся на лёд и заскользил по поверхности озера.

Пуласки ещё не успел опомниться, как нога Вермана сбоку коротко ударила его под коленку — и он со стоном осел на землю. Следующий удар пришёлся в горло.

Дыхание оборвалось.

Чёрт! Я не могу дышать!

Когда сквозь пелену слёз взгляд снова обрёл резкость, вернулось и дыхание. Жадно хрипя, Пуласки ловил воздух и ощупывал шею. Мерзавец вонзил вытянутые пальцы сбоку, за гортань, глубоко в горло, — и Пуласки не удивился бы, обнаружив там сейчас зияющую дыру.

— Ни слова! — предупредил Верман, даже не запыхавшись.

Теперь в его руке был пистолет, нацеленный на Пуласки. Насколько тот мог различить в лунном свете, оружие крупнокалиберное и с глушителем. В другой руке Верман держал прибор — тот потрескивал, пока его проводили вдоль тела.

— Я без проводов.

— Вижу. Ни бодикамеры, ни микрофона.

Верман убрал устройство и отступил на шаг.

— Вы мне чуть гортань не раздавили, — прохрипел Пуласки.

— Израильская техника, — невозмутимо пояснил Верман. — Парализует дыхательный рефлекс. Очень эффективно. От следующего удара вы задохнётесь.

— Очаровательно.

— Я знал, что вы пойдёте в наступление.

— И откуда же? — каркнул Пуласки. — Ясновидение?

— Я не зря похлопал вас по плечу. Нащупал плечевую часть и задумался: зачем человеку вроде вас, приехавшему якобы просто забрать девочку, бронежилет?

— Я мог только что вернуться с задания.

— В дежурной криминальной службе? В вашем возрасте? К тому же вы сами обмолвились, что на больничном.

Очко в твою пользу.

— И что теперь? — выдохнул Пуласки.

— Лезете в карман куртки и достаёте телефон. Медленно. Двумя пальцами. И швыряете как можно дальше на лёд.

Верман включил фонарь — луч ударил в глаза.

Пуласки зажмурился и подчинился. О том, чтобы нажать хоть какую-нибудь кнопку, не могло быть и речи: в свете фонаря каждое его движение было как на ладони.

— А теперь — бросайте!

Прикрыв глаза ладонью от слепящего луча, Пуласки другой рукой швырнул телефон прочь. В нескольких метрах тот с глухим стуком ударился о лёд и заскользил по озеру.

— Хотите вернуть телефон и пистолет? — насмешливо спросил Верман. — Озеро встало неделю назад. Должно бы выдержать ваш вес.

— Ни за что — на дворе середина марта.

— Без капли риска и удовольствия никакого. Я даю вам шанс. Попробуйте. До конца мостка — шагом! — скомандовал Верман.

— Спецназ будет здесь с минуты на минуту. Вам всё равно конец.

— Это уж мой риск. Так что вперёд. Либо оружие и телефон — либо пуля прямо сейчас.

Он направил ствол ему в ногу.

Пуласки поднялся и пошёл по обледенелым доскам к концу мостка. Из воды торчала металлическая лесенка. Он вцепился в холодные перила и спустился на две ступеньки. Под подошвой ощутил лёд.

Осторожно перенёс на него вес. Лёд коротко хрустнул — и выдержал. Тогда он опустил рядом вторую ногу и отпустил перила. Лёд действительно держал. Вопрос только — долго ли.

— А теперь — вперёд! — крикнул Верман с берега.

Чем дальше Пуласки уходил от берега к середине озера, тем меньше становились шансы Вермана попасть. Однако у того, кто наносит такие удары и обладает такой реакцией, наверняка хватит мастерства попасть и с этого расстояния. На сей счёт Пуласки не обольщался.

Лучше думай. Что выбираешь — телефон или оружие? Одно лежит, надо полагать, слева, другое — справа.

Он осторожно нащупывал путь по светлой плоскости впереди, стараясь равномерно ставить ступни, и слушал, как ледяной покров поскрипывает и потрескивает.

Но куда теперь?

В темноте он не различал ни пистолета, ни телефона.

И тут аппарат вдруг пискнул. Дисплей засветился метрах в десяти, прямо на льду. Похоже, телефон пережил падение. Скорее всего, Филипп Кох — хочет доложить, что спецназ прибыл в Бад-Дюрренберг и, готовый к штурму, ждёт только моего сигнала.

Значит, к телефону.

Пуласки сменил направление. Лёд под ногами был гладкий, словно зеркало; размахивая руками для равновесия, он заскользил по поверхности.

Ещё восемь метров.

Телефон замолчал.

Ещё семь.

Аппарат снова зажужжал. Видимо, Филипп прислал эсэмэс. «Штурм?»

Да, чёрт побери!

Ещё пять.

Дисплей погас, но место Пуласки уже запомнил.

Ещё четыре.

Внутри всё сжималось в ожидании выстрела и пули в затылке, — однако ничего не происходило.

Ещё три.

— Стоп! — внезапно крикнул Верман. — Развернуться!

Голос донёсся словно издалека.

Пуласки медленно развернулся на льду. Даже здесь, далеко от берега, лёд по-прежнему держал, и стоял Пуласки уже увереннее. К тому же между ним и Верманом пролегло порядочное расстояние, а из-за кевларового жилета целиться пришлось бы в голову — для прицельного выстрела понадобилась бы редкая точность. В такой темноте — почти невозможно.

И тут хлопнул приглушённый выстрел.

Пуласки инстинктивно рухнул на лёд. Он услышал, как пуля впилась в лёд в метре от него. На четвереньках он пополз к телефону.

Хлопнули второй и третий выстрелы. Пули снова ушли в лёд.

Почему Верман вообще отпустил меня так далеко от берега?

Потому что здесь достаточно глубоко.

И тогда замысел Вермана предстал перед ним во всей своей коварной отчётливости. Ну конечно. Он стреляет вовсе не в меня — нарочно мимо. По льду.

Вокруг Пуласки затрещало, поползли глубокие трещины. А затем ледяная вода хлынула ему на ладони и колени.

Фло подышал на ладони и потопал ногами, пытаясь согреться.

Эвелин всматривалась в дом.

— Смотри. Он даже не заходит.

Фло встал рядом, и вдвоём они уставились сквозь живую изгородь на особняк. После короткого разговора во дворе вспыхнул фонарик, и Пуласки двинулся за каким-то мужчиной к задней стороне дома.

— Что они там делают? — прошептал Фло.

В этот миг у Эвелин зазвонил мобильный.

— Пуласки, — сказала она и приняла вызов.

Фло прижался к ней и подставил ухо.

«…Если Нина Хинце и впрямь рванула через холм к лесному озеру, как вы и господин фон Коттен предполагаете…» — донёсся голос Пуласки.

Через несколько секунд связь оборвалась.

— Это знак, — выдохнул Фло. — Хватит торчать здесь без толку. Я иду внутрь. Оставайся.

— Нет! — прошептала Эвелин. — А Михаэль Коттен?

— С ним я разберусь.

— А если нет? — крикнула она, но было уже поздно.

Фло протиснулся сквозь изгородь и побежал через лужайку. Чертыхаясь, Эвелин кинулась следом.

Пока они мчались по участку, освещение на площадке перед домом, где стояли «Роллс-Ройс» фон Коттена и машина Пуласки, погасло. Но едва, задыхаясь, они добрались до ступеней парадного входа, датчик движения снова включил свет.

— Мы же договорились держаться в стороне, — прошипела Эвелин, юркнув за колонну на случай, если дверь распахнётся. — Как подстраховка!

— Ты сама слышала Пуласки. Вермана нет. Значит, в доме только двое фон Коттенов. Заходим и забираем девочку. Он бы поступил так же.

— Безумие. Не могут же они быть там одни.

— Сейчас и проверим.

Фло нажал на ручку. Заперто.

— Тогда хоть пойдём за Пуласки, — предложила Эвелин.

— Он полицейский, сам о себе позаботится. А у нас, может, минуты до того, как они вернутся.

Фло огляделся, заметил цветочный горшок с отцветшими морозниками и принялся рыться в земле.

— Ты что, всерьёз думаешь, будто фон Коттен прячет здесь запасной ключ?

— Нет, — отозвался он, поднимая измазанную руку. — Искал проволоку.

Он распрямил проволочку с пластиковой биркой и сунул оба конца в скважину. Через несколько секунд сдался.

— Сейф-замок этим не вскроешь.

— Тогда уходим! — настаивала Эвелин.

Из дома доносились голоса, гулко отдававшиеся, словно в просторном холле. Одновременно с торца по гравию заскрипели шаги, и луч фонарика заскользил по траве.

Кто-то идёт!

Только не Пуласки — он же сказал, что они направляются к озеру.

Эвелин и Фло метнулись за угол с другой стороны дома, в темноту. Фло двинулся дальше вдоль стены. Лишь изредка из окна на сад падал столб света. Они миновали тачку и лестницу, брошенную прямо в траве.

У стены обнаружился деревянный короб с откидной створкой, ведущей в подвал. Не успела Эвелин толком разглядеть его, как Фло уже опустился на колени, нащупал цепь и нашёл висячий замок.

— А этот должен поддаться.

Он снова поковырялся проволокой — и замок щёлкнул. Фло вытянул цепь из ручек.

— Тише, — шепнула Эвелин и выглянула за угол.

Луч фонаря приближался.

Фло приподнял одну из створок и посветил телефоном в чёрный проём.

— Угольный лоток.

— Ты первый. И быстро, — сказала Эвелин, придерживая дверцу и подсвечивая экраном телефона.

Фло сел на металлический жёлоб и съехал вниз. Спуск оказался коротким, метра полтора.

— Всё чисто, — шёпотом донеслось снизу.

Эвелин скользнула за ним, но, понемногу опускаясь, осторожно прикрыла над собой створку — чтобы тот, кто вот-вот завернёт за угол, не сразу заметил их след.

Внизу Фло протянул руку.

— Цела?

— Да, — шепнула она.

В подвале пахло углём и спёртой духотой. И было жарко. Фло провёл лучом по стенам. Котельная, как в старинных господских домах. Около трёх метров в высоту. В углу громоздились десятки пустых поддонов, у противоположной стены стояла большая печь, и сквозь её щели пробивался отсвет полыхающего огня.

Эвелин расстегнула пальто.

— Выход там, — Фло посветил на дверь.

Они осторожно пробрались через помещение, по полу которого валялись щепки и всякий хлам. Фло приоткрыл дверь и выглянул.

За ней тянулся коридор: голые стены, цементная стяжка, по потолку — кабели и оголённые трубы отопления. С верхней лестничной площадки падал слабый отблеск.

— Туда, — шепнул Фло.

Он пошёл впереди, Эвелин — за ним. Лестница вела наверх долго и круто. Наконец они остановились перед дверью, из-под которой пробивался яркий свет.

— И что теперь? — выдохнула Эвелин.

Фло прижался ухом к двери и замер.

— Слышу фон Коттена… — прошептал он. — Говорит с женщиной… о другой женщине… о своей жене!

Фло озадаченно глянул на Эвелин, покачал головой и снова приник к двери.

— Похоже, поднимается на второй этаж… голос уходит.

Он положил руку на ручку и нажал.

Оба затаили дыхание, когда Фло медленно потянул дверь на себя. Свет хлынул в лестничный проём.

Эвелин закусила губу, ожидая, что петли вот-вот пронзительно завизжат, — но ничего не случилось. Когда щель стала достаточно широкой, Фло просунул голову.

— Прихожая, — шепнул он так тихо, что Эвелин едва расслышала.

И протиснулся наружу. Она шагнула следом.

Они оказались под изогнутой широкой лестницей, ведущей на второй этаж, — той самой, по которой только что, видимо, поднялся фон Коттен. Во всяком случае, сверху доносились приглушённые голоса. Рихарда фон Коттена и какой-то женщины.

Эвелин замерла, когда её взгляд упал на шахматный узор плитки. Она дёрнула Фло за рукав и молча указала вниз.

Кровавый след!

Он тянулся из помещения, похожего на кухню, наискось через холл к ступеням.

Бесшумно ступая, Эвелин вышла на середину холла и, проходя под люстрой, посмотрела наверх. На балюстраде, к счастью, никого. Она быстро двинулась по следу, и тот действительно уводил в кухню. То, что она там увидела, заставило её отпрянуть.

На полу — на спине, на перевёрнутом столе — лежала молодая девушка. Руки и ноги разведены и притянуты к ножкам. Лицо в крови, щёки распухли, во рту кляп. Она приподняла голову и испуганно взглянула на Эвелин, но та сразу же знаком велела ей молчать.

Жестом подозвав Фло, Эвелин юркнула на кухню. Он скользнул за ней.

— Господи… — вырвалось у Фло, когда он увидел окровавленные запястья и щиколотки девушки, перетянутые садовой проволокой — той самой, какой обычно подвязывают цветы.

Эвелин наклонилась к ней.

— Нина, верно? Мы друзья Вальтера Пуласки, — шепнула она.

Сколько вопросов было в этом взгляде…

Но Эвелин жестом снова заставила её молчать.

— Ясмин в безопасности. Только ни звука.

И вытащила тряпичный кляп. Нина несколько раз сглотнула, но мужественно сдержалась.

Тем временем Фло разогнул концы проволоки и освободил Нине ноги — и тут сверху раздались голоса. Он быстро переместился и принялся разматывать проволоку на запястье.

— Прости, — шепнул он, когда Нина мучительно поморщилась.

Стиснув зубы, она прошептала:

— Снаружи парень по имени Верман. И кто-то ещё вышел — наверное, шофёр. Но наверху Рихард фон Коттен, его жена и медсестра.

— Жена? — растерянно переспросила Эвелин. — А Михаэль?

— Та самая «жена», что на самом деле мужчина? Без сознания. Его тоже унесли наверх…

Эвелин кивнула и зажала ей рот ладонью. Затем размотала с Нины последний виток.

Фло помог девушке подняться на дрожащие ноги и поддержал, когда она с болезненной гримасой втянула воздух и схватилась за рёбра.

— Два варианта, — беззвучно произнёс он одними губами и кивнул на окно. — Туда или через подвал?

— Подвал, — ответила Эвелин.

«Ладно», — кивнул в ответ Фло и повёл Нину к выходу. Они шли первыми, Эвелин — следом. На этот раз не через холл, а вдоль стены, под лестницей, к двери в подвал.

Сердце Эвелин невольно зачастило, когда сверху послышались шаги. Кто-то спускался.

Кем бы он ни был, он мгновенно заметит две вещи: что они застряли между кухней и спуском в подвал, где негде укрыться, — и что на полу больше нет связанной Нины.

Коротким жестом Эвелин велела Фло поскорее увести девушку. А сама собралась, шагнула в центр холла и подняла взгляд. Сердце забилось бешено — наверху действительно стоял Рихард фон Коттен. В костюме, с охотничьим ружьём, небрежно лежавшим на сгибе локтя.

— Добрый вечер, господин фон Коттен, — громко произнесла она.

Он замер на лестнице и недоверчиво уставился на неё.

— Эвелин Майерс.

Инстинктивно ствол повернулся в её сторону.

— Никто не услышал моего звонка, дверь была открыта — вот я и вошла. Что это вы с ружьём?

Он склонил голову набок, оглядел её и стал спускаться, ступенька за ступенькой, пока не оказался напротив.

— Так-так. Значит, дверь была открыта.

Она кивнула.

— Я хотела ещё раз поговорить с вами — об отстранении Островского, о вашем сыне и об убийстве Йоханна Вульфа, — громко продолжила она. — Я всё ещё должна вам и Хайнриху фон Коттену ответ относительно защиты вашего сына.

Краем глаза она увидела, как Фло и Нина скрылись за дверью подвала.

Похоже, фон Коттен ничего не заметил. Не сводя с Эвелин глаз, он прошёл через холл к парадной двери.

— И ради этого вы проделали долгий путь из Вены?

— С учётом щекотливой ситуации, в которой оказалось моё профессиональное будущее, время и дорожные расходы — дело десятое.

Он дошёл до двери и нажал на ручку. Заперто. Скользнул взглядом по кровавым разводам и снова посмотрел на Эвелин — та сделала вид, будто ничего не замечает.

И тут он понял, что его отвлекают. Резко глянул в кухню — пусто. В то же мгновение приклад прижался к плечу, ствол уставился на Эвелин.

— Где девчонка?

Сердце Эвелин заколотилось.

— Какая девчонка?

— У меня нет времени на игры.

Он прицелился и без колебаний выстрелил ей в ногу — чуть выше колена.

Эвелин почувствовала только укол, но удар был такой силы, что ногу выбило, и она рухнула на пол. В следующий миг пришла боль. Она вскрикнула.

Этот безумец действительно её подстрелил!

— Вы с ума сошли?! — заорала она.

В несколько шагов он оказался рядом и направил ствол ей в живот.

— Это всего лишь малокалиберное ружьё. Но на ближней дистанции — весьма эффективно. Спрашиваю в последний раз: где девчонка?

— Какая девчонка? — выдохнула Эвелин.

На лице фон Коттена мелькнуло сожаление — и он нажал на спуск.

На лютом холоде пальцы Пуласки одеревенели. Брюки и куртка набрякли водой, а дышал он так судорожно, что почти ничего не видел: перед лицом то и дело клубился белый пар.

Телефон!

Аппарат должен был лежать не дальше чем в метре от него.

Снова хлопнул выстрел — и ледяная плита, на которой он распластался, накренилась, треснула под ним пополам, и он боком соскользнул в озеро. Размахивая руками, Пуласки силился удержать голову над водой.

Выбирайся, ты должен выбраться! — билось в висках, пока его не накрыл шок.

Стужа стиснула грудную клетку, заставила кровь застыть в руках и ногах. У самого лица взлетали брызги, и ему померещилось, будто телефон уходит под воду.

Да плевать теперь!

Звонить было уже некому — оставалось только драться за жизнь. Дна под ногами он не нащупывал. Конечно, Верман выбрал это место не случайно: знал, что озеро здесь в несколько метров глубиной.

Окоченевшими пальцами Пуласки попытался дотянуться до края соседней плотной льдины — но её больше не было. Лёд раскрошился и плавал вокруг множеством обломков.

Плыви!

Однако и это не получалось. Куртка, брюки, ботинки, кевларовый жилет тянули вниз, к тому же стесняла плечевая кобура. Сбросить её он не мог. Пальцы потеряли чувствительность и не слушались, мышцы тряслись так неуправляемо, что ему было не выпутаться даже из рукавов, не говоря об остальном. Уцепиться было не за что. А этот ледяной, насквозь сырой воздух совсем не годился для его дыхательных путей — они смыкались всё уже.

Он несколько раз дёрнул ногами, чтобы хотя бы голова оставалась над поверхностью. Но лёгкие были такими, словно уже обратились в лёд. И тут дыхание оборвалось.

Нет! Приступ астмы!

Ингалятор!

Пуласки торопливо сунул руку в карман брюк — и, кажется, нащупал баллончик. Он выдернул его, но при этом невольно замедлил движение ногами и на мгновение ушёл с головой. Над ним сомкнулись волны. Холод вонзался в кожу головы, в лицо, в шею тысячами игл — везде, всюду…

Всё равно бесполезно. Ты не можешь дышать! А если каким-то чудом и доберёшься до берега, тебя там будет ждать Верман — чтобы столкнуть обратно. И так до тех пор, пока ты не утонешь или не замёрзнешь.

И всё же он сжимал ингалятор так, словно это было его последнее спасение. Вынырнув, он по-прежнему не мог сделать вдох, но всё-таки грёб к берегу.

И тут ему почудился выстрел. Не очередной приглушённый хлопок, а глухой удар. Довольно далеко. Возможно, даже из загородного дома. Затем последовал второй — на этот раз отчётливее. Похоже на ружейный.

Охотничье ружьё!

Пуласки попытался отрешиться от всего. От холода, от боли, от деревянной скованности тела — и заставил себя дышать.

Расслабься! Без паники! Вдох! Ты должен дышать!

В лёгкие снова пробился воздух — самую малость, но и этого хватило, чтобы потихоньку продвигаться сквозь искрошенный лёд к берегу.

Когда он поднял голову и стёр воду с глаз, то увидел, как Верман ещё раз коротко взглянул в сторону озера, провёл лучом фонарика по берегу и наклонился — видимо, чтобы собрать гильзы. Потом развернулся и зашагал к дому.

Кто там стрелял? Фон Коттен?

Как бы то ни было, Верман убрался, и Пуласки попробовал плыть кролем. С деревянными, угловатыми движениями он казался самому себе пещерным человеком. Сердце колотилось как сумасшедшее, и думать ясно он уже не мог.

Сколько ещё до остановки сердца?

Он попытался разогнуть пальцы и сжать их в кулак, чтобы разогнать кровь, но ничего не чувствовал. Лёд снова и снова обламывался впереди; наверняка он уже не раз порезался об острые кромки.

И вот наконец одна льдина выдержала. Он вытянул руку, вогнал край баллончика в лёд, а онемевшими, заиндевевшими подушечками другой ладони впился в скользкую поверхность. Медленно потянул туловище наружу.

Ещё полметра! Хотя бы сердце должно оказаться вне воды.

Льдина под ним хрустнула, и он соскользнул назад, но нашёл силы ещё раз оттолкнуться и подтянуться — и торс наконец действительно лёг на лёд.

Теперь — медленно!

Он распластался на льдине, распределяя вес, всадил баллончик в лёд и сантиметр за сантиметром выползал, пока твёрдая опора не оказалась и под бёдрами.

Дальше!

Ещё миг — и он уже целиком лежал снаружи, раскинув руки и ноги.

Получилось!

Обессиленный, он замер, повернув голову набок, и смотрел в кристально-прозрачное ночное небо.

И всё-таки рано радоваться.

Ветер мёл по озеру, и теперь стужа казалась ему даже сильнее, чем в воде.

Лежать нельзя!

Пока куртка и брюки не примёрзли ко льду, он метр за метром, на животе, пополз к берегу. С каждым шагом одежда деревенела всё сильнее.

Наконец он добрался до железной лестницы, спускавшейся с деревянного причала в воду. Короткий взгляд подтвердил: Вермана нигде не видно. На четвереньках Пуласки подобрался к лестнице, ухватился за перекладину и подтянулся.

Помятый ингалятор он по-прежнему сжимал в руке. Поднёс баллончик ко рту, попытался вдохнуть — но кнопка и распылитель замёрзли.

Надо отогреть!

Пуласки засунул баллончик в рот целиком. Тридцать пять градусов температуры тела при сильном переохлаждении. Большего у него не было. Но и этого должно было хватить. В первый миг металл примёрз к нёбу, его передёрнуло, пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем баллончик отлип, — и тогда во рту разлился едкий вкус.

Не обращай внимания! Просто дыши!

Тем временем он с трудом высвободился из куртки. Чем дольше он медлил, тем быстрее одежда превратится в ледяной панцирь, и тогда — смерть от обморожения.

Окоченевшими руками, дрожа всем телом, он принялся возиться с ремнём кобуры. Лёд и впрямь рассёк ему ладони в нескольких местах. Раны зияли, но — видимо, из-за холода — кровоточили не так сильно, как он опасался.

Следом он расстегнул кевларовый жилет. Тот наконец сполз мокрым мешком на землю. Несколько раз Пуласки сжал пальцы в кулак, чувствуя, как натягивается кожа на тыльной стороне ладоней. Затем сорвал с себя и рубашку.

С голым торсом он стоял лицом к ветру, в котором ощущалось градусов десять ниже нуля. И всё же лучше торчать раздетым на ветру, чем замёрзнуть насмерть в мокром, заледеневшем тряпье.

И тут грудь сдавил новый приступ астмы.

Ты выживешь, только если останешься спокойным! Мышцы не должны сводить судорогой!

Он вынул баллончик изо рта, сплюнул едкую слюну, кое-как обтёр распылитель пальцами. Затем поднёс ко рту, нажал и втянул воздух. Со второго нажатия из сопла действительно что-то вырвалось. Глубокий, медленный вдох — и тут же его отпустило.

Дрожа всем телом, Пуласки выпрямился, поднял взгляд и уставился на освещённый загородный дом. Огни в окнах указывали ему дорогу.

Ветер выл. Пуласки тронулся с места. Обхватив руками грудь, он наклонился вперёд, чтобы подставить ветру поменьше тела, и медленными, увязающими шагами двинулся к дому.

Фло вёл Нину за руку — вниз по лестнице, через тёмный коридор. Подсвечивая фонариком на телефоне, он указывал ей путь к котельной и осторожно подталкивал в сторону угольного жёлоба.

— Смотри, никуда не наступи. Выход вон там, впереди.

Вдруг он вздрогнул: где-то наверху грохнул выстрел.

Чёрт!

Он торопливо подтолкнул Нину к жестяному жёлобу.

— Лезь наверх!

— В деревянную дверцу? Она же заперта, — возразила она.

— Уже нет. Я её открыл.

Нина испуганно обернулась.

— А вы со мной не пойдёте?

В доме громыхнул второй выстрел, и Фло снова вздрогнул.

— Нет, мне надо назад. Лезь — и беги к лесу. Только смотри, чтобы Верман тебя не сцапал.

— Хорошо. — Она кивнула, снова прижав ладонь к рёбрам. — Дорогу я знаю.

— Полицию уже вызвали, — добавил он. — Если встретишь патрульную машину — остановишь её. Они тебя укроют.

Она снова кивнула.

— Мне пора! — Он подсадил Нину, и та, цепляясь за край жести, тяжело дыша, поползла вверх.

И тут снаружи раздался лязг цепи.

Нина застыла, а у Фло по спине пробежал холодок. Нет, только не это!

Кто-то несколько раз продёрнул цепь сквозь ручку деревянной створки, и Фло отчётливо услышал, как защёлкнулся замок. Лаз закрыли. Выбраться из этого дома больше негде.

— И что теперь? — выдохнула Нина.

— Слезай и спрячься где-нибудь в подвале. Телефон у тебя есть?

— Нет, уже нет…

Фло сунул ей в руку свой.

— Будешь подсвечивать. И вызови «скорую»! А потом — полицию. Скажешь, где находишься и что слышала выстрелы. Мне пора наверх!

Он развернулся, пересёк комнату, пробежал по коридору и поднялся по ступеням. Приоткрыв дверь, заглянул в холл.

Фон Коттен, эта мразь, стоял с двустволкой на сгибе локтя, склонившись над Эвелин. Та корчилась на полу, обхватив живот. У Фло сжалось сердце.

— С такой пулей в животе вы будете медленно истекать кровью изнутри и в конце концов умрёте, — холодно произнёс фон Коттен. — Скажете, где девчонка? Тогда я вызову «скорую».

— Иди к чёрту… — выдавила Эвелин.

Фло уже собирался броситься на фон Коттена сзади, повалить и отнять ружьё, но в последний миг отпрянул: снаружи в замок входной двери вставили ключ.

Он замер и снова отступил в темноту. Взгляд метался — то на Эвелин, корчившуюся на полу, то на дверь. В дом вошёл мужчина с фонариком. Не Верман.

Этого человека Фло видел впервые, но, судя по форме, перед ним был, шофёр фон Коттена.

— Я же велел вам стоять снаружи и смотреть, не приближается ли кто к участку, — рявкнул фон Коттен.

— Я и смотрел. — Шофёр мельком взглянул на Эвелин, но никак не отозвался на то, что у него на глазах умирает человек. — Никого не видел.

— Тогда что вы тут делаете?

— Когда я приставлял лестницу к стене, заметил, что лаз в угольный подвал открыт. Кто-то снял висячий замок и продёрнул цепь сквозь ручки. Я запер створку и быстро пошёл в дом. Похоже, визит того полицейского был отвлекающим манёвром, чтобы кто-то…

— Какое блестящее умозаключение. — Фон Коттен кивнул в сторону кухни. — Девчонка сбежала. Найдите её. Далеко уйти она не могла. Но сначала перегоните машину Пуласки на заднюю сторону участка.

— Но как мне завести…

— Пять лет тюрьмы — и вы не сумеете замкнуть эту тачку? — рявкнул фон Коттен.

Да уходи же ты наконец! — мысленно поторопил его Фло.

Шофёр наконец вышел, и, едва дверь захлопнулась, Фло резко двинулся вперёд. На последних метрах он уже не пытался ступать бесшумно.

Фон Коттен расслышал за спиной шорох и обернулся, но Фло был уже рядом и ребром ладони ударил его по гортани. Хрипя, фон Коттен рухнул и выронил ружьё. Фло отшвырнул его ногой, и оно с грохотом проехало по плитке.

Затем он склонился над Эвелин и приподнял пропитанные кровью свитер и блузку. Пуля, к счастью, вошла не в середину живота, а сбоку, в бок. Судя по месту попадания, ни брюшная аорта, ни внутренние органы, похоже, не пострадали. Куда больше его тревожила рана на ноге — оттуда хлестало гораздо сильнее.

— Лежи, не вставай, — сказал он. — И не вздумай отключиться. — Он легонько похлопал её по щеке. — «Скорая» уже едет.

С улицы донеслось, как завёлся и отъехал автомобиль. Краем глаза Фло заметил, что в нескольких метрах от него фон Коттен, хрипя, стоит на коленях, держится за горло и косится на ружьё.

— Давай, сделай милость, попробуй дотянуться до ствола, тварь! — рыкнул на него Фло.

Фон Коттен не шевельнулся.

Сверху донёсся какой-то шорох.

Фло поднял голову и увидел двух женщин, замерших у балюстрады лестницы. Маленькая полноватая дама в кухонном фартуке и медсестра в белом халате.

— Виктория, оставайтесь наверху! — прохрипел фон Коттен. — Не смейте ей помогать!

— Ей этого и не нужно. — Фло выдернул из брюк ремень, перетянул бедро Эвелин выше раны и придавил рану основанием ладони. Артерия, скорее всего.

Эвелин попыталась что-то сказать, но он перебил:

— Береги силы. Ты выкарабкаешься. Так, царапина, ничего серьёзного, — намеренно преуменьшил он, хотя штанина уже насквозь пропиталась кровью.

Главное — удержать её в сознании.

— Смотри на меня!

И тут он услышал, как кто-то открывает дверь. Шофёр? Так быстро? Фло обернулся — и в дверном проёме увидел Вермана: в чёрной ветровке, с фонариком в руке, тот стоял на пороге и обводил взглядом холл.

Фло метнулся к тому месту, где валялась двустволка. Верман выронил фонарь и тоже рванул вперёд.

Фло успел схватить ружьё, рывком вскинул, прицелился и нажал на спусковой крючок. Но Верман уже отвёл ствол рукой в сторону. Заряд ушёл в потолок. Фло попытался свалить его ударом по почкам — но не успел даже развернуться: удар пришёлся ему самому. В шею. Тело словно парализовало.

Чёрт! А старик-то не промах.

Ружьё выскользнуло из рук, дышать стало почти нечем. Реакция у Вермана, оказалась такой молниеносной, что Фло только теперь сообразил: тот уже выхватил из-под куртки пистолет и прижимал к его виску ствол с глушителем.

Ну и обделался же ты, Фло.

Он покосился на Эвелин — та перекатилась на бок и теперь сама зажимала ладонью бедро.

Их единственной надеждой оставалась Нина — где-то в подвале. Дай бог, она уже подняла полицию по тревоге. Потому что план Пуласки — дать спецназу «зелёный свет» — судя по всему, провалился.

Если у неё там, внизу, вообще ловит сеть…

Его вдруг затошнило, когда он увидел, как Эвелин с каждой секундой теряет всё больше крови.

Верман сильнее вдавил глушитель в висок Фло.

— Если Вальтер Пуласки сказал правду, то спецназ уже на подходе! — громко произнёс он, мельком взглянув наверх, на балюстраду. — Поэтому сделаем так. Это Флориан Цок, помощник адвоката из Вены. Он настолько одержим идеей раскрыть громкое уголовное дело, что хотел вынудить сестру Бригитту в венском санатории «Нагорски» дать показания. Она сопротивлялась, и тогда он столкнул её с лестницы. Она погибла. Свидетели имеются.

— Бред какой… — прохрипел Фло и покосился на женщин у балюстрады.

Те, однако, не двигались с места.

Фон Коттен между тем поднимался на ноги. Верман же снова обратился к прислуге, повысив голос:

— Флориан Цок добрался и сюда. Вы видели сами: этот молодой человек проник в дом и взял из шкафа одно из охотничьих ружей господина фон Коттена. Он хотел вынудить его сознаться. Но Эвелин Майерс, преданный адвокат сына господина фон Коттена, попыталась его остановить и уговорить сдаться. Она собиралась передать его правосудию — за убийство сестры Бригитты. И тогда он хладнокровно открыл по ней огонь. — Верман посмотрел на Эвелин. — Первый выстрел — в ногу, второй — в живот. Затем он хотел добить её выстрелом в голову, но пуля ушла в потолок.

Фло застонал и взглянул на Эвелин — та стискивала зубы.

— Мне не оставалось ничего другого, кроме как застрелить этого молодого человека в порядке самообороны, — громко продолжал Верман и снова бросил взгляд наверх. — Сестра Виктория пыталась спасти молодую женщину, но было уже поздно. К сожалению, она скончалась от тяжёлых ранений.

Затем Верман повернулся к фон Коттену и понизил голос:

— Вымойте руки и лицо мыльным раствором, а после протрите лимонно-уксусной кислотой — это уберёт оружейное масло и следы пороховой гари. Потом сожгите одежду в печи: частицы капсюльного состава оседают и в ткани.

Фон Коттен кивнул и поднялся наверх.

Верман ослабил давление ствола на висок Фло и отступил на несколько шагов, не сводя с него глаз. Палец лёг на спусковой крючок.

— В Германии глушители запрещены, — пробормотал Фло.

Верман приподнял брови и слегка отпустил курок.

— Спасибо, что напомнил. — Быстрыми движениями он отвинтил глушитель и снова навёл оружие на Фло.

— А Вальтер Пуласки?

— Этот по собственной инициативе вздумал пересечь участок, провалился под лёд и утонул в озере.

— Криминалисты найдут отпечаток вашего ствола у меня на виске.

— Не переживай, малыш. Я и на этот счёт что-нибудь придумаю.

А вот Фло уже не приходило в голову, чем ещё оттянуть смертельный выстрел.

Верман положил палец на спуск.

— Прощай!

Тело Пуласки перешло в аварийный режим: его трясло крупной дрожью, сопротивляясь холоду. На каждом шагу он перебирал пальцами и снова и снова напрягал мышцы, чтобы не переохладиться окончательно.

Наконец он добрался до задней стены дома. Лестница больше не валялась в траве — она стояла, прислонённая к стене, рядом с тачкой, граблями и тяпкой для прополки. Похоже, Верман или кто-то ещё старательно стёр все следы Нининого проникновения.

Пуласки нагнулся, ухватился за рукоять тяпки и, дрожа всем телом, с губами, наверняка уже посиневшими, двинулся к ближайшему углу.

Зубы у него стучали, не подчиняясь ему. Он добрался до фасада виллы, где стоял «роллс-ройс» фон Коттена. А вот его собственной машины здесь больше не было. Верман, должно быть, вскрыл «шкоду» и замкнул зажигание. Скорее всего, перегнал её по улице к задней стороне участка — чтобы всё выглядело так, будто Пуласки самовольно пробрался сюда с тыла, тайком пересёк озеро по льду, попытался залезть в дом — и при этом утонул.

Какая нелепая случайность! Человек, который вопреки приказу начальства решил раскрыть дело в одиночку и пал жертвой собственной самоуверенности. План недурён, отдаю вам должное!

Пуласки, шатаясь, добрёл до лимузина и, тяжело дыша, привалился к водительской двери. Холода металла он уже не чувствовал. Верман, надо думать, как раз шёл пешком к дому.

Это твой шанс!

Пуласки ещё раз глянул на приборную панель «роллс-ройса», чтобы убедиться: модель действительно новая. Потом поднял тяпку и ударил металлическими зубьями по водительскому стеклу. С первого раза — ничего. Машина даже не дрогнула.

В этот миг он заметил мигающий огонёк: что-то пролетело в нескольких метрах над крышей и растворилось в темноте. Разведывательный дрон — скорее всего, спецназ прощупывал местность, ведь на связь Пуласки не выходил. Он проводил аппарат взглядом, но тот не вернулся.

Пуласки замахнулся снова. Лишь на третий удар, сопровождённый яростным криком, стекло разлетелось, и осколки осыпались на водительское сиденье. Тут же взвыла сигнализация — точно сирена.

Как далеко от него спецназ? Очевидно, слишком далеко: услышь коллеги те два выстрела, они бы давно уже примчались. Но здесь не было никого — кроме чёртова дрона, фотографировавшего участок.

Впрочем, поднимать тревогу Пуласки сейчас и не собирался — на уме у него было совсем другое. В каждом современном автомобиле такого класса серийно стоит система eCall[71], и через этот emergency call можно подать сигнал о ДТП даже без телефона. Именно это он и задумал!

Пуласки склонился через выбитое стекло внутрь, нашёл на панели нужный блок и нажал ручную аварийную кнопку. Насколько он знал, данные передавались по GPS-сигналу через антенну на крыше — она же ретранслировала вызов.

Затем, дрожащими пальцами, через мобильный модуль на приборной панели он набрал международный номер экстренной службы — 112. Динамик щёлкнул, и отозвался молодой женский голос.

Пуласки уже собирался назвать своё имя и номер машины, но диспетчер перебила:

— Здравствуйте, господин фон Коттен… только что определила ваши координаты… передала их на пост спасательной службы.

Из-за сирены он разбирал её слова с трудом.

— Вы ранены или зажаты в салоне? — крикнула она.

Просто замёрз и зверски зол, — подумал он.

— Говорит старший комиссар уголовной полиции Вальтер Пуласки! — Ему пришлось почти орать, чтобы перекричать сирену. Зубы стучали от холода. — Немедленно высылайте «скорую» и врача по координатам этой машины. В доме господина фон Коттена была стрельба. Возможно, есть раненые.

Пуласки коротко подышал в кулак, пытаясь согреть пальцы.

— И ещё. Слушайте внимательно! Срочно свяжитесь со старшим комиссаром Филиппом Кохом из земельного управления полиции Дрездена. Передайте ему: «Зелёный свет!»

— Простите? — переспросила она.

Наконец сирена смолкла, и Пуласки смог говорить нормально.

— «Зелёный свет!» Команда спецназу на штурм!

— Поняла. — Диспетчер повторила его последнюю фразу и отключилась.

Пуласки посмотрел на виллу. Никто, разбуженный сиреной, не выскочил наружу. И Вермана нигде не было видно. К тому же он не имел ни малейшего понятия, где сейчас Эвелин и Фло.

Он уже собирался вытащить голову из салона, как вдруг заметил на плечиках за водительским сиденьем пиджак. Бесчувственными пальцами он сорвал его с вешалки, выволок наружу и негнущимися руками влез в рукава. Пиджак сидел чуть тесновато — но какое это имело значение.

Плевать!

Пуласки оторвался от машины и зашагал к дому. Снова. Только на этот раз без табельного оружия, без телефона и без бронежилета.

Зато с дикой, убийственной злостью внутри.

Фло зажмурился и ждал выстрела, ещё цепляясь за надежду, что всё это лишь блеф. Хотя в глубине души понимал: такие, как Верман, не блефуют — они действуют.

Он приоткрыл веки и увидел, что Верман уже готов был спустить курок, когда у самого дома пронзительно завыла автомобильная сигнализация.

— Это моя машина! — крикнул фон Коттен с балюстрады. — Посмотрите, что там!

— Лежи и не дёргайся! — рявкнул Верман, в два шага оказался возле Фло и обрушил ему рукоятку пистолета на висок. Аккурат туда, где до этого глушитель оставил вдавленный след.

У Фло закружилась голова, в глазах поплыло. Он почувствовал, как тонкая струйка крови потекла от виска по щеке. Удар пришёлся точно в цель.

Когда зрение прояснилось, Фло увидел, как Верман ногой отшвырнул охотничье ружьё подальше — так, что дотянуться до него за пару секунд было уже невозможно.

— Никто не прикасается к этому ружью! Ясно? — прокричал Верман наверх. — На нём отпечатки пальцев Флориана Цока.

Ни одна из женщин, всё ещё стоявших у балюстрады и смотревших вниз в холл, не возразила.

— Если никто из вас не вмешается, — громко произнёс Фло, — вас всех привлекут за неоказание помощи и за пособничество в убийстве.

— Сомневаюсь, — отозвался Верман. — Это преданные люди, которых я сам отбирал много лет назад. К тому же, позвольте напомнить, мы только что обезвредили разыскиваемого убийцу двоих человек.

В этот миг сигнализация смолкла.

— Ну же, давайте! — поторопил фон Коттен.

Не сводя с Фло взгляда ни на секунду, Верман направился к входной двери, на ходу сунул руку в карман пиджака и снова навинтил глушитель на ствол.

Затем прижался к стене сбоку от проёма, навёл оружие на уровне пояса, взялся за ручку, толкнул дверь и пустил её распахнуться.

В дом никто не ворвался.

Зато Фло увидел, как по ступеням, шатаясь, к открытому проёму приближался Пуласки — и замер прямо у порога. Выглядел он жутко: полумёртвый от холода, дрожащий, с синюшным лицом, без кевларового жилета и наплечной кобуры, в одном пиджаке на голое тело, он едва держался на ногах.

Взгляды Фло и Пуласки встретились на долю секунды, и Фло коротко скосил глаза в сторону Вермана. В тот же миг Пуласки замахнулся и из-за дверного косяка ударил тем, что сжимал в руке, — садовой тяпкой. Острый зубец вошёл Верману в горло. Брызнула кровь.

Одновременно раздался глухой хлопок, но пуля лишь впилась в дерево дверной коробки.

Пуласки шагнул в дом, перехватил руку Вермана с пистолетом, а другой ладонью вдавил тяпку глубже — Верман издал лишь страшный, утробный хрип.

— Это приёмчик из садового центра в Лейпциге, если тебе интересно, умник, — выдавил Пуласки и заставил противника опуститься на колени.

Пока Верман с булькающим дыханием оседал на пол, Фло метнулся к Эвелин и снова прижал ладонь к её ране. Свободной рукой он подхватил её под колено и приподнял ногу. Веки Эвелин подрагивали, но она ещё была в сознании.

— Держись! — подбодрил он её.

— Ни с места! — внезапно рявкнул фон Коттен сверху.

Фло замер и поднял глаза. Сиделка как раз передавала фон Коттену второе охотничье ружьё — должно быть, достала из другой витрины. Теперь фон Коттен направлял ствол поочерёдно то на Пуласки, то на Фло.

Если Пуласки окажется проворным, он успеет выскочить наружу. А я тут — как на блюдечке.

Даже в эту минуту в доме не нашлось никого, кто решился бы остановить безумца. Сиделка вцепилась в перила, а за её спиной застыла повариха, глядя расширенными от ужаса глазами.

Краем глаза Фло заметил, как дверь подвала приоткрылась на ладонь. В щели стояла Нина, испуганно всматриваясь из темноты. Фло знаком показал ей: спрячься обратно. В ответ она ткнула пальцем в мобильник и беспомощно пожала плечами.

— Нам нужна «скорая»! — настаивал Фло.

— Никому из вас врач уже не понадобится, — отрезал фон Коттен.

Фло увидел, как пухленькая повариха очнулась от оцепенения, медленно попятилась и беззвучно отперла за спиной фон Коттена одну из дверей.

Решила бежать?

Но вместо этого она шагнула в сторону. В следующее мгновение створка распахнулась, и из темноты комнаты, опираясь рукой о косяк, кто-то вышел. Молодая женщина с обритой наголо головой, в узком чёрном платье.

Так вот он, настоящий Михаэль Коттен.

Насколько Фло мог разглядеть сквозь стойки перил, Михаэль едва держался на ногах и тяжело дышал.

— Мы ещё можем выйти из этой истории все вместе, — начал Фло. — Мы…

Договорить ему не дали.

Михаэль рванулся вперёд и со всей силы налетел на отца сзади. Грянул выстрел, лампы и хрустальные подвески люстры разлетелись вдребезги.

Пока осколки сыпались на пол, фон Коттена отбросило на деревянные перила. Он потерял равновесие, выронил ружьё, замахал одной рукой, пытаясь другой за что-нибудь ухватиться. Тщетно. Вместе с сыном он с криком перевалился через балюстраду и рухнул вниз. С отвратительным хрустом оба грохнулись о кафель в шаге от Фло.

Фло почувствовал, как Эвелин вздрогнула от удара.

— Всё хорошо, — прошептал он, проводя ладонью по её щеке, а другой по-прежнему зажимая рану.

Эвелин била дрожь, кожа была бледной и холодной.

Вокруг затылка фон Коттена расплывалась лужа крови. Михаэль, в отличие от отца, отделался, кажется, относительно легко. Он шевелился, и взгляд его вдруг сделался ясным и осмысленным.

Подошёл Пуласки и тяжело осел рядом с Эвелин. Руки у него ходили ходуном.

— Как вы? — выдавил он, запинаясь, между посиневшими от холода губами.

— Повреждена артерия и сквозная рана в боку, — пояснил Фло, чтобы не пугать Эвелин подробностями.

И всё же она попыталась приподнять голову.

— Где вас так долго носило? — с трудом выговорила она.

— Купался, — ответил Пуласки.

— Пиджак… — выдохнула Эвелин, — …вам идёт.

— Спасибо. Завещал Рихард фон Коттен. — Пуласки поднял глаза. — Полагаю, ему он больше не пригодится.

В этот миг сквозь распахнутую дверь в холл хлынули синие отблески мигалок. Перед домом остановилось несколько чёрных «Тойот Ленд Крузер». Хлопали дверцы. В дом, держа автоматы наизготовку, ворвались мужчины в касках и серо-зелёной форме спецназа и в считаные секунды рассыпались по этажам.

Фло вскинул руку:

— Сюда! Нам нужен врач!

Следом за бойцами SEK вошли санитары с носилками.

Тут и Нина выбралась из своего укрытия, подошла, села на пол рядом с Эвелин и взяла её за руку.

Пока санитары спешили к раненой, Фло краем глаза увидел, как Михаэль шевельнул рукой и обмакнул пальцы в отцовскую кровь. Он начал выводить на кафеле знаки. Сначала — большой крест… а рядом нынешний год.

Год смерти фон Коттена!

Затем Михаэль закрыл отцу глаза.