Внутри ратуша оказалась одним высоким залом, и он был полон. Люди в балахонах стояли вдоль стен широким полукругом, десятка четыре, если не больше, и от их неподвижности казалось, что стоят они тут уже не первый день.

Горели сотни свечей, на кованых стойках и прямо на каменном полу, и пламя их вздрагивало разом при каждом воздухе, отчего по стенам ходили зеленоватые тени. Пахло воском и холодным камнем. И еще водой, что было странно для сухого зала: запах шел сырой, из глубины.

Лиц не было видно. Ни одного. Только одинаковые маски, и лишь у троих, стоявших отдельно, у дальнего конца зала, маски были иными: сложной работы, с чеканкой, и во лбу каждой сидел пятигранный изумруд.

По осанке я узнал их без труда. Старейшины.

Ко мне подошли те двое, что открывали дверь. Один нес на вытянутых руках сложенный балахон, второй маску, и маска эта тоже была не гладкой, как у прочих. Тонкая чеканка ветвями расходилась от прорезей глаз, и зеленый лак поверх серебра отливал глубиной.

Я снял пальто, отдал его в чьи-то руки и облачился. Балахон лег поверх сюртука тяжело, добротное сукно предназначалось не для маскарада. Маска села плотно, и мир сузился до двух прорезей.

Меня подвели к черте, выложенной на полу медной полосой, шагах в десяти от дверей. По ту сторону черты ждал церемониймейстер — тот, кто вёл ритуал. Балахон на нём был как у всех, но в руке он держал высокий посох с необработанным зеленым камнем в навершии. Голос из-под его маски шел глухо и оттого казался каким-то нечеловеческим.

— Кто стоит у порога? — спросил он.

Из-за моего плеча подсказали шепотом, и я повторил, ровно и внятно:

— Тот, в ком кровь изумруда.

— Чего ты ищешь во тьме? — продолжил церемониймейстер.

— Того, что было моим до меня.

Зал молчал так, что слышно было, как потрескивают фитили.

— Войди, — сказал церемониймейстер, — и стань тенью среди теней.

Я перешагнул медную полосу. Полукруг людей качнулся и сомкнулся за моей спиной без единого шороха, одним общим движением, и вот это было сделано красиво. Они явно репетировали.

— Оставь мирское за порогом, — продолжал он, ведя меня вдоль строя, и свечи словно кланялись нам по пути. — Под этим покровом нет имен. Нет лавок. Нет званий. Есть только кровь и камень.

«Нет лавок» он произнес с той же глухой торжественностью, что и остальное, но я готов был поклясться, что слово это в старинный чин вписали на этой неделе, специально к моему случаю. Кто-то из троих не отказал себе в удовольствии.

Меня остановили посреди зала. Теперь я видел то, что скрывал прежде строй: в каменном полу, в самой середине, была устроена купель, круглая, шагов пять в поперечнике, со стертыми ступенями, уходящими в воду.

Вода стояла неподвижно и была зеленой. Не зацветшей, разумеется, и зеленой не отраженным от свечей и балахонов, а своей собственной, мутной, глухой зеленью, в которую взгляд уходил на ладонь и вяз. От воды тянуло тем самым ключевым холодом, который я почуял от дверей.

Рядом с купелью, у самого края, стоял камень. Просто камень, глыба в пояс высотой, серая и грубая, ничем не тесаная, кроме одного: в верхней ее плоскости была выбрана выемка, и выемка эта формой повторяла все тот же пятигранник. Я посмотрел на него, и перстень у меня на пальце вдруг показался тяжелее.

— Клянешься ли ты, что виденное здесь умрет с тобой? — спросил церемониймейстер.

— Клянусь, — ровно ответил я.

— Клянешься не вынести за эти стены ни слова, ни знака, ни звука?

— Клянусь.

Церемониймейстер повернулся лицом к северной стене и поднял посох.

— Обращаюсь к северу, где спит первый камень.

— Слышим, — выдохнул зал, весь разом, глухим слитным звуком, от которого дрогнули огни.

— Обращаюсь к югу, где догорает последний.

— Слышим.

— Обращаюсь к востоку, откуда пришла кровь.

— Зеленое к зеленому.

— Обращаюсь к западу, куда она уйдет.

— Зеленое к зеленому.

Посох трижды ударил в камень пола, и эхо от ударов пошло гулять под сводами, теряясь где-то в темноте над свечами.

— Повторяй за мной. Я был один, — велел церемониймейстер.

— Я был один, — начал я.

— Стану гранью.

— Стану гранью, — повторял я.

— Кровь к крови, грань к грани.

— Кровь к крови, грань к грани…

— Камень помнит, — глухо отозвался зал, и на этот раз я расслышал в общем выдохе отдельные голоса: старческие и молодые, мужские и женские.

Ко мне подошли трое в масках с изумрудами. Вблизи чеканка на масках оказалась старой, частично стертой: их надевали не первое поколение. Сухонький, я узнал его по рукам, протянул ко мне ладонь, раскрытую вверх, и голос Ивана Архиповича из-под маски прозвучал почти буднично:

— Перстень.

Я снял пятигранник с пальца и положил в протянутую ладонь. Рука моя сделала это спокойно, а вот внутри у меня что-то воспротивилось всерьез. Показалось, что я отдаю частичку себя, хотя раньше я к этому кольцу никогда так не относился, часы мне были куда роднее.

Мир вокруг чуть потускнел, привычная острота восприятия маны ушла с пальца вместе с ним.

— Сойди в воду, — сказал ведущий. — И будь в ней, пока камень не вспомнит тебя.

Сапоги с меня сняли у ступеней, но остальную одежду оставили, и это должно было быть куда хуже, чем если бы я разделся. Первая же ступень обожгла ступню таким холодом, что дыхание сперло. Вторая ступень, третья.

Вода поднялась до колен, до пояса, тяжелая ткань и костюм под ней набрякли и потянули вниз. На пятой ступени дно кончилось ровной плитой, и я встал на нее по грудь в зеленой воде, лицом к камню.

Сперва это был просто холод, который можно терпеть, стиснув зубы. Но потом из глубины, от плиты под ногами, вверх по телу пошло что-то другое.

Давление, медленное и всепроникающее, будто вода принялась вжиматься в меня со всех сторон разом. Дыхание пришлось делить: короткий вдох, длинный выдох. И снова, по кругу. Зубы я сжал раньше, чем они застучали, и слышал теперь собственный пульс, редкий и гулкий, как те удары посоха.

Трое стояли над камнем. Иван Архипович держал перстень над выемкой, двое других положили ладони на глыбу по обе стороны, и втроем они читали, вполголоса, на языке, которого я не разбирал. Свечи по всему залу пригнулись в одну сторону, хотя воздух стоял.

Перстень лег в выемку. Я не увидел этого, я почувствовал: пятигранник вошел в камень, как входит ключ в замок, и давление воды на меня разом выросло вдвое. Что-то я очень сильно сомневался, что каждый потомок рода проходил тот же ритуал.

Перед глазами поплыло. Зеленая вода и зеленые огни поверх нее начали сливаться в одно медленное колесо, и я поймал себя на том, что вспоминаю ступени лестницы за спиной: пять. Пять ступеней. Если что, хотя бы две из них я смогу пройти на одних руках.

— Руку, — сказали сверху.

Я поднял правую руку из воды. Она слушалась плохо от холода и давления маны. Церемониймейстер подал короткий нож с зеленой рукоятью, лезвием ко мне.

— Крови надо немного, — произнес он более будничным тоном, подсказывая.

Я взял, примерился и провел по подушечке большого пальца. Боли почти не было, холод съел ее заранее.

— Кровь к крови, — сказал ведущий снова торжественно.

Руку вдруг будто притянуло к булыжнику где-то под перстнем. Мир качнулся.

Не зал, зал стоял на месте. Качнулось что-то во мне самом, глубже дыхания и глубже пульса, там, куда я никогда не заглядывал, потому что не знал, что туда есть дверь. Изумруд в кольце засветился, ровно и глубоко, но свет этот не отражался в воде, а уходил в нее, в мутную зелень, и вода вокруг меня начала теплеть. Начала признавать.

И почти сразу сквозь дурноту, сквозь колесо огней перед глазами, я почувствовал их.

Ниточки.

Тонкие, едва слышные, как натянутые в темноте волоски, они пробуждались одна за другой: вот здесь, шагах в десяти, у стены. Вот еще, левее. Вот сразу три, рядом, у дверей. Десятка полтора здесь, в зале, среди неподвижных балахонов, и дальше, за стенами, за заставой, за снегом, еще и еще, все тише с расстоянием, до самого края слуха.

Они ничего не давали мне и ничего не просили. Они просто были, и каждая говорила одно, без слов и без голоса: свой. Своя. Свои.

Семья, которой я никогда не видел, стояла вокруг меня в масках и дышала со мной в такт.

— Камень помнит, — сказал зал.

И я, по грудь в ледяной зеленой воде, с рассеченным пальцем, вдруг понял, что это правда.

Из воды меня выводили под руки, и я позволил: ноги ниже колен я уже не чувствовал вовсе. За спинами балахонов меня уже ждала жаровня. Меня усадили подле, стянули мокрое, растерли грубым полотном и одели в сухое и теплое.

Шерстяному костюму после такого купания скорее всего придет конец. Но это были мелочи. В руки сунули оловянную кружку с горячим сбитнем, и первые пять минут я был занят только ею.

Зал тем временем менялся. Кто-то ударил в ладоши, дважды и негромко, и по этому знаку строй распался: балахоны задвигались, загудели вполголоса, капюшоны поползли вниз, маски приспустились на грудь или, наоборот, на макушку.

Лица открывались одно за другим, и лица были самые обыкновенные: старые и молодые, усатые и бритые. У дальней стены откинули холст с длинного стола, и там неожиданно оказался настоящий фуршет: закуски самых разных видов, но по большей части сытные, что было очень кстати в начале февраля.

Ко мне подошел церемониймейстер, уже без посоха, с приспущенной маской. Под ней обнаружился немолодой человек с утомленным лицом. На раскрытой ладони он нес мой перстень.

— Ваше, Петр Алексеевич, — сказал он. — Носите. Теперь уже по всем правилам.

Пятигранник скользнул на палец, и мир вернулся: привычная острота, тонкая нить на краю восприятия, все на месте. Только теперь к этому прибавилось новое, то, что пришло из купели и никуда не делось: ниточки, ведущие к каждому потомку Смарагдовых. К моей вдруг ставшей такой огромной семье.

А дальше меня начали знакомить, и пошло почти как на том собрании, только тише и проще. Подходили по одному и по двое.

— Куницын, из Верхневолжска. Честь для всех нас, Петр Алексеевич.

— Аграфена Тарасовна. Дайте-ка на вас поглядеть… Ну, крепкий. В воде-то как, ноги свело?

— Свело, — честно сказал я.

— Значит, все по-настоящему.

— Братья Рогожины, оба сразу, чтоб вам два раза не запоминать. Мы по лесному делу. Понадобится лес, хоть корабельный, хоть строительный…

И так по кругу. Имена сыпались горохом, города за именами тоже. Из Грозова тут были те трое, кого я уже видел на встрече у Залесского. Остальные приехали, видимо, исключительно на ритуал.

Кто-то приехал с юга, кто-то с еще более далекого, чем Грозов, севера, кто-то, судя по выговору, и вовсе из-за границы. Я кивал, благодарил, повторял имена вслух, чтобы удержать хоть часть, хотя и чувствовал, что большинство все равно утекает: купель забрала больше сил, чем я готов был показать.

Из общего ряда мне запомнились двое, и запомнились именно тем, как по-разному может выглядеть одна и та же кровь.

Первый подошел, когда я допивал вторую кружку сбитня: широкий, краснолицый, лет шестидесяти, с зеленым камешком в перстне толстого купеческого золота.

— Лука Матвеич Жаров, — сказал он и сгреб мою руку обеими своими, горячими, как та же жаровня. Интересно, родственник Марка или просто однофамилец? — Из Новограда я, хлебом торгую. Ты уж прости, что на ты: я тебя, выходит, родней должен считать, а родню у нас на вы звать не заведено. — Он вдруг шмыгнул носом, совершенно по-простому. — Ты приезжай в Новоград, слышишь? Не по делам Ложи, а так. Пирогов поешь. угощу.

— Приеду, Лука, — сказал я, и соврал в этом обещании меньше, чем ожидал сам.

Второй подошел позже, когда народ у стола уже разбился на кружки. Сухой, прямой, годам к пятидесяти, столичный по всему: по сукну и по выправке, по тому, как он остановился ровно в трех шагах, ни ближе. Зеленый камень сидел у него в булавке галстука.

— Ртищев, — сказал он с поклоном, отмеренным до градуса. — Поздравляю вас с прохождением обряда.

— Благодарю.

— Многие из присутствующих ждали его десятилетиями, — сказал он, глядя не на меня, а чуть выше моего плеча. — Некоторые, полагаю, представляли его себе несколько иначе.

— Обряды редко спрашивают, как мы их себе представляли, — сказал я.

— Совершенно верно, — согласился он без выражения, поклонился на тот же градус и отошел.

Свечи к этому часу оплыли до половины. Я стоял у жаровни, грел ладони о третью кружку и смотрел на этот гудящий, оттаявший после обряда зал.

Семья. Незнакомая, разбросанная по городам, встречающая меня кто пирогами, кто презрением, но семья. Это было очень странное ощущение.

Я прекрасно понимал, что даже с Лукой мы не то, что не близки, но и в какой-то момент можем стать противниками или даже врагами. Но нити связей, порожденные ритуалом, будто сами заставляли меня относиться к этим людям мягче и лояльнее. И это мне не нравилось.

От дальнего конца зала, неторопливо огибая кружки, ко мне направлялся Иван Архипович. Маска с изумрудом висела у него на груди, лицо было мягким и довольным, и по одному тому, как расступались перед ним люди, было ясно: неофициальная часть для меня еще не кончилась.

— Не помешаю? — Иван Архипович встал рядом со мной у жаровни и протянул к углям ладони, домашним, простым движением, будто мы с ним век грелись у одного огня. — Поздравляю, Петр Алексеевич. Искренне. Вы держались в купели лучше многих, я говорю это не из любезности: я провожал в нее людей и покрепче вас на вид. Тем более что для наследника ритуал должен быть куда сложнее, чем для обычного потомка рода.

— Благодарю. Вода и правда холодная, — отозвался я.

— Вода эта очень старая, — сказал он с удовольствием. — Старше этой ратуши. Ее, собственно, ради этой воды здесь и ставили. Но я не о воде. — Он повернулся ко мне, и мягкое лицо его сделалось неожиданно искренне торжественным. — Я о том, кем вы отсюда выйдете. Обряд пройден, кровь принята, камень вас помнит. Отныне вы полноправный наследник рода Смарагдовых. Если угодно, принц. — Он улыбнулся краешком губ. — Титул старый, полушутливый, в бумагах его нет, но между собой мы говорим именно так. Принц.

— Принц, — повторил я. — А корона, стало быть, в комплекте не идет.

— Вы схватываете на лету. — Он наклонил голову. — Именно. Наследник и глава рода, Петр Алексеевич, это разные вещи, и разницу вам следует понимать точно. Смотрите. В столице живут двое действующих глав: рода Перловых и рода Хрисолитовых. Их Грани, жемчуг и топаз, найдены давно, поколения назад, и с тех пор передаются от отца к сыну, а вместе с камнем передается все остальное: дома и капиталы, связи, вес при дворе и так далее. Их главы родились главами, понимаете? Их право никто никогда не оценивал, оно старше их самих.

— А мое право будут оценивать по всей строгости.

— Так устроено с самого начала, и не нами. Когда-то восемь семей были равны и делили между собой эти земли. С тех пор утекло много воды и еще больше крови, но одно правило род хранит как хранил: кровь и камень дают право на наследие, но главой человека делают его собственные качества. Можно иметь кровь и Грань, но остаться принцем до седых волос. Глава должен быть достоин. Это слово — не украшение, Петр Алексеевич. Это процедура.

— И как выглядит процедура?

— Инаугурация. В столице, в главной Ложе рода. Съезжаются все члены рода Смарагдовых, кто в силах приехать, и род решает голосованием: достоин ли наследник стать главой. Большинство за — и вы выходите из зала главой рода, со всем, что это слово означает.

— А если большинство против?

— Против… — Он развел ладонями над углями. — Против не бывало. Насколько мне известно. Но раз вы спрашиваете, отвечу как есть. Технически отказ рода означает, что наследник отрекается. От места и от Грани. Грань возвращается роду.

Я не мог не усмехнуться на этом моменте.

— А Грань привязана ко мне моей жизнью.

— Вы снова поняли все сами, — согласился Иван Архипович.

Вот так, среди гула голосов и запаха воска, у теплой жаровни, мне вежливо и полностью развернули ту самую игру. Ту, о которой я говорил Лавке в кабинете: игру, где меня можно будет убрать законно, с общего одобрения, при свидетелях.

Не наемник в темном переулке, ничего грязного. Зал со свечами и честное большинство. «Недостоин», и все, что останется сделать, будет уже не убийством, а исполнением воли рода.

— Впрочем, — Иван Архипович заговорил еще мягче, и по этой мягкости я понял, что мы подошли к главному, ради чего он пересек зал, — спешить с инаугурацией нет ни малейшей нужды. Скажу больше: спешить не следует. Вы человек новый, дайте себе время. Обживитесь в своем положении, заведите знакомства среди своих. Покажите себя делами. К голосованию следует приходить, когда исход его очевиден, а не любопытен. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — сказал я. — Не торопиться.

— Не торопиться, — подтвердил он с теплотой. — Мудрые слова.

Понимал я больше, чем произнес. Наследник при перстне, но без инаугурации, был для них положением удобным и почти безопасным: не глава, голоса в столичных делах не имеет, а трогать все же нельзя. Официальный глава рода был бы хуже стократ, и не намного лучше для рода была ситуация, где после моей смерти им придется начать буквально войну за перстень.

И потому «не спешите» Ивана Архиповича было редким случаем, когда наши с ним интересы совпадали.

— Одно лишь замечу, — сказал Иван Архипович, когда я уже решил, что разговор кончен. — Тянуть без конца тоже не выйдет. Род терпелив, но у терпения есть язык: сперва станут спрашивать, отчего наследник не едет, потом начнут отвечать за него. Скажут, боится. Года три у вас есть, Петр Алексеевич, по самому щедрому счету. Лучше меньше.

— Я услышал.

— Я рад. — Он отступил на шаг и поклонился, любезно и чуть глубже, чем утром у меня в лавке: положение мое, как-никак, переменилось. — Отдыхайте, принц. Сани будут ждать вас столько, сколько понадобится.

Он отошел, а я допил остывший сбитень и подумал, что три года этот срок не только мне. Им тоже. На то, чтобы к моему приезду в столицу накопить столько власти, чтобы после моей смерти гарантированно захватить род.

Прощались со мной по чину.

— Надеюсь, вода не показалась вам слишком холодной, голубчик? — озаботилась на прощание Любовь Ильинична. — Берегите себя. Вы теперь большая ценность.

Федор Кузьмич издали наклонил голову на полвершка, что означало у него, по-видимому, крепкое рукопожатие. У дверей мне подали пальто, единственное, что не было испорчено водой, сверток с не до конца высушенным костюмом положили в сани.

К Лавке они подошли уже на рассвете, когда небо над крышами уже отделилось от домов серой полосой. Возница все так же молча высадил меня у крыльца и уехал, вручив сверток, не дожидаясь, пока я поднимусь, и не факт, что правильно сделал: три ступеньки, которые я обычно не замечал, в это утро пришлось брать по одной, держась за перила.

Холод купели был далеко не обычным, так что я чувствовал озноб даже после почти четырех часов перед горячей жаровней. Колени гнулись со скрипом, пальцы в перчатках не чувствовались, и собственные ноги я переставлял осторожно, как чужую мебель.

Однако дверь отворилась раньше, чем я потянулся к ручке. Лавка, похоже, успела поднять ребят, когда почувствовала мое приближение. Я не мог рисковать, беря ее собой даже внутри перстня. Мало ли какие свойства имел тот ритуал, поэтому о том, что со мной было, мне лишь предстояло им рассказать.

За дверью стоял Сема, и по лицу его было понятно, что не ложился он вовсе.

— Петр Алексеевич. — Он оглядел меня сверху донизу, шагнул и просто взял под локоть, без спроса. — Вернулись… Ася! Правда пришел!

Ася сбежала по лестнице в наброшенном на голые плечи платке семиной мамы, остановилась передо мной и оглядела тем же порядком, что и Сема, сверху донизу, только медленнее.

— Живой, — сказала она.

— Живой, да. Замерз только на две жизни вперед, — ответил я.

— Кухню Хозяюшка топит как баню с часа ночи, — сказал Сема и повел меня туда, не выпуская локтя. — Как будто чуяла.

Про Аглаю в этом сообщении не было ни слова, но она стояла за этой строчкой так же явственно, как если бы граф ее назвал.

— Граф ждет ответа сейчас же, — сказал посыльный. — Мне велено не задерживаться на обратный путь, пока метель не разошлась.

— Передайте, что буду завтра к полудню. Один не поеду, возьму помощников.

Посыльный кивнул, спрятал письмо обратно и, не прощаясь, вышел так же тихо, как вошел. Колокольчик качнулся ему вслед.

Она пошла наверх за ингредиентами, вернулась и начала расставлять колдовские свечи по кругу, когда в дверь снаружи постучали.

Асю било сильнее, чем когда-либо прежде. Настолько, что Семе пришлось залезть на кровать и прижимать ее руки своими руками, а ноги — ногами.

— По счету, Асенька. Дыши! Слышишь меня? Раз. Два, — говорил он.

Я влетел в комнату.

— Петр Алексеевич, отвар на тумбе! У меня рук не хватает, — выкрикнул он.

Я схватил кружку, одной рукой, как мог, прижал Асину грудь, чтобы хотя бы примериться и начал вливать глоток за глотком. Ася пила через раз, настой тек по подбородку.

— Дыши на счет, Ася. Я тоже здесь. Четыре, — проговаривал я.

— З-знаю, что з-здесь, — выдавила она сквозь дрожь. — В-вот радость-то…

Я смотрел на ее пальцы, вцепившиеся в одеяло. Сначала костяшки были почти чисто белыми, но минут через пять приступы стали реже и пальцы начали то и дело разжиматься. Еще минут через пять дрожь спала до мелкой, еще через минуту Ася обмякла совсем, бледная до синевы под глазами, мокрая, как из бани.

— Все, — выдохнула она. — Прошло.

Сема опустил ее на подушку, забрал у меня кружку, заглянул в нее, оценивая, сколько влили. Ася полежала с закрытыми глазами и проговорила, не открывая их:

— Я вам повторяю. Это само пройдет. Не маячьте над душой, оба.

— Я и не маячу, — сказал Сема. — Я сижу.

— Вот и сиди. А ты иди вниз, у тебя лавка заперта среди бела дня. Убыток один.

Я спустился, отодвинул щеколду, перевернул табличку обратно. Зал стоял тихий, нетронутый, за окном все так же валил снег, будто наверху ничего и не было.

— Добрый день, девушка, — улыбнулся гость.

— Вы Родион Поветский, — сразу опознала его Ася.

— Виновен. — Гость чуть поклонился, и в лице у него зажглось удовольствие, привычное, хорошо выдержанное. — Узнали?

— Я была на ваших чтениях. В Новограде три года назад. — Ася выкладывала это короткими залпами, как выкладывают козыри в картах. — Я читала все ваши книги. Все до одной. Я ваша поклонница. Огромная.

— Новоград, — повторил он с теплом. — Хорошие были чтения, зал стоя провожал. Приятно встретить преданного читателя.

Я закрыл саквояж и посмотрел на нее внимательнее. Ася стояла к гостю чуть подавшись вперед, прижав руки к бокам, будто забыла, куда их надо девать, и смотрела на него снизу вверх с таким придыханием, с каким при мне не смотрела еще ни на что, включая Сему.

Она почувствовала взгляд и поняла, что я, судя по лицу, не понимаю торжественности момента, и обернулась ко мне.

— Петр. Это же Поветский. Тот самый. Романы его читает пол-империи. Женская половина. И он еще и пьесы для театра пишет, их в столице ставят, — объяснила она.

— Не смущайте вашего мастера, — сказал гость, впрочем, нимало не препятствуя. — Для него я владелец сломанного прибора, и это сейчас самая главная из моих ролей.

Против воли я взглянул на него по-новому. Сорок с лишним лет и выправка гвардейца, а пишет, стало быть, романы о любви. Забавно.

Но тут на голоса вышел Сема. Вышел он, как выходил всегда на незнакомый шум: неторопливо, с полотенцем через плечо, вытирая руки на ходу. Но при виде того, как выглядит Ася, нахмурился, спустился по лестнице, встал рядом, оглядел гостя сверху вниз, что при его росте было для Поветского явно редким моментом, и снова перевел взгляд на Асю. Она в эту секунду как раз рассказывала Поветскому про чтения и глядела на писателя во все глаза.

Сема посмотрел на нее долгих две секунды. Потом полотенце с его плеча перекочевало в кулак.

— А вы, собственно, кто такой будете? — спросил он у гостя.

Для начала я занялся тем, ради чего мы официально приехали. Голограф, изящный прибор в корпусе из лакированного дерева, стоял в одном из углов кабинета. Перед ним на паркете разворачивался съемочный контур: тонкий металлический обод, тоже в кожухе из дерева. Я снял кожух, осмотрел обод.

Дело было довольно простое на самом деле. Нужно было просто замкнуть несколько контуров, разорванных слишком грубой попыткой Поветского настроить прибор.

— Ася, — позвал я, не оборачиваясь. — Посмотри поле, будь добра. След, о котором я говорил.

Ася оторвалась от афиш, подошла и добросовестно повела ладонью вдоль рваной дуги контура, прикрыв глаза. Колдовать тут было не над чем, и мы оба это знали, но она явно думала, что я сыграл этот спекталь, чтобы помочь лично ей попасть домой к кумиру.

— Чисто, — сказала она. — Поле пустое, следов нет.

— Прекрасно. Значит, обойдемся механикой, — ответил я.

Дел тут было на пятнадцать минут неспешной работы. Я запаял стыки контуров, проверил все, потом покопался в настройках голографа, закрыл кожух, поднялся.

— Проверяйте. Я расширил зону до двух метров двадцати в высоту.

Поветский ступил в контур. Обод зажужжал, считывая образ, Поветский сделал пару пассов руками, крутанулся вокруг своей оси. Потом вышел из контура, жужжание прекратилось.

Я нажал на голографе кнопку активации и в ободе на том же самом месте появилась точная копия писателя. Скорее всего он использовал его для отработки артистизма или чего-то подобного. Живой обошел снятого, начавшего в цикле повторять всего его жесты.

— Превосходно, — сказал он. — Правда, теперь видно все, что мне знать о себе не хотелось бы, но это уже издержки. Великолепный прибор, господа, рекомендую: незаменим для человека, которому предстоит выходить к публике.

Ася смотрела на двух Поветских, приоткрыв рот. Сема смотрел на него же с кресла, и по его лицу было видно, что второй Поветский, в понимании Семы, был уже лишним: ему и первого хватало с избытком.

Пока я укладывал инструмент обратно в саквояж, Ася завершила свой обход гостиной и дошла до дальней стены. Там, между окном и печью, стоял отдельный книжный шкаф, узкий, красного дерева, со стеклянными дверцами, и с того места, где я протирал щупы, было видно, что корешки за стеклом подобраны не по цвету и не по росту, а по какому-то своему порядку.

Ася встала перед ним и затихла.

— Это же все ваши, — сказала она наконец, не оборачиваясь.

— Все мои. — Поветский подошел и распахнул стеклянные дверцы. — Единственный шкаф в доме, где я ручаюсь за каждого автора. Смотрите, трогайте, тут можно.

Смотреть там было на что. Книги стояли от тонкой затрёпанной книжицы в бумажной обложке до солидных томов в тисненых переплетах, и многие в двух и трех изданиях кряду. Ася повела пальцем по корешкам и у середины полки палец ее остановился.

— Первое издание, — сказала она с придыханием. — У меня было четвертое. Оно желтое такое, дешевое.

— Помню, — кивнул Поветский. — Издатель тогда сэкономил на клее и на мне, ровно в такой очередности. Зато его было не жалко читать в дороге.

— А «Северный сад» где? — Ася пробежала глазами дальше по ряду. — А, вот он. Вот этот самый, с которого вы читали на Гончарной… то есть у на Гончарной в Новограде. Смешно: вы живете на Гончарной, и чтения были на Гончарной.

— Совпадение из дешевого романа, — согласился Поветский. — В хорошей книге я бы такого не допустил, а жизнь пользуется, ей можно. Возьмите, не бойтесь. Ее и так больше всех читали и больше всех ругали, причем нередко одни и те же люди.

Ася вынула том бережно, двумя руками, подержала на весу, как чужого младенца, открыла где-то на середине и тут же закрыла, будто обожглась.

— Дома почитаю. То есть куплю и прочитаю. А эта тонкая, первая. Она про что? Я ее не нашла нигде и никогда. Ее же нет в лавках.

— И слава богу, что нет. — Он подошел, вынул тонкую книжицу, взвесил на ладони и поставил обратно. — Мне было двадцать четыре, я был уверен, что про любовь надо писать красиво. С тех пор я узнал, что про нее надо писать точно, а это почти противоположное. Так что она тут стоит для моего смирения.

Сема поднялся с кресла и подошел тоже, тихо, стараясь ничего не задеть плечом. Встал за Асиной спиной, поглядел на полки. Читал он далеко не бегло и по его лицу было видно, что стоит он не перед шкафом, а перед крепостной стеной, причем не одной, а сразу пятьюдесятью: вон их сколько, все до одной возведены этим человеком, и Ася знает каждую по имени. Он поднял было руку потрогать стекло дверцы, поглядел на свою ладонь, широкую, с въевшейся садовой землей у ногтей, и руку опустил, так и не коснувшись.

Я щелкнул замками саквояжа. Пора было поворачивать дело к дому, и поворачивать так, чтобы никто не понял, что его сегодня разыгрывали двое взрослых людей, пусть и по доброте душевной.

— Родион, — сказал я, — вопрос от ремесленника к ремесленнику, не для чтений. Пять десятков книг об одном и том же. Откуда вы столько идей берете?

Поветский посмотрел на меня, и я увидел, что вопрос он поймал на лету, вместе со всем его вторым дном, и что распорядится он им сейчас по-своему. Он прикрыл стеклянную дверцу, оперся плечом о шкаф и ответил не мне, а как бы всем сразу.

— Открою цеховой секрет. Для этого ремесла надо совсем немного: один раз влюбиться по-настоящему. Не в книжке, не понарошку, а так, чтобы земля поменяла наклон. Один раз, но по-настоящему. Дальше вся жизнь уходит на то, чтобы вспоминать, как это было, и записывать с разных сторон.

— Так и у меня, — сказал я, поймав себя на том, что киваю. — Механизмы устроены похоже. Один раз в жизни услышишь по-настоящему чистый ход шестерней, и потом шестьдесят лет ловишь его во всякой железке, которая попадает на верстак. Иногда почти получается.

— Вот, — Поветский поднял палец. — Мастер понял с полуслова. Разница только в том, что ваш чистый ход можно предъявить публике, а мой приходится всякий раз выдумывать заново.

— Один раз, — повторила Ася. — А если два?

— Значит, повезло вдвое. — Он повернулся к ней. — А вы, позвольте дерзость, влюблены? Спрашиваю из чистой корысти: мне важно знать, для кого я пишу.

Вопрос был подан безупречно, легким тоном светской болтовни, почти о погоде. Я успел подумать, что сейчас Ася вспыхнет, отбреет его в своей манере, и на этом мы благополучно откланяемся.

— Влюблена, — сказала Ася.

Сказала она это спокойно, сразу, не отрывая глаз от корешков, тоном человека, которого спросили, который час. Потом кивнула через плечо, на Сему.

— Вот, в него.

Стало очень тихо. Слышно было, как потрескивает печь, как где-то за стеной, в глубине квартиры, набирает голос обещанный чайник, и как на улице, под самыми окнами, переступает и всхрапывает лошадь поветского возка.

Я аккуратно поставил саквояж на пол, чтобы не скрипнуть ничем в такую минуту. Поветский у шкафа замер с той же осторожностью: оба мы разом оказались зрителями на спектакле, которого не заказывали, и оба понимали, что любое лишнее движение может тут все безвозвратно сломать.

Сема стоял так, будто его приложили по голове. Он посмотрел на Асю, на меня, зачем-то на Поветского, потом опять на Асю, и шапка, которую он все это время держал, повисла в его руке смятым комом.

— Ась, — выговорил он. — Ты же… Ты мне этого не говорила. Ни разу. Вот так, словами.

— Не говорила. — Ася наконец обернулась и посмотрела на него снизу вверх, с искренним, чистым недоумением. — А зачем? И так же было понятно. Я думала, понятно.

— Одно дело понятно. — Сема сглотнул и оглянулся на меня, будто ища подтверждения, что все это происходит наяву и при свидетелях. Я кивнул ему с самым будничным видом: происходит, наяву, свидетели надежные. — Другое дело словами.

— Ну вот тебе словами. Влюблена. В тебя. Давно уже, если тебе нужна точность. Намного раньше нового года.

— Давно, — повторил Сема.

— Давно. Что ты стоишь там, как верста? Иди сюда.

Сема шагнул. Ася взяла его за отвороты куртки, потянула вниз, к себе, и он послушно согнулся, громадный, враз онемевший. Она поцеловала его крепко и обстоятельно, никуда не торопясь, прямо перед шкафом с пятью десятками романов о любви.

Поветский деликатно отвел глаза к окну, но сделал это недостаточно быстро, чтобы я поверил в его деликатность.

— Теперь понятно? — спросила она, отпуская отвороты.

— Понятно, — сказал Сема.

И расплылся в улыбке. Она выходила из него медленно, но остановить ее он не мог, да и не пытался: широкая и глуповатая, во все его честное, простое лицо.

Он выпрямился во весь рост и задышал полной грудью, и куда девался весь его сегодняшний траур? Афиши с бельэтажами разом потеряли силу, потому что итог, оказывается, был подведен давно и без всяких афиш.

Перо лежало у меня в ящике, и за делами я вспоминал о нем реже, чем оно того заслуживало. Все-таки это был слишком опасный артефакт.

— Хорошо, — сказал я. — Я подумаю. Времени у нас, судя по всему, немного, но оно есть: пока перекупщика разговорят, пока проверят и дойдут до тебя. Ты, если тебя вызовут, держись своей линии и не выдумывай лишнего.

— Уж как-нибудь постараюсь. — Ольга поднялась. — Ты только не тяни, Петя.

Колокольчик отзвенел, и за стеклом ее фигура промелькнула по направлению к набережной.

Вечером, когда зал был заперт, я поднялся в кабинет, сел за стол и выдвинул нижний ящик. Перо лежало там: в плоском футляре палисандрового дерева, который я купил по дешевке на барахолке, потому что он отлично под него подходил, а я не любил, когда вещи просто катаются в ящиках.

Перо было небольшое, из темного металла с сизым отливом, каким отливает старая оружейная сталь. Дорогое даже на вид, тяжелее, чем полагалось бы вещи такого размера.

Внутри стержня, вдоль всей его длины, лежала магическая структура такой плотности, что у меня по старой привычке зачесались руки взять монокуляр, хотя лупа тут была бы бессильна.

Линии шли слоями, слой поверх слоя, туго, как нити в хорошем канате, и среди этих слоев ровным холодным светом горели рабочие контуры. Я насчитал с ходу не меньше десятка крупных узлов и бросил считать: тут была работа на дни.

Я достал футляр и перенес на стенд Перо. Каждый из шести подводов кончался накладной скобой с игольчатым жалом, и каждое жало следовало посадить на свой узел с невероятной точностью.

Удар маны должен был прийтись ровно в узлы, чтобы гарантированно сработало.

Она посмотрела на меня поверх пирога, не донеся его до рта.

— Познакомить? — переспросила Азалия.

— Ну да. Пусть зайдет, подождет тебя внутри, а не на морозе. А мы пока перемолвимся с ним словом. Ты у нас живешь уже больше месяца, ты нам не чужая. Нам спокойнее будет знать, что за человек тебя провожает по вечерам, — объяснил я.

Азалия моргнула. Видно было, что сама постановка вопроса «что за человек» для нее нова: человек и человек, слушает про обжиг, дарит пастилу.

— А зачем… — начала она, подумала и махнула рукой. — Хотя знаете, познакомьтесь, конечно. Он вам понравится. И ему наверняка будет приятно, он же видел лавку только снаружи, а тут такие интерьеры, перестроенные по чертежам самого Апостофина, между прочим, с сохранением несущей логики оригинала… Думаю, он будет только рад.

— Вот и славно, — сказал я. — Значит, послезавтра.

— Послезавтра! — Азалия наконец надкусила пирог, зажмурилась от удовольствия и тут же, с полным ртом, вспомнила: — Ой. Мне же надо решить, что надеть. Это ведь все-таки будет театр. У меня есть синее платье и есть серое, но у синего воротник, а у серого… — Она встала, не выпуская пирога. — Я пойду посмотрю. И еще мне надо записать одну мысль, пока не ушла. Спасибо, было очень вкусно!

И ушла, унося пирог вместе с мыслью. Мы остались втроем. Сема первым нарушил молчание.

— Цветы. Орехи. Пастила. И ни разу не перебил. — Он загнул три пальца и посмотрел на них с уважением. — Основательный человек идет к цели.

— Вопрос, к какой, — сказала Ася, повторяя мои мысли. — Она же не видит ничего. Вообще. Ей хоть серенаду под окном пой, она решит, что человек интересуется акустикой переулка.

— А может, он и правда историю любит, — сказал Сема без большой уверенности. — Бывают же люди.

— Бывают, — согласилась Ася. — Только люди, которые любят историю, ходят в музей, смотрят на витрины и уходят домой читать книги по истории. А не стоят три раза подряд на одной и той же экскурсии со свежими цветами наготове.

— Может, у него память плохая.

— С плохой памятью он бы дивногорский обжиг с первого раза не запомнил.

Сема подумал и сдался:

— Тоже верно.

— Поэтому и познакомимся, — сказал я. — Посмотрим на него вблизи. Поговорим. Люди на разговоре видны.

— Поговорим, — повторил Сема, и в голосе его прорезалось что-то такое, от чего мне на миг стало жаль послезавтрашнего гостя. — Я тоже поговорю. У меня и вопросы уже есть.

— Только без увечий, — сказала Ася.

— Какие увечья, Ась. Разговор по душам.

У Азалии, что-то опять упало. Лавка дождалась, пока Ася загремит посудой у лохани, и сказала мне одному, тихо и задумчиво:

— Как вы знаете, у меня судоремонтная верфь. И подвернулся мне по случаю набор новых приборов. Продавец разорился, распродавал оптом, я взял все разом и дешево, грех было не взять. А следом понял, что под них нужен генератор помощнее, старый не потянет. Купил и генератор. И теперь все это лежит по ящикам. А сеть у меня на верфи под старые приборы тянута. Поставлю новое как есть, все сгорит в первый же день. Нужен человек, который разведет все от генератора, согласует мощности и сведет все в одну систему на общий пульт. Я знаю, что вы немного не по этой части, но также знаю, что вы точно сделаете все грамотно и не халтурно. Так что если вы согласитесь, я с удовольствием отдам все в ваши руки.

— Такого рода установками я прежде и правда не занимался, — задумался я. — Но недавно у меня как раз было дело с настройкой крайне специфичного манагенератора, пришлось разобраться в теме. Так что попробовать можно, хотя я и не обещаю, что справлюсь быстрее тех, кто в этих вопросах профи.

— Пара-тройка лишних дней более чем стоят гарантии качества, — хмыкнул Котов.

Я подтянул к себе чистый лист и взял карандаш, хотя записывать было пока нечего.

— Сколько по мощности генератор? — спросил я.

— В спецификации у меня все расписано, — он похлопал по портфелю. — Сам не скажу, я в цифрах не силен, для того вас и зову.

— А разъемы старые под новое подойдут?

— Опять же, не знаю, Петр Алексеевич. Оттого и к вам пришел, а не сам разбираюсь.

Я кивнул, отложил лист, задумался и не заметил, как пару минут просидел, забыв про часы на столе.

Порт встретил нас ветром. Он шел с моря ровно, без порывов и нес запах соли и мокрой пеньки. Снег здесь уже не лежал, его сдувало и растаскивало колесами, и под ногами была бурая каша, схваченная к утру ледяной коркой.

За пакгаузами, которые представляли собой склады для хранения, открылась вода в белых заплатах колотого льда, который расталкивали по рейду низкие широкие буксиры.

Корабли я увидел издалека и сначала принял ближний за ещё один пакгауз, потому что глаз отказывался мерить его как судно. Их стояло семь, бортами вдоль дальнего причала: пять грузовых, широких, осевших в воду по самые марки, и два военных: узкие серые корпуса, орудийные башни под брезентом.

Восьмой, с двумя рядами освещенных окон по корме, держался чуть в стороне и над ним висел чужой флаг, полосатый, с косыми крестами. Над грузовыми кранами вились чайки.

— Это флагман, — сказал Жаров, проследив мой взгляд. — Там делегация: дипломаты, инженеры. Туда нам не надо. Нам вон, на второй грузовой.

У трапа стояли часовые, наши, в серых шинелях, и еще двое чужих, в коротких синих бушлатах и плоских шапочках. Бумаги Жарова и мои смотрели долго, сличали со списком, потом один из синих сходил наверх и вернулся с офицером. Только после этого нас пустили на трап.

Палуба грузового корабля оказалась почти что полем. Она тянулась вперед на добрую сотню шагов, и всю ее, от борта до борта, занимали бревна. Я читал в бумагах слово «лес» и представлял себе примерную картинку с какой-нибудь лесопилки.

Но передо мной лежали великаны. Каждый ствол был толщиной в человеческий рост, ровный, без единого сучка, и уходил в длину метров двадцать. Они лежали ровными рядами-пирамидами, схваченные стальными полосами, и между ними были оставлены проходы, в которых человек терялся, как в улочках между домами.

Над дальним концом палубы висел на кран-балке артефактный подъемник: две исполинские клешни на цепях, каждая с лодку размером, сейчас разведенные и застывшие.

Тут же стало шумно.

— О, маму с папой повидаем! — радостно воскликнул Сема, будто даже не рассматривая вариант, где он со мной не едет. — Ась!

— Слышу, — сказала Ася, но по тому, как она это сказала, уставившись в кассовую книгу я понял, что «Новоград» для нее слово с двойным дном. Она подняла глаза. — Разумеется, еду. Кто-то же должен следить, чтобы вы там не пропали.

Илья подал голос тихо, не поднимая глаз от учебника:

— Петр Алексеевич, а как же Институт? Середина семестра. У меня лабораторные! И Меркулов пропусков не прощает.

— С Институтом я улажу, зайду к твоему Меркулову лично. Две недели в деловой поездке, в тесном общении с офицером МОЛОТа, дадут тебе для профессии больше, чем месяц его лекций.

Илья просиял и тут же принялся составлять список того, что взять в дорогу, шевеля губами над бумагой.

Варя просто кивнула мне. Я и не сомневался, что она согласится поехать со мной, пусть даже это будет деловая поездка.

Три дня сборов прошли в почти счастливом беспорядке. Сема таскал с рынка провизию в дорогу, будто нас ждала голодная смерть. Ася сушила травы и увязывала их в холщовые мешочки. Илья приносил и уносил инструменты, трижды пересматривая список, хотя работать ему там не предполагалось. Хоня, почуяв сборы, ходил за мной по пятам и на всякий случай ложился на каждую укладываемую вещь.

— Да едешь ты, едешь, — не выдержал я в какой-то момент, после чего он наконец успокоился и вернулся на пост на прилавке.

Азалия приняла ключи двумя руками, со всей строгостью, на какую была способна.

— Клянусь, что не притронусь ни к одной полке, — сказала она и поправила очки, съехавшие от торжественности момента. — Буду жить тихо, как мышь.

Верилось в это наполовину, но я знал, что Лавка присмотрит за всем и не позволит Азалии себя сломать, так что не переживал.

Утром я спустился в зал последним. Вещи уже унесли, мои ждали на улице, у крыльца стояли сани. Я прошел вдоль прилавка и поправил стул. На пороге, уже взявшись за ручку, я приложил ладонь к дверному косяку. Дерево под ладонью было теплым.

Похоже, Жаров оказался прав и те британские сепаратисты решили не ограничиваться одним диверсантом.

— Что это? — спросила Варя, которая тоже уже не спала.

— Пока не знаю. Не выходи.

Я уже одевался, быстро натягивая на плечи пальто и вдевая ноги в предоставленные нам всем мягкие валенки. Часы из-под подушки ушли в карман.

Снаружи нарастал шум: поверх всего крики команд, под ними конский храп, гул тягачей и топот бегущих.

— Петя, что там? — повторила Варя, судя по голосу, явно начав немного паниковать.

— Слушай меня. — Я нашел в темноте ее руку и вложил в ладонь фонарик-артефакт с полки. — Ты остаешься в карете. Что бы ни было слышно, дверцу не открывать никому, кроме меня, Аси, Семы или Жарова. Поняла?

— Поняла. — Голос у нее сел, но не дрожал. — А ты?

— А я посмотрю издали и вернусь.

Снаружи ударило в третий раз, теперь дальше и глуше, и по этому звуку я, ничего не понимая в военном деле, понял главное: бьют не по нам, бьют у головы колонны, версты за полторы.

Я выбрался из кареты в мороз.

Ночь стояла безлунная, и от этого зарево на юге, над головой обоза, было видно во всю силу: там горело что-то большое, рыжим неровным светом, и на фоне этого света вспыхивало другое, короткое и белое, раз в две-три секунды, как далекая гроза.

Вдоль колонны, мимо меня, уже бежали солдаты второй смены, на бегу срывая чехлы с чего-то длинного.

Дверца соседней кареты хлопнула. Жаров был уже одет, и не как я, тяп-ляп, а полноценно, причем явно успел и все артефакты свои приладить на места, а под шинелью тускло отсвечивал поддоспешник.

— Сидите здесь, — бросил он мне на ходу. — Не лезьте.

И побежал к голове колонны, судя по энергии, используя какой-то артефакт, чтобы не вязнуть в снегу.

Из третьей кареты уже выглядывали Ася и Сема.

— Петр Алексеевич, нам надо?..

— Там военные, Сема, и это их работа. Нам не надо лезть, мы только хуже сделаем, если начнем под ногами путаться.

Сема осел обратно на подножку.

— Ася. Давай сюда, побудь с Варей. Сема, встань у карет и никого чужого не подпускай, но сам ни шагу отсюда. Илья где?

— Тут я. — Илья вывалился из жаровской кареты, натягивая куртку, глаза в пол-лица. — Петр Алексеевич, это что, нападение? Настоящее?

— Судя по всему. Стой при Семе.

Сам я отошел от карет шагов на тридцать и встал там, засунув руки в карманы. Лезть я, разумеется, не собирался и без предупреждения Жарова, а вот видеть я должен был: если этой ночью решалась судьба груза, за который я расписался своим камертоном, то узнавать ее из третьих уст мне не хотелось.

— Ой, да что ты! — охнула Марфа Ильинична, не сумев больше ничего сказать.

Обошлось без слез, но с таким долгим объятием, что не только Асе, но и даже мне стало немного неловко.

Стол собрали в задней комнате, за кухней. Комната была жилая, обжитая до последнего гвоздя: какие-то травки под потолком, ходики с гирей в виде еловой шишки, широкая лавка вдоль стены.

На дверном косяке я заметил лесенку старых зарубок с подписанными карандашом годами. Зарубка с пометкой «15 лет», приходилась примерно на уровне моей головы.

На скатерти встали миски и глиняные кружки под сбитень. Пироги пошли чередой, и я сбился считать: первым лег с вязигой, за ним капустный, а дальше Марфа Ильинична объявляла сама, ставя каждый противень с пристуком.

Буженина легла посреди стола цельным куском, розовым на срезе, в шубе из чеснока. Григорий Петрович внес чугунок с томленым мясом, держа его голыми ладонями, и от мяса шел такой дух, что разговор за столом умер на корню и воскрес только минут через десять, когда первый приступ голода был утолен.

Ели по-семейному, то есть под непрерывным огнем. Марфа Ильинична сидела мало, больше стояла за спинами и накладывала, и отказ в этом доме работал как приглашение положить двойную порцию. Илья пал первым: его тарелка не пустела вовсе, как заколдованная, и на третьем пироге он посмотрел на меня взглядом утопающего.

— Ешь, — сказал я безжалостно. — В институте так не кормят.

— Вот! — Марфа Ильинична вознесла половник. — Умный человек сразу видно. Ты кушай, кушай, наука ваша вся из головы, а голова без горячего не варит.

Хоня вошел в комнату лишь после того, как исследовал весь трактир, степенно обошел стол по кругу и сел у печи, на самое теплое место. Марфа Ильинична всплеснула руками.

— Батюшки, это же тот самый! Котик ваш! Гриша, глянь, котик! А я Семкиному письму не верила, думала, врет. — Она присела перед Хоней на корточки. — Славный какой! Морда важная, прям купеческая! А кушать ему чего дать? Сметанки?

— Мам, он не кушает, — сказал Сема. — Он механический, не живой.

— Не живой. — Марфа Ильинична посмотрела на сына с сожалением, как на человека, сказавшего бестактность. — Не живой, а сидит где тепло. Все он понимает.

И Хоня, который все действительно понимал, встал и потерся боком о ее колено, а потом боднул лбом подставленную ладонь и заурчал своим нутряным механическим урчанием. Марфа Ильинична просияла так, будто ей поднесли к празднику ключи от рынка. С этой минуты у кота в Новограде явно появилось пожизненное место у печи.

Когда Марфа Ильинишна все-таки успокоилась с добавками и тарелки начали пустеть, за столом пошли неспешные разговоры. Григорий Петрович, оказавшийся рядом со мной, был единственным, кто имел привилегию молчать.

Я рассказал про дорогу, кроме части, про которую давал клятву, про то, как Сема на спор завалил на снег одного из коней. Григорий Петрович кивал. На истории про коня он отложил вилку и пристально посмотрел на сына через стол, потом произнес просто:

— В деда, — и вернулся к еде.

Варя, как всегда незаметно, добралась до своего блокнота. Рисовала она Григория Петровича, который как раз стоял у печи, приоткрыв заслонку и глядя в огонь. Минут через пять лист пошел по рукам. Марфа Ильинична ахнула на весь стол:

— Гриша! Гриша, это же ты! Как есть ты! Глянь!

Григорий Петрович вытер руки, взял лист двумя пальцами за угол и смотрел на него долго и внимательно. Потом поднял глаза на Варю.

— Похож, — сказал он. И, помолчав: — Добро.

В другой момент Григорий Петрович поднялся, тронул сына за плечо и сказал:

— Пойдем. Покажу что.

Они ушли через кухню во двор, оба пригнувшись в дверях одинаковым движением, и вернулись через четверть часа, внеся с собой запах дыма и мороза. Сема сиял.

— Батя коптильню новую сложил, — объявил он. — Окорока висят, во! — Он показал руками размер, в который я не поверил.

— К весне пристрой будет, — сказал Григорий Петрович, садясь. — Под чистые нумера.

И по тому, как он это выговорил, стало ясно, что разговор во дворе был не только про коптильню, но переспрашивать в этом доме было не принято.

Зашла речь и про оперу. Марфа Ильинична поджала губы.

— Опера. Были мы раз с Гришей, лет десять назад, свояченица затащила. Три часа поют не по-нашему, и помирает она потом еще полчаса, и все стоя. Я чуть сама там не померла.

— Так это же искусство, Марфа Ильинична, — вступилась Варя. — Слова можно и не понимать, там по голосу все слышно: где любовь, где беда.

— Ну не знаю. — Марфа Ильинична задумалась, половник в ее руке замер. — У нас на рынке Фекла как заголосит на мясном ряду, так тоже без слов понятно, где у нее беда. Но что-то искусством это никто не называет. Гриша, а тебе тогда как, в опере?

Григорий Петрович дожевал, вытер усы и вынес суждение:

— Громко.

Чай пили из самовара, ведерного, с медалями по боку, к чаю пошло варенье в вазочках, четырех сортов сразу. Мне большего понравилось крыжовенное, которое Марфа Ильинична подвинула ко мне со словами «ты человек серьезный, тебе кислое», на что я потом еще час слушал шуточки Лавки.

Ближе к концу застолья Ася поднялась из-за стола тихо, тронула Марфу Ильиничну за плечо и что-то спросила вполголоса. Та закивала и Ася вышла в сени.

Вернулась она минут через десять, села на свое место и потянулась за сбитнем так, словно никуда не выходила. Только Сема, наклонившись, спросил ее о чем-то одним движением бровей, и она ответила тоже без слов, коротким кивком: все хорошо.

— Комнатку ее на чердаке после того, как она уехала, а Сема по ней начал горевать, я никому больше не сдавала, — сказала мне Марфа Ильинична вполголоса, перехватив мой взгляд, и в первый раз за вечер ее голос был отдельным, не для всего стола. — Понимаете меня, Петр?

— Понимаю, Марфа Ильинична.

— Ну вот. И теперь видно, что не зря. — Она подперла щеку кулаком и посмотрела через стол туда, где Ася вполголоса переругивалась с Семой из-за последнего пирога с вязигой. — Хорошая девочка.

— Согласен, — кивнул я.

Прощались мы долго, в два приема: сначала в дверях жилой зоны, потом на крыльце трактира. Сема нес огромную корзину с гостинцами, а мы с Ильей по крупному свертку, причем Илье его сверток был вручен лично, с напутствием:

— До института ведь не дотянешь, худоба! И чтоб съел сам, не раздал!

Марфа Ильинична взяла с Аси слово прийти еще до отъезда, «без всех, по-бабьи посидим», а с Вари слово нарисовать ей и Семена тоже. Мне было велено беречь Семена, и я подозреваю, что, простояв на крыльце еще минуту, слово о чем-нибудь дал бы и кот.

Григорий Петрович пожал руки мне и Илье, потом сгреб сына, коротко и крепко, и отпустил.

— Добро, — сказал он всем нам сразу и ушел в дом.

Мы шли по вечерней Базарной, объевшиеся по самые уши и притихшие. Рынок уже сворачивался: ряды пустели, торговки увязывали нераспроданное в санки, и фонарщик с лесенкой на плече шел от столба к столбу, оставляя за собой теплые желтые точки.

Хоня трусил впереди, шагах в десяти, и в свете каждого фонаря его бок вспыхивал и гас. Город зажигал вокруг нас окна, и был он чужой, но уже не совсем.

Два свободных дня мы истратили, исходив весь Новоград вдоль и поперек, насколько это было возможно.

Город был больше Грозова вполовину и устроен иначе, и разница эта была не в размере. Грозов стоял лицом к морю и спиной ко всему остальному, а Новоград стоял на перекрестке, десятком лиц во все стороны.

По главной улице, которая называлась Гостиной, шли общественные вагончики на рельсах, до боли похожие на земные трамвайчики старых образцов, с империалом наверху. Объявления в витринах магазинов дублировались на двух языках. Тут и там мне встречались надписи, которых я в принципе не мог прочесть, хотя после работы в том числе и с импортными часами и с иностранными клиентами знал английский на более чем достойном уровне, а также что-то понимал по-французски, по-немецки, по-итальянски и к собственному удивлению, на хинди.

Утро в гостинице начиналось с газет: их подавали к кофе, и тексты в них дублировались минимум на трех языках, а некоторые на пяти или даже шести. С лотков на Гостиной торговали не пирогами, а горячими германскими колбасками. У кофейни на углу мальчик в фартуке выносил прохожим кофе прямо на улицу, в толстых чашках, и его разбирали на ходу и пили прямо так, не присаживаясь. В Грозове за такое питье стоя человека сочли бы больным.

Ася по этим улицам шла, в отличие от меня и Вари, спокойно. Один раз она остановилась у книжной лавки в полуподвале, посмотрела на вывеску и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Надо же. Жив старик.

И пошла дальше. Сема оглянулся на лавку, запоминая, и я готов был поспорить, что до отъезда он туда еще вернется.

Интересную Варе и чуть меньше мне выставку мы нашли на второй день, по афише. В доме Дворянского собрания мастера из Италии с фамилией в три этажа показывали скульптуру, мрамор и бронзу. Варя, прочтя афишу, посмотрела на меня так, что спрашивать «идем?» было уже незачем.

Ася с Семой тут же отвалились.

— Каменных людей я и на кладбище насмотрюсь, — заявила Ася с обычной бескомпромиссностью и увела Сему прочь.

Илья, получив у меня разрешение погулять в одиночестве и пятьсот рублей на карманные расходы, тоже испарился, пообещав вернуться в гостиницу к обеду.

Хоня эти два с половиной дня гулял с нами, но по-своему. Он держался при мне и Варе, шагах в десяти, и город изучал деловито, как ревизор: заглядывал в подворотни и читал носом углы, а один раз, когда мы остановились, чтобы обсудить дальнейшие планы, залез на тумбу напротив полицейской части, наблюдая развод караула.

Прохожие на него оборачивались: механический кот и в Новограде был диковиной. Один господин в бобровой шапке даже увязался следом и предлагал мне за него деньги, начав с суммы, за которую можно купить материалов где-то на трех таких Хонь. Я отказал трижды, с нарастающим удовольствием.

Когда мы пошли на выставку, Хоня счел дневную программу выполненной и ушел по своим делам. Но к вечеру объявился в гостинице, как ни в чем не бывало начав скрестись в дверь номера.

На второй день мы нашли каток. Его устроили на пруду в городском саду, с фонарями по кругу и, неожиданно, с камерным духовым оркестром в дощатой раковине.

Коньки давали напрокат тут же, у будки, и стоило это очень и очень немало, раза в три больше, чем я мог бы ожидать. С другой стороны, оркестр, подсветка и артефактное охлаждение льда, который, несмотря на холодное начало весны, без этого все-таки не был бы безопасен, явно оправдывали высокий ценник.

Затащила нас туда, разумеется, Ася, и на льду немедленно выяснилось, кто чего стоит. Ася каталась, как летала, спиной вперед и с поворотами. Сема стоял на коньках прочно, но исключительно по прямой, и на поворотах разворачивался всем корпусом, широкой дугой, распугивая публику.

Илья, который ни разу в жизни не катался, методично падал, вставал, бормоча что-то про точку опоры, и падал снова, уже с учетом поправок. Варя каталась легко, хотя и далеко не так профессионально, как Ася и все норовила взять меня в пару, но хотя я держался на льду получше Ильи, грация моих движений была примерно как у бревна.

— Ты когда-нибудь вообще катался? — спросила Варя, вывозя меня из очередного виража, который я не планировал.

— Катался. Очень давно.

— Насколько давно?

— Ты даже не представляешь…

Оркестр играл вальс, фонари плыли мимо, и в какой-то момент у меня получилось. Молодое тело вспомнило опыт прошлого меня. Три полных круга мы проехали в паре без единого происшествия, и Варя официально объявила, что из меня еще выйдет толк.

После такой траты калорий нужно было обязательно подкрепиться. Французский ресторан предложил Илья, вычитавший в местной газете слово «деликатесы». И мы, уставшие и разгоряченные после катка, вошли впятером в заведение с зеркалами, где пахло не кухней, а духами, и официант говорил с акцентом, которого, я подозреваю, дома у него не было. Меню принесли на двух языках, и русская половина помогала мало.

— Консоме, — прочел Сема с выражением, с каким читают приговор. — А по-простому это что?

— Бульон, — сказала Варя.

— Бульон! — Сема посмотрел на цену и охнул. — За бульон! Да у мамы он в обед даром идет!

— У Марфы Ильинишны, не в обиду ей, не консоме, — с умным видом заявила Ася.

При этом я четко видел, что она во всем этом ни в зуб ногой примерно как и Сема. Хотя она и прожила в Новограде немало, денег у нее в те времена едва ли хватало просто на книги, что уж говорить о ресторанах высокой французской кухни.

Улитки, взятые Ильей из чистой научной любознательности, произвели за столом действие сильнее любого фокуса. Илья съел одну и замер, прислушиваясь к себе.

— Похоже на грибы, — доложил он. — На грибы с чесноком. Сема, будешь?

— Я улитку есть не стану, — сказал Сема с достоинством, но одну раковину все-таки взял и долго вертел у свечи, прежде чем все-таки выковырять ее вилкой, съесть с заранее недовольным лицом, с натугой проглотить, а потом под шумок утащить еще парочку.

Ася попробовала, продолжая делать вид, что это все для нее обыденность. Варя просто ела, комментируя блюда с реальным знанием дела. Дворянка, что с нее взять. А я смотрел на них на всех и думал, что это заведение получило сегодня лучших посетителей за месяц, но это пройдет для него незамеченным.

На сладкое принесли крем-брюле, и Варя, расколов ложечкой карамельную корочку, зажмурилась от удовольствия так откровенно, что я тут же, молча, отодвинул ей и свою порцию. Ася это заметила, ничего не сказала, но выразительно посмотрела на Сему.

Сема, с тоской поглядев на свою порцию, и волевым усилием решив отстоять хотя бы часть своего счастья, в одно движение вилкой отправил в рот половину и отдал глядящей на него со смесью шока и недовольства Асе вторую. Илья наслаждался своей порцией, с сочувствием глядя на нас с Семеном.

Счет в ресторане подали в кожаной папке, и Сема, углядев итог, издал звук раненого быка. Я расплатился казенными и оставил на чай, не собираясь стесняться. А Сема весь обратный путь пересчитывал вслух, сколько и чего на эти деньги вышло бы съесть в трактире его родителей, и выходило у него что-то около воза.

Опера случилась на третий вечер, в зале с ярусами в бархате и люстрой в тысячу огней. Сюжет я знал из брошюры, ловя ухом отдельные знакомые слова и фразы, но Варя была права: по голосу было слышно все.

Она была настолько не против, что остаток дороги простояла в санях в полный рост, держась за мое плечо, и извозчик косился на нее с опаской.

Шар стоял в дальнем конце поля, уже наполненный, покачиваясь, удерживаемый канатами за вкопанные якоря. Вблизи он оказался огромным, в четырехэтажный дом, полосы на нем шли синие и белые, а под ним висела плетеная корзина в рост человека, обшитая по борту кожей.

Оператор уже, получивший задаток, встретил нас у корзины. Был он немолод, с лицом, дубленным ветром до кирпичного цвета, и в кожаном шлеме.

— Погода, как обещал, — сказал он вместо приветствия. — Ветер три аршина в секунду, настоящий подарок. Наверху четверть часа, больше даме не советую. Грузитесь.

У шара работала команда, человека четыре: двое держали лебедку, а остальные ходили вдоль якорных канатов, пробуя каждый ногой, как лед. Над корзиной время от времени взревывало пламя, короткими злыми очередями, отчего оболочка вздрагивала и натягивалась. Варя при каждом реве вздрагивала тоже, в такт, но от корзины не отходила.

— Страшно? — спросил я честно.

— Страшно, — сказала она так же честно. — Очень. Только ты не вздумай из-за этого отменять.

Погрузка Вари в корзину была отдельным представлением: борт приходился ей по грудь, лесенка обледенела, она была в платье, и в итоге я просто поднял ее и переставил внутрь, чем заслужил от оператора первый за все знакомство одобрительный взгляд. Пледы легли на скамейку, корзина в угол, оператор встал к горелке, крикнул своим у лебедки, и канаты зашуршали.

Земля пошла вниз, сразу, без разбега, и это оказалось совсем не похоже на то, что я помнил. Там, в прошлой жизни, между мной и высотой всегда был корпус из алюминия или пластиковый иллюминатор.

Здесь был плетеный борт под ладонью и шипение горелки над головой, и был мороз, который на подъеме менял вкус, становясь острее и суше. Поле распахнулось и тут же сложилось в лоскут. Дорога, по которой мы приехали, стала серой ниткой с точкой саней.

Варя не кричала и не ахала. Она вцепилась в борт обеими руками, в самом начале, на первом рывке, а потом руки ее разжались сами, и она замерла, только голова медленно поворачивалась, охватывая горизонт кусок за куском.

Новоград лежал под нами. Белые крыши, прошитые темными нитками улиц, собор с золотой искрой над ними. Дуга реки, а за рекой, далеко, спичечные коробки заводских корпусов. Дымы стояли над городом вертикально, сотнями, как ворс, и между ними парили птицы, теперь оставшиеся под нами.

— Петя, — сказала Варя, не поворачиваясь. Голос у нее был странный, распахнутый. — Смотри, конка ползет! Крошечная! А вон рынок, Базарная, вон трактир, я по крыше узнала! Петя, я это не забуду? Такое ведь нельзя забыть, правда?

— Запомнишь.

— Я боюсь моргать. Честное слово, моргать жалко!

Я стоял за Вариной спиной, загораживая ее от ветра, и смотрел не столько вниз, сколько на нее. На выбившуюся из-под платка прядь, побелевшую от инея. На варежку, которой она указывала то на собор, то на реку.

Высота меня не поражала, я был на высоте гостем в целом бывалым, хотя в таком виде она мне еще не представлялась. Но я никогда не был на высоте с человеком, который видит ее впервые, и выяснилось, что это совсем другое путешествие: ее восторга хватало на двоих.

Отчасти, при этом, это было мое запоздалое извинение перед Катей. Пока мы с ней были молоды, у нас не было возможностей для полётов. Ни она, ни я, по крайней мере пока не открыл собственную мастерскую, не зарабатывали каких-то заоблачных денег, к тому же у нас была дочка, а это та еще бездонная дыра для семейного бюджета.

Потом, когда нам исполнилось по сорок с лишним, Марина подросла, а я начал нормально зарабатывать на частных заказах, грянули девяностые. Мою мастерскую тогда не трогали, потому что у меня уже была такая репутация, что свои часы ко мне ходила править треть, а то и половина питерских авторитетов.

Я, собственно, именно тогда начал часто летать, потому что через знакомства находилось немало персонажей, готовых оплатить мне билеты до условного Екатеринбурга, чтобы я в кратчайшие сроки прибыл и починил сломанные о чьи-то зубы условные Ролекс или Патек Филипп.

Но, хотя деньги перестали быть проблемой, а связи я наладил такие, что можно было справить визу почти в любую страну, с Катей мы в итоге слетали только один раз в Париж, один раз в Египет на море и один раз в Нью-Дели (и то по моей работе и всего на пару дней).

А в нулевых у нее начались первые проблемы со здоровьем и нам стало не до полетов. Я тогда начал постепенно ужимать свою деятельность. Отказывался от далеких поездок, продал свою долю в небольшом бизнесе, что мы начали с другом.

Денег, что заработал за девяностые и начало нулевых, было более чем достаточно даже не на одну безбедную жизнь, а я никогда не стремился к роскоши. Так что в итоге я начал работать по четыре-пять часов в день, и то просто потому что уже не мог без этого.

Но даже тогда, хотя вроде бы все карты сложились, мы, кажется, никогда всерьез не заговаривали о какой-то масштабное поездке. И даже если начинались такие разговоры, они всегда заканчивались словами: «Ну, вот, поправишься, мы и поедем».

А Катя так и не поправилась. И только когда она оказалась прикована к кровати, я начал задумываться о том, сколько всего я ей не дал, сколько всего упустил, потому что не собрался, не решился, не подумал. Но было уже поздно.

И теперь, глядя на восторженное лицо Вари, я ощущал, как развязывается где-то в груди этот узелок. В этой жизни я не повторю тех же ошибок.

Я остался тем же флегматиком, романтизм из меня было сложно вытащить даже клещами. Но я больше не буду упускать шансов, имея на то возможность, порадовать дорогого для меня человека, подарить ей впечатления и восторг, а себе радость этим восторгом наслаждаться.

Оператор возился у горелки, поглядывал на снасти и в нашу сторону не смотрел с деликатностью, которая явно входила в цену.

Четверть часа кончилась быстро. Лебедка внизу натянулась, нас чуть качнуло и земля пошла навстречу, и Варя вздохнула так, что вздох было слышно сквозь скрип снастей. У самой земли она вдруг обернулась ко мне, с белыми от инея ресницами, с ярко-алым румянцем, и сказала совершенно серьезно:

— Я теперь знаю, зачем люди живут в городах. Чтобы кто-нибудь однажды поднялся над городом и увидел это.

Корзина села в снег с мягким толчком, чуть накренилась и встала. Оператор помог вылезти мне, я достал Варю, потом он подал нам пледы, пожал мне руку своей дубовой ладонью и сказал вдруг:

— Приезжайте летом. Летом мы шар отпускаем без привязи и даем ему парить по ветру. Это, барин, вовсе другая песня.

Пока сматывали канаты, оператор глянул на ее лицо и, видимо, увиденным остался доволен.

— Ну как, барышня, — спросил он, — не жалеете, что согласились?

— Я жалею, что всего четверть часа, — сказала Варя. — Я бы там жила!

— Во, — сказал оператор, обращаясь почему-то ко мне, тоном предъявленного доказательства. — Наш человек. А некоторые дамы визжат. Приезжайте, говорю, летом.

В санях, по дороге назад, Варя отогревалась под пледом и молчала до самой заставы. У заставы спросила, не открывая глаз:

— А дальше?

— А дальше обед. А после обеда еще одно место.

— Какое?

— Увидишь.

— Петя, я тебя стукну.

— Увидишь.

Обедали мы у самой заставы, в чайной для проезжих. Кормили просто и горячо: щи, каша с салом, горячий чай.

Варя оттаивала на глазах, обхватив кружку обеими ладонями, и говорила без остановки. Я слушал и улыбался. А когда мы поели, то вышли из чайной, снова уселись в сани и покатили в другой конец города.

Оранжерею я нашел еще на второй день, по объявлению в той самой газете: привозные растения из колоний, вход для публики по билетам. Снаружи она выглядела как стеклянный корабль, севший среди сугробов: длинный корпус в частых переплетах, запотевший изнутри, с котельной трубой на корме.

А внутри было лето. То самое, в которое нас приглашал оператор шара.

Оно ударило сразу от дверей, влажным теплом, запахом земли и зелени, таким плотным после морозной улицы, что Варя задохнулась на пороге и остановилась расстегивать шубку негнущимися пальцами.

По сторонам центральной дорожки уступами поднимались заросли: широкие глянцевые листья в человеческий рост и свисающие бороды воздушных корней, а среди зелени, там и тут, цветы, каких я и в прошлой жизни видел немного.

Варя пошла по дорожке, кажется, затаив дыхание. У куста с будто бы восковыми белыми звездами она остановилась и наклонилась, не трогая.

— Стефанотис, — сказала она полушепотом. — Я его только на картинке видела. Он же неженка, он же от сквозняка гибнет, как они его через море везли?

— В ящиках со стеклом, полагаю. И с печкой.

Она покачала головой и пошла дальше.

Я шел за ней шагах в двух. Садоводство мое кончалось на том, что я отличал дуб от сосны, и по чести, половина этих зарослей была для меня зеленой массой разной нарезки. В отличие от видов города из воздушного шара или выставок скульптуры, оранжерея меня вообще не цепляла.

Но смотреть на Варю среди этой зелени можно было бесконечно: здесь, в мокром теплом свете, среди чужого лета, она была будто дома, и на каждое ее «смотри» я приходил смотреть не на цветок.

Служитель, сухонький старичок в форменной тужурке поверх фартука, сначала ходил за нами по обязанности, а потом, расслышав, как Варя называет некоторые растения, ожил и взял нас в оборот. Он провел нас в дальний зал, где под самым коньком стояли пальмы, упираясь листьями в стекло, и говорил о своих подопечных, как о трудных, но любимых родственниках.

— Вот эта, с перистым листом, в дороге болела. Везли морем в вардовом ящике, это как аквариум, только для растений, стекло и торф. Так она в ящике перенесла шторм, а у нас в первую же неделю чуть не пропала: истопник, дурья голова, вьюшку не закрыл. Я тут до утра с ней просидел, ведрами кипяток носил.

— Выходили, — сказала Варя с уважением.

— Так точно, барышня. Они, если с ними по-людски, отзывчивые. — Старичок покосился на меня, оценивая, дорос ли я до такого разговора, и решил, что не вполне. — Вы, барышня, если по цветочной части, гляньте у третьего окна: там черенки на продажу, свежие, вчера резал.

Возле деревца с глянцевой темной листвой и красными ягодами по ветке Варя остановилась и позвала меня пальцем, заговорщицки.

— Смотри. Знаешь, что это? Это кофе. Настоящее кофейное дерево, вот из этих ягод. Я в атласе видела и не верила: ну какая ягода, кофе же в мешках, зерном. Забавно. А оно вон какое, нарядное.

— То есть кофе растет вишней, — «авторитетно» заявил я, чем вызвал у Вари приступ хохота.

У дальней стены, под самым стеклом, цвела орхидея. Не одна, целая стойка, ярусами, но та, что сверху, была самой странной: крупные цветы, белые с малиновым зевом, висели на дуге цветоноса, как птицы, присевшие на провод. Возле нее Варя простояла дольше всего и наконец сказала, не мне, а куда-то в цветы:

— Я никогда в жизни не видела ничего красивее. Честно, никогда. — И, спохватившись, обернулась: — А ты? Ты видел что-нибудь красивее?

— Вижу, — сказал я совершенно искренне. — Прямо сейчас.

Секунды две она смотрела на меня непонимающе. Потом до нее дошло. Румянец у нее пошел от обмороженных щек вниз, на шею. Она открыла рот и закрыла, посмотрела на меня со странной беспомощностью, а потом шагнула и поцеловала меня, обеими руками взяв за отвороты пальто.

— Откуда ты такой взялся, — сказала она мне в воротник, закончив поцелуй, не отпуская отворотов. — Нет, правда. Откуда ты такой взялся, Петр Воронов?

— Из другого мира, — сказал я. — Я пришел из другого мира, чтобы встретить тебя.

Она засмеялась, приняв это просто за красивые слова. Я, конечно, не стал ее поправлять. А про себя, поверх ее макушки, глядя в запотевшее стекло, за которым синели зимние сумерки, я в первый раз додумал до конца мысль, которую гнал от себя весь этот год.

Я ведь с самого начала считал, что второй шанс мне выдан ради работы. Ради Лавки, ради дела моих рук, которое оказалось здесь нужным, пусть и немного по-иному.

Удобная мысль. Вот только ведь в той жизни под конец я работал уже по инерции, просто потому что не мог иначе. Если и был какой-то высший суд, который мог бы определить мне второй шанс, они бы ни за что не дал мне его за дело, в которое я сам уже почти перестал верить.

Смотря на меня внимательно, с божественной мудростью, те судьи должны были бы увидеть не мастера с золотыми руками. Он увидели бы человека, который умер на пять лет раньше своей смерти.

Так может быть, меня прислали сюда не чинить артефакты? Может быть, меня отправили сюда вот за этим: стоять в стеклянном корабле посреди зимы и чувствовать, держа за плечи смеющуюся женщину, что жив?

— У тебя глаза мокрые, — проговорила Варя.

— Ослеплен твоей красотой, — улыбнулся я, утирая веки.

На выходе я все-таки купил у служителя цветок, тот самый стефанотис, укорененным черенком в глиняном горшочке. Старичок основательно завернул его в бумажный колпак с ватой по низу, и напутствовал Варю через прилавок:

— От печки подальше, барышня, от окна тоже. Поливать теплой водой, отстоянной. И говорите с ним, не стесняйтесь: он привозной, ему на новом месте боязно.

— Я поняла, — серьезно сказала Варя. — Мы с ним поладим.

До извозчика она несла его за пазухой, как птенца, и потом, в санях, время от времени заглядывала под колпак, проверяя, после чего назвала адрес раньше, чем я успел открыть рот:

— Гостиница «Северная», любезный.

— Мы живем в «Гончарной», — заметил я.

— Я помню, где мы живем. — Варя смотрела прямо перед собой, на спину извозчика, и румянец ее в свете фонаря был уже не от мороза. — Петр Алексеевич, вы человек состоятельный. Я надеюсь, на еще один номер у вас денег хватит.

Сани тронулись. Я нашел ее руку, и она ответила сразу, крепко, переплетя пальцы, и всю дорогу до «Северной» мы молчали, потому что все уже было сказано.

Когда мы поднимались по лестнице гостиницы «Северная» в номер, я услышал голос Лавки.

[Милый. Я отключаюсь, услышимся утром. Не буду мешать. Будь счастлив, мой дорогой. Ты заслужил этого как никто другой.]

* * *

Мы возвращались в «Гончарную» пешком, уже где-то в первом часу дня, что для нас обоих было невероятно поздно. Варя несла свой стефанотис за пазухой, я нес корзину, часть содержимого которой мы подъели после пробуждения.

В вестибюле «Гончарной», у лестницы, нам встретился Сема, спускавшийся к гостиничному обеду. Судя по его заспанному виду, когда они с Асей вчера поняли, что мы не вернемся, они тоже решили провести вечер вдвоем и в постели.

Он посмотрел на нас, открыл было рот, но тут же закрыл.

— Доброе утро, Петр Алексеевич, — сказал он просто. — Доброе утро, Варвара Дмитриевна. Как погода на улице?

— Добрый день, Сема, — поздоровался я. — Погода просто восхитительная.

— Ну да, я так и подумал, — сказал Сема и хмыкнул в кулак, не сдержавшись.

Скрывать что-либо было бессмысленно, да я и не собирался. Когда за стол, куда мы сели втроем с Семой (Илья, насколько я понял, свинтил куда-то еще с утра, не спросясь), пришла Ася, ей хватило одного взгляда, чтобы все понять. Но, как и Сема, она ничего не сказала и не спросила.

Где-то через полчаса, когда мы заканчивали обед, в гостиницу наведался Жаров, как мы и договаривались. Но мне пришлось ему аккуратно отказать. Оставлять девушку после такого и идти с другом играть в бильярд? Я не был романтиком, но идиотом тоже не был.

А так как Илья так и не появился, подтвердив, что у него нет своих ключей и, чтобы попасть в номер, ему придется стучаться, мы вчетвером молча решили продолжить день в максимально расслабленном (за исключением некоторых эпизодов) режиме, и просто разошлись по номерам: Ася с Семой — в мужской, я с Варей — в женский.

* * *

За мной прислали на третий день с раннего утра, как Жаров и обещал. И так как уже было очевидно, что за мной приедут, когда в дверь номера постучал посыльный, я уже был одет и готов.

Хоня проводил меня до дверей номера и сел у порога с ясным намерением идти следом.

— Нет, — сказал я ему. — Сегодня без тебя. Останешься с Семой.

Хоня посмотрел на меня долгим взглядом, развернулся и ушел на подоконник, всем своим видом показывая, что запомнил.

Ехали долго, дольше, чем на склад: сначала дамба и лед, потом расчищенный зимник по дальнему берегу, и казалось, что с каждым поворотом попадавшиеся навстречу разъезды становились чаще, а проверки бумаг дотошнее. Завод открылся из-за соснового перелеска сразу, целиком.

Стен пока стояла едва половина: два корпуса поднялись под крышу, у третьего темнел только каркас, а между ними теснились времянки. Зато периметр был готов весь, и готов так, как строят не заводы, а крепости.

Забор высотой в десять метров, поверху блестели штырьевые изоляторы магоограждения. На углах стояли вышки с прожекторными зеркалами, у ворот двойной шлюз, где мои бумаги проверяли три раза.

За воротами, вдоль внутренней дороги, стояли армейские палатки и солдат вокруг было столько, что стройка напоминала гарнизон, к которому по недоразумению пристроили завод.

Штабеля лежали сбоку от главного корпуса, на новеньких эстакадах. Возле них уже шла деятельность. Комиссия и делегации двух стран собрались в полном составе. Эксперты ходили вдоль ярусов со своим инструментом, разумеется, я был не единственным гарантом качества, и над всем этим висело то приподнятое настроение последнего дня, когда бумаги почти подписаны и всем уже видится обратная дорога.

Жаров нашел меня у ворот и повел вдоль штабелей, вводя в курс на ходу.

— Порядок такой: эксперты заканчивают свою часть, потом ты, потом общий акт и по домам. Вопросы?

Вопросов не было.

Официальные эксперты закончили к полудню и доложили: порядок. Настала наша с Мещерским очередь, и мы вновь пошли по знакомой схеме, он с ведомостью, я с камертоном, от первого яруса.

Неладное я услышал где-то на трехсотом ударе.

Звук был не тот. Не порченый, но другой: нота шла чистая, но под ней, глубоко, лежал странный призвук. Я ударил еще раз, по соседнему стволу. Чисто. Вернулся к предыдущему. Не то.

— Петр Алексеевич? — Мещерский уже стоял рядом, с карандашом на весу.

— Не знаю пока. Что-то не то, но не порча. Другое.

[Правда? Я ничего не слышу.]

Вот как. Даже Лавка не опознает? Ну, это не повод сомневаться в своем суждении.

Слово «что-то не то» разошлось по площадке быстрее, чем я успел дойти до конца яруса. Комиссия подтянулась, делегация тоже, и вокруг меня образовалось вежливое кольцо, в котором каждый второй смотрит на часы.

— Петр Алексеевич, при всем уважении к вашей грозовской работе. Стволы прошли четыре проверки, включая вчерашнюю военную и проверку на нагрев. Электрический изъян, о котором вы докладывали по порту, не нашли. Что может быть еще реже редкого?

— Не знаю, — сказал я честно. — Потому и не подписываю, пока не пойму. И уточню сразу: речь не обо всех стволах. Речь об одном конкретном. Я, правда, пока что проверил не все, но среди трехсот уже проверенных этот — единственный со странностью. Позволите закончит осмотр?

— Да, конечно.

Спустя еще три часа и восемь с половиной сотен стволов я вернулся к тому самому. Он оказался буквально единственным, где камертон выстукивал проблему.

— Этот, — сказал я. — С ним проблема. Прошу снять и отложить отдельно.

Спорить никто не стал: подъемный кран на эстакаде стоял под парами. Пока заводили стропы, я отошел к Жарову, который наблюдал за всем от угла штабеля, засунув руки в карманы шинели.

— Порт, дорога, склад, — нахмурился он. — Все проверено, все чисто. Что там может быть, в этом бревне?

— Не знаю, Марк. Но оно отличается от всех остальных. И на складе три дня назад этого не было.

Ствол вынули из яруса и пронесли по воздуху, медленно, с оттяжками, а потом уложили на огромные козлы посреди площадки, отдельно ото всех остальных.

Я обошел его кругом раз, потом другой. Простучал костяшками и камертоном, приложил ухо, как к рельсу. То же самое.

— Я не знаю, что не так, — в конце концов развел я руками. — Но этот ствол точно не в порядке.

— И что нам делать? — раздраженно спросил представитель комиссии.

— Разрежьте его.

— Не можем, — тут же донесся ответ. — Нам нужны ровно двадцатиметровые доски, мы не можем портить бревно стоимостью в несколько миллионов из-за неизвестного подозрения!

— Ну тогда распилите вдоль, — произнес я с тем отработанным годами выражением, от которого собеседник гарантированно начинал чувствовать себя тем который «еще тупее». — Я готов подписать подтверждение качества на все бревна, кроме этого. Если вас это устраивает — давайте бумаги.

Инженер смотрел на меня секунд пять. Потом перевел взгляд на Жарова, и тот, не вынимая рук из карманов, кивнул, один раз.

— Распилить, — сказал инженер. — Раму к пуску. Господа, прошу освободить площадку у торца.

Пока ствол перестропливали и заводили на лесопильную раму, я сказал негромко, только для Жарова, который оказался рядом сам, без приглашения:

— Еще одно. Не сочти за панику. Подтяни охрану ближе к раме. Сколько можешь, только без парада.

Жаров посмотрел на меня внимательно, читая не слова, а то, что под ними.

— Что ты думаешь там найти?

— Не знаю. Но я все еще помню наш разговор после нападения на обоз.

Секунду он молчал, пристально изучая меня. Потом кивнул, развернулся и пошел к военным. И я увидел, как после его коротких слов офицер охраны сначала нахмурился, а потом начал отдавать команды.

Оцепление у рамы стало гуще, а между времянок появились стрелки в манавинтовками, а саженях в десяти от рамы встали несколько двоек с ручными щитовыми артефактами. Сделалось все это буднично, под видом обычного развода, и из членов делегации явно даже не все это заметили.

Ствол лег на подачу. Рама взвыла приводом, полотна пошли, и рез двинулся, медленно, десятками сантиметров в минуту, с волной мелких опилок, пахнущих на весь двор смолой и морозом. Мы с Жаровым стояли шагах в пятнадцати, у штабеля.

— Точно уверен? — спросил Жаров, глядя на рез.

— Нет, — сказал я. — Но лучше я окажусь ошибившимся параноиком.

— Согласен. — Он не улыбнулся.

Рез шел. Метр, потом другой, и ровная светлая щель ползла по стволу, а в опилках не было ничего, кроме опилок. Но на середине ствола, там, где начиналась комлевая треть, полотно чуть изменило звук.

А потом бревно взорвалось.

Ствол лопнул вдоль реза изнутри, и половинки его разлетелись. Полотна рамы сорвало. Ударная волна дошла до нас толчком в грудь, и из белого облака опилок, взметнулись фигуры в сером.

Дальше время пошло рывками.

Рывок: Жаров сгреб меня за воротник и швырнул за штабель, так, что я пропахал плечом наст. Над эстакадой, там, где я стоял полсекунды назад, воздух хлопнул и потемнел полосой, но я пока не разобрал чем стреляли.

Рывок: я лежу за нижним ярусом, щекой в снегу, и сквозь просвет между стволами вижу кусок площадки. Серых фигур несколько десятков, они уже не у рамы, они бьют во все стороны сразу, длинными жгутами силы, от которых времянка складывается, как карточная, а щитовой артефакт у десятника наливается белым.

Рывок: Жаров уже не рядом. Жаров там, в этом месиве, и шинель на нем горит по левому рукаву, а он не замечает.

Я открыл футляр. Внутри, на темном бархате, лежал серебряный кружок размером с крупную монету, с гербовым узором по краю и лентой, продетой через ушко. Тяжелее, чем казался на вид.

— «За труды на пользу Отечеству», — прочел я вслух надпись по ободку.

— Второй степени, — уточнил Жаров, глядя мимо меня, куда-то в сторону. — Первую степень дают за подвиг с кровью.

— Предпочту второй.

— Поддерживаю, — он улыбнулся. — Читай бумагу. Можно про себя, но ты должен сделать это при мне, такой протокол.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал лист плотной казенной бумаги с печатью, часть текста была написана канцелярским слогом настолько густым, что смысл приходилось выковыривать по крупицам.

«За проявленное усердие и содействие интересам казны при обстоятельствах особой важности» — это была еще одна из самых простых формулировок.

Подпись под текстом стояла размашистая, неразборчивая, и я решил, что разбирать ее мне ни к чему: не в подписи было дело. Второй листок, вложенный следом, оказался банковским чеком, и сумма на нем была такой, что я перечитал цифры дважды, не потому что не поверил им, а чтобы к ним привыкнуть.

[Умела бы свистеть — присвистнула бы. Казна тебя оценила очень щедро, милый, даже удивительно. Хозяину, конечно, тоже платили мягко говоря немало, но он был архимагом с многолетним авторитетом. Получить столько за, считай, дебют… горжусь тобой!]

— Работа на правительство, — сказал я вслух, аккуратно складывая бумаги обратно в конверт, — оказывается, оплачивается очень даже неплохо.

— Не знаю, о каких цифрах идет речь, — хмыкнул Жаров. — Но по секрету скажу, что немалая часть заслуг за такую сумму лежит на плечах британцев.

— Это как?

— Насколько мне известно, после инцидента на стройке они всячески пытались выторговать у наших право перетянуть тебя к себе на острова. Наши уперлись рогом, очевидно, не собираясь отдавать ценные кадры и запретили британцам посылать к тебе вербовщиков, но, очевидно, все понимают, что формального запрета может быть недостаточно, поэтому простимулировать тебя остаться, похоже, решили еще и финансово.

— Не скажу, что у их опасения оправданы, но такое отношение мне определенно по душе, — хмыкнул я.

— Согласен. Да, Мещерский просил кланяться.

— Кланяйся в ответ.

— Обещать не могу. Официальную часть на этом считай законченной. Дальше как обычно: понадоблюсь, сам найдешь. У меня сегодня еще шесть адресов в городе, что надо посетить, так что задерживаться не буду. Но от себя я тоже озвучу искреннюю благодарность. За то, что я нашел тебя и за все, что потом было в этом деле, мне не только прилетела немаленькая премия, но и появился шанс продвинуться на капитанскую должность. Тот завод действительно очень ценен для страны. Пока что все еще вилами по воде писано, но если мне чуть улыбнется удача, я могу даже стать самым молодым капитаном МОЛОТа в Империи за последние пятьдесят лет, что вообще-то нихрена себе достижение. Так что за это тебе заранее спасибо.

— Только не зазнавайся, — хмыкнул я.

— Ни в коем случае, — кивнул он.

Он вышел так же деловито, как вошел. Я еще раз взвесил знак на ладони, спрятал его в футляр вместе с бумагами и пошел наверх, в кабинет, за листом бумаги: заказ Боброву на новую поставку давно пора было отправить, а с таким весомым приростом активов откладывать его дальше было бы просто глупостью.

* * *

Прошла неделя, и к Лавке подъехал от Боброва почти что обоз: три грузовых экипажа с кучей ящиков, которые мы впятером с вызванными по такому поводу специально Варей и Ильей разбирали и каталогизировали часов семь.

Конечно, дама тяжести не таскала. А вот разглядывать и записывать артефакты Варе нравилось.

В результате полки в двух залах оказались забиты под завязку, а часть коробок пришлось унести в сад и поставить к живой изгороди, так как в зале они мешали ходить.

— Последний, — сказал Сема, опуская на пол коробку с несколькими артефактными компасами, и вытер лоб рукавом.

После позднего обеда мы отпустили Илью, и Лавка, наконец, решила озвучить то, что у нее явно накопилось, на этот раз для четверых, включая Варю. Теперь и она могла слышать Ладу, чему была несказанно рада.

[Ну наконец-то. Милый, я готова к новому расширению.]

— Ну? — сказал я.

[На этот раз я точно расширю еще раз второй зал, чтобы появилось новое место для товаров, но это не все. На этот раз помимо физического расширения будет что-то другое.]

— Другое что? — спросила Ася, скрестив руки.

[Функциональное. Не стены, а способность. Маны достаточно на два варианта из трех.]

— Озвучивай.

[Первое: связь мысленная, без голоса вслух. Милому через часы, остальным внутри стен, и никому больше не надо прятаться от чужих ушей. Второе: маячки переносные. Послабее часов, но Ася с Варей и Семой смогут слышать меня и отвечать, выйдя за порог. Третье: телекинез станет дешевле нынешнего, так что я смогу прибираться и поправлять товар сама. Что думаете?]

— Мне убираться не трудно, — сказал Сема сразу, едва она договорила. — Я за первые два варианта.

Ася дернула плечом.

— А я нет. Пусть лучше уборка. От мысленного общения я отказываюсь.

— Почему? — спросил я.

— Потому что мне и так есть о чем подумать без свидетелей, — сказала она коротко.

[Я не могу подслушивать мысли, Асенька. Я слышу только то, что ты сама скажешь мне вслух.]

— Все равно нет.

Я посмотрел на Варю. Та в ответ просто пожала плечами.

— Я тут не работаю. Мне очень приятно, что вы включаете меня в эти обсуждения, но пользоваться ими в первую очередь вам, так что и решайте сами.

Мне понравился её ответ, и я не стал сдерживать улыбки.

Затем взвесил всё услышанное. Мысленная связь сама по себе была удобством не только за стенами: сколько раз я ловил себя на том, что обрываю разговор с Ладой на полуслове, потому что в зал входит клиент, ухожу в другую комнату, чтобы ответить ей вслух, оглядываюсь, не услышал ли кто лишнего.

А маячок означал, что если Ася или Сема попадут в переделку вне дома, как это уже бывало не раз, Лавка сможет мне сообщить и нам уже не придется, к примеру, думать, где искать потерявшегося Сему. А уборка, Сема был прав, была не так важна.

— Беру связь и маячки, — сказал я. — Уборку отложим.

Ася посмотрела на меня, явно готовая спорить из принципа, но, вздохнув, махнула рукой.

[Значит решено. Милые мои. Дайте мне немного времени, и я вас удивлю по-настоящему.]

Лавка уснула тем же вечером. Было немного неправильно с точки зрения торговли закрывать магазин еще раз через всего неделю с небольшим после долгого перерыва, но это было необходимо как минимум потому что полок действительно не хватало на все товары.

Так что мы снова перехали в гостиницу на три дня и уже без особой спешки или желания как-то активно шляться по городу провели время с приятностью и пользой.

Я сходил с Варей на пару выставок и в ресторан и на ночь она в моем номере оставалась почти в каждую из ночей, после чего я сделал себе заметку обязательно при следующем расширении попросить у Лавки кровать побольше, как минимум такую же, как в гостинице.

А на четвертое утро я проснулся раньше будильника от ровного теплого гула, который шел от лежащих на прикроватной тумбе часов. Я протянул руку к ним.

[Доброе утро, милый. Я снова с вами. У меня все готово, и мне не терпится проверить.]

— Доброе утро. — Я сел, спустил ноги на холодный пол. — Готово в смысле расширение?

[В смысле то, ради чего мы все это затевали. Попробуй сказать мне что-нибудь. Не вслух.]

— Как это?

[Просто подумай, как будто говоришь, только без голоса. Нужно немного потренироваться, но по идее это должно быть не сложно. Я тебя услышу, если получится.]

Звучало это как совет из книги для детей, и я честно попробовал: закрыл глаза и, чувствуя себя немного нелепо, подумал в сторону стены со всей возможной вежливостью:

«Доброе утро».

Тишина.

— Как понять, что я делаю правильно? — спросил я вслух.

[Просто не сдавайся, милый.]

Я попробовал еще раз и почувствовал в затылке легкую натугу, знакомую по долгим часам над мелкой резьбой гравером: не боль, а лишнее усилие там, где, как казалось, нечему напрягаться.

Подумал без вежливости, безо всякой формы, просто позволил себе подумать о Ладе так, как думаю о ней обычно, мельком, между делом, только на этот раз не отпуская мысль сразу, а задержав ее, будто протягивая руку.

«Лад».

Пауза стояла столько, чтобы я успел решить, что снова не вышло.

[Получилось! Получилось, милый! Я услышала! Поразительно! Я не слышала чужих мыслей уже много лет, и уже успела забыть, насколько это совершенно не то же самое, что общение вслух!]

Я усмехнулся и, не вставая с кровати, подумал длиннее, стараясь не превращать это в декламацию:

«Привет. Как ты, после трех дней сна?»

[Прекрасно! Немного несобранность мыслей, но это пройдет к обеду. А ты как? Выспался?]

В ее голосе отчетливо слышалась усмешка и я прекрасно понимал, чем она вызвана. Варя лежала рядом со мной, прижимаясь ко мне обнаженной спиной.

«Не скажу, что прямо выспался, но это приятный недосып».

[Не могу сказать, что я тебя понимаю до конца, но не могу не сказать, что Варе я в каком-то смысле даже завидую.]

Я аж закашлялся.

«Это… немного неловко, Лад».

Повисла довольно долгая пауза, а потом в мои мысли буквально ворвался вихрь из сбивчивых ответов Лавки.

[Нет-нет-нет! Я не в том смысле! Я просто к тому, что она явно счастлива с тобой, и я… ну не в смысле, что дело лично в тебе… ты для меня никак не выглядишь как мужчина… ну в смысле! Эх-ты!.. Я не в обидном смысле! Я к тому, что из-за нашей связи я воспринимаю тебя как часть самой себя и наоборот. Хотя я тебя и подкалываю иногда, уверяю, в этом нет никакого подтекста, не подумай! Ох… извини пожалуйста…]

В этом потоке мыслей и извинений было столько искренности и неловкости, что я просто не мог не улыбнуться от умиления.

«Я не сержусь, Лад, что ты. Но, раз мы завели тему, позволишь нескромный вопрос?»

[Валяй, чего уж…]

«Насколько все-таки твое сознание подобно человеческому в контексте влюбленности, любви, страсти и прочего? У людей ведь это все работает на гормонах, чистый разум не может влюбляться или испытывать влечение».

[На самом деле сложно ответить однозначно. И для того, чтобы ответить полноценно, нужно объяснить, как Хозяин в принципе создал мой разум.]

«Я помню, что спрашивал тебя об этом, но ты не захотела рассказывать, а я не стал настаивать».

[Мне и сейчас не особо хочется, это будто человеку рассказывать о процессе своего зачатия. Но, раз уж я первая в это влезла, думаю, надо все-таки прояснить детали.]

«Я слушаю очень внимательно».

[Одним из изобретений Хозяина был артефакт, который не просто считывал память пользователя, а создавал что-то вроде слепка его Я, в которых входило буквально все, от мыслей и памяти до мироощущения и в том числе эмоций вроде страсти или злобы. Такие слепки были довольно нестабильны и быстро рассыпались в том числе из-за того, что скопированное Я пыталось продолжать думать и быть, а внутри артефакта это было совершенно невозможно и оно просто гибло. Однако Хозяину за долгие годы удалось скопить некоторое количество таких слепков, полученных от добровольных участников его экспериментов, тех, что по тем или иным причинам оказались более стабильны и смогли зафиксироваться.]

Она запнулась, словно вспоминая. А я уже понимал, что речь пойдет о чем-то сложном, но невероятно интересном.

[И когда он создавал меня, он «просто» скомпоновал что-то около десяти таких вот слепков. Не знаю тонкостей, так как он их никогда не рассказывал, а меня-МЕНЯ в тот момент, понятно, еще не существовало, но после множества провальных попыток у него в итоге получилось создать личность без памяти составляющих и без расщепления восприятия, при этом достаточно стабильную, чтобы существовать без человеческого тела в стенах здания.]

«Значит, и эмоции у тебя совершенно реальные. Раз ты создана из слепков реальных людей»

[Да, они реальны, милый. Но тем не менее я совершенно точно испытываю их не так ярко, как обычные люди, и чем ярче эмоция, тем больше заметна разница. Ярость, к примеру, я испытывать не могу, в лучшем случае это будет просто как чуть более сильная злость. То же самое и с влюбленностью и страстью: сами чувства не заблокированы, но для меня они будут ощущаться примерно как более явная симпатия. В том числе поэтому, наверное, я с легкостью и совершенно искренне могу говорить, что люблю и тебя, и Асю, и Сему, и Варю, и даже Жарова. Я не лукавлю в эти моменты, это действительно любовь. Но для меня любовь — это немного не то же самое, что для тебя.]

«Я понял, — я помолчал. — Спасибо что рассказала».

[Да не за что. И по поводу тех моих слов…]

«Я тебя понял, не волнуйся, все в порядке. Я тебя тоже люблю».

Ответом мне была тишина, но, кажется, Лавка сейчас ощутила что-то вроде смущения.

Когда все поднялись, оделись, собрались, позавтракали и добрались до Лавки, в первую очередь мы отправились оценить второй торговый зал. Он действительно стал почти втрое больше, так что с учетом первого торговая площадь выросла чуть более чем вдвое.

Но это было просто техническое расширение, ничего прямо необычного, так что довольно скоро всеобщее внимание переключилось на возможность мысленного общения с Лавкой.

Минут через пять, когда все освоили этот процесс, зал полностью погрузился в тишину. В качестве тренировки я предложил расставить по полкам оставшиеся в саду ящики с артефактами, общаясь исключительно через Лавку, то есть если кому-то что-то нужно было от другого, то он говорил о своей потребности Лавке, а та передавала по цепочке. Это было явно дольше, чем сказать просто вслух, но, еще раз, это была тренировка.

После того как все дела были закончены, Лавка позвала нас в кабинет. На столе там теперь лежали три маленьких кругляша размером с крупную пуговицу, каждый на тонкой булавке с обратной стороны.

[Три штуки. Носить близко к телу, приколоть с изнанки или в карман, лишь бы касались кожи хоть немного. Через них я буду слышать вас и говорить с вами, как говорю с Петром через часы.]

— А чем это хуже часов? — спросила Ася, беря один кругляш двумя пальцами и рассматривая узор.

[Через часы я ощущаю все, что ощущает он, включая прикосновения, запахи и ману. Через маячки идут только зрение и слух.]

— Проверим, — сказал я.

Я снял часы, отдал их на стол и приколол маячок с изнанки жилета, у самого ворота. Потом вышел за дверь, на крыльцо.

«Слышишь?»

[Слышу и вижу. Но это далеко не так удобно, конечно.]

Ее голос и правда был глуше, будто говорили из соседней комнаты.

Я вернулся, отцепил маячок и снова взял в руки часы.

— Часы оставлю себе, — сказал я. — А эти три разбирайте.

Ася приколола свой кругляш к вороту платья, Варя туда же, а Сема, повозившись, пристроил его на рукав, и все трое одновременно замерли, прислушиваясь к чему-то внутри.

— Пойдемте проверим, — сказала Варя первой.

Мы вышли на набережную. Сема с девочками походили туда-сюда, прислушиваясь к комментариям Лавки. Сами они, очевидно, не могли никак подтвердить, что маячки работают на «отправку сигнала», так что оставалось лишь полагаться на мнение Лады, но её мнение было достаточно авторитетным. Как и возможность общаться с Лавкой даже за ее пределами, причем теперь и мысленно, была встречена тихим шоком и даже восторгом.

Мы постояли еще немного, а потом гурьбой пошли обратно.

[Уборку я вам как-нибудь тоже устрою. Не сегодня. Но устрою.]

«Не гони лошадей, Лад, — подумал я. — Дай нам сперва привыкнуть к тому, что есть»

[Привыкайте. А я пока просто порадуюсь, что теперь смогу быть с вами всеми.]

* * *

Утром Азалия увела меня из дома, не дав допить кофе. Всю дорогу она держала меня под локоть, точно боялась, что я передумаю. О деле она молчала, и по этому молчанию я понял, что дело ее беспокоит всерьез.

Грозовский исторический музей занимал бывший дворянский особняк на гранитной набережной: высокие залы с лепниной, под ногами навощенный паркет. Вдоль стен тянулись витрины темного дерева. Пахло воском и старым камнем.

В первом же зале нам попались двое сторожей. Завидев Азалию, они закивали, но к нам не подошли, а отступили к стене и зашептались, поглядывая в сторону дальних залов.

— Вот, — сказала Азалия, когда мы дошли. — Полюбуйтесь.

Доспехи стояли посреди дальнего зала на низком постаменте. Не заметить их было нельзя: они поднимались над витринами на добрую голову, глухие, из темной стали с маслянистым отливом.

Похожую работу я уже видел. Гордость коллекции маркиза Боброва была той же породы: сталь, укрепленная маной, которая сама подгоняется под носителя и держит удар, после которого человека в обычном железе выносили бы по частям. Эти были попроще и послабее, зато выше: их ковали под человека действительно огромного роста.

— У нас их зовут доспехами генерала-великана, — Азалия сдвинула очки на лоб и тут же придержала их рукой. — Поступили две недели назад, с конфискованным контрабандным грузом. И я бы радовалась, если бы не одно обстоятельство. Они ходят.

— Доспехи ходят? Сами? — решил уточнить я.

— По ночам. Сторожа слышат лязг, как будто кто-то тяжелый сходит с постамента и идет по залу. Бегут сюда, и каждый раз одно и то же: доспехи на месте, зал пуст. Это повторяется почти каждую ночь. Сторожа уверились, что в железе сидит дух убитого генерала, сочинили целую легенду и теперь отказываются от смен. Мы с коллегами дежурим сами, по очереди. Я эти доспехи осматривала раз тридцать, хранители еще столько же. Ничего!

Один из сторожей, пожилой, с сивыми усами, все-таки подобрался ближе и встал у дверей, не переступая порога зала.

— Дух это, барин, — сказал он мне, понизив голос. — Генерала в них убили, вот он и ходит, места ищет. Нешто железо само пойдет? Вы люди ученые, вам виднее, а только я в этот зал ночью больше ни ногой.

— Спасибо, я учту, — сказал я, и сторож, посчитав долг исполненным, ретировался к напарнику.

Я обошел доспехи кругом. Постамент был низкий, каменный, сами доспехи были собраны намертво, шлем глухой, с узкой прорезью. Я положил ладонь на наплечник и прислушался.

Мана в стали лежала ровно, плотным спокойным слоем: ни всплесков, ни чужих нитей. Контуры под пальцами читались чисто, по всей длине, на первый взгляд без единого лишнего узла.

[Я тоже ничего не вижу. Железо как железо. Очень дорогое железо.]

«Твоя правда».

Артефакт был цел, спокоен и в нём не было ровным счетом ничего подозрительного.

— Ну что? — Азалия смотрела на меня, прищурившись.

— Я согласен, что с ними все в порядке, — сказал я. — Значит, смотреть надо ночью. Сегодня я останусь и подежурю с вами.

Дежурили мы в служебной комнате у входа, откуда просматривалась вся анфилада. Горели дежурные лампы, по одной на зал, и в их жидком свете витрины тускло отблескивали стеклом. Азалия принесла чайник и две кружки, мы устроились у стола и, чтобы не задремать, разговорились.

— Расскажите мне про Грозов, — попросил я в какой-то момент. — Кто его основал?

Азалия оживилась так, что едва не смахнула кружку.

— О, это красивая история. Легенда говорит, что город заложил суровый воевода. В устье реки, на землях, отбитых у топей, в ночь страшной грозы. Заложил как крепость, заслон на северном рубеже. И назвали город то ли за ту самую грозу, то ли за грозный нрав основателя, тут предание расходится. А потом рубеж отодвинулся, крепость осталась, обросла пристанями и складами и разрослась в торговый город на гранитных набережных. Красиво?

— Красиво, — признал я.

— А теперь правда. — Азалия подалась вперед, блеснув глазами. — Никакого воеводы не было. Точнее, их было несколько, и за сто лет молва слепила из них одного. Имя города, вероятнее всего, идет от старого названия реки Навки. А документированная история суше: острог, таможенный пост, торговый устав. Ни грозы, ни великого основателя.

— Вы только что сами у себя отняли сказку.

— Ничего подобного. — Она даже обиделась. — Правда лучше сказки. В сказке один воевода, а в правде сотни людей, которые двести лет били сваи в болото. Сказку сочинить может кто угодно. А вот город из топи поднять… Это и есть самое интересное.

[Мне нравится, как она рассказывает. Не перебивай.]

— Ну, тогда извините.

— Да ничего. Кстати, хотите реальную теорию заговора насчет Грозова?

— Конечно.

— Есть свидетельства, что пригород не был бы заложен, если бы строительство не профинансировал некий могущественный род. Странно то, что обычно в таких ситуациях дворяне, поучаствовавшие в основании целого города, обязательно оставляют свои имена в истории, это как минимум невероятно престижно. Но этот род, если он вообще существовал, не оставил о себе никаких записей.

— Звучит и правда почти как сказка.

— Вот! Правда сама иногда как сказка, тем и интересна. Но есть косвенные данные, что к тем самым воеводам в один день просто пришел человек и привел за собой обоз с золотом и серебром, сказав, что они могут использовать эти деньги для финансирования дальнейших работ. Если он и существовал, то вряд ли, конечно, мог бы просто отдать столько денег, скорее всего имело место некое соглашение, но о его деталях уже нет ни малейших данных.

— Интересно, — хмыкнул я, чувствуя некое знакомое чувство. — А фамилия того рода не засветилась в исторических летописях?

— Не знаю, можно ли это считать фамилией, — пожала плечами Азалия. — Есть упоминание их как «Зеленых». Но мне кажется, что это скорее некое прозвище, а не реальная фамилия.

Вот оно как. Получается, Смарагдовы когда-то были достаточно влиятельны, чтобы проспонсировать основание Грозова, а потом, воспользовавшись своим правом, спрятали в тайнике под старым мостом устройство для пробуждения кольца, возможно, чтобы скрыть это от императорской семьи, а возможно и от самой Ложи? Так, что ли?

Ну, как будто какая-то слабенькая компенсация за несколько карет с драгоценными металлами. Но, может быть, дело было не в одном только тайнике и я просто еще не нашел других их тайников? Вполне возможно.

Лязг раздался глубокой ночью, часу в третьем.

Гулкий, тяжелый, он прокатился по анфиладе из дальнего конца, и природа его читалась сразу: именно так гремит сочлененная сталь, когда в ней двигаются.

Шаг. Еще шаг.

Азалия вскочила первой и мы побежали через залы.

Но в дальнем зале было тихо. Доспехи стояли на постаменте ровно так, как стояли днем, до волоса в том же развороте. Я поднял лампу. Снова положил ладонь на сталь.

Ничего. Мана лежала ровно. Если эта гора железа и ходила минуту назад, от этого не осталось и следа. И до утра больше не было ни звука.

Следующую ночь я дежурил один, и уже не у входа, а прямо в зале с доспехами, на принесенном стуле, шагах в пяти от постамента. Доспехи молчали. Час, потом другой. Ни лязга, ни шороха, как будто железо знало, что этой ночью за ним смотрят в упор.

— Давай подумаем.

[Давай. Вслух?]

— А кого тут стесняться? Первое. Теоретически двигаться сами они могут. Это боевая вещь ничуть не хуже Хони, с приводами и полным артефактным наполнением. Тут чуда нет.

[Все так.]

— Второе. В них нет ничего, что двигало бы их само. Я прошел все контуры дважды. Это усилитель для носителя: они слушаются человека внутри, и только его. Своей воли у них не больше, чем у молотка.

[И чего-то вроде спонтанного артефакта тут нет даже близко, это просто доспех.]

— Третье. В них нет ничего, что чуяло бы людей. В отличие от Хони, у них нет сенсоров. А ведь смотри, как складно выходит: сторожа бегут на лязг, и к их приходу доспехи всякий раз уже стоят на месте. Чтобы вовремя замереть, надо знать, что к тебе идут.

[Значит, знает кто-то другой.]

— Значит, ими управляют. — Я откинулся на стуле и посмотрел на глухой шлем. — И управляют не отсюда. Ночью в музее посторонних нет, это проверено. Прошлой ночью здесь были только мы с Азалией. Остается одно: кто-то дотягивается до них снаружи. Издалека.

Лавка помолчала. В прорези шлема стояла та же темнота, что и час назад.

[Тогда не сиди над железом. Железо ни в чем не виновато. Ищи, чем до него дотягиваются.]

— Утром и поищу, — сказал я, кивнув.

Утром, когда пришла Азалия, мы первым делом пошли за бумагой, разрешавшей осмотр экспонатов зала с разборкой, а через час на полу уже стоял мой раскрытый саквояж с инструментом.

До этого я прошел вдоль витрин и прикинул, что из соседей доспехов вообще ничто не годится в канал управления. Наградные клинки за стеклом, очевидно, отпадали. Полковой стяг с вышитыми охранными знаками отпадал тем более. Еще несколько предметов, которые в принципе не были артефактами — туда же.

Оставался один хороший кандидат: военный передатчик энергии, тумба в половину моего роста, латунные ребра, армейская маркировка на кожухе. Полевая машина для подзарядки боевых артефактов на расстоянии. До доспехов от него было метров двадцать и в теории это был идеальный кандидат.

Снаружи передатчик был чист, но так как это была военная технология, пусть и уже довольно старая, на нем в обязательном порядке стояли экранирующие контуры.

Я взялся за винты кожуха. Шли они туго, на старой смазке, кроме двух нижних: те провернулись неожиданно легко.

Снял кожух. Внутри передатчик был вполне обычным: толстые шины, гнезда накопителей, армейская сборка на совесть. Но я пошел по узлам пальцами, один за другим, и на двадцать третьем узле нашел то, чему там было взяться неоткуда.

К распределительному контуру, на свежей точечной пайке, сидело устройство размером со спичечный коробок. Я отцепил его и поднес к лампе.

Я знал, что это, хотя конкретно таких вещей не видел. Передатчик дальней связи по мане: слабенький, но дальнобойный, такие могли слать каплю силы через полгорода.

В паре с армейской тумбой картина складывалась сама: тумба дает мощь для контроля доспехов, коробок приносит команду издалека. Дергай доспехи хоть с другого берега.

Передатчик, однако, был вещью далеко не музейной. Обычный покупной товар, свежий, и на боку его стояло вытравленное клеймо. Это клеймо я узнал сразу: точно такое же стояло на товарах, что я не раз брал у Зои Громовой. Она метила все, что продавала: и как гарант качества, и как метку. Нашел, стало быть, куплена у нее.

[Шутник закупается в приличных местах.]

— И особым умом явно не отличается, раз не понимает, что Зоя ведет записи, — сказал я, убрав коробок в карман.

* * *

В «Грозовой силе» пахло латунью и канифолью. Зоя стояла за прилавком над разобранным накопителем и подняла голову на колокольчик.

— Петр Алексеевич. Что на этот раз?

— На этот раз просто вопрос. — Я выложил коробок на прилавок. — Ваш товар?

Она взяла его двумя пальцами, повернула к свету, глянула на клеймо.

— Мой. Передатчик дальней связи, малая серия. — Она прищурилась на меня. — Что произошло?

Я вкратце рассказал про доспехи.

— Мне бы знать, кому вы его продали.

— Это можно. — Зоя ушла в подсобку и вернулась с толстой конторской книгой. Листала она быстро, ведя пальцем по строкам. — Вот. Продан четырнадцатого, две с небольшим недели назад. Платили не наличными, чеком Грозовского коммерческого. На чеке имя… — палец остановился, — Полонский, Аристарх.

Я поблагодарил, попросил выписать дату и имя и вышел. Это была не та услуга, за которую Зоя могла бы попросить что-то в ответ, она и сама не раз приходила ко мне с подобного рода вопросами, все-таки клиентура и тематика наших лавок была смежной и мы уже давно перестали считать такие вот небольшие одолжения.

В музее Азалия сидела в запаснике над ящиком черепков, держа очки в зубах.

— Азалия, вам знакомо имя Полонский? Аристарх Венедиктович, — спросил я.

Очки выпали из зубов ей в ладонь. Она уставилась на меня поверх ящика.

— Петр Алексеевич, вы шутите? Это же наш директор. Аристарх Венедиктович этим музеем тридцать лет управляет. Мы ведь к нему ходили, да и вы сами вроде как были раньше пару раз.

У меня в голове щелкнуло.

— Точно. Я просто не знал фамилию, только имя-отчество, и не сопоставил. Дело в том, что устройство, которым пугают его музей, куплено на его деньги.

Азалия открыла рот и закрыла. А у меня картинка перестала складываться вовсе.

— Идемте, — сказал я. — Разговор у нас будет интересный.

Кабинет директора находился в торце второго этажа, за двойной дверью. Сам Аристарх Венедиктович Полонский, грузный старик под семьдесят, с тяжелыми веками и крупным усталым лицом, встретил нас с явным раздражением на лице. Я был у него буквально два часа назад и он, похоже, не был в восторге столь частым визитам.

Я поставил на стол коробок с клеймом, рядом положил выписку Зои. Полонский слушал не перебивая. Потом взял коробок, повертел, положил обратно. Снял очки и долго тер переносицу.

— Ох, за что же мне это… — сказал он наконец. — Чековая книжка в моем доме у троих: меня, у жены и у сына. Я устройств не покупал. Жена в лавку Громовой не пошла бы и под конвоем. — Он тяжело выдохнул. — Стало быть, Жорж.

— Ваш сын?

— Да. — Полонский откинулся в кресле, кресло скрипнуло под ним. — Я даже удивлен, что я не догадался раньше. Это просто наказание, Петр Алексеевич, а не парень. Ему девятнадцать, от второго брака, я уже и не ждал, что у меня будут дети. И я его, каюсь, разбаловал так, как не всякий дед балует внуков. Мальчик способный, артефакторикой бредит с детства, руки золотые. И при этих руках, при этой голове он такой раздолбай, что у меня опускаются руки. Из пяти училищ его выгнали за хулиганства, неуспеваемость и хамство. Из пяти! Я каждый раз платил, улаживал и говорил себе, что мальчик перерастет, но все больше убеждаюсь, что само это не решится.

Он положил ладонь на коробок и посмотрел на него с откровенной неприязнью.

— Доспехи привозили при нем, он тут целый день крутился. Дальше понятно. — Голос у директора отвердел. — Сторожа седеют от страха и бросают службу. Ученые люди вторую неделю ночуют на стульях вместо работы, и каждую такую ночь я оплачиваю из музейного бюджета. И все это устроил мой собственный сын моими собственными деньгами. Все, хватит. Отдам его в военное училище. Там дисциплину вобьют, раз я, к своему стыду, не справился с отцовской ролью.

— Можно и в училище, — сказал я. — Только уедет он туда не с пониманием того, что его поступки имеют последствия, а с обидой на вас.

Полонский поднял на меня тяжелые веки.

— А что предлагаете вы?

Мне уже доводилось однажды возвращать шутку шутнику, который перепугал человека до полусмерти. И я не считал, что один раз пошученная шутка должна уйти в историю. Просто ее нужно было пошутить чуть более искусно.

— Напугать его хорошенько. Вернуть ему его собственную шутку, — сказал я. — Чтобы он сам на своей шкуре узнал, каково это. Это запоминается лучше любой вбитой дисциплины.

Несколько секунд директор смотрел на меня молча. Потом в тяжелом лице его что-то дрогнуло, поползло вверх, и я впервые за весь разговор увидел, как он улыбается.

— Петр Алексеевич, — сказал он, — месяц назад я бы сказал, что это перебор. Но мальчишка на этот раз допек не только меня, но и весь мой музей. Так что сегодня любой ваш план я выслушаю с удовольствием. А если в нем найдется место для меня, то и поучаствую. Излагайте.

И я изложил.

* * *

Кран подали к дому Полонских в первом часу ночи. Оператор, нанятый вместе с краном, выслушал задачу, оглядел нас всех по очереди и сказал только, что за двадцать лет возил всякое, но такое — впервые.

Доспехи висели на тросах под стрелой, а внутри доспехов висел Сема. Влезли они на него на удивление сносно, хотя бывший владелец и был куда больше даже Семы.

Сталь, помнившая великана, сошлась на нашем силаче с большим запасом, и когда он шевелил руками, внутри глухо погромыхивало. Но это на самом деле даже не было плохо и добавляло аутентичности.

— Слышно меня? — спросил через модификатор Сема, пока что висящий прямо перед кабиной, и от голоса, который вышел из-под шлема, вздрогнули все, включая машиниста. Низкий могильный бас, в котором не осталось ничего человеческого, прокатился по пустой улице.

— Слова помнишь? — спросил я, когда Ася рядом со мной отсмеялась.

— Честно говоря от покоя до проклятия помню, — прогудел шлем. — А дальше можно своими?

— Дальше там ничего нет, дальше ты молчишь и страшно скрипишь.

Окно Жоржа на третьем этаже директор показал нам еще днем. Илья и музейный маг, сухонький молчаливый человек, отправленный Полонским нам в помощь, встали внизу у ящика с наградными клинками, одолженными из того же зала.

Стрела пошла вверх плавно, без рывка. Доспехи поплыли вдоль темного фасада, выше, выше, и остановились перед самым окном, покачиваясь.

— Давай, — сказал я.

Ася повела рукой, и за спиной доспехов развернулся огненный шлейф: длинные сине-зеленые после поглощения силы Василисы языки пламени, текущие по воздуху без дыма, от которых по всему фасаду заплясали тени.

Клинки мы подняли втроем: Илья с магом снизу, я из кабины. Телекинез у меня был навыком свежим, едва освоенным, и в одиночку я справился бы в лучшем случае с парочкой, но на троих мы отлично справились сразу с десятком. Ася мазнула пальцем, и по лезвиям побежало пламя.

Картина вышла такая, что я и сам бы, пожалуй, поверил.

Маг внизу тронул звуковой артефакт, и над улицей грянул военный марш. Тяжелый, с медью и барабанами, он ударил по спящему кварталу, как полковой оркестр в спальне.

За два дня, что мы готовились, Аристарх Венедиктович прошелся буквально по всем соседям, объяснив ситуацию и предложив компенсацию за нарушение покоя, так что мы не боялись, что наш перформанс прервут крики соседней.

А затем сквозь марш, перекрывая его, из доспехов пошел голос:

— Зря ты потревожил мой покой, смертный!

Штора за окном дернулась и откинулась сама по себе благодаря Илье.

— Тысячу лет я спал в этом железе! Ты посмел дергать меня за нити, как балаганную куклу, и тешиться чужим страхом! Теперь я пришел за тобой! — продолжал голос.

Доспехи качнулись к самому стеклу, подняли латную руку и проскрежетали ею по подоконнику. Изнутри раздался сдавленный всхлип.

— Выходи, шутник! Я покажу тебе, как ходят мертвые! — продолжал Сема грозным голосом.

Из-за шторы донесся высокий, полный самого искреннего ужаса крик, за которым последовал грохот опрокинутого стула и звон чего-то стеклянного.

Ася в кабине сползла по стенке. Смотрела она на Сему: тот висел на веревочках в латах посреди ночного неба, в огне и сполохах, и старательно завывал в темноту, и сил у нее не осталось никаких.

— Не могу, — простонала она, вытирая глаза.

До Протоки я добирался на извозчике.

«Три фонаря» стояли на самом берегу. Внутри оказалось тепло, шумно и до того по-морскому, несмотря на довольно дорогое убранство, что я почти что носом ощутил этот речной запах, которого тут почти что не было.

Внутри я на минуту задержался у порога, оглядывая зал. Над стойкой бара заметил полку с моделями судов, штук шесть, от парусника до буксира, все самодельные и все сделанные явно с любовью, не для того, чтобы просто поставить на полку, а для себя.

Котова я нашел за угловым столом у окна. Он сидел лицом к залу и, поймав мой взгляд, издали поднял ладонь. Рядом с ним, спиной к окну, расположился человек лет пятидесяти пяти, плотный, седоусый, в темном кителе. Лицо у него было обветренное до кирпичного тона, но при этом очень приятное, располагающее, даже я бы сказал не «мужчина», а «дядька» в самом хорошем смысле слова.

— Петр Алексеевич, — Котов привстал, пожал мне руку и повернулся к соседу. — Вот, рекомендую. Павел Сергеевич Мельгунов, капитан княжеского катера и лучший движительный механик на этом берегу, что бы он сам про себя ни говорил.

— Про себя я говорю, что я старый котельный жук, — сказал Павел Сергеевич и подал руку. Рукопожатие у него было аккуратное, но скорее потому, что он побаивался раздавить мне ладонь. — А вы, стало быть, тот самый Воронов, который Дмитрию Романовичу верфь перебрал. Наслышан.

Официант возник у стола сам, без зова. Котов заказал по-хозяйски, не заглядывая в меню: корюшки на всех, расстегаев, соленых груздей и графин рябиновой. Я попросил к этому чаю; Павел Сергеевич хмыкнул в усы, но промолчал.

Официант принес чайник мне отдельно, толстобокий, с рисунком корабля и, ставя, наклонился доверительно:

— К чаю пряники есть. Не смотрите, что трактир: пряники у нас купцы с собой увозят.

— Неси пряники, — сказал Котов раньше меня. — И не слушайте его про купцов, Петр Алексеевич. Купцы у него все увозят, по его словам, вплоть до колокола над стойкой.

Первые полчаса о деле не говорили вовсе, и я не торопил. Полчаса погоды бы не сделали, а Павлу, судя по его взглядам на меня, нужно было понять, стоило ли мне доверять или нет.

Говорили про весну, про то, что протока в этом году вскрылась хоть поздно, но быстро, и теперь лодочники спешили наверстать зимний простой. Упомянули княжеский катер. Тут Павел Сергеевич оживился. Рассказывал он так, как рассказывают про живое существо: катер зимовал в казенном эллинге, движитель был разобран для переборки, и всю зиму Павел Сергеевич воевал с поставщиком за подшипники.

— А движитель у вас какой? — спросил я. — Паровой или магический?

— Смешанный, и в этом вся беда, — Павел Сергеевич отставил кружку и сдвинул посуду, освобождая место для рук: разговор пошел серьезный. — Пар дает ход, магия дает разгон и маневр. Красиво, спору нет: его сиятельство любит от мола так рвануть, чтобы у публики шапки послетали. Только женить пар с магией это, я вам скажу, как женить кузнеца с балериной. Жить можно, но кто-то все время наступает кому-то на ноги.

— Контур разгона на валу?

— На валу, а куда ж его. — Он глянул на меня уже иначе, примериваясь. — А вы, гляжу, в движителях понимаете.

— Понимаю в контурах, — поправил его я. — Вал мне что у катера, что у мельницы: железо и железо.

Павел Сергеевич захохотал, коротко и гулко, и с соседних столов на нас оглянулись, хотя и без неудовольствия. Отсмеявшись, он повернулся к Котову.

— Дим, хорошего парня ты нашел!

— Согласен, — улыбнулся Котов.

Когда графин опустел на треть, а от корюшки остались хвосты, Котов вытер пальцы, отодвинул тарелку и сказал просто:

— Ну, Петр Алексеевич. Излагайте.

Павел доверительно кивнул, мол, давай, говори, я готов выслушать.

Я изложил как есть:

— Мне нужно купить одну вещь из княжеской коллекции. Не драгоценность, не реликвию: слиток металла, который лежит в описи полвека и никому не нужен. Деньги у меня есть, но не хватает одного: меня никто не знает в резиденции, а с улицы туда кого попало не пускают. Мне нужно знакомство с Лукой Фомичом Брагиным, управляющим коллекции.

Павел Сергеевич выслушал не перебивая, потом неторопливо огладил усы.

— Лука Фомич, — кивнул он. — Знаю такого. Шапочно, врать не буду, пересекаемся раза три в год, на Крещение да на смотрах. Но здороваемся по имени-отчеству, а это там уже кое-что.

— Что он за человек?

— Старый гриб, — сказал Павел Сергеевич без злобы. — Сухой, колючий. Молодые его боятся, лакеи обходят третьим коридором. При прошлом князе, говорят, был важный человек, но с нынешним они почти что разругались, если так можно сказать. Продавать вещи из коллекции по приказу князя он продает, дело свое ведет честно, но каждую продажу, я так понимаю, у него будто из ребра выламывают.

— Мне не нужно из ребра. Мне нужен слиток, который никому не дорог.

— Это вы ему расскажете, — Павел Сергеевич усмехнулся в усы. — Он вам расскажет в ответ, что в собрании его сиятельства недорогих вещей не держат. Ладно. Вы подали прошение о встрече?

— Да, но мне сказали, что ближайшая дата через полтора месяца, я не могу так долго ждать.

— Уже хорошо. Я смогу занести словечко в канцелярию, тамошнему письмоводителю: человек, мол, знакомый, солидный, пусть бумага не залеживается. Вперед всей очереди не протолкну, врать не стану, там свои порядки. Но полутора месяцев ждать точно не будете. Годится?

— Годится, — сказал я. — Больше, чем годится. Павел Сергеевич, я ваш должник. Скажите чем, и сочтемся.

Он отмахнулся широкой ладонью, чуть не задев графин.

— Пока не знаю, чем вы можете мне помочь, но обязательно обращусь, если будет дело. Идет?

— Конечно, — я протянул руку и он снова ее пожал.

— А слиток-то, если не секрет, какой?

— Лунное серебро, — сказал я. Врать не имело смысла, это была не запрещенка.

Павел Сергеевич поднял брови, отчего лоб его собрался в гармошку.

— Ишь ты. Слыхать слыхал, видать не видал. Ну, тем интереснее, чем дело кончится.

Домой я возвращался уже пешком.

[Хороший человек, милый. И Котов хороший. У тебя вообще подозрительно хорошие знакомые.]

— Ну, видимо дело в том, что я сам хороший человек.

[Подозрительно хороший. А тем временем четвертый день кончается. Осталось десять.]

* * *

Дни ожидания я пережил за работой. Часы Лыкова, те самые, запечатывавшие воспоминания, наконец дождались: я разобрал их, прочистил, вырезал на станках новый корпус, выправил погнутую ось анкера и трое суток пересобирал, находя в этой возне старое, доброе успокоение.

Торговля шла своим чередом. Хоня поймал где-то на улице крысу, принес ее к прилавку и был со скандалом выдворен вместе с добычей.

А я работал и считал дни. Пятый. Шестой. Седьмой.

Посыльный явился на восьмой день под вечер. Малый в форменной шинели с бляхой протянул пакет под расписку, козырнул и ушел, не дожидаясь ни вопросов, ни чаевых: казенная выучка.

В пакете лежал один лист. «На ваше прошение от такого-то числа: прием назначен на завтрашний день, к одиннадцати часам утра, спросить управляющего. При себе иметь удостоверение личности. Опоздание считается отказом от приема».

— Завтра в одиннадцать, — сказал я вслух.

* * *

Утро девятого дня выдалось ясное и ветреное: за ночь подсушило, и колеса по мостовой шли звонко, как по доске. Я выехал с запасом и всю дорогу просидел, глядя, как город по мере приближения к резиденции подбирается и покрывается лоском.

К резиденции я подъехал за четверть часа до срока. У боковых ворот дежурил караульный в шинели с княжеским вензелем на пуговицах. Он сверил мое имя со списком на планшете, крикнул кого-то по имени, и из будки вышел провожатый, молодой лакей в ливрее, накинутой поверх теплой поддевки: утренний холод с реки уравнивал парадное с практичным.

Вели меня не через флигель, как я ожидал, а через сам дворец: флигель собрания, как пояснил лакей, соединен с главным корпусом галереей, и в холода ходят по теплу.

По теплу так по теплу. Я шел и смотрел.

Дворец был выстроен просторно и светло: анфилада высоких залов перетекала одна в другую, двери стояли раскрытыми по одной оси, и в дальнем конце этой перспективы, комнат через шесть, горело окно, до которого, казалось, идти предстоит до вечера.

Наборный паркет лежал звездами и кругами, и по нему вдоль стен тянулась ковровая дорожка: паркет берегли. Пахло воском, печами и тем особым дворцовым холодком, который не про температуру, а про высоту потолков. Зеркала в простенках были с легкой зеленцой, но в тяжелых позолоченных рамах.

В одной из зал двое служителей на стремянках как раз снимали с люстры чехол. Хрусталь вспыхивал по мере освобождения. Лакей мой у каждой двери чуть замедлялся, пропуская меня вперед, и снова обгонял: церемония была отработана до полной бездумности.

[Красиво живут, милый. Красиво, но безжизненно. Нам с тобой такого ни за какие деньги не надо, правда?]

«Чистая правда, Лад».

Галерея вывела нас во флигель, и дворец кончился сразу, как обрезали: потолки сели, паркет сменился крашеной доской, а вместо анфилады пошел коридор с рядом одинаковых дверей. У предпоследней лакей остановился, постучал, дождался короткого «да» и открыл передо мной.

— Господин Воронов, к одиннадцати, — доложил он в комнату и отступил.

Кабинет управляющего собранием был размером с мою кухню и обставлен так, что любой канцелярист почувствовал бы себя дома: конторка, два шкафа с папками, стол под зеленым сукном, вытертым до белизны на местах локтей. Единственное, что выдавало некоторую элитарность, стояло на полке за столом: бронзовые каминные часы тонкой старой работы, безупречно вычищенные и, как отметило мое ухо, идущие с точностью, которой позавидовал бы хронометр.

Провожатый мой остался ждать в коридоре, у двери: порядок, стало быть, предусматривал и то, что посетители от Луки Фомича выходят быстро.

За столом сидел старик. Лет ему было хорошо за семьдесят: сухой, костистый, с лицом из одних вертикальных складок, в старомодном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Седина у него была не благородно-серебряная, а желтоватая, табачная, и подстрижена коротко, по-солдатски.

Он дописал строку, положил перо на подставку параллельно краю стола, и только после этого поднял на меня глаза. Глаза были блеклые, но смотрели цепко.

— Садитесь, — сказал он вместо приветствия и указал на стул по ту сторону стола. — Воронов. Лавка на Тихом канале. Прошение о купле-продаже.

— Все верно. Доброго утра, Лука Фомич.

— Утро как утро. — Он сложил руки на сукне. — Прежде чем вы начнете. Мне передали за вас словечко. Механик похлопотал, чтобы ваша бумага не залежалась.

— Павел Сергеевич оказал мне любезность, да.

— Любезность. — Лука Фомич произнес это слово, как выплюнул косточку. — Я сорок лет наблюдаю, как в этот дом пробираются через любезности. Через кухню, через конюшню, теперь вот через пирс. Запомните на будущее, молодой человек: ко мне ходят через канцелярию. Бумага дошла бы и сама, неделей позже, может двумя, зато без одолжений, честно.

— Приму к сведению. Неделей позже мне было бы поздно, потому я и согрешил.

— Поздно. — Он глянул на меня из-под желтоватых бровей. — У торговых людей всегда все поздно. Ладно. Вы здесь, время идет. Излагайте, коротко.

— В собрании его сиятельства более полувека числится слиток лунного серебра. Около двух фунтов. Я артефактор, слиток мне нужен для работы, для починки редкого инструмента. Я предлагаю его купить: официально, с уплатой в казну собрания. Цену готов дать достойную.

Лука Фомич выслушал не шевелясь. Потом разомкнул руки и постучал сухим пальцем по сукну.

— Вы читали опись?

— Я читал каталоги публичных распродаж и архивную переписку. Опись собрания я не читал, к ней нет доступа. О слитке знаю от третьих лиц и готов к тому, что сведения потребуют проверки.

— Сведения верные, — сказал он неохотно. — Слиток есть. Зачем он вам?

— Поврежден артефакт из лунного серебра, рабочий инструмент, восстановить его можно только тем же металлом. Единственное место, где такой металл есть, что я сумел найти — это собрание княжеского дома.

— Чей инструмент?

— Мой.

Он посмотрел на меня чуть дольше прежнего, будто перепроверял пробу.

— И что же вы за него намерены дать?

— Я справлялся у мастеров и у оценщиков. Лунное серебро вещь редчайшая, но рынка у нее почти нет, поэтому и цена за нее в среднем не так высока, как можно было бы ожидать. По весу честная цена такому слитку тысяч семьдесят. Учитывая, что продавец — княжеское собрание, готов заплатить сто. Вас такая цена устраивает?

— Миллион, — сказал Лука Фомич.

[Чего⁈]

Я помолчал. Внутри усмехнулся: за шестьдесят лет за прилавком я слышал много заградительных цен, но с таким спокойным лицом их не называл никто. Он не издевался. Он поставил непробиваемую стену. Если бы я согласился на миллион, он бы потребовал десять.

— Миллион рублей, — уточнил я на всякий случай.

— Миллион рублей, — подтвердил он. — Серебром, ассигнациями или чеком, на выбор.

Он смотрел на меня без насмешки и без интереса, ровно.

— Лука Фомич. При всем уважении: это не цена. Это отказ, просто в иной форме.

— Это цена, — сказал он. — Для вас. Вещи из собрания его сиятельства не продаются по справочнику, как гвозди. Ступайте на рынок и ищите там свое лунное серебро. Не нашли? То-то. Значит, вещь стоит столько, сколько скажет тот, у кого она есть.

— Логика понятная, — сказал я. — Но у нее один изъян: вещь стоит не только сколько, сколько скажет владелец, но и столько, сколько за нее готовы заплатить. За миллион ее не купит никто и никогда. Его сиятельство, насколько я понимаю, предпочитает, чтобы собрание служило, в том числе и благому делу.

Складки на лице Луки Фомича сложились в новую фигуру, и я понял, что задел его за живое. Но понял и то, что задел зря: этому человеку нельзя было напоминать о распродажах. Каждая из них, судя по тому, как сузились блеклые глаза, была для него личной трагедией.

— Его сиятельство, — сказал он тихо и раздельно, — распоряжается своим собранием, как ему угодно. А вот что угодно всякому заезжему лавочнику, его сиятельства не касается. Ходят тут. Начитаются газет, посидят два дня в архиве и являются: подайте им из княжеской коллекции, и непременно по честной цене, и непременно на этой неделе! За сорок лет, молодой человек, я не продал ни одной вещи человеку, которого не знал бы, кто он и откуда. Вас я не знаю.

— Это поправимо. Я Петр Воронов, артефактор, лавка и мастерская на Тихом канале. Обо мне можно справиться у людей, которым вы поверите скорее, чем мне. Работы мои…

— У меня, — перебил он, — связи с лучшими артефакторами этого города последние сорок лет. С лучшими, понимаете? Когда собранию нужна экспертиза, я знаю, к кому послать, и посылаю не на Тихий канал. Где это вообще? Ваши работы мне без надобности, ваши поручители тоже.

— Хорошо. — Я поднял ладонь на вершок от стола. — Тогда зайду с другого конца. Деньги, я понял, вопроса не решают, имена тоже. Но я мастер, Лука Фомич, а у всякого собрания есть нужды, которые не закрываются ни деньгами, ни именами: вещи, требующие рук. Осмотр, поверка, починка. Скажите, чем я могу быть полезен собранию, чтобы вы вошли в мое положение, и я сделаю эту работу прежде, чем мы вернемся к разговору о слитке. Даром сделаю.

Несколько мгновений мне казалось, что он всерьез обдумывает сказанное: складки у рта дрогнули. Потом он откинулся на спинку стула, и я понял, что обдумывал он не предложение, а формулировку.

— Вы никто, — сказал он. — Я вас не знаю. Я служу его сиятельству и его собранию сорок один год, и за эти сорок один год я усвоил простую вещь: когда чужой человек рвется услужить даром, собранию это обходится дороже всего. Деньги есть? Нет? Тогда разговор окончен, и не отнимайте у меня утро.

Он взял перо с подставки, придвинул к себе недописанный лист и опустил глаза, показывая, что меня в комнате больше нет.

— Лука Фомич…

— Разговор окончен, я сказал. — Перо в его руке не дрогнуло.

[Милый, он даже не торгуется. Он тебя выставляет. Причем, заметь, слиток он не защищает, слиток ему безразличен.]

Я не встал. Я сидел и смотрел на старика, на его руку в старческой гречке, на идеально ровный пробор в желтоватой седине, на бронзовые часы за его спиной, вычищенные с любовью, которой в этом кабинете больше не досталось ничему.

— Голограф княгини Марии Петровны, — сказал я.

Перо остановилось.

— Что вы сказали?

— Голограф покойной княгини. Два года назад его покупал столичный коллекционер, но сделка не состоялась.

Он медленно положил перо. Оно легло косо, поперек ложбинки, и он этого не заметил, а я понял, что попал.

Мастер продаж не губит собственную работу по небрежности. Причина, по которой такой человек своими руками хоронит сделку, может быть лишь одна: вещь связана с кем-то особенным. С женщиной, которая записывала себя в бальных платьях и умерла двенадцать лет назад.

Он холост, ни жены, ни детей, но прожить всю жизнь без единой влюбленности не удавалось еще никому. Это была она.

Вслух я сказал другое:

— Я починю голограф, а взамен вы продадите мне слиток, по честной цене.

Лука Фомич поднял на меня глаза, и я впервые увидел их без прищура. Блеклые, старые, они смотрели на меня с изумлением, на дне которого плескался страх.

— Откуда вы знаете? — спросил он тихо.

— Я ничего не знаю, — ответил я ровно. — Я просто делаю вам предложение.

Он молчал долго. Сидел очень прямо, сложив руки на зеленом сукне. Взгляд этот я выдержал спокойно: я действительно ничего не знал, я догадался, а это вещи разные.

— Если вы соврали, — сказал наконец Лука Фомич, и голос у него был уже другой, без канцелярского железа, старый голос, — если вы беретесь, а сами намерены поковыряться в приборе ее сиятельства и бросить… Я старик, молодой человек, но я служу этому дому пятый десяток лет, и меня здесь слушают. Я испорчу вам жизнь в этом городе всеми способами, какие мне останутся. Их немного, но вам хватит.

— Принимаю. Со своей стороны скажу одно: я не берусь за работу, которую могу не осилить. Но слиток мне нужен вперед, он потребуется для починки инструмента, который, вероятно, понадобится для починки голографа.

Он посмотрел на меня еще, потом перевел взгляд на перо, увидел, что оно лежит косо, и поправил. Рука у него при этом чуть дрожала.

— Сто тысяч.

— Семьдесят, — парировал я.

— Молодой человек. Вы ведь сами говорили, что готовы заплатить за экспонат собрания сто тысяч.

— Потому что я покупал слиток у собрания. Сейчас я покупаю его у человека. Семьдесят, Лука Фомич. Это честно, и вы это знаете.

Он смотрел на меня из-под желтых бровей долгую минуту. Деньги он при этом не взвешивал: деньги были казенные и его не грели.

— Семьдесят, — сказал он. — Деньги внесете в казначейство, второй флигель. Слиток получите и распишетесь, что берете его для работы, а не для перепродажи: за перепродажу вещей собрания я взыскиваю очень строго. Чинить голограф придете… — он прикинул что-то по одному ему видимому календарю, — послезавтра.

— Послезавтра к десяти утра я буду. Мне также понадобится оборудование, кое-что громоздкое: гравер, стойки. Я привезу.

— Привозите. О пропуске распоряжусь. — Он поднялся, придержавшись за край стола, и посмотрел на меня снизу вверх. — Я буду вас ждать.

Казначейство приняло меня со скоростью, которой я от этого дома уже не ждал. Через час служитель вынес ларец, и из ларца на серую замшу лег слиток.

Он был невелик: с мою ладонь, толщиной в два пальца. Литой, без клейма. Цвет его я затруднялся назвать: не серебро и не олово, а будто лунная дорожка на воде, если ту дорожку поймать и запечатать в металле. Я взял его в руку. Он был тяжелее, чем выглядел, и холоден глубоким холодом, который не таял от ладони.

— Распишитесь в получении, — сказали мне.

Домой я ехал, держа ларец на коленях обеими руками.

По приезде я объявил своим: торговля без меня, клиенты без меня, войны и пожары тоже без меня. Сема молча принес в мастерскую большую тарелку.

— Гречневая, — сказал он. — С маслом. Ешьте как следует, вам ведь всю ночь работать.

— Откуда знаешь, что всю ночь?

— Когда вы так серьезны, по-другому обычно не бывает.

Пока каша немного остывала, я приготовил стол. Белая холстина на столешницу. Лампы с отражателями: свет крестом, чтобы без теней. Лупа на кронштейне. Инструмент я выложил с вечера и теперь только прошелся по нему взглядом: пинцеты по размерам и роговой нож, костяная лопатка со шпателями.

Потом я отпер нижний ящик и достал ее. Чернильница пролежала не один месяц завернутой в замшу. На вид она была все та же: невзрачная, приземистая. Рядом легло стеклянное перо, но сегодня оно было просто для комплекта, никаких дефектов в нем не было.

Я надел монокль и перстень и сразу стало видно, насколько все плохо. Первые минуты я просидел над ней без инструмента, просто изучая, осматривая, оглаживая поверхность.

Назавтра к восьми зал стоял такой же, каким я его оставил, только за окнами еще синело, и голограф в рассветной полутьме казался выше. Лука Фомич был на месте. У кресла его стоял поднос с чайником и двумя стаканами в подстаканниках.

— Чай, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Работа долгая. Наливайте себе сами, когда сочтете нужным, прислугу я в зал звать не буду.

— Благодарю.

Я развесил инструмент, разложил накладки по порядку слоев и начал.

Обвод встал за три часа. Пластина к пластине, контакт к контакту. Первую, нижнюю, я ставил дольше всех: примерка, подгонка по месту небольшим напильником, снова примерка, и только с четвертого захода контакт лег на жилу без зазора.

Дальше дело пошло быстрее, но слово «быстрее» здесь было обманчиво и значило два часа вместо трех. После каждой пластины я перстнем проверял все стыки и переводил питание слоя на обвод, и каждый раз внутри у меня на секунду все останавливалось.

Слой вздрагивал, свечение вязи чуть проседало, потом обводной контур подхватывал, и свечение выравнивалось. Шесть раз подряд. К шести вечера сердце прибора висело в обесточенном окне.

— Теперь главное, — сказал я Луке Фомичу. — Меня не существует. Что бы вам ни показалось, не подходите и не заговаривайте.

— А если мне покажется, что вам стало дурно? — неожиданно участливо переспросил он.

— Тем более не подходите. Если мне будет дурно, я скажу сам. Пока я молчу, у меня все в порядке.

Он молча наклонил голову.

Я закатал рукава, вымыл руки и вытер их насухо, до скрипа. Потом постоял с полминуты, опустив их вдоль тела. Разметку и чертеж я перепроверил в последний раз. А потом достал Чернильницу.

— Здесь, — сказал я. — Наверху есть комната, ее приготовят к вашему приезду.

Она молчала, и по лицу ее было видно, чего ей стоит согласие: она ночевала только там, где считала достойным себя.

— В одиннадцать, — сказала она наконец и поднялась. — Артем привезет мои вещи. И вот ваш задаток.

Артем шагнул вперед, раскрыл папку, отсчитал на прилавок купюры, не жалея.

— К одиннадцати комната будет готова, — сказал я. — Постарайтесь до вечера не спать.

— Не беспокойтесь. — Она усмехнулась впервые за весь разговор, коротко и криво. — Спать я уже почти разучилась. Ваша задача научить меня обратно.

Колокольчик проводил их обоих. Я смотрел через витрину, как Артем подсаживает ее в темный экипаж, как аккуратно закрывает дверцу.

Ужинали в тот вечер рано. Сема сварил кулеш с копченостями, и мы сидели вчетвером на кухне, за столом у окна, за которым в синих сумерках сеялся мелкий апрельский дождь. Азалию я выгонять на этот раз не стал. Все равно я не лягу спать, пока не закончу с баронессой, а она скорее всего уйдет, когда все закончится.

— Значит, так, — сказал я, когда миски опустели. — Сегодня у нас ночует клиентка. Баронесса. Так что, на всякий случай, вести себя прилично. Подобострастия я от вас не требую, разумеется, но отнеситесь к ситуации серьезно.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.